Порох и доллар. По праву сильного

Глава 1

Балтимор. 1920-й.

Стёкла взорвались мириадом осколков, и пули вспороли пространство, разрушая мебель, посуду и люстру. Рамка с дешёвой картиной с грохотом рухнула на пол, а я успел увидеть, как пыльные фонтанчики вырвались из стены длинной вереницей.

Я ждал этого момента, и тело само ушло в перекат, сдёргивая висящую на спинке кровати кобуру. В следующее мгновение пальцы уже сжимали рукоять «Люгера». От грохота выстрелов снаружи мне страшно захотелось заиметь хотя бы пулемёт Льюиса, но сейчас у меня был только вычищенный до блеска парабеллум и желание выжить.

К стрельбе с улицы тут же присоединились тяжёлые шаги по коридору. Расстрелянная люстра над головой сыпанула искрами, а я быстро перекатился за шкаф, прощупывая спуск. За последнюю ночь в отеле я успел с пяток раз разобрать и собрать пистолет и был полностью уверен, что он меня не подведёт.

Не прошло и десяти секунд, как незнакомцы оказались за дверью, и я услышал их перепалку с южной пылкостью. Чёртовы итальянцы хорошо подготовились и явно не боялись шуметь. Подкупили копов? Очень похоже на то, ведь иначе через минуту весь отель наполнится людьми в полицейской форме. И ведь это не Россия, здесь разбираться не станут — пулю в живот и вся недолгая.

С улицы видно меня не было, но шарашили оттуда знатно. Оттуда до сих пор грохотали длинные очереди, и если я подойду к окну, то меня попросту превратят в фарш. Причём палили быстро, явно из автоматического оружия. Достали немецкие МР-18? Нет, слишком громко для пистолетного калибра. Значит, достали эти недопулемёты и перевентовки, что американцы впервые испытали на французских полях, — Browning M1918. И это опасно, калибр у них не детский, могут и прямо через внешние стены передать свинцовые подарочки.

Голоса за дверью затихли, но постояльцы проснулись. Они слишком хорошо знали звуки выстрелов, и многие голоса сорвались на полный страха крик. Снизу захлопали двери, люди спешили покинуть здание, которое в одно мгновение превратилось в ловушку. Получить шальную пулю никто не хотел, и это их желание я разделял полностью, но бежать было некуда. Дверь закрыта, а если высунусь в окно, чтобы перебраться по пожарной лестнице на крышу, то схлопочу пулю и полечу вниз с третьего этажа, а там меня обязательно добьют двумя выстрелами в голову и сбросят в залив.

Но я рискнул, когда пулемёты замолчали. Даже в звоне после пальбы я слышал, как стучат падающие на землю магазины. Эти идиоты одновременно ушли на перезарядку.

Я быстро выглянул из-за кирпичной стены. В переулке стояли двое у блестящего от свежей краски форда. Оба перезаряжали пулемёты, медленно и неказисто. Явно не успели достаточно потренироваться. Ну, мне же лучше.

Пистолет взметнулся вверх, целик и мушка сошлись на фигуре в длинном пальто, и я дважды нажал на спуск. «Люгер» мягко толкнулся в ладонь, и пули врезались в грудь гангстера. Стрелок упал на асфальт, и его пулемёт остался лежать на капоте.

Второй судорожно пытался вогнать в горловину массивный коробчатый магазин. У него это даже получилось, но дёрнуть рукоять затвора он не успел.

Я прицелился и трижды хлопнул. Две пули легли в капот, но последняя врезалась итальянцу прямо в лоб. Пуля выбила из его затылка розоватое облачко, а тело рухнуло мешком с дерьмом. Только простреленная шляпа слетела и, кувыркаясь, унеслась в темноту куда-то в темноту.

Дверь содрогнулась от удара. Один. Второй. Третий. Дверь, к своей чести, выдержала, а улыбка сама наползла на губы. Хороши посланные убийцы, которых остановила простая дверь. И ведь это они ещё не столкнулись с чёртовым русским, у которого остался единственный выход — перебить макаронников.

В коридоре громогласно рявкнуло, и замок разлетелся бутоном щепок. Те шрапнелью ушли внутрь номера, окончательно добивая кровать и лежавшее на ней постельное бельё. Гавкнул второй выстрел, и единственная преграда между мной и смертью осталась висеть на одной петле.

— Эй, подпоручик, мы с тобой ещё не договорили! — издевательски прозвучало из коридора.

Чего? Говорили на чистом русском, а в последний раз без одесского акцента я слышал его ещё в прошлой жизни. Если я выживу в этой грёбаной передряге, то разберусь с прошлым, как разбираются с любой бедой в этой стране, — двумя пулями в голову.

Но давайте по порядку...

***

Москва. Наше время

С самого начала своей жизни я откровенно ненавидел три вещи: лук, подштанники и будильник. И если с первым удалось примириться, вторые страшно полюбил и не покидал дома в холодный зимний день, то вот с последним не смог. Не повлияла на мою нелюбовь ни школа, ни служба, ни-че-го.

И сейчас эта адская звонилка разрывалась на прикроватной тумбе, заставляя меня наконец подняться. За окном было шесть утра, когда ленивое весеннее солнце ещё не успело подняться. Сейчас было то неприятное время, когда зима уже сдаёт, но вот весна никак не может занять свой трон, отчего в один день может быть и жарко в куртке, а на следующее утро повалит такой снегопад, когда ни зги не видно на расстоянии вытянутой руки. Но, как бы то ни было, нужно подниматься.

Обстановка у меня на квартире была приближенной к спартанской. Привычка обставлять жильё по минимуму сохранилась ещё со времён работы в отделе по борьбе с экономическими преступлениями. Тогда всё больше времени приходилось проводить на заданиях, и возвращался я лишь для того, чтобы провести ночь перед очередным дежурством, наполненным лицами «цивилизованных бандитов».

Сейчас же эта практика перекочевала на съёмное жилище, бывшее последним моим пристанищем перед далёким переездом, а всё мне дорогое помещалось в небольшой рюкзак, что всегда можно было закинуть за спину и сбежать.

Для чего мне бежать? Дело в том, что я пусть и был сотрудником ОБЭП, но уже в прошлом, если менты вообще бывают бывшими. Семь лет назад мы столкнулись лбами с Сазаном. Со стороны это был самый обычный, интеллигентного вида старикашка, на которого особо и не подумаешь, но стоит только копнуть чуть глубже... Ещё в девяностые он держал половину Поволжья в своих цепких руках, а сейчас «легализовался» и вроде как был вполне достопочтенным гражданином, меценатом и благотворителем. Правда, даже у такого продуманного титана было своё уязвимое место, за которое мы ухватились, угрожая посадить несколько десятков человек. И некоторые из них, на нашу беду, являлись государственными служащими.

Недолго думая, четверых моих коллег, завязанных в разбирательствах, нашли мёртвыми. Вроде самые обычные причины: утонул, взрыв бытового газа, сломанные тормоза, остановившееся сердце. Однако и я дураком не был, прекрасно понимая, что в любой момент могу стать следующим. Начальство потребовало уйти «по собственному», и именно это я сделал. Вскоре появился Сазан, предложивший мне приличную зарплату, и я согласился, хотя и знал, что обязательно отомщу за своих коллег.

И вот пять лет я горбатился на его службу безопасности, выискивая дыры в схемах и закрывая глаза на те, что были мне полезны. Пять лет копания в грязных бумагах, натаскивания его личной охраны, разбирательств с конкурентами — и вот я был готов сбежать. В банковской ячейке хранился жёсткий диск с гигабайтами компромата, а без малого два миллиона «мёртвых президентов» из казны Сазана отмывались, готовые уйти на иностранную карту. И как только я окажусь за пределами страны, диск отправится в руки к тем немногим, кто ещё сохранял понятие чести и долга.

Из зеркала на небольшой кухоньке на меня смотрели глаза, страшно усталые и с тёмными кругами, как у панды. Я наскоро умылся, нарезал себе пару бутербродов, которые и проглотил тут же с кружкой кофе, думая о том, как раньше было хорошо, пока начальство не продало нас.

Позавтракав, я быстро оделся, стараясь не следовать оперской «моде». Лёгкие кроссовки, джинсы, тёплая толстовка-кенгуруха, солнечные очки, рюкзак за спину и пистолет за поясом — вот и весь, как говорит молодёжь, «лук».

Я в последний раз провернул ключ в замке и быстро сбежал вниз по лестнице прямо на парковку, где меня ждал старенький «лансер». Машинка не самая приметная, но бодрая, достаточная для того, чтобы рвануть к аэропорту и уже там выдохнуть. Как только приземлюсь сначала в Алматы, а потом в Стамбуле — то окажусь за гранью щупалец ребят Сазана, и для меня наконец окажется открыт весь мир. С двумя миллионами долларов можно будет неплохо развернуться в Юго-Восточной Азии или Латинской Америке и даже прожить остаток жизни, пусть и не особенно роскошествуя.

Парковка встретила меня прохладой. Я привычно окинул взглядом машины, которых в столь ранний час было достаточно. Но за те две недели, что я прятался на квартирке, успел уже давно запомнить все машины, что привычно занимали свои места, и сейчас ни одна машина из этого списка не выбивалась.

Я быстро оглядел днище машины, открыл капот, делая вид, что проверяю масло. Нигде подарочка не обнаружилось, но неприятное ощущение, поселившееся на загривке, никак не отпускало. Кто другой скажет, что паранойя меня всё же заборола, но я был готов поклясться, что опасность была где-то рядом.

Пальцы потянулись к телефону, чтобы заказать такси с левой карты, зарегистрированной на случайного бомжа, но изменили направление и обхватили холодную рукоять «Ярыгина» за поясом. Та удобно легла в ладонь и нужна была всего секунда, чтобы выстрелить.

И навыки спасли меня. Из-за колонны парковки показалась фигура, вытягивающая вперёд пистолет с глушителем и уже потянула спуск, но я рухнул на колено, выхватывая пистолет, и трижды выстрелил.

«Ярыгин» загавкал, а грудь киллера взорвалась фонтанами крови. Он рухнул как марионетка с обрезанными нитями, выронив пистолет. Я уже было выдохнул, понимая, что пора валить.

Но ощущение победы оказалось ошибкой. Сзади, из соседского минивена, показалась фигура в чёрном плаще. Он не церемонился, вооружённый «огрызком», а я не успевал ни повернуться в его сторону, ни скрыться за машиной.

Прозвучала длинная, в половину магазина очередь, и я почувствовал, как меня бросает на пол.

Нашли всё же, уроды...

***

Восточное побережье США. Около десяти утра

Я вынырнул из темноты и рывком сел, пытаясь сделать хоть глоток воздуха, едва не ударившись головой о неожиданно низкий потолок. Грудь свело, пальцы вцепились в грубое одеяло. Несколько секунд я только и делал, что дышал открытым ртом и слышал собственный хрип. Казалось, что на меня давит вода со всех сторон, а до поверхности осталась пара метров, которых мне уже просто не пройти.

И только потом соизволило включиться зрение. Вокруг меня была небольшая комната. Нет, не комната — каюта. Узкая койка, небольшой столик, под которым торчал потёртый вещевой мешок, умывальник и прикроватная тумба. Единственным источником света был только круглый иллюминатор, сквозь который проникал слабый солнечный свет.

Ничего не понимая, я закрутил головой в попытке осознать происходящее. Меня только что нафаршировали пулями, и либо я сейчас лежу на асфальте парковки, видя свой последний сон, либо... Либо что?

Пальцы скользнули под одежду в поисках ранений, но ни одного следа перестрелки не нашлось, сколько бы я ни искал. Привычным движением я потёр лицо, сгоняя остатки сна, но тут пальцы нащупали странную линию шрама на челюсти, покрытой двухдневной щетиной.

Что за чертовщина? Я брился каждый день и никогда не запускал растительности на лице даже в то время, когда за мной охотились бандиты Сазана. Да и где шрамы? И где я сам?

С трудом заставив себя подняться, поставив ступни на холодный деревянный пол, я чуть не рухнул обратно на кровать от того, что пол выскользнул от качки. Несмотря на это, приноровившись к движению, всё же подобрался к иллюминатору и застыл.

Предо мной открывался Нью-Йорк. Не совсем тот, который мы привыкли видеть по многочисленным голливудским фильмам, ещё не истыканный высотками, не покрытый постоянной иллюминацией. Но это был именно он. Хватило одного Вулворт-билдинга или башни Зингер с её надстройкой, что возвышался ещё над не самой высокой городской застройкой, чтобы понять, что это точно не привычный мне двадцать первый век.

Картинка перед глазами превратилась в движущееся нечто с едва различимыми пятнами, и я сполз по стене в попытках осознать поступившую информацию. Можно было подделать многое: внешность, транспорт, окружение. Но не целый чёртов город! Да и кому это вообще надо? Сазан меня просто шлёпнул и наверняка оставил хладное тело на парковке. Сунет толстую котлету кому из следователей и оставят дело пылиться за отсутствием улик. Мало ли кто вообще хотел хлопнуть бывшего ОБЭПовца? Если так подумать, то желающих была целая очередь.

Отойдя на шаг, я увидел слабое отражение в стекле. Из него на меня смотрел молодой мужчина, лет двадцати двух, может чуть больше от роду. Светлые цепкие глаза, коротко обритая голова, острая челюсть с шрамом на подбородке.

Это что выходит? Пластику сделал? Да нет, даже руки явно намекали на то, что это совершенно не я, а кто-то другой, сбросивший половину жизни. Хотя даже так внешность показывала то, что жизнь у прошлого хозяина тела, или кто он там был, сладкой точно не была.

Как только зрение хоть немного пришло в себя, я подполз к вещмешку под столом и развязал тесьму горловины, разбрасывая его содержимое. Казалось, что его брезентовое нутро содержит ответы на все мои вопросы, но вместо ответов пальцы наткнулись на какую-то тряпицу, внутри которой лежала знакомая тяжесть.

Я осторожно вытянул свёрток и раскрыл его на полу. Из-за цветастой тряпки на меня смотрел самый настоящий «Наган». Таких за время службы я навидался изрядно и успел отстрелять несколько пачек дефицитных старых патронов.

Руки со странной привычностью потянулись к оружию. Прокрутил барабан, вглядываясь в каморы, где мирно лежало семь патронов, проверил курок, оглядел ствол — всё было рабочим и обласканным.

Вес оружия придал спокойствия. Зарождающаяся паника моментально отступила в сторону, и я уже куда структурированнее осмотрел содержимое вещмешка, раскладывая полученное на полу каюты.

Первой моё внимание привлекла солдатская форма: гимнастёрка, штаны-галифе и фуражка. Всё было потёртым, явно бывшим в активном пользовании, но без каких бы то ни было знаков различия. Большим знатоком армейской формы я не был, но знал, что гимнастёрку ввели ещё в императорской армии в годах этак шестидесятых, причём ещё девятнадцатого века. Да, револьвер ограничивает временные рамки, отчего стартовать стоит с середины девяностых девятнадцатого века, а значит, продолжаем осмотр.

Рядом легла самодельная зажигалка из неизвестного патрона. На одной стороне её вручную был выгравирован не самый красивый двуглавый орёл. Одна голова его была больше, другая вовсе совершенно кривой, но она дала мне понимание, что человек я либо служащий, либо служивший в России.

Взгляд упал на фотографию. На ней сидел молодой человек, точь-в-точь похожий на отражение, только несколько моложе, без шрама и волчьего взгляда. Рядом стояла женщина, держащая на руках улыбчивого мальчика. На обратной стороне фотографии карандашом была нанесена надпись: «Мишка и Лиза. Москва. 1916».

Ага, значит, каким-то чудом меня занесло в первую половину прошлого века. Но кто эти люди? Жена и сын? Сестра и племянник?

Ответ дало распакованное письмо. Оно лежало в подмокшем конверте и, судя по затёртым сгибам, читалось регулярно прошлым хозяином.

«Балтимор, штат Мэриленд 18 сентября 1920 года

Милый Вадя!

Мы с Мишей добрались благополучно. Пётр Савельевич встретил нас в Балтиморе и приютил у себя. Живут они тесно, поэтому долго оставаться у них мы не сможем, но пока у нас есть крыша и горячая еда.

Пётр Савельевич работает механиком на верфи. Он обещал помочь тебе найти работу, когда ты приедешь. В конторе пароходной линии твой проезд оплачен, квитанцию вкладываю в письмо.

Я слышала, в чём тебя обвиняют после Новороссийска. Прошу, не возвращайся ради оправданий. Я знаю, почему ты оставил пост и куда ушли деньги. Ты спас нас, и теперь должен спасти себя.

Миша каждый день спрашивает, когда приедет дядя Вадим. После смерти Николая у нас с ним никого ближе тебя не осталось.

Приезжай скорее. Мы ждём тебя.

Твоя сестра Елизавета

Наш адрес:

P. S. Melnikoff South Broadway Baltimore, Maryland»

Выходит, что семья у меня есть, а зовут меня Вадим. И что-то в этой жизни я уже успел натворить. Причём что-то совершенно гадкое, после чего пришлось ехать аж в США к сбежавшей сестре. Но почему именно Новороссийск?

Выдохнув, я попытался напрячь память, вспоминая всё связанное с Новороссийском. Генуэзская торговля, Суджук-кале, десант Раевского и Лазарева, приход советской власти, занятие силами добровольческой армии, Новороссийская катастрофа...

Точно. Белая армия, отступление из города и последующая эвакуация теснимых красными войск Деникина в марте одна тысяча девятьсот двадцатого. Выходит, что я белогвардеец? Замечательно... не то чтобы я был ненавистником красных или белых, я вообще был твёрдо убеждён, что это большая катастрофа и обе стороны были в своей правде. Но этот факт показывал мне то, что вернуться в Россию не получится. Если сейчас двадцатый год, то поражение белых лишь вопрос времени, а её остатки распылятся по миру, лишь грезя о возвращении собственной власти, а некоторые уроды так и вовсе встанут под руку Гитлера.

Я сел, обхватив голову руками, и крепко зажмурился в попытках принять всё вокруг. Всё казалось каким-то глупым розыгрышем, идиотией, фантастикой, но реальность намекала на совершенно обратное. Теперь я Вадим, ветеран Великой войны и бежавший из страны белогвардеец, за спиной которого явно есть некий тяжёлый проступок. Откровенно говоря, не самое лучшее наследство от предыдущего владельца тела.

— Спасибо тебе, Вадим...

Я хотел было продолжить осмотр вещей, но меня остановил крик через бортовой матюгальник. Английский мне всегда давался достаточно неплохо, и пусть от акцента избавиться так и не удалось, но слова разобрать всё же сумел. Кто-то из бортовой команды просил пассажиров лайнера «Мария» начинать собирать вещи, поскольку судно подходит к порту Нью-Йорка. Капитан обещал, что до прибытия оставалось не больше получаса.

Выдохнув, я постарался упаковать вещи внутрь вещмешка как можно быстрее и принялся одеваться. Несмотря на непривычный крой и вообще по моим меркам старую форму, тело действовало само по себе, споро облачаясь в одежду. Даже портянки, которые я не видел со времён срочной службы, намотал на ноги споро и, вроде как, правильно. Поверх формы накинул потёртую кожаную куртку, которая была немного широковата в худых плечах, но в небольшом зеркальце, что нашлось над умывальником, стоял вполне бравый солдат. Такой себе дембель начала двадцатого века, пусть без наград. В своё время я бы так ходить не стал, всё же прохладно на уральском ветру, а сапоги по удобству в повседневном ношении не шли ни в какое сравнение с хорошими кроссовками и уже тем более ботинками.

В нагрудном кармане гимнастёрки нашлось несколько долларов. Привычным движением посчитав зелёные купюры, пришёл к выводу, что всё моё «великое богатство» состоит из девятнадцати долларов. Немного, мягко говоря, но что уж тут поделаешь, свои два миллиона из века двадцать первого сюда перенести всё равно не получится. Эх, знал бы, что завалят, так отправил бы на счёт детского дома какого-нибудь, а то что им толку на счету пылиться...

Я подошёл к двери, ведущей из каюты, но остановился, положив ладонь на ручку. Что мне делать дальше? Вынашиваемые пять лет планы пошли прахом в одно мгновение. Можно было плюнуть на всё и начать жизнь заново, и в прошлой жизни я наверняка так бы и сделал, но теперь у меня была семья. И пусть я не помнил их совершенно, бросать их всё равно казалось преступлением. Они ведь ждут брата и дядю, находясь явно не в самом лучшем финансовом положении.

Выдохнув, я дёрнул дверь на себя. Новая жизнь ждёт.

Глава 2

Вдохнув солёный воздух, смешанный с запахом мазута и сырой древесины, я шагнул из полумрака трюма на палубу. Холодный осенний ветер тут же хлестнул по лицу, заставляя прищуриться и поднять ворот куртки выше. Глаза болезненно резануло яркое солнце. Я остановился на мгновение, позволяя зрению адаптироваться, и опёрся спиной о шершавую стену рубки.

Вокруг уже копошились многочисленные пассажиры. Пока их было несколько десятков, но лайнер явно немаленький, а значит, в нутре судна ещё сотни точно таких же грязноватых, усталых людей, выгнанных из своих клетушек на свет божий. Лица были разными: кто усталые, другие несли на себе следы похмелья, третьи так и вовсе с надеждой на счастливое будущее. Говорили, наверное, на десятке языков, среди которых родного русского я не слышал. Были тут и итальянцы, и испанцы, турки, ирландцы, англичане и чёрт ещё знает кто. Наверняка почти всех их, как и меня, привела сюда одна причина — бегство. Кто от голода, кто от пуль, кто от болезней, кто просто от бедной жизни. И всех нас с одинаковым равнодушием встречал берег Нового Света, сверкающий на горизонте.

Я нашёл свободное место у перил, подальше от толчеи. Не было настроения пробираться через толпу, распихивая окружающих локтями, а потому я опёрся на холодный железный поручень и позволил спине расслабиться. Пальцы сами по себе нашли пачку в кармане куртки. Я пригляделся к надписи: «Gauloises».

— Французы, значит, — выдохнул я, отправляя табачный столбик в рот. — Посмотрим, что вы там намешали.

Чиркнул зажигалкой, огонь лизнул кончик, и я вдохнул терпкий, чуть горьковатый дым. Никотин ударил в голову, немного прояснил мысли и притупил тот гулкий, липкий страх, что висел где-то в груди с того момента, как я очнулся в каюте.

Передо мной, во всей своей вызывающей, ещё неуклюжей красе, распахивался Нью-Йорк. Большое Яблоко я видел раньше лишь с экранов, но даже так он был не таким, каким я его запомнил. Не было ещё этой безумной, уходящей в облака вертикальной гонки. Но уже чувствовалась энергия, та лихорадочная пульсация, что сделает его главным городом мира. Вулворт-билдинг возвышался над гаванью, как каменный исполин, — самое высокое здание на планете, как я где-то слышал. Его готический шпиль, устремлённый в бледно-голубое небо, царил над остальными крышами, словно командир над своим войском. Чуть поодаль виднелся купол какого-то здания, похожий на гигантскую золотую луковицу, а ещё дальше — бесконечное море низких, теснящих друг друга домов.

Город был по-своему прекрасен. В его дерзости, в его стремлении вверх была какая-то невероятная, почти звериная сила. Но в этой звериной силе чувствовался и страх. Город точно был не добрым, приветливым. Даже справедливым казался ровно настолько, сколько ты мог платить по его счетам. Даже не долларами, нет. Силой, хитростью, удачей или своей кровью.

— Месье, не поделитесь сигареткой?

Голос оторвал меня от созерцания. Рядом стоял невысокий мужчина в длинной голубой шинели, улыбаясь в смешные широкие усы. Он стоял прямо, вышколенно, совершенно по-военному, будто был не на палубе грязного корабля, а на параде где-то на улицах Марселя.

Я механически протянул сигарету и подкурил. Мужчина с наслаждением затянулся дымом, улыбнулся ещё шире.

— Спасибо, месье. Отличные сигареты. Не курил таких с момента отбытия корабля. Вы жили во Франции?

— Да, в Реймсе, — ответил я первое, что пришло в голову.

— Ох, Реймс... — мужчина мечтательно выпустил струю дыма в воздух. — Прекрасный был город. До того, как его осквернили своими сапогами немцы. Ну ничего, мы их оттуда выбили, наверняка город расцветёт когда-то вновь.

— Вы воевали?

— Это настолько заметно? — незнакомец ухмыльнулся. — Да, воевал и, скорее, до сих пор не вернулся оттуда. Встретил войну в Париже, записался в добровольцы и все четыре года месил грязь в окопах. Кажется, пережил все самые страшные мясорубки. Нашу дивизию кидали по всему фронту. Марна, Верден, Сомма, Нивель — везде удалось пострелять и послушать визг осколков.

И только сейчас я понял, что разговаривали мы на чистом французском. В жизни никогда его не учил, а теперь понимал так, будто только на нём болтал средь родных берёз. Видимо, это был подарок от прошлого хозяина тела. И раз уж мне достался ещё и французский, то не дворянином ли был? Надо будет разузнать.

— Всё пережил, даже ни одного ранения не получил за всё время, — между тем продолжил француз. — Меня ведь и газом травили, и с самолётов бомбили, а всё ничего. Чего не сказать о брате моём, Лео. Он в последний год в армию записался, дурак, из рук самого Петена награду получал. Но потом его в Одессу направили, а там его чёртовы красные застрелили.

— В России тогда каждый считал, что имеет право решать её судьбу. Наши, ваши, англичане, красные, белые. В итоге платили солдаты и простые мирные люди. Как и на любой другой войне.

С этими словами я хлопнул француза по плечу и стал продвигаться в сторону выхода с корабля. К счастью, толпа успела рассосаться, и можно было идти относительно спокойно. Хотелось как можно быстрее оказаться в месте, где можно спокойно подумать без посторонних языков, а ещё лучше — поесть. Желудок уже настойчиво требовал хоть какой-то пищи, и такие оперетты мне совершенно не нравились. Голодный боец, как известно, не боец вовсе, а мне за свою новую жизнь наверняка придётся побороться.

Но пройти в новую страну спокойно оказалось не так просто. Уже в порту нас ждала эмиграционная служба, что тщательно проверяла новоприбывших. И только тогда я вспомнил о револьвере, что хранился на дне вещмешка. Без него наверняка пройти удалось бы спокойно, но как объяснить наличие незарегистрированной пушки в руках иммигранта? Будь у меня деньги, то я бы наверняка сунул взятку, но чего нет, того нет...

Пока очередь двигалась, я придерживался правила Кирпича — держал лицо похожим на этот строительный материал. Оно ведь как бывает: пока ты сам не показываешь свою неуверенность, всё может пройти спокойно.

Но как только дошла моя очередь, стало понятно, что так просто не будет. Полицейский обладал тем же взглядом, что и мои коллеги из ГУВМ перед рейдом по поиску нелегалов. Этакий волк, готовый прямо сейчас броситься на добычу, стоит только проявить слабость.

— Причина прибытия в США? — спросил он, развязывая тесьму рюкзака.

— Сестра сюда переехала. Хотел воссоединиться с ней.

— И где же она?

— В Мэриленде.

Я видел, как он выкладывает вещи одну за другой, и, если не среагировать, то через тридцать секунд он наткнётся на оружие, и тогда придётся заливаться соловьём в попытке объяснить причину появления у меня оружия.

В соседней очереди появился шум. Вместе с проверяющим полицейским мы синхронно повернули голову и увидели, как одного из троицы загорелых мужчин проверяли на туберкулёз. И времени сдавать анализы на границе явно не было, а пограничники не хотели пускать больных людей в страну. Потому потоковое решение было простым — ткнуть кулаком в солнечное сплетение. Больной человек с большой вероятностью закашлялся бы, и дальше его повели бы на более тщательный осмотр.

Но вот трое южан явно не поняли этого решения. Один из них согнулся в три погибели, страшно закашлявшись. Его товарищи тут же закричали, размахивая кулаками, к неудовольствию погранцов.

Сицилийцы. Эти парни с треугольного острова посреди Средиземноморья давно переселялись в США и вскоре станут причиной создания одной из крупнейших преступных организаций, с которой государство не смогло справиться даже к моему времени. Да и что уж тут требовать от народа, который не признавал себя частью итальянского общества и где организованная преступность была частью культурного кода.

Проверяющий легавый перевёл взгляд на меня, цыкнул и жестом приказал проходить. Едва я только запихал все вещи обратно, как он потянулся за дубинкой и двинулся к группе итальянцев, что уже активно лезли в драку. Я успел заметить, как его дубинка опускается на хребет одного из них.

Едва я вышел из здания порта, как сразу со всех сторон меня обступила городская суета. Город навалился шумом и движением. По мостовой грохотали грузовики, между ними протискивались телеги, звенели трамваи, а над улицей по эстакаде прошёл поезд. Люди спешили, ругались, торговались, таскали ящики. Я стоял у портового здания и впервые за много лет понятия не имел, куда идти.

Рука привычно полезла в карман за телефоном и наткнулась на пачку сигарет. Я выругался вполголоса. Раньше маршрут появлялся на экране за несколько секунд, а сейчас придётся пользоваться, так сказать, аналоговыми способами нахождения нужного места.

Первым проводником оказался мальчишка лет двенадцати. Он лавировал между прохожими с пачкой газет и выкрикивал заголовки на всю улицу таким голосом, от которого резало в ушах. Серая кепка съехала набок, куртка была велика на пару размеров, а взгляд цеплялся за каждого прохожего.

— Свежий выпуск, мистер! Новые аресты после взрыва на Уолл-стрит, речь сенатора Гардинга и очередная победа агентов сухого закона! Всего пять центов, и вы будете знать больше собственного начальника!

Я остановился возле паренька и нащупал мелкую монету в кармане, что и протянул мальчишке.

— Тогда ты наверняка знаешь дорогу к Пенсильванскому вокзалу. Объясни маршрут без фокусов, и я куплю газету.

Мальчишка осмотрел мою гимнастёрку и выдал цепочку указаний: два квартала прямо, станция надземки, поезд до Тридцать четвёртой. Извозчик, по его словам, взял бы с иностранца втрое дороже, даже с моим сносным уровнем английского.

— Газету всё-таки покупаете, мистер? Я честно отработал свои пять центов и даже сберёг вам несколько долларов.

— Держи десять, раз уж сегодня ты мой финансовый советник, — я протянул ему две монеты. — Но учти, если обманул, то завтра же вернусь и заберу сдачу вместе с кепкой.

Он сунул мне сложенный выпуск и исчез в толпе, нисколько не напуганный странным русским.

До станции надземки я добрался без приключений. По дороге проверял отражения в витринах и пару раз резко менял темп. Ощущение, что меня преследуют, несмотря на смену эпохи, никуда не исчезало, хотя на другом континенте достать меня было проблематично.

Надземка высадила меня возле огромного вокзала. Здание занимало целый квартал, давило колоннами и каменными стенами. Под высоким сводом гудели тысячи голосов. В моём времени эту махину давно снесли, а сейчас она жила и отправляла поезда во все концы страны.

Билет до Балтимора съел ощутимую часть моего невеликого состояния. После дороги у меня оставалась сумма, способная вызвать сочувствие у вокзального бродяги. До отправления был почти час, и желудок потребовал вложить хотя бы часть денежных остатков в пропитание.

В закусочной я купил сэндвич с ветчиной и чашку жидкого кофе. Вкус у него был отвратным, но на безрыбье и растворимый — тоже кофе. Потому, положив вещмешок между сапогами, я развернул газету и вперился в печатный текст взглядом.

Взрыв на Уолл-стрит унёс десятки жизней, полиция искала анархистов и обещала аресты. Гардинг сулил стране порядок и возвращение к нормальной жизни. Ниже сообщалось об облаве на подпольный склад спиртного: агенты изъяли сотни ящиков и несколько автомобилей, владельцы успели скрыться.

Я откусил сэндвич и перечитал заметку об облаве. Сухой закон активно набирал обороты, пусть и существовал меньше года. Государство по собственной глупости даровало преступности по-настоящему чернозёмную почву. Политики превратили бутылку алкоголя в товар с огромной наценкой и почти полным отсутствием хоть какой-то регуляции. В человеческой культуре алкоголь закрепился слишком прочно, чтобы была возможность выкорчевать привычку всего за одно поколение. И некоторые люди могли воспользоваться этим.

Газета рассказывала о забастовках, автомобильных заводах и людях, сделавших состояние за несколько лет. Страна росла быстро, деньги двигались ещё быстрее, по крайней мере до Великой Депрессии. Здесь хватало места для торговцев, мошенников и людей с крепкими локтями.

Наступало подходящее время для рискованных авантюристов. Оставалось решить, хватит ли мне ума прожить дольше остальных.

После объявления посадки я сложил газету и спустился к платформам. Паровоз плевался паром, проводники проверяли билеты, носильщики катили багаж. От машины шёл жар, под ногами дрожал бетон. Проводник оторвал край моего билета и велел занимать место.

В вагоне оказалось тепло и тесно. Я устроился у окна и дождался, пока город сменится складами, путями и унылыми окраинами. Лишь после этого позволил плечам расслабиться и занялся вещами.

Внутри мешка обнаружился боковой карман, пропущенный мной в каюте. Из-под разошедшейся подкладки торчал уголок потемневшей кожи. Я вытянул записную книжку, перевязанную шнурком. Страницы разбухли от воды, на обложке сохранились буквы: «В. С. Л.».

Первые листы занимали списки боеприпасов, фамилии солдат, расходы и короткие приказы. Почерк был ровным, сухим, офицерским. Дальше строки начинали сползать вниз, чернила расплывались, а записи становились длиннее.

«22 марта 1920 года. Сегодня нашёл Лизу с Мишей у пакгаузов. В списках их нет, людей у причалов тысячи, французский капитан требует плату за каждое место. Ракитин велел вернуться в полк до рассвета. Я ответил, что исполню приказ, хотя уже знал, что солгал».

Я перевернул страницу. Тело отозвалось тупой тяжестью под рёбрами, словно прочитанное касалось и меня. Чужих воспоминаний не появилось, зато пальцы стиснули книжку с такой силой, что кожа на обложке скрипнула.

«24 марта 1920 года. Взял из штабной кассы восемь тысяч рублей и исправил две фамилии в списке. Деньги отдал чиновнику комиссии и матросу у трапа. Лиза плакала, Миша спал у неё на руках. Я посадил их на судно. Надеюсь, что они смогут добраться до безопасного места».

Следующая страница была порвана у самого корешка. Сохранились несколько строк, выведенных торопливо и с сильным нажимом.

«Ракитин догнал меня возле склада. Он схватился за револьвер, я тоже вынул оружие. Выстрел прозвучал со стороны ворот, Аркадий упал ко мне под ноги. Тучков стоял в проходе и велел бежать, пока нас обоих не повесили. Почему он сказал "обоих", я понял слишком поздно».

Вот теперь картина складывалась. Подпоручик Вадим Сергеевич Ланской, 1-й Офицерский стрелковый полк генерала Дроздовского. Дезертир, похититель казённых денег и вероятный убийца собственного начальника.

Дальше шли фамилии, квитанции и упоминания проданных мест на судах. Вадим подозревал Тучкова в торговле эвакуационными документами, однако доказательств собрать не успел. Между страницами лежал обрывок списка с двумя вписанными фамилиями.

Последняя запись была сделана совсем недавно. «Завтра увидим американский берег. Сегодня в столовой встретил человека с "Екатеринодара". Имени он не назвал, зато назвал моё и спросил, помню ли я склад у Восточного мола. После ужина обнаружил дверь каюты открытой. Два листа из тетради исчезли, поэтому револьвер теперь держу под подушкой».

Я закрыл дневник и посмотрел на отражение в тёмном окне. Похоже на то, что настоящего Ланского вполне могли убить, причём скрытно, раз на теле не было заметных повреждений. Но мог ли убийца сойти в Нью-Йорке вместе со мной? Очень даже может быть. И если он готов доделать дело до конца, то Балтимор спасением для меня не станет.

В Балтимор прибыли после заката. В свете электрических ламп клубился пар, пахло угольным дымом и мокрой одеждой. Встречающие выкрикивали имена, носильщики растаскивали чемоданы. Я сошёл на перрон и крепче перехватил вещмешок.

Где-то в городе меня ждали Елизавета, пятилетний Миша и родственник, способный предложить несколько ночей на полу.

Я вышел из вокзала в холодный балтиморский вечер и впервые за день перестал оглядываться на прошлое. Теперь меня звали Вадим Сергеевич Ланской, и новая жизнь начиналась прямо сейчас.

Глава 3

Балтимор сильно отличался от Большого Яблока. Если Нью-Йорк активно продолжал расти после окончания войны, притягивал к себе капитал, гнался пиками небоскрёбов к небу, то вот Балтимор всем своим естеством показывал постепенное замедление и уже начинали проклёвываться ростки увядания. Нельзя сказать, что это было не так ожидаемо, всё же промышленный город во многом развивался за счёт государственных заказов. США напитывали армию в Европе в рамках Антанты, и городские фабрики с большим удовольствием закрывали заказы. А сейчас они закончились, и Балтимор переживал далеко не лучшие времена.

Но времени сидеть и рассуждать у меня просто не было. День клонился к вечеру, и солнце постепенно уходило за линию горизонта, угрожая оставить меня ночью в незнакомом городе. Потому я зашагал вперёд, легко сжимая в ладони записку с адресом. Будь у меня на пару долларов больше, то я бы с большим удовольствием поймал извозчика, но так пришлось воспользоваться помощью охранника, скучающего у ворот вокзала. За пару сигарет он с удовольствием объяснил, как мне добраться до жилища, и даже предупредил держаться подальше от узких переулков.

Пока я шёл, мысли сами собой возвращались к дальнейшим планам. Что мне делать? Можно было попытаться вернуться на старые рельсы службы в полиции, но без гражданства это почти невозможно, а ты пойти его ещё получи. Работать на заводе или верфи? Я был достаточно сообразителен для того, чтобы осознать отсутствие лишних мест на производствах. Раз уж доходы сокращаются, то и рабочие места вместе с ними, а значит, для нового иммигранта из Восточной Европы перспективы не столь радужны. Устроиться учителем французского? Звучит куда как реалистичнее, но педагогического опыта у меня было с гулькин нос. И что тогда?

За размышлениями я по привычке свернул в переулок, желая сэкономить себе несколько минут и позабыв о предупреждениях, но тут же понял критическую ошибку. Это у меня в стране уже лет этак двадцать можно было спокойно передвигаться по любым районам любых городов и никто тебя ни о чём не спросит. А здесь и страна другая, и интерес к территориальному происхождению незнакомца кратно выше.

Переулок между зданиями был метров пятнадцать в длину и пару в ширину. По обе стороны трёхэтажные домишки, отчего возможность сбежать оставалась либо вперёд, либо назад.

Но спереди показалась фигура. Это был худоватый парнишка лет шестнадцати, держащий правую руку за спиной. Проверять, что именно у него там, мне совершенно не хотелось, и я повернулся назад, но там уже стояло двое. И эти мне не нравились гораздо больше. Один толстяк, широкий как советский шифоньер, второй в кепке-восьмиклинке, хищно вращающий в ладони нечто острое.

Я мысленно успел проклясть себя за глупость. Знал ведь, в какую страну приехал, надо было хотя бы сунуть револьвер за пояс. Не обязательно ведь стрелять, один только вид оружия может сильно уменьшить желание разнообразных гавнюков со мной связываться.

— Эй, парни, — крикнул я стоящим за моей спиной, — если вы познакомиться, то вечер раздачи номеров закончился, у меня визиток не осталось.

Человек в кепке усмехнулся и приблизился. Передние зубы у него были редкими, на подбородке темнела щетина.

— Слышали, парни? Очередной мигрант приехал в наш город и уже сердится. Оставляй сумку, бумажник и пальто, тогда уйдёшь на своих ногах.

— Не подходит. Вы отойдёте к стене, после чего я продолжу путь и забуду ваши физиономии.

Рядом засмеялись. Кепка подошёл на расстояние удара и попытался выбросить руку вперёд, но слишком медленно. Нож вылетел вперёд, но левой я сбил руку, а сжатой в кулак правой врезал под рёбра. Тот согнулся от удара пополам, и я тут же познакомил его лицо с собственным коленом.

Кепка упал на землю, а двойка моментально ринулась вперёд. Я успел скинуть вещмешок на землю, освобождаясь от лишнего веса. К счастью, пусть это тело и не было таким развитым, как прошлое, но вот навыки остались, а тренировался я много.

Двое сзади уже бежали. Худого я встретил прямо с разворота, впечатав локоть в челюсть. В прошлом этого удара наверняка бы хватило, чтобы надолго сложить его, но не сейчас. Голова его лишь дёрнулась, он отлетел в сторону, но остался на ногах. Стоило бы его добить, но рядом уже оказался крепыш.

Скорости в нём было много. В руке оказалась короткая дубинка, что со свистом взметнулась вверх и обрушилась мне на левую лопатку. Рука моментально отнялась, а перед глазами вспыхнуло белое пятно. Бандит успел это заметить и зарядился для нового удара, но я нырнул под замах, всей массой врезаясь ему в тело.

Но он оказался устойчивым. Толстяк врезался лбом мне в скулу, и из глаз посыпались искры. Я едва не потерял сознание, но вовремя закусил губу. Вкус железа моментально привёл меня в норму, и взвинтившийся в крови адреналин вернул боевой раж.

В этот момент худой отлип от стены и навалился сбоку, вцепляясь пальцами в ворот. Я развернулся вместе с ним, впечатывая в стену, и двойкой отработал по корпусу. Он охнул, пытаясь вдохнуть хоть каплю кислорода, и я схватил его за куртку, отправляя в сторону удивительно живучего толстяка.

Карман куртки остался у меня в руках, а крепыш, увернувшись от своего же товарища, вновь поднял дубинку. Я бросил оторванный карман ему в лицо, шагнул ближе и ударил основанием ладони в подбородок. Зубы клацнули, голова его дёрнулась, и я стеганул ногой по бедру. Конечность у того отнялась, он пошатнулся, но удержался.

Улица оставалась близко, и там проходили люди, только звать на помощь мне уже не позволяла злость. Я решил закончить драку сам и на эту глупость потратил последнюю секунду.

Кепка, которого я считал выключенным, поднялся с земли. Его шагов я не услышал, и тут же картинка перед глазами погасла.

Сознание возвращалось сегментами. Сначала пришёл холод, сковавший всё тело, затем боль в голове и чей-то голос. Меня трясли за плечо, настойчиво и без особой осторожности.

— Эй, приятель, глаза открой. Ты если умирать собрался, то давай я легавым сразу позвоню, чтобы ко мне вопросов не было.

Я поднял веки. Надо мной склонился сухой пожилой мужчина в вытертом котелке и рабочем пальто. В одной руке он держал жестяную коробку с инструментами, другой придерживал меня за ворот.

— Нет, хватит с меня на сегодня смертей, — прокряхтел я.

— Тогда садись, только медленно. По голове тебя знатно приложили.

Я сел, упираясь спиной о стену, и переждал, пока стены перестанут вытворять кульбиты. Тошноты не было, но пальцы нащупали кровь на затылке. Судя по всему, лёгкое сотрясение или просто сильный ушиб. Главное, что голову мне не раскроили, а за остальным жить можно.

Прохожий подобрал мой вещмешок и поставил рядом. Содержимое валялось по всей ширине прохода: рубахи, форма, дневник, письма, бритва, мешочек с патронами. Налётчики, получив отпор, явно искали только то, что можно быстро продать. Я проверил внутренний карман и не обнаружил там кошелька. Из свёртка под гимнастёркой пропал наган, а из брючного кармана забрали зажигалку с двуглавым орлом.

Документы лежали в грязи, письмо Елизаветы оказалось смято каблуком. Я расправил его на колене и выдохнул, увидев целый адрес. Дневник тоже уцелел, хотя обложка получила свежую царапину.

— Трое молодых пошли к востоку минут пять назад, — сообщил мужчина, — судя по походке, вы их тоже крепко отделали.

— Это только цветочки. Помогите собрать вещи, и я буду вам обязан.

Он хмыкнул, однако присел рядом и подал фотографию. Вместе мы уложили одежду, документы и патроны обратно. На дне лужи я заметил кусок серой ткани — тот самый карман, который оторвал во время драки. Рядом лежал круглый картонный кружок-подставка, размокший по краям. На одной стороне был напечатан зелёный клевер, на другой — название «Клэнси», слова «холодное пиво без дурмана» и адрес у Флит-стрит.

— Знаете, где это? — спросил я, протягивая находку прохожему. — Далеко отсюда?

— Это бар Клэнси. Кварталов шесть отсюда. Хорошее было место до того, как сухой закон ввели. Сейчас там приличному человеку делать нечего.

— Покажите первый поворот, дальше разберусь сам.

— Вам бы врача найти, приятель. Эти трое могли уйти куда угодно.

Конечно, одной подставки казалось мало для открытия охоты за обидчиками, но причин для того, чтобы взять реванш, у меня хватало. Потому я поднялся и затянул вещмешок. Голова малость болела, и я примерно представлял «макияж» на своём лице и намеревался отомстить этим «визажистам».

— У меня есть свои причины.

Прохожий долго смотрел на меня, потом назвал улицу и описал вывеску. На прощание он сообщил, что его зовут мистер Хьюз, и потребовал запомнить: в Балтиморе короткие дороги часто заканчиваются больницей. Я поблагодарил его, стряхнул грязь с пиджака и пошёл к Флит-стрит.

Бар нашёлся быстро, хотя уже значительно стемнело. Расположился он в полуподвале дома с выцветшей вывеской сверху. Окна закрывали мутные стёкла, изнутри доносилось пианино, на котором кто-то лениво повторял три аккорда.

Я достал из мешка портянку, скрутил её и сунул туда несколько камушков. Как-то в детстве я развлекался с самодельной пращой и сейчас надеялся, что навыки не потерял. Но даже если так, то посетители бара увидят постановку «Давид и Голиаф» на новый лад.

Внутри пахло солодом, табаком и кислой тряпкой. За стойкой стояли бутылки с безалкогольным пивом, на полках пылились пустые графины. Закон запретил спиртное, но бар хранил память о былом величии.

Посетителей было всего семеро. Двое лениво перекидывались картами в углу, один спал над кружкой, ещё трое занимали стол возле стойки. Седьмой сидел отдельно, развернув стул спинкой к стене. Троицу я узнал сразу. Кепка прикладывал к распухшему носу мокрую салфетку, крепыш растирал челюсть, худой остался в рубашке и красном платке. Его пиджак лежал на соседнем стуле, и правая пола действительно лишилась кармана.

Отдельный посетитель заслуживал внимания. Ему было около тридцати, широкие плечи едва помещались в тёмном пиджаке. Усы расходились в стороны длинными концами, напоминая смесь Будённого и Пилсудского, а костяшки обеих рук были сбиты и покрыты свежими ссадинами.

Кепка поднял голову через секунду. Его лицо вытянулось, затем сложилось в довольную ухмылку.

— Парни, наш лодочник забыл дорогу к сестрёнке. Наверное, пришёл попросить ещё по голове. Давайте поможем ему вспомнить.

Худой захохотал и хлопнул ладонью по столу. Крепыш посмотрел на хозяина, получил едва заметный кивок и полез под пиджак. Было понятно, что там он сейчас и прячет мой револьвер.

Времени достать оружие я ему не дал. В два быстрых движения раскрутил пращу и выпустил каменный дроб на волю. Точность даже на малом расстоянии была аховой, но один из снарядов угодил прямо между бровей толстяку, и он на несколько мгновений потерял связь с реальностью.

Этого времени мне хватило, чтобы сблизиться. Худой уже успел подняться с сидения, но я пнул его со всей силы в живот, отправляя на кепку, что судорожно вытаскивал заточку из кармана. Пока худой пытался подняться, я схватил их массивного товарища за волосы и от души приложил об стол. Лицевые кости хрустнули квартетом, и он застонал что-то нераздельное, потеряв волю к сопротивлению, а рука, тянущаяся к оружию, повисла плетью.

Я быстро нашарил заткнутый за пояс револьвер и рванул его на себя, чувствуя стальной холод рукояти.

Кепка оказался сноровистым. Он выбрался из-под тела худого и запрыгнул на стол. С сверкающей в электрических лучах заточкой он прыгнул на меня, крича что-то на хреновом английском.

Я успел отшагнуть назад, заточка лишь разрезала воздух перед моим лицом. Рука сама нацелила револьвер в живот этому прыгуну, но я заставил себя не стрелять. Вместо этого схватил с соседнего столика пинтовую кружку и с размаху врезал ей по наглой морде налётчика. Тот, не будь дураком, успел присесть, но скорости не хватило, и дно шваркнуло по макушке, сбивая головной убор.

Он зашипел, попытавшись пырнуть меня в пузо, но фехтовать я сегодня настроен не был. Носок моего сапога врезался ему между ног, доводя голос кепки до невероятно высокой ноты. Он рухнул на колени, держась за причинное место.

Последний попытался было встать, но тут же лёг, как только кружка прилетела ему в лоб. Удар — и худой распластался на сиденье. Кружка же, к моему удивлению, не разбилась.

Я огляделся по сторонам. Трое оставшихся посетителей с опаской смотрели на меня и то и дело поглядывали в сторону выхода. Бармен же, явно привычный к такого рода танцам, продолжал меланхолично протирать кружку. Кажется, единственный, кому понравилась драка, так это усач, который остался на своём месте и показывал отставленные вверх большие пальцы рук.

Театрально поклонившись, я полез в карманы кепки. От боли он судорожно дёргался и стонал проклятья, но сделать ничего не мог. Деньги с зажигалкой перекочевали обратно в мои карманы. За беспокойство я забрал десятку из его кармана и одобрительно похлопал по щеке, после чего потянул за ворот в сторону освобождённого пианино.

Пальцы обеих рук на клавиши, крышку и резко опустить её вниз. Инструмент грохнул, аккомпанируя ломающимся пальцам.

— Надеюсь, урок ты запомнишь навсегда.

К тому моменту, когда я повернулся, в руках у бармена был обрез. Самая обычная горизонталка с отпиленными стволами и взведёнными курками. Проверять, что находится в стволах, желания не было ни малейшего, но владелец заведения стрелять не стал, поглядывая на всё ещё лежащий у меня в ладони револьвер.

— Дружище, ты если стрелять собрался, то подумай ещё раз, — как можно спокойнее произнёс я, — я ведь тоже палить умею. Потянешь спуск и сам ляжешь с дыркой в голове. Тебе оно надо?

Так мы и стояли несколько секунд. Сердце в груди бешено колотилось, пытаясь вырваться из груди, а мозг представлял картину вокруг как странный вестерн. Не хватало только часов, которые сейчас загремят, отдавая приказ к началу пальбы.

— Хватит, Джонни, — неожиданно заговорил наблюдающий за всем усач, — щенки совсем озверели, раз просто так на достойных людей налетают. Он вернул всё честно, один троих побил. И тебе в баре ничего не сломал. — он опустил ладонь вниз с явным намёком во взгляде, — к чему нам все эти разборки? Парень точно не промах, может и попасть, а мне потом объяснять легавым, чего это в баре старого-доброго Джонни лежат три побитых подростка и два трупа с огнестрелом. А ты сам знаешь, я не очень люблю общаться с полицией.

Похоже, усач обладал здесь авторитетом, ведь бармен опустил дробовик, и я последовал его действию, убирая оружие за спину. Усач, довольный исходом конфликта, улыбнулся мне и указал взглядом в сторону выхода. Поблагодарив его кивком, я вышел в холодный балтиморский вечер, на ходу прикуривая сигарету возвращённой зажигалкой.

До Ист-Ломбард-стрит оставалось около получаса. Теперь я выбирал широкие улицы и чаще смотрел в отражения витрин. За мной никто не шёл, хотя дважды я останавливался у лавок и один раз резко сменил сторону.

Город готовился к ночи. Рабочие возвращались с верфей, хозяйки звали детей домой, трамваи высекали синие искры на поворотах. Из подвала прачечной тянуло паром, из булочной — горячим хлебом, и желудок напомнил, что за весь день получил лишь один сэндвич.

Но голод беспокоил меня не так сильно. Всё больше мыслей занимала предстоящая встреча. Сестра Вадима знала его до войны и заметила бы любую ошибку. Я повторил подготовленную версию. Ранение, лихорадка, удар по голове на корабле, драка в баре, провалы памяти. Как-то получится отбрехаться, пока не удастся съехать на отдельную жилплощадь.

Дом нашёлся в ряду одинаковых кирпичных строений. Три ступени вели к узкой двери, краска на раме облупилась, в окне первого этажа горел жёлтый свет. За занавеской прошла женская тень, из глубины квартиры донёсся детский смех.

Я поднялся, выругался одними губами и постучал.

Глава 4

Несколько секунд за дверью стояла полная тишина, но затем заскрипели половицы, звякнула цепь, и изнутри донёсся сонный женский голос, спрашивающий, кто же ломится в такой поздний час.

— Вадим, — выдохнул я.

Замок провернулся в мгновение ока, и на пороге появилась женщина с фотокарточки. Это была Елизавета с кое-как собранными волосами и тёмными кругами под глазами, но узнал я её без всяких сомнений. В глубине квартиры зашевелились люди, кто-то спросил, что случилось, затем зажглась ещё одна лампа.

— Вадя, ты всё-таки приехал! Господи, почему же ты ничего не сообщил заранее?

Она шагнула вперёд и обхватила меня руками. Я замер, не зная, что делать, и лишь положил руки ей на худую спину. И пусть я её совсем не знал, где-то внутри сердце пропустило пару ударов.

— Дорога получилась сложной, Лиза. Письмо дошло, и я сразу отправился к вам.

Имя далось легко. Елизавета всхлипнула, отстранилась и принялась разглядывать меня при свете лампы. Радость на её лице продержалась до тех пор, пока взгляд не добрался до распухшей скулы, разбитой губы и засохшей крови возле виска.

— Что с твоим лицом, Вадя? Кто тебя так избил?

— У вокзала споткнулся на лестнице и приложился о перила. Поверь, выглядит хуже, чем есть.

Ложь вышла откровенно слабой, ведь и ребёнку хватит мозгов, чтобы понять, что лестница таких травм не оставляет. Елизавета прищурилась, и из комнаты послышался топот босых ног.

В коридор выскочил мальчишка в длинной рубахе. Он остановился возле стены, несколько раз моргнул, затем узнал меня и бросился вперёд. Миша врезался мне в живот с такой силой, что ушибленные рёбра отозвались болью, но я только крепче поставил ноги.

— Дядя Вадим, ты приехал! Мама говорила, что ты обязательно нас найдёшь!

— Конечно, нашёл. Вы же оставили адрес.

Мальчишка рассмеялся и повис на мне, обхватив руками за пояс. Я осторожно провёл ладонью по его светлым волосам. На фотографии он выглядел гораздо меньше. Хотя, если подумать, с того времени прошло уже четыре года, а предо мной стоял крепкий мальчуган.

За спиной Елизаветы появился мужчина лет сорока пяти. Невысокий, жилистый, с густыми бровями и пальцами, в которые прочно въелось машинное масло. На нём были нижняя рубаха, брюки и расстёгнутые подтяжки. Он быстро оценил гимнастёрку, вещмешок, разбитое лицо и только после этого протянул руку.

— Пётр Савельевич Мельников. Мы с вами виделись давно, поэтому можете меня не помнить.

— Вадим Ланской. Вашу помощь моей семье я точно забывать не собираюсь.

Рукопожатие вышло крепким и коротким. Мельников кивнул, принимая ответ, а из комнаты выглянула его жена, придерживая на груди шерстяную шаль. Следом показались две сонные девочки, но мать сразу увела их обратно. Квартира ожила целиком: заскрипели кровати, загорелся свет на кухне, за стеной недовольно стукнул сосед.

Елизавета усадила меня за стол и поставила разогревать суп. Я попытался отказаться, вспомнив поздний час, однако желудок предал хозяина громким урчанием. Через минуту передо мной уже дымилась миска с капустой, картошкой и крохотным кусочком мяса. Миша сидел рядом, не сводил с меня глаз и засыпал вопросами о корабле, море, Франции и настоящих акулах.

— Акулы мне не попадались. Чайки там наглые: одна едва не утащила у пассажира завтрак, и тот потом половину палубы гонялся за ней с ботинком.

История была придумана на ходу, но племяннику понравилась. Он потребовал подробностей, Елизавета улыбнулась впервые после моего появления, даже Мельников тихо хмыкнул возле двери. Пришлось сочинить целое сражение между голодной чайкой и французским торговцем, закончившееся победой птицы и потерей второго ботинка.

Пока они смеялись, я осматривал квартиру. Две маленькие комнаты, узкая кухня и коридор, где взрослому человеку приходилось поворачиваться боком, чтобы разминуться с другим. У стены лежали сложенные тюфяки, на верёвке сушилось детское бельё, под столом стоял ящик с инструментами Мельникова. Здесь уже жили шестеро, а теперь к ним добавился седьмой.

Елизавета снова попыталась расспросить о Новороссийске. Я сослался на усталость, долгую лихорадку и дурную память после войны. Она замолчала, но взгляд стал внимательнее. Видно, девушкой она была не глупой, отчего такая защита надолго не выстоит.

— Разговоры оставим до утра. Вадим едва держится на стуле, да и Мише давно пора спать.

Мельников произнёс это спокойно, однако спорить с ним никто не стал. Мальчишку увели в комнату, жена хозяина погасила лишние лампы, а мне выдали тонкий тюфяк, старое одеяло и свёрнутый пиджак вместо подушки. Постель устроили прямо на кухне, между столом и печкой. После корабельной койки и камней балтиморского переулка место показалось почти роскошным.

Я умыл лицо над тазом, спрятал револьвер под тюфяк и лёг, стараясь не задеть коленями ножку стола. За стеной Елизавета тихо разговаривала с Мишей, из другой комнаты доносился шёпот Мельниковых. Потом квартира постепенно затихла.

Сон уже подбирался, когда дверь кухни осторожно открылась. Вошёл Пётр Савельевич, прикрыл её за собой и сел на табурет. Он успел одеться, только сапоги оставил в коридоре, чтобы меньше шуметь. В руках держал жестяную кружку с водой.

— Вы уж простите, что начинаю разговор сразу после приезда. Лучше сказать всё сейчас, пока женщины не слышат.

— Говорите прямо, Пётр Савельевич.

Он помолчал, потёр большим пальцем край кружки и посмотрел в сторону тёмной печи. Вид у него был усталый. Так выглядел человек, который давно считает каждый цент и знает цену лишней тарелке на столе.

— Лизавета с Мишей живут у нас почти месяц. Я обещал помочь и от своих слов не откажусь, только работа на верфи стала хуже. Военные заказы закончились, смены режут, людей выставляют за ворота каждую неделю. Ещё один взрослый мужчина в квартире — содержать мне тяжело будет.

— Содержать меня не придётся. Дайте пару дней, и я найду заработок.

— Я утром поговорю с человеком в порту. Он иногда набирает грузчиков на подённую работу, хотя обещать место заранее не стану.

— Уже больше, чем я вправе требовать. Если понадобится таскать мешки, значит, буду таскать мешки.

Мельников внимательно изучил меня, затем медленно кивнул. Вероятно, ожидал услышать рассуждения об офицерской чести и неподходящем для дворянина труде. Может быть, прошлый Ланской так и сказал бы, но я белоручкой себя никогда не считал.

— Подъём будет до рассвета. Если начальник участка согласится, проверять вашу выносливость начнут сразу.

— Разбудите, когда соберётесь выходить.

Уголки его рта дёрнулись. Пётр Савельевич поднялся, пожелал спокойной ночи и ушёл. Я ещё несколько минут смотрел в потолок, слушая, как за дверью скрипят половицы. После двух миллионов долларов и директорского кабинета моё нынешнее прибежище казалось пещерой, но ничего, и не из такой задницы выбирались.

Разбудили меня в половине пятого. Казалось, что стоило закрыть глаза всего минуту назад, а Мельников уже тряс за плечо и требовал подниматься. Я натянул гимнастёрку, умылся ледяной водой и проглотил кусок хлеба с остатками вчерашнего супа. Елизавета вышла проводить нас, поправила мне ворот и снова задержала пальцы возле синяка.

— После работы сразу домой, Вадя. И постарайся сегодня больше нигде не падать.

— Буду держаться подальше от лестниц и особенно опасных перил.

Она поняла, что я продолжаю врать, но при Мельникове спорить не стала. Мы вышли на тёмную улицу и направились к порту. Воздух тянул сыростью с залива, редкие фонари освещали мокрую мостовую, а навстречу уже шли рабочие с жестяными коробками для обеда.

По дороге Пётр Савельевич объяснил местные правила. На верфь меня сейчас не возьмут, там сокращали даже опытных клепальщиков. В порту положение было лучше: суда приходили ежедневно, груз требовалось перемещать при любой власти и любой цене доллара. И пусть сколоченные бригады держались за места, выносливый новичок мог найти себе место. Особенно если не сорвёт спину в первый день.

Начальника грузового участка звали мистер О'Рурк. Это был тяжёлый мужчина с красной шеей, жилетом поверх рубахи и золотой цепочкой часов на животе. Он слушал Мельникова, листая ведомость, и время от времени поглядывал на меня поверх очков.

— Ты говорил, парень служил офицером. Обычно они с характером.

— Этот перенесёт, мистер О'Рурк. Он прошёл две войны и приехал сюда без гроша, поэтому спесь успела выветриться.

Я оценил рекомендацию и решил не вмешиваться. Мельников говорил с начальником уверенно, напомнил про починенную паровую лебёдку и какие-то старые поставки деталей. Выходит, ради меня Мельников израсходовал важный ресурс — должника. Это стоило запомнить и ответить благодарностью.

О'Рурк закрыл ведомость и показал на ящик возле стены. Внутри лежали металлические детали, каждая весила фунтов по двадцать. Ящик целиком тянул на добрую сотню, а ушибленная лопатка отозвалась болью уже при одном взгляде.

Не сразу я сообразил, что оперирую непривычной для себя мерой веса. Впрочем, чего тут странного? Метрическая система закрепилась окончательно уже после установления власти большевиков.

— Подними и переставь к двери. Если уронишь на ногу, лечить тебя за счёт компании никто не будет.

Начальник хмыкнул. Я присел, ухватился за боковые планки и поднялся за счёт ног, стараясь держать спину ровно. Боль полоснула плечо, ладони напряглись, но я донёс груз до двери и опустил без грохота. Молодое тело оказалось выносливее, чем выглядело после войны и голодного путешествия.

— Сорок центов в час, десять часов смена. Опоздаешь, устроишь драку или испортишь груз — вылетишь до расчёта. Сегодня пойдёшь к бригаде Келли и будешь выполнять всё, что скажет старший.

— Правила понятны, мистер О'Рурк. Деньги выдаёте в конце недели, верно?

Он кивнул и позвал бригадира. Мельников успел пожать мне руку, пожелал не надорваться и ушёл на верфь. Через пять минут я уже стоял у трюма грузового парохода, а коренастый ирландец по фамилии Келли объяснял, за какой конец следует держать мешок с кофе.

К обеду гимнастёрку можно было выжимать. Мешки спускали по сходням, бросали на плечи и тащили к складу, где другой десяток рабочих укладывал их рядами. Стоило замешкаться, как сзади начинали орать. Стоило ускориться, впереди возникала пробка. Порт жил собственным ритмом, и новичка в этот ритм вбивали руганью, болью и чужими локтями.

Первый день закончился дрожью в руках. На второй ладони покрылись пузырями, и Келли молча бросил мне кусок грубой ткани для обмотки. На третий мы разгружали бочки с машинным маслом, одна сорвалась с тележки и едва не переломала ноги молодому негру из соседней бригады. Я успел дёрнуть парня за ворот, бочка пролетела мимо и раскололась о причальную тумбу.

После этого на меня стали смотреть чуть уважительнее. До дружбы было далеко, но в бригаде почти перестали посылать за инструментами через весь причал.

Неделя растянулась в одну длинную смену. Кофе сменялся табаком, табак — ящиками с консервами, затем пришёл угольщик, покрывший чёрной пылью всех вокруг. Я возвращался на Ист-Ломбард-стрит после заката, съедал всё, что ставили передо мной, отвечал на вопросы Миши и засыпал на кухне раньше, чем успевал снять второй сапог.

Елизавета мазала мои ладони жиром и ворчала, что офицер с такими руками скоро превратится в портового быка. Я отшучивался и по утрам снова шёл к причалам. Белоручкой себя никогда не считал. Физический труд всегда честнее, по крайней мере честнее работы во многих кабинетах, а повидал я их немало.

Порт давал достаточно материала для размышлений. За неделю я увидел, как кладовщик записал тридцать восемь ящиков вместо сорока, как ночной сторож пропустил телегу без проверки и как груз для одной фирмы случайно оказался в дальнем углу чужого склада. Здесь воровали все понемногу, но на выходе вырисовывалась интересная цифра.

К концу недели тело привыкло к нагрузке. Плечо всё ещё ныло после балтиморской дубинки, ладони покрылись плотной коркой, спина болела только по вечерам. Я научился подхватывать мешок в движении, правильно ставить ноги на мокрых досках и отдыхать те несколько секунд, пока лебёдка поднимала следующую связку ящиков.

В пятницу О'Рурк выдал мне конверт с деньгами. После вычетов там оказалось меньше обещанного, потому что компания взяла плату за перчатки, обеденный жетон и какую-то портовую регистрацию. Я спорить не стал. Первую неделю следовало закончить спокойно, а разобраться с местной бухгалтерией можно было позже, когда хоть немного «обрасту жирком».

Смена подошла к концу, солнце уже касалось крыш складов. Я вышел за ворота вместе с потоком рабочих и сразу заметил человека, прислонившегося к тёмному автомобилю через дорогу. Широкие плечи, тёмный пиджак, длинные усы, расходившиеся в стороны. Тот самый зритель из бара «Клэнси».

Он курил и смотрел прямо на меня. Рядом не было ни сломанной машины, ни знакомого рабочего, ни другой причины торчать у портовых ворот. Значит, ждал именно меня. Я позволил толпе пройти вперёд, проверил улицу и только потом пересёк дорогу.

— В прошлый раз вы предпочитали наблюдать из-за кружки. Сегодня решили познакомиться поближе? — начал я говорить с ним на английском.

— Можешь считать и так, — хмыкнул усач, протягивая ладонь, размерами не уступающую полотну лопаты. — Якуб Зелинский. В прошлый раз ты публику развлекал, не получилось даже парой фраз перекинуться.

Английский у него был хороший, хотя твёрдый акцент слышался в каждом втором слове. Вблизи я заметил старый шрам возле левого уха и свежие ссадины на костяшках. Человек явно не ограничивался ролью зрителя.

— Вадим Ланской, — я ответил на рукопожатие. — И от чего ты решил познакомиться поближе? Сомневаюсь, что тебе нужны носильщики.

Якуб усмехнулся, выбросил окурок и раздавил носком ботинка. Потом открыл заднюю дверь автомобиля, достал флягу и протянул мне. Я понюхал горлышко, почувствовал виски и вернул флягу владельцу. Можно было отхлебнуть, но желудок ворчал от пустоты внутри, и доза алкоголя могла оказать не самый прогнозируемый эффект.

— В баре ты понравился одному серьёзному человеку. Можешь считать, что ему нравятся крепкие ребята, так что для тебя есть небольшая работёнка. Не самая чистая, но хорошо оплачиваемая.

— Не юли. Давай на чистоту, а там уж посмотрим.

— Деловой подход. Уважаю, — он отхлебнул виски и сунул фляжку в карман пиджака. — Те трое, которых ты отделал, бегают с компанией ирландских щенков. Ничего серьёзного: воровство, мелкие ограбления, по лавкам мелочь трясут.

— Обычная шпана, значит.

— Ага, она самая, — поляк нисколько не удивился нехарактерному для английского языка слову. — Но недавно они где-то достали приличную партию алкоголя и решили, что теперь могут быть вровень с взрослыми людьми. Условия ставят, пальцы гнут.

— Откуда взяли товар и сколько там ящиков? Без этих деталей предложение похоже на попытку отправить меня под пули.

Якуб одобрительно кивнул. Видимо, ждал вопросов и проверял, брошусь ли я за деньгами раньше, чем услышу задачу. Вот только где он учился, там я преподавал.

— На небольшой склад на старом складе возле Кантонской железной дороги. Насколько мы знаем, там почти сорок ящиков достойного пития. Из охраны там шесть обормотов, у которых даже стволов нет.

— Полагаю, после этого ирландцам стоит забыть дорогу к складу. Верно?

— Правильно понимаешь. Как там у вас, русских, говорят? «Не по Сеньке шапка». Эти хорошее виски просто разбазарят, а алкоголь должен деньги приносить взрослым дядям. А щенкам мы подарим полезный жизненный опыт.

Мысленно я прикинул, что сорок ящиков должны уже стоить целое состояние, особенно если алкоголь старый, ещё до введения Сухого закона. И банда может прилично заработать, как только с громадной наценкой раскидает их по барам. Да, для конечного потребителя цена вырастет в разы, если не в десятки раз за стопку, но должно ли это меня волновать?

— Значит, твой босс не хочет, чтобы знакомые лица светились, — я хмыкнул. — И для того ему нужен тот, кто хорошо дерётся и пока не засветился среди вашей кампашки.

Якуб ухмыльнулся, причём с едва заметной толикой уважения. Видно, не ожидал увидеть во вчерашнем иммигранте понимание местной специфики.

— Да. Если наши полезут, то завтра кого-то могут подкараулить в подворотне или вовсе получат пулю возле церкви. К тому же эти красавцы уже знают, что с тобой просто так не разминуться.

Вот и настоящая причина. Им требовался посторонний исполнитель, которого можно отдать полиции или бросить в канаве, если дело сорвётся. Одновременно Якуб предлагал мне первый шаг внутрь их организации. Выполнишь задачу — получишь деньги и следующий разговор. Провалишься — порт потеряет одного русского грузчика, и никто не расстроится.

— Сколько человек пойдёт со мной? Шестерых я при всём желании не разделаю.

— Верю. Ещё четверо пойдут с тобой. Тоже парни молодые да бойкие, но без царя в голове. Тебя старшим поставлю, так что сам решай, как забирать всё будешь. Боссу нужен алкоголь и тишина. Если обойдёшься кулаками, он останется доволен. Если кто-то потянется к стволу, то там по обстоятельствам.

Ответ звучал разумно и оставлял достаточно лазеек. Якуб не назвал имени босса, точного происхождения товара и того, кто дал сведения о складе. Значит, доверия пока не было ни с одной стороны. Для первой встречи такое положение считалось нормальным.

— Когда начинаем и где встречаемся? За работу хочу сотню.

— Разумно. Завтра в десять подходи к мастерской на углу Флит-стрит и Честер. Возьмёшь задаток двадцать долларов, остальные восемьдесят получишь после разгрузки. Если решишь исчезнуть с авансом, я найду тебя на этой кухне, где ты сейчас спишь.

Выходит, за мной успели проследить. Значит, босс Якуба или сам поляк точно имеют мозги, чтобы не нанимать незнакомца с кондачка. С другой стороны, я ожидал чего-то подобного с момента, когда увидел его у ворот.

— Упоминать мою семью больше не советую. Работа касается только меня, и такой порядок сохранит наши отношения спокойными.

— Согласен, Вадим.

— Тогда договорились.

Мы ударили по рукам.

Глава 5

К мастерской на углу Флит-стрит и Честер я подошёл без семи минут десять. После смены в порту ныли плечи, а Елизавета долго расспрашивала о внезапной ночной подработке. В итоге она сунула мне два бутерброда и велела вернуться до рассвета.

Ворота мастерской оказались открыты. Две лампы освещали верстаки, разобранный автомобиль и небольшой грузовик «Форд» с деревянными бортами. Машина выглядела потрёпанной, зато мотор уже работал и ровно тарахтел.

Рядом с грузовиком курил Якуб. Кроме него меня ждали четверо парней в рабочих куртках и крепких ботинках. Старшему едва исполнилось двадцать три, младший выглядел ровесником недавних налётчиков. Оставалось надеяться, что драться они умеют.

— Пришёл вовремя, Вадим. Значит, первые двадцать долларов уже заслужил. – сказал поляк, протянув руку за кошельком.

— Я думал, деньги полагаются за склад.

Якуб протянул сложенные купюры. Я пересчитал и спрятал во внутренний карман. Поляк проследил за моими пальцами, затем показал на разложенное оружие.

На верстаке лежали четыре дубинки, короткий ломик, два ножа и тяжёлый латунный кастет. Якуб взял одну из дубинок, взвесил на ладони и протянул рукоятью вперёд.

— Возьми, дерево хорошее. Голову разбить постараться надо, а вот по конечностям работать милое дело.

Я мотнул головой, — Кулакам больше доверяю.

Я сунул пальцы в латунные кольца и несколько раз сжал ладонь. Великоват, зараза, но суставы не пережимал. По молодости я занимался боксом, а в сочетании с привычной рукопашкой навыки возросли в разы. Я давненько не тренировался, но вот навыки должны были остаться.

— Боксёр, значит.

— Он самый. – я кивнул, - Если хочешь проверить, то пойдём как-то на ринг с тобой, покажу во всей красе.

Якуб представил остальных. Широкоплечего парня с перебитым носом звали Семён Коваль, родился он возле Луцка и два года успел отслужить в царской армии. Высокий Михась Крук приехал из Гродненской губернии, говорил медленно и всё время поправлял рукава. Худой Абрам Левин происходил из Вильно, работал подмастерьем у жестянщика и улыбался при каждой фразе, даже когда смешного вокруг не наблюдалось. Последним оказался Антон Вайткевич из-под Ковно, молчаливый парень с широкими ладонями. Ему доверили грузовик.

Вот и собралась бригада из бывшей Российской империи. Поляк, волынец, белорус, виленский еврей, литовец и русский офицер с сознанием бывшего мента. Команда «А» не иначе.

— Якуб сказал, что ты будешь старшим.

Семён произнёс это спокойно, но подбородок выставил вперёд. Ему явно хотелось самому руководить выездом. Стоило бы посадить его на задницу прямо сейчас, но мериться кулаками я пока не собирался.

— Если мой приказ покажется глупым, скажешь об этом сразу. После начала работы споры закончатся, иначе кто-нибудь вернётся домой с дыркой в животе.

— Разговор понятный. Посмотрим, что ты придумал на месте.

Якуб раздал дубинки и объяснил маршрут. Склад находился возле железнодорожной ветки в Кантоне, дорога занимала около двадцати минут. Сам поляк оставался в мастерской, передав командование мне. В кузове уже лежало всё, чтобы ящики не расколотило во время езды.

— Бак почти полный, мотор прогрет. Рукоять иногда бьёт в обратную сторону, поэтому большой палец держи правильно. – кивнул Якуб.

Мы забрались в грузовик. Антон сел за руль, Якуб проехал с нами несколько кварталов и спрыгнул на улицу. Поляк напомнил адрес мастерской, пожелал удачи и пошёл обратно. Дальше объясняться с полицией и ирландцами предстояло нам.

Когда до склада осталось около двух кварталов, я приказал Антону свернуть к тёмной ограде и заглушить мотор. Семён сразу высунулся из кабины, собираясь уточнить причину остановки. Остальные тоже завозились в кузове.

— Дальше я пройду один и осмотрюсь. Вы остаётесь возле машины, не курите и не шумите.

— Якуб всё уже узнал. Шесть парней без стволов сидят на складе. Просто подъедем, набьём им морды и заберём всё причитающееся.

— Якуб сейчас пьёт кофе в мастерской, а мне отвечать за ваши кочерыжки. Заткнитесь и делайте что велено.

Семён недовольно втянул воздух, но вернулся в кабину. Я снял кепку, расстегнул куртку и пошёл дальше, стараясь выглядеть рабочим, который возвращается после поздней смены. Револьвер оставался за поясом под гимнастёркой, кастет лежал в кармане. На открытой улице людей почти не было. Вдали грохнул товарный состав, где-то за домами протяжно загудел пароход.

Склад нашёлся быстро и больше напоминал гараж-переросток. Старые кирпичные стены, ржавая крыша, два окна со ставнями. Главные ворота выходили к широкой улице, задняя дверь — в узкий проезд между забором и железнодорожной насыпью.

У главного входа вокруг перевёрнутого ящика сидели пятеро парней. Они метали карты на стол, передавая друг другу бутылку и спорили за кон. Оружия, помимо стандартных дубинок и пары бит не было. По крайней мере, на всеобщее обозрение их не доставали.

У задней двери стоял шестой охранник. Он курил, плевал под ноги и завидовал товарищам у бутылки. Каждые несколько минут парень подходил к углу, поглядывал на улицу, затем возвращался под лампу, подпирая стену спиной. Кажется, он дремал стоя, пользуясь древней мудростью «Солдат спит – служба идёт».

Я прошёл мимо, не поворачивая головы. Через щель у порога пробивался свет, охранник несколько раз машинально тронул карман куртки. Скорее всего, там лежали ключи.

Вариантов имелось два. Можно было ворваться через главный вход, навязать драку пятерым и надеяться, что мои новые товарищи умеют держать удар. Второй путь требовал больше времени и сильных спин: убрать одного часового, открыть заднюю дверь и перетаскать груз к машине по узкому проезду. После недели в порту лишняя сотня шагов меня не пугала.

Я вернулся к грузовику тем же маршрутом. Парни ждали возле кузова, только Абрам нарушил приказ и закурил. Увидев меня, он бросил сигарету в лужу и поспешно растоптал её ногой.

— Пятеро сидят у главных ворот, один охраняет заднюю дверь. Заходим с тыла и забираем товар оттуда.

— Машина к задней двери не проедет, там узко. Придётся ящики тащить почти через весь квартал.

Михась произнёс это без возмущения, просто обозначил проблему. Я объяснил, что грузовик встанет в соседнем проезде, примерно в пятидесяти ярдах от двери. Расстояние получалось неприятным, но посильным.

— Мы можем подъехать к главным воротам и сразу навалиться всей пятёркой. Чего мудрить из-за уличной шпаны?

— Я вас сегодня вижу впервые и понятия не имею, кто из вас умеет драться, а огребать при неудаче всем. С тыла придётся положить одного и чуть попотеть. Мне второй вариант куда милее.

Семён сжал челюсти. Я ожидал нового спора, однако вмешался Антон. Он сказал, что двигатель слышно за квартал, а заглохнуть машина может в самый плохой момент. Тихий подход показался ему разумнее.

— Тогда делаем так. Я снимаю часового и открываю дверь. Антон подгоняет машину до соседней улицы, после чего вы глушите мотор и катите грузовик руками. Когда увидите меня у угла, подходите к двери.

— А если часовой окажется крепким? Мы услышим, когда тебя начнут бить?

Абрам продолжал улыбаться, но пальцы постоянно трогали рукоять дубинки. Я вытащил кастет и надел на правую руку.

— Если он окажется крепким, ударю второй раз. До этого момента не отсвечивайте.

Я подобрал возле ограды пустую бутылку, вылил из неё остатки дождевой воды и снова направился к складу. Актёрского образования у меня не было, но и предстоящий зритель не Станиславский, а потому играть пьяного было не так сложно. Ноги заплетались, плечо задевало стены, бутылка болталась в руке. Я тихо тянул какую-то песню без слов, дважды останавливался и долго пытался определить направление.

Охранник заметил меня почти сразу. Он отлепился от стены, бросил окурок и положил ладонь на карман. С такого расстояния парень казался старше, чем я решил сначала. Лет двадцать пять, тяжёлая челюсть, сломанный раза три нос и короткая дубинка за спиной.

— Проваливай отсюда, пьянь! Здесь частная собственность, ищи место для сна в другом переулке!

Я остановился, покачнулся и уставился на него мутным взглядом. Потом ткнул бутылкой в сторону двери и заговорил на ломаном английском.

— Мне сказали, здесь наливают. Добрый человек всегда даст выпить усталому моряку.

— Тебе плохо объяснили, пьянь. Сделай ещё шаг, и я помогу протрезветь.

Он вытащил дубинку. Я примирительно поднял левую ладонь, а правую с кастетом спрятал возле бедра. Между нами оставалось около трёх шагов. Для прямой атаки многовато, поэтому пришлось продолжать спектакль.

— Я заплачу, приятель. У меня найдётся целая пятёрка, если виски хорошее.

Слово «доллар» сработало. Охранник посмотрел на мои карманы и позволил приблизиться ещё на шаг с явным желанием получить мою собственность. Я сделал вид, что ищу деньги, опустил голову и качнулся к нему. Дубинка ушла чуть в сторону, парень приготовился придержать меня за плечо. И это была его ошибка.

Правая нога толкнулась от земли и вес тела пошёл вперёд, отправляя кулак в полёт. В коротком движении кастет встретился с челюстью охранника. Латунь щёлкнула о кость, голова парня дёрнулась назад и колени подломились.

- Вот так, тише… - прошептал я, мягко укладывая его у стены.

Апперкот вышел чистым, хотя последняя тренировка была давно. Я быстро проверил пульс, благо тот бился. Через несколько минут он наверняка очнётся и будет не рад головной боли, отчего я перехватил ему запястья его же ремнём и заткнул рот кепкой, а затем оттащил за штабель старых досок. Будет лежать мирно и наверняка его завтра же утром.

Ключи нашлись в правом кармане. Я быстро перебрал все и на третьем замок поддался с тихим щелчком.

Внутренности склада состояли из одного большого помещения, заваленного многочисленными ящиками. Товар лежал ближе к заднему выходу. За такую удачу впору было ставить свечку, только подходящей церкви рядом не наблюдалось.

Я вышел в переулок и дважды махнул рукой. Через минуту из темноты показался грузовик. Двигатель молчал, Антон сидел за рулём, остальные упирались ладонями в задний борт. Колёса шуршали по асфальту, где-то внутри кабины тихо звякал инструмент.

— Тише толкайте, вы не вагон на сортировке двигаете. Антон, ставь колёса прямо и тормози возле забора.

— Если нагрузим все сорок ящиков, обратно руками его уже не сдвинем. Придётся заводить здесь.

— Тогда нам будет уже плевать.

Абрам остался у задней двери следить за улицей. Семён с Михасем взяли первый ящик, Антон подготовил кузов, а я проверил положение остальных. Карточная игра продолжалась, ирландцы шумели и требовали открыть новую бутылку. Я вернулся к своим и включился в погрузку.

Ящики были тяжелее, чем ожидалось. В каждом лежало по двенадцать бутылок, переложенных соломой. Стекло слабо позвякивало при резком движении и пришлось идти медленно. Бригада у нас была не самая слаженная, но постепенно ящики перекочёвывали в кузов.

Мы вынесли двадцать восьмой ящик, когда из конторки донёсся скрип двери. Я поставил груз на пол и поднял кулак, приказывая всем замереть. Семён с Михасем остановились возле заднего выхода, Антон остался в кузове. По складу прошли нетвёрдые шаги.

Из-за штабеля появился рыжий парень в расстёгнутом пальто. Он держал пустую бутылку и направлялся к ящикам, видимо, решил пополнить запасы для игры. Сначала ирландец увидел меня, потом перевёл пьяный взгляд на открытый задний выход и Семёна с ящиком в руках. Мы несколько мгновений смотрели друг на друга.

— Какого чёрта вы здесь делаете? Парни, нас грабят! Тащите сюда свои задницы!

Я сорвался с места, но рыжий успел швырнуть бутылку. Она разлетелась осколками над головой Михася и звон разлетелся по складу. Из конторки загрохотали стулья, кто-то громко выругался, затем к главным воротам побежали сразу несколько человек.

Рыжий выставил кулаки и попытался встретить меня прямым ударом. Движение вышло медленным и я поднырнул под удар, пробил левый в печень и добавил правый боковой. Кастет врезался в скулу и парень рухнул мешком на ящики.

— Абрам, к нам! Антон, оставайся у машины!

Мои крики смешались с топотом. Из конторки вывалились четверо. Один нёс нож, двое вооружились ножками от стульев, последний схватил короткую кочергу. Семён бросил ящик и выдернул дубинку. Михась сделал то же самое, а Абрам влетел через заднюю дверь и едва не поскользнулся на рассыпанной соломе.

Первым добрался здоровяк с кочергой. Он замахнулся на Семёна, получил дубинкой по предплечью, однако оружие удержал. Второй удар пришёлся Семёну в плечо и развернул его боком. Михась шагнул на помощь, но в этот момент парень с ножкой стула приложил его по голове. Бровь сразу рассекло, кровь потекла на глаз, а сам он пошатнулся.

Вот теперь стало понятно, с кем я приехал. Семён умел бить сильно и держал удар, только слишком увлекался одним противником. Михась обладал длинными руками, но забывал прикрывать голову. Абрам двигался быстро, зато от каждого замаха отступал на два шага и мешал остальным.

Оценивать их дальше времени не осталось. На меня пошёл ирландец с ножом. Он держал клинок снизу, прикрывал подбородок плечом и явно знал, что делает. Первый выпад я пропустил мимо живота, отбив запястье левой. Второй прошёл опаснее, кончик распорол куртку возле кармана.

Я пнул ногой того в колено. Ирландец качнулся, но тут же вернул равновесие и полоснул ножом. Пришлось шагнуть внутрь, поймать его руку двумя ладонями и врезаться лбом в переносицу. Хрустнул нос, хватка ослабла. Я вывернул запястье, выбил нож и дважды пробил по корпусу. После правого с кастетом парень согнулся, а мощный прямой в «солнышко» отправил его на пол.

Слева вскрикнул Абрам. Ножка стула ударила его под рёбра, и виленец врезался спиной в штабель. Ирландец поднял оружие для нового удара. Я подхватил с пола пустую деревянную планку и метнул ему в лицо. Тот машинально прикрылся, чего хватило Семёну. Волынец развернулся и ударил дубинкой поперёк спины.

Парень упал на колени, но здоровяк с кочергой успел отомстить. Железо зацепило Семёна по бедру. Нога подломилась, он рухнул рядом с противником. Михась, заливаясь кровью, перехватил кочергу обеими руками и дёрнул на себя. Здоровяк оказался сильнее и потащил его вперёд.

Я налетел сбоку и пробил левой в ухо. Здоровяк мотнул башкой как дикий тур и попытался обхватить за корпус. Весил он фунтов на пятьдесят больше, бороться с ним в обнимку не хотелось. Я отступил, встретил коленом в живот и сразу добавил правый прямой в челюсть.

Латунь сделала своё дело. Здоровяк рухнул на спину, ударился затылком о доски и затих. Я проверил, дышит ли он, после чего повернулся к остальным. Семён уже поднялся, Михась зажимал рассечённую бровь, Абрам сидел у стены и пытался сделать полный вдох.

Последний ирландец отступал к конторке. Это был худой парень в жилете, до этого державшийся за спинами товарищей. Его правая рука шарила по полке возле двери. Я вспомнил уверения Якуба об отсутствии стволов и мысленно передал поляку самые тёплые пожелания.

Парень вытащил небольшой пистолет. По форме затвора и рукояти я узнал карманный «Кольт», вполне современную для этого времени машинку. Ствол дёрнулся в мою сторону. Между нами оставалось шагов семь и если пальнёт, то не промахнётся.

— Стой на месте, урод! Бросай железку и подними обе руки!

Я разжал ладонь, позволив кастету упасть на доски. Руки поднял до уровня груди и посмотрел на оружие. Большой палец ирландца лежал далеко от рычажка предохранителя. Сам рычажок находился в верхнем положении.

— Держи его, Патрик! Если дёрнется, стреляй сразу!

Крик донёсся откуда-то с пола. Патрик облизнул губы и сильнее сжал рукоять. Указательный палец побелел на спуске, но выстрела не последовало. Парень сжал ещё раз, затем посмотрел на пистолет и затряс им, словно это могло исправить проблему.

Я сделал шаг вперёд. Патрик снова навёл ствол, обеими руками вцепился в оружие и попытался продавить спуск, но предохранитель мешал.

— Остановись, сукин сын! Я сейчас прострелю тебе живот!

— Для начала заставь свою пушку работать. Потом уже будешь выбирать, куда мне стрелять.

Я шагнул ещё раз. Он отступил, запнулся о ножку стула и на мгновение опустил ствол. Этого хватило. Я преодолел оставшееся расстояние, левой отвёл оружие в сторону, а открытой правой ладонью со всей силы врезал ему по щеке.

От оплеухи зазвенело, но Патрик остался стоять, продолжая держать пистолет. Я выкрутил его запястье, а Ирландец вскрикнул, выпуская пистолет, что перекочевал ко мне.

Я отвёл предохранитель вниз, вытащил магазин и передёрнул затвор. На пол выпал целый патрон. Семь зарядов находились в магазине, восьмой владелец успел загнать в ствол. Оружие было исправно, подвела только подготовка стрелка.

— Перед стрельбой полезно разобраться, как работает оружие. Вот этот маленький рычажок мог спасти твою репутацию.

— Пошёл ты! Верни пистолет, и я покажу тебе этот рычажок!

— Урок ты усвоил плохо. Придётся добавить практическое занятие.

Я сунул разряженный пистолет за пояс и пробил левым боковым в челюсть. Патрик покачнулся, но устоял. Второй удар пришёлся в солнечное сплетение, третий снизу поднял подбородок. Парень повалился на спину и больше не двигался.

— Все живы? Отвечайте полными словами, чтобы я понял, кого ещё придётся тащить на себе.

— Рёбра целы, дышать могу. Этот ублюдок просто хорошо приложил меня палкой.

Абрам поднялся, придерживая бок. Семён хромал, но уверял, что кость не сломана. Михась выглядел хуже всех: кровь залила половину лица, хотя порез над бровью оказался неглубоким. Я дал ему чистую тряпку из мешка и приказал прижать к ране.

— Вы двое идёте к машине и приводите себя в порядок. Семён остаётся со мной, свяжем этих артистов и закончим погрузку.

Михась попытался поднять ближайший груз, пошатнулся и едва не сел на пол. Я забрал у него ящик и показал на дверь. Спорить он не стал.

Верёвки на всех не хватило, поэтому использовали ремни, подтяжки и полосы от рубах. Ирландцев уложили возле конторки и проверили карманы. Нашлись два ножа, кастет и ещё один магазин к «Кольту».

Задний часовой начал приходить в себя. Он застонал, попытался освободить руки и получил от Семёна предупреждение не двигаться. Парень послушался, увидев связанных товарищей и пятерых злых незнакомцев на складе.

Оставшиеся двенадцать ящиков мы вынесли за четыре ходки. Антон завёл грузовик со второй попытки, двигатель грохнул на всю улицу. Ждать гостей уже не имело смысла. Я захлопнул заднюю дверь склада, бросил ключи рядом с часовым и запрыгнул в кузов.

Грузовик тронулся и набрал скорость. Семён растирал бедро, Михась прижимал ко лбу окровавленную повязку, Абрам дышал осторожно. Лучше всех чувствовал себя Антон, проведший всю драку возле машины.

— В следующий раз водитель тоже заходит внутрь. Машина без груза никому не нужна, если всю бригаду убьют на складе.

— Ты сам приказал мне оставаться с грузовиком. Я выполнил приказ и держал мотор готовым.

— Выполнил правильно. Я предупреждаю на будущее, поскольку план редко переживает встречу с противником.

Семён хрипло рассмеялся, потом поморщился от боли. Его желание спорить со старшим исчезло где-то между кочергой и моим кастетом. Остальные тоже смотрели иначе. Первое совместное дело оказалось лучшим способом познакомиться.

— Ты говорил, что не знаешь, умеем ли мы драться. Теперь увидел достаточно?

— Увидел. Ты раскрываешься после сильного удара, Михась забывает про защиту головы, Абрам слишком далеко отскакивает, а Антон хорошо охраняет грузовики.

Парни загоготали, даже водитель обернулся и показал мне кулак. Напряжение начало отпускать. Я достал из кармана магазин, вернул патроны в «Кольт» и снова поставил его на предохранитель. Пистолет оказался куда как компактнее и я уже подумывал над тем, чтобы сделать его постоянным.

У мастерской нас ждали Якуб и двое мужчин постарше. Они открыли ворота, загнали машину внутрь и закрыли створки. Поляк поднялся на подножку, посмотрел в кузов и присвистнул.

— Все сорок ящиков. Я готовился увидеть половину товара и пару сломанных носов, а вы привезли целый склад.

— Сломанные носы остались на месте. Нашим досталось по мелочи, поэтому найди аптечку и человека, который умеет зашивать брови.

Увидев повязку Михася, Якуб перестал улыбаться. Один из старших мужчин занялся пострадавшими, достал спирт, бинты и коробку с иглами. Семён остался разгружать вместе со мной.

Поляк проверял груз дотошно, каждый ящик, каждую бутылка. Всего набралось четыреста семьдесят девять бутылок. Только одну успели выпить и разбить нерадивые охранники.

— Даже стекло сохранили. Босс действительно будет доволен.

— Твой босс мог бы быть ещё довольнее, если бы сведения оказались точными. У ирландцев нашёлся заряженный пистолет.

Я положил «Кольт» на верстак. Якуб взял его, проверил магазин и тихо выругался по-польски с упоминанием курвы. Потом посмотрел на меня, ожидая продолжения.

— Стрелок был идиотом, но мы могли не вернуться. В следующий раз подбирал информаторов поглазастее.

— Учтём.

Он вернул оружие рукоятью вперёд. Значит, трофей признавался моим. Я спрятал «Кольт» во внутренний карман и почувствовал приятную тяжесть. Ещё парочка таких вылазок и можно будет уже собрать полноценный арсенал. Но как бы то не было, я чувствовал себя увереннее.

Якуб выбрал бутылку шотландского виски и вытащил пробку. Поляк понюхал содержимое, сделал небольшой глоток и протянул бутылку мне.

— За первое общее дело. Ты доставил товар и вернул людей живыми, поэтому заслужил попробовать добычу.

— За точные сведения на следующей работе. – я отсалютовал бутылкой и сделал глоток.

Виски обжёг язык и горло, разошёлся теплом по пустому желудку. Напиток был хорошим, особенно после недели жидкого кофе и водянистого супа. Я сделал второй маленький глоток и вернул бутылку Якубу. Устраивать пьянку после драки не стоило.

Поляк закупорил бутылку и достал из кармана пачку денег. Отсчитал четыре двадцатки, положил на верстак и прижал ладонью. Я пересчитал купюры, добавил их к полученному задатку. Сотня собралась полностью.

— Босс точно захочет с тобой встретиться. Обычно новые люди начинают с охраны дверей, а ты за одну ночь принёс ему маленькое состояние.

— Я принёс сорок ящиков и четырёх побитых работников. Маленькое состояние твой босс сделает сам, когда продаст содержимое.

— Поэтому он и босс. Отдохни пару дней, Вадим, а потом я тебя найду.

Глава 6

Вернулся в тот день я около часа ночи и хотел было завалиться спать без задних ног, но не смог. Сон просто не шёл после ночных приключений, совершенно наоборот — хотелось делать и думать. И первое больше, чем второе, но бездумно действовать было нельзя. Потому я раздобыл листок, огрызок карандаша и сел под светом лампы на крохотной кухоньке.

Что я знал о двадцатых годах? Время интербеллума, когда пушки перестали кричать и наступило временное затишье. До новой войны осталось немногим меньше девятнадцати лет, если считать от наступления германцев на границы Польши. И что это значит? Можно попытаться пустить в расход Гитлера. До него дотянуться проблематично, а если попытаться добраться до Бенито? Помнится, когда-то он даже заигрывал с левыми движениями, но уже сейчас спешно организует свою партию, после которой начнётся постепенное распространение коричневой чумы по Европе. И ведь заражать будет всех, начиная от европейских мыслителей, заканчивая американскими магнатами и диктаторами. В идеале стоит попытаться ликвидировать всех идеологов, хотя список выйдет массивный.

Стоп. Нашёлся, блин, спаситель от фашизма. Моё влияние пока что ограничивается стенами этой кухоньки и то с очень большими ограничениями. Перед тем, как строить планы мирового господства, стоило бы сначала решить вопросы с жилплощадью. Сотня баксов в кошельке не так уж и мало, наверняка можно было бы снять пусть и небольшую, но отдельную квартиру. Однако пока я не спешил. Если не сложится с Якубом, то этот заработок можно назвать чудом и никакой стабильности не будет, а значит, пока Мельников не выгоняет, стоит немного понаглеть и воспользоваться его гостеприимством.

Но что касаемо Америки? После Первой мировой экономика страны стремительно росла и продолжит радовать экономистов вплоть до биржевого краха двадцать девятого года. А вместе с экономическим ростом будет расти ещё и преступность. Самые известные фамилии в лице Лаки Лучано, Аль Капоне, Мейера Лански или Фрэнка Костелло ещё не успели подняться на верхушку криминальной лестницы. Это не отменяет того, что свои боссы уже начинают складываться по всем штатам, но радовало то, что в моём их сейчас ещё не было. Чикаго, Атлантик-сити, Нью-Йорк, Детройт — другое дело. Балтимору же не досталось фигуры масштаба Капоне или Лучано. Значит, местный рынок не держится в кулаке одного босса. Но и свободным город назвать сложно. И есть ещё место для новой силы, что переломит власть других без вступления в масштабную войну.

Так за раздумьями меня и обнаружила Елизавета. Я сидел на кухне, погружённый в свои мысли, покусывая кончик карандаша. Не успела она ничего сказать, как я положил перед ней одну из двадцаток. Глаза её округлились, ведь за первую неделю работы я должен был принести немногим больше двадцати восьми долларов, а так перед ней лежала неполная полусотня. Да, пришлось объяснять и это, но такая прибавка к зарплате хоть как-то укладывалась в легенду об ударном труде. Незамедлительно последовало объяснение, кто такие «ударники», и девушка с явным подозрением посмотрела на меня, но деньги всё же приняла с улыбкой до ушей, сказав, что наконец сможет купить сыну одежду и заплатить хоть за часть продуктов.

Мне же деваться было некуда, ведь нашу бригаду сегодня на работу не вызывали, но и сидеть дома желания никакого не было. Я прихватил с собой револьвер и пистолет, после чего собирался выйти в ближайшую забегаловку, чтобы позавтракать и ещё подумать, но как только я оказался вне дома, то заметил припаркованную машину, рядом с которой стояла знакомая массивная фигура с явными следами похмелья. Усач держал в руках стеклянную бутылку и стремительно её опустошал мощными глотками. Видимо, за ночь они успели прилично распробовать добытый нами алкоголь.

— Хорошая была ночка? — усмехнулся я, подходя к машине.

— Отличная. — кивнул поляк, хотя движение головой ему явно далось с трудом. — Хороший шотландский виски. Не то дерьмо, которое начали в Кентукки лить.

— И раз ты приехал, то, видно, босс меня ждёт?

— Да. Запрыгивай в машину, довезу.

Я хмыкнул и забрался на переднее сиденье, по привычке потянувшись к ремню безопасности. Ремней здесь, конечно, ещё не было — и без них было несколько неудобно, всё же спасали они меня в паре-тройке серьёзных аварий. Рёбра поломало, но зато жив оставался.

Но как только затарахтел двигатель и Якуб уселся за руль, мысли пошли в иную сторону. Поляк явно не располагал к разговорам, откупорив уже вторую бутылку прохладной воды, а потому я мысленно стал представлять, кто же окажется боссом. Учитывая то, насколько был интернациональным комплект посланных со мной на склад молодых гангстеров, моментально строил образ старенького деда-еврея откуда-то из солнечной Одессы с их приятным для ушей говором. Всё же за черту оседлости они особо не лезли, а коммерческой хватки у них всегда хватало, так что контакты с представителями выходцев из России были вполне ожидаемыми.

Предположение прожило около пятнадцати минут. Якуб молчал, пил воду и морщился на поворотах, а за окном всё чаще мелькали склады, конторы перевозчиков и дворы с телегами. Вывески обещали доставку угля, муки и машинных деталей. Алкоголь среди товаров никто не упоминал.

Поляк свернул с Ист-Пратт-стрит и остановил машину возле кирпичной ограды. За воротами находились два склада, навес, конюшня и конторка с трубой. Рабочие перекатывали бочки к фургону и возились возле грузовика. Двор выглядел вполне законным.

Я ожидал увидеть ресторан с отдельными кабинетами или прокуренный паб. Кино приучило к таким гангстерским логовам. Местный босс явно был слеплен из другого теста, однако место его жизни тоже говорило о многом.

— Приехали. Постарайся не разочароваться, у нас сегодня без оркестра и танцовщиц.

— Переживу отсутствие музыки. Меня больше интересует человек, ради которого ты встал с похмелья.

Якуб заглушил двигатель, выбрался наружу и поправил пиджак. Я последовал за ним, проверив оба пистолета под одеждой. Конечно, сюда я прибыл не стрелять, но лучше быть подготовленным. Не совсем понятно, как тут меня примут, но если начнётся пальба, то жизнь свою я постараюсь продать максимально дорого.

У ворот нас встретил высокий мужчина в сером пальто. Кепка была надвинута на глаза, правая рука оставалась в кармане. Нос ему когда-то ломали, на шее тянулась полоса старого пореза.

— Это мистер Смит. Он следит, чтобы во двор не заходили лишние люди и не выходили лишние товары.

— Хороша должность. — кивнул я.

Смит посмотрел на меня внимательнее и потребовал оставить оружие у ворот. Якуб уже протянул ему револьвер, поэтому спорить не имело смысла. Я разрядил пистолет, а револьвер просто потянул рукоятью вперёд. Как ни посмотри, «Наган» пусть и легендарное оружие для моего региона, но удобства в его пользовании кот наплакал. При перезарядке придётся по одной выбивать пустые гильзы и также поодиночке вставлять в каморы новые. И всё для того, чтобы стреляли меньше и точнее. Экономия, чтоб её.

— Откуда второй?

— Боевой трофей. — хмыкнул я. — По причине ошибки вашей разведки.

Смит усмехнулся и убрал оружие под стойку, хотя сами боеприпасы забирать не стал.

Во дворе Якуба знали все. Он здоровался с рабочими и спрашивал о пришедших грузах. Возле складов имелось множество ящиков, мешков и тюков. Вроде самые обычные консервы, сахар, мука и тому подобное, но что-то мне подсказывало, что в портовом городе босс точно не станет возить только продукты.

— Неплохой оборот у вашего хозяина. — подметил я, смотря на выезжающую из двора конную подводу, доверху набитую продуктами. — Такую просто так не откроишь.

— Скоро сам увидишь. Только не называй его хозяином, Моисей Лейбович этого слова не любит.

Имя подтвердило половину моих предположений. Тайной оставалось только то, зачем поляк больше недели изображал человека, едва понимающего русский язык.

Конторка занимала угол дальнего склада. Охранник постучал два раза и пропустил нас в кабинет. Убранство там было не самое яркое. Большой стол из массива дерева, сейф, несколько полок, три стула и великое множество бумаг, книг, счетов. Над сейфом висела карта Балтимора с неизвестными отметками у причалов и железных дорог.

За столом сидел сухой старик лет шестидесяти в рубашке, жилете и нарукавниках. Седые волосы были зачёсаны назад, круглые очки держались на тонком носу. Он выводил цифры в ведомости и больше напоминал бухгалтера торговой фирмы, чем руководителя банды.

Старик закончил строку и поднял голову. Цепкий взгляд быстро осмотрел одежду, руки и синяк на скуле.

— Проходите, Вадим Сергеевич. Садитесь ближе к столу, разговор таки удобнее вести без криков.

Почти чистая русская речь зазвучала лучшей в мире музыкой, настолько неожиданной, что я замер у стула. Старик говорил мягко, с едва заметными южными интонациями, так знакомыми по анекдотам и фильмам. И это «таки», без которого сложно было представить еврея из Одессы. Пожалуй, именно таким я и представлял его в машине.

— Моисей Лейбович Гурвич, если я правильно понял. — сказал я. — Приятно услышать родной язык на чужбине.

— Здесь почти нет людей, что не знают этого языка. — Моисей улыбнулся, широким жестом обводя комнату, где помимо нас оставался только усач. — Якуб тоже знает русский, он родился под Варшавой в обеспеченной семье. Наверняка он сейчас бы шёл под знамёна Пилсудского, если бы не его отец, что был большим любителем взрывать тех, кто носит на себе дворянский титул.

— Да уж, отец был большим на то специалистом. — хмыкнул поляк уже на русском. — Правда, бомбы не спасли его от туберкулёза.

— Господь забирает лучших. — развёл руками хозяин кабинета и указал мне на стул.

Я сел, Якуб устроился возле стены. Моисей Лейбович разлил чай по трём стаканам и подвинул поляку блюдце с лимоном.

— Выпей, Якуб. Смотреть на тебя больно. Я ведь говорил тебе вчера закусывать, а ты не послушал меня. И пусть я еврей, но еврей старый и повидал самых известных выпивох. Никого похмелье не щадило.

— Спасибо, Моисей Лейбович. — сказал Якуб, принимая блюдце. — Сегодня страдаю исключительно молча.

— Выходит, английский был спектаклем. Долго собирался продолжать?

— Пока ты не начал бы ругаться при мне по-русски. Ты держался слишком серьёзно, поэтому портить шутку было жалко.

— Значит, все разговоры о шпане и шапке Сеньки ты прекрасно понимал. Надеюсь, мою оценку твоей разведки тоже переводить не придётся.

— Её понял даже Смит, хотя он родился под Гродно и русский вспоминает только во время пьянки. К слову, зовут его Самуэль. Американцам проще выговорить «Смит», поэтому он не спорит.

Моисей Лейбович постучал карандашом по столу, возвращая разговор к себе. Якуб любил испытывать новых людей и иногда получал за это по голове. Старик предложил не сердиться, поскольку польза от поляка пока перевешивала его дурные привычки.

— Я действительно приехал из Одессы шестнадцать лет назад. Тогда мне казалось, что в Америке человек с головой быстро станет богатым. Богатство появилось, только оно требует ежедневного присмотра.

— Значит, покинули Россию в пятом году. Время для отъезда выбрали разумное.

Пятый год действительно был не самым лучшим для иудеев. В тот год Одессу охватила оказавшаяся позже неудачной революция. Поджоги доков, забастовки рабочих, избиения госслужащих, рост цен из-за очередного кризиса — всё это подогревало толпу самых разных идеологических направлений. Немало демонстрантов с красными флагами тогда повалило на улицы черноморского града, и евреи там играли далеко не последнюю роль. Их отряды самообороны тогда активно участвовали в городских столкновениях, но разозлённая толпа была столь неоднородной, что многие обвинили в происходящем евреев и пошли погромы с избиением всех, кто был хоть как-то на них похож, сожжением и разграблением домов.

В один момент погромы даже удалось остановить, но дальше против «революционеров» генерал-губернатор повёл войска, и погромы возобновились. Так что экстренная эмиграция выглядела действительно разумным решением на тот момент.

— Разумным оно стало уже после. Тогда я увозил жену и детей подальше от людей, которым хотелось крови. Одесса всегда была хорошим городом, умела кормить и развлекать, но вот только спокойной жизнью баловала редко.

Я кивнул, отпивая чаю. Пока что этот еврей не вызывал у меня больших подозрений. Народ у них предприимчивый, но раз он пока умудрился удерживать в одном кулаке выходцев из несуществующей ныне империи, то всё должно быть не так уж и плохо. По крайней мере, пока мы друг другу будем полезны.

— Думаю, у вас тоже были серьёзные причины покинуть Россию. Но об этом не будем, у всех у нас есть собственные скелеты в шкафу и лишний раз их трогать нет никакого желания. — Моисей взял со стола листок, поправил на носу очки и продолжил: — Ваш отец служил в экспортной конторе, семья числилась среди потомственных дворян, хотя больших денег не имела. По моим сведениям, вы говорите на трёх языках, грамотны и с военным опытом. Для такого человека вы удивительно быстро схватились за предложенную работу.

— Поверьте, я сделал достаточно для того, чтобы не строить здесь из себя барина. У меня есть семья, и гордость семью не оденет, не накормит, не обогреет.

Моисей Лейбович медленно кивнул. На лице исчезла остаточная улыбка, остался внимательный прищур.

— Шестнадцать лет назад я говорил почти так же. У меня были жена, двое детей и сорок три доллара. Сейчас вы сами видите, чего именно я добился. — он отложил лист в сторону и снял очки. — Перейдём же к делу. Вы можете и дальше работать в порту за двадцать восемь долларов в неделю. Через год спина станет крепче, руки шире, а мистер О'Рурк, возможно, позволит вам командовать тремя грузчиками. — он помолчал несколько секунд, позволяя информации улечься. — Второй путь — работать на меня. Мне нужны способные люди. У Якуба хватает обязанностей, бегать за каждым ящиком он уже устал. Вчера вы показали, что можете снять с него часть работы.

— Что именно входит в поручения?

— Охрана грузов, возврат долгов, сопровождение машин, проверка складов и разговоры с людьми, которые забывают договорённости. Иногда придётся забирать товар.

Условия звучали знакомо. В прежней жизни это называлось корпоративной безопасностью и взысканием задолженности. Здесь обходились без красивых терминов. Менялась только длина разговоров перед встречей и степень силового воздействия на самых несговорчивых людей.

— Как устроена оплата? Мне нужна постоянная сумма и доля за результат.

— Тридцать пять долларов в неделю за готовность работать и отдельная плата за результат.

Предложение выглядело лучше порта. Стабильная сумма превышала заработок грузчика, должность объясняла доходы, а отдельные дела приносили больше. Заодно я получал доступ к людям, складам, машинам и информации.

Соглашаться хотелось сразу, но торопливость ухудшает переговорную позицию. Я посмотрел на карту за его плечом. Цветные отметки тянулись вдоль причалов и железной дороги. Моисей Лейбович, похоже, прекрасно понимал ценность инфраструктуры. Я же не собирался горбатиться в порту слишком долго, а криминалитет находится в слишком плотном взаимодействии со стражей правопорядка. Так что и специфику своей работы я менял не столь радикально.

— Мне нужны задачи, где можно принимать решения. Дайте цель, сведения и людей, а способ оставьте за мной. За результат спрашивайте жёстко. Пост у двери оставьте кому другому.

Якуб тихо присвистнул. Моисей Лейбович сложил руки на животе и несколько секунд изучал меня. Злости в его взгляде не появилось. Скорее, он оценивал цену наглости и возможную прибыль.

— Слабого поста вы не получите. Сильный придётся заслужить, и вчерашнего склада для этого мало. Считайте, что первый месяц вы будете на испытательном сроке и напрямую подчиняетесь Якубу. Ошибётесь — заплатите из своей доли, потеряете товар — вернёте стоимость, погубите человека по глупости — отвечать придётся отдельно.

— Честные условия для нечестной работы.

— Именно, ваше благородие. — шутливо сказал еврей, и мы улыбнулись.

В дверь постучали, и внутрь заглянул Смит. Моисей Лейбович поманил его пальцем и перешёл на русский.

— Самуэль, верни господину Ланскому оружие. Теперь он работает с нами, поэтому постарайся запомнить его настоящее имя.

— Я уже запомнил, Моисей Лейбович. А своё американцы всё равно произносят неправильно, поэтому для них останусь Смитом.

Гродненский акцент оказался сильнее, чем у Якуба. Самуэль положил на стол оба пистолета, магазин и патроны, затем подмигнул мне. Выходит, у ворот он понимал каждое слово и тоже участвовал в общем развлечении.

— Хорошо устроились. Один притворяется поляком без русского языка, второй американцем, а третий бухгалтером.

— Я бухгалтер и есть, Вадим Сергеевич. Просто некоторые цифры приходится исправлять дубинками.

Глава 7

Первая неделя моей новой работы пролетела моментально. Почти каждый день я проводил рядом с Якубом, сопровождая грузовики, проверяя поставки и развозя алкоголь по подпольным барам, что скрывались под бесчисленным разнообразием законных бизнесов. Попутно мы работали инкассаторами, забирая еженедельную плату с торговцев, которым люди Моисея обеспечивали спокойную жизнь.

Несколько раз приходилось навещать должников. Один пытался расплатиться половиной суммы, второй заперся на втором этаже игорного дома, третий встретил нас с двумя сыновьями и обрезом под прилавком. Первого удалось убедить словами, дверь второго пришлось выбить, а семейство мясников после короткой драки отдало деньги вместе с десяткой за порванный пиджак Якуба. Последний вопрос до последнего хотелось решить словами, но как только один из стволов разрядился дробью в потолок, пришлось экстренно менять тактику.

Поляк быстро понял, что таскает с собой не очередного громилу. Иной раз он просто оставался в машине, пока я лично выполнял работу, и удивительно часто возвращался с полным конвертом и чистыми от ссадин кулаками. К тому же в одно мгновение мне банально надоело долго сидеть в этом грохочущем гробу, и я пересобрал привычные маршруты так, что к концу недели дела стали заканчиваться на пару часов раньше.

Дружбой наши отношения пока назвать было трудно, зато прежняя настороженность почти исчезла. Он всё больше погружал меня в теневой Балтимор, объясняя, где полицейскому хватит рукопожатия, а где лучше протянуть конверт или объехать квартал другой дорогой. Конечно, ментовское прошлое подсказывало порядок действий и само, но другая страна и чужой город требовали привыкания, а от учёбы отказываться было не в моих правилах.

В субботу Моисей Лейбович выдал мне тридцать пять долларов жалованья и ещё сорок премии. Якуб дождался, пока я уберу конверт, после чего хлопнул меня по плечу и объявил, что первая неделя без покойников заслуживает праздника.

— Сегодня плачу я, поэтому Моисей Лейбович может спать спокойно. Заодно покажу, ради чего люди терпят наши рожи и каждую неделю тащат конверты на склад.

— Надеюсь, ты выбрал место, где не придётся снова отнимать виски у ирландцев. После прошлой ночи мои рёбра только начали приходить в порядок.

Домой я заехал переодеться и оставить Елизавете часть заработка. Сестре пришлось соврать, что меня перевели из грузчиков в экспедиторы торговой компании, хотя по её взгляду стало ясно, что легенда вызвала серьёзные сомнения. Вопросы она отложила, попросив только не приносить свои складские дела домой. А я же твёрдо решил, что стоит как можно быстрее переезжать в отдельное жильё, ведь Мельников при моём появлении всё нервнее и нервнее постукивал по столешнице пальцами.

Якуб отвёз меня к трёхэтажному зданию с закрытой мебельной лавкой. У служебного входа нас проверили двое охранников, затем провели через короткий коридор и пропустили вниз. За второй дверью глухая стена раскрылась, выпуская навстречу музыку, смех и густой табачный дым.

Подпольный клуб назывался «Медный котёл». Судя по размерам, подпольем ему служил весь квартал. Огромный зал занимал подвальное помещение двух соседних домов, а потолок подпирали кирпичные колонны.

Слева работала длинная стойка, заставленная бутылками. Музыканты играли на сцене, возле неё танцевали девушки в коротких платьях, за занавесками виднелся коридор с отдельными комнатами. Справа крутилась рулетка, крупье раздавали карты, а над столами переходили из рук в руки пачки денег.

В дальнем конце зала находилась самодельная арена. Её окружали канаты, деревянные скамьи и доска с именами бойцов. Судя по пятнам на настиле, правила там ограничивались запретом на оружие и требованием закончить бой до смерти одного из участников.

— И полиция не знает об этом месте? Здесь вывески с улицы только не хватает.

— Полиция знает даже цену каждой бутылки, — ответил Якуб и показал на столик возле арены. — Видишь толстого господина с красным галстуком? Капитан Хьюз, командует участком в четырёх кварталах отсюда.

Капитан обнаружился вместе с парочкой девиц, что старательно очаровывали его своим воркованием и красотой весьма обнажённых, по меркам начала двадцатого века, телами. Рядом сидело ещё несколько человек, которых я сразу же определил в полицейских. Была в этом племени какая-то едва заметная отметина, что сразу позволяла поставить определённое клеймо.

Стоило нам усесться за один из столов, как тут же появился учтивый официант, которому хватило движения усами Якуба, чтобы пред нами оказалась бутылка виски, тарелка мяса и даже сигара. За время наших приключений он не притрагивался к бутылке, отчего смотрел на янтарную жидкость без прежнего страха.

— За новую работу, Вадим! — отсалютовал поляк стаканом. — Держись рядом со мной и Моисеем Лейбовичем, тогда через пару лет сам будешь приезжать сюда с полными карманами.

— Пока мои карманы полны только его поручениями. Впрочем, платит он лучше О'Рурка, и спина по вечерам почти перестала болеть.

— Через год купишь автомобиль, снимешь приличную квартиру для сестры, заведёшь себе красивую американку. Ещё через два получишь людей и собственный район, если продолжишь работать головой.

Якуб говорил искренне. Для него путь наверх выглядел именно так: верность, полезность, годы поручений и постепенное увеличение доли. Поляк уже носил хорошие костюмы, ездил на машине, мог тратить сотню за вечер и пользовался уважением во многих заведениях.

Такой достаток ещё недавно устроил бы Вадима Ланского. Молодой эмигрант без денег и связей получил бы крышу, автомобиль и положение среди своих. Антону Коршунову этого было мало.

Я посмотрел на бутылку и вспомнил ирландский склад. Мы вынесли почти сорок ящиков, по двенадцать бутылок в каждом. Даже если часть отдать владельцам баров, полицейским, перевозчикам, Якубу и участникам налёта, у Моисея оставалась громадная прибыль.

Бутылку продавали целиком втридорога. В клубах её разливали по рюмкам, разбавляли и получали ещё больше. В итоге добыча со склада могла принести десятки тысяч долларов, а мы впятером заработали сумму, которую хозяин отобьёт за один удачный вечер.

Моя доля составила сотню. Ещё немного перепало Якубу и молодчикам, рискнувшим получить пулю. Моисей Лейбович сидел в кабинете, двигал цифры по ведомости и забирал основной доход, потому что склады, бары, продажные полицейские и покупатели принадлежали его системе.

Я мог стать важной частью этой системы. Через пару лет жалованья и премий действительно хватило бы на квартиру, автомобиль и спокойную жизнь. Только всё это оставалось крохой рядом с возможностями человека, знающего будущие кризисы, войны, товары и технологии. Нужно было вкатываться в борьбу уже сейчас, выискивая возможность создать собственную сеть, выискивая капитал и людей. Ведь если я отдам очередные два года своей жизни на службу очередному толстосуму, то сам вновь могу оказаться в положении, когда за мной ведут охоту, а мне приходится прятаться по норам.

— Чего задумался? — спросил поляк и подлил мне виски. — Уже выбираешь марку автомобиля?

— Прикидываю, сколько лет понадобится, чтобы купить весь этот клуб. Твой план с квартирой показался мне слишком скромным.

Якуб поднял брови, после чего рассмеялся и хлопнул меня по плечу. Ответ он принял за шутку. Вот и как объяснить ему, что я действительно знаю больше, чем любой из окружающих нас? Сказать, что мне во сне явился апостол, что велит как можно быстрее строить своё дело? Не, за всё время вместе я не видел, чтобы он хоть раз крестился, так что придётся доказывать всё поступками. Эх, а окажись я на пару веков пораньше, то религиозное мышление наверняка стало бы неплохим подспорьем для объяснения.

Пока мы поднимали очередной тост, на арене закончился очередной бой. Худой парень в окровавленной майке рухнул на колени, попытался подняться и получил тяжёлый удар сверху. Судья оттащил победителя, а публика встретила развязку свистом и криками.

Победитель оказался громадным мужчиной под сто килограммов. Голову он брил почти наголо, на голом торсе тянулись старые шрамы, левое плечо украшала выцветшая татуировка германского орла. Он поднял кулаки, прошёлся вдоль канатов и потребовал следующего соперника.

Акцент я услышал сразу. Немец глотал окончания и рычал согласные, наслаждаясь вниманием зала. Кто-то возле арены крикнул, что против такого зверя желающих сегодня больше не найдётся.

— На Восточном фронте они тоже сперва кричали! — заорал немец. — Русских там было много, а я давил их сапогами, как тараканов! Давайте мне ещё одного, и увидите то же самое!

Слова ударили неожиданно сильно. Вот только я сидел и тут как пудовым мешком огрели. Внутри сердца моментально вскипела ярость, горячая и почти мальчишеская. Такую я не испытывал, кажется, лет двадцать, если не больше. Да и не прожил бы я при своей профессии столь долго, если бы от каждого крика вскипал как вода в автоклаве. Нужно было уметь пропускать некоторые слова мимо ушей, особенно когда за ними стоял пьяный громила, развлекавший публику.

Но вот молодое тело решило совершенно иначе. Возможно, в нём заговорила кровь Вадима Ланского, прошедшего фронт и потерявшего там друзей. Возможно, собственная память тоже не собиралась спокойно слушать человека, хваставшегося убийством соотечественников, пусть само это Отечество было далеко.

Разум успел перечислить последствия. Немец был тяжелее как минимум на двадцать пять килограммов, только что закончил бой и почти не запыхался. Но и я был определённо не пальцем деланный. Школы жизни хлебнул сполна, а значит, стоит посадить этого наглого пруссака, саксонца или кем он там был, на его потную задницу.

Потом громила снова выкрикнул что-то про русских трусов. Я поставил стакан на стол и поднялся. Якуб проследил за моим взглядом, понял намерение и широко ухмыльнулся.

— Русские прусских всегда бивали, — сказал я, снимая пиджак. — Присмотри за оружием и закажи мне новый стакан.

— Если он разобьёт тебе голову, виски пропадёт зря. Подожди минуту, я хотя бы успею поставить деньги.

Я передал ему кобуру с «Кольтом», револьвер и начал расстёгивать рубашку. По залу уже шёл шёпот. Кто-то заметил нового претендента, люди поворачивались к нашему столику, а немец опёрся на канаты и оскалился.

— Русский хочет попробовать? — прокричал он. — Иди сюда, я покажу тебе, чем закончилась ваша армия!

— Твоя империя закончилась в том же году, фриц. Разница лишь в том, что получишь сейчас ты за свой поганый язык.

Имя подсказала доска возле арены: Отто Крюгер, три победы подряд. Я сбросил рубашку, разулся и пролез между канатами. Судья, лысый мужчина с часами на цепочке, спросил, понимаю ли я правила.

Бить разрешалось кулаками, бороться до падения, добивать лежачего запрещалось. Бой заканчивался после десяти секунд на настиле или отказа продолжать. Я кивнул, показал пустые ладони и встал напротив немца.

Вблизи Крюгер оказался ещё массивнее. Толстая шея переходила в широкие плечи, кулаки покрыты старыми рубцами и массивны как навершие кувалды. Да, он уже получил несколько ударов в прошлом бою, но рассечение над бровью только добавляло ему злости. Сил у него было много, в этом не стоило сомневаться, и попади я под прямой удар, то наверняка буду лежать на канвасе, раскинув руки в стороны. Но отступать уже поздно, и разыгравшееся внутри желание сразиться никак не утихало.

Судья рванул рукой к низу. Фриц тут же двинулся вперёд, сокращая дистанцию и молотя кулаками воздух. Он явно пытался задавить меня психологически, но я сразу сместился влево, поднырнув под его кулак, и выбросил вперёд свой, попадая по рёбрам.

Крюгер даже не моргнул. Его контрудар уже летел мне в висок, и только рефлексы не дали ему добраться до головы. Я увернулся от него, но вот второй выпад не предугадал. Удар влетел мне прямо в рёбра, отбрасывая к канатам под крики публики.

Воздух вышибло из лёгких, и боль поползла по всему боку. Немец даже не дал мне отдышаться и попёр вперёд в попытке красиво завершить поединок. Но я ему эту возможность даровать не собирался. Вместо этого я увернулся и ушёл под правую руку, дважды пробил в корпус и разорвал дистанцию. Хотел всадить кулак ещё и в челюсть, но не стал. Бить его в голову сразу было бесполезно. Толстый лоб, сильная шея и вес позволяли принимать прямые удары почти без моментальных последствий. Стоило лишить его дыхания, заставить опустить руки и только потом добираться до челюсти.

Крюгер снова пошёл вперёд. Я встретил его левой, шагнул в сторону и добавил под рёбра. Немец развернулся быстрее, чем я ожидал, зацепил плечо и тут же врезал коротким боковым. Перед глазами вспыхнуло. Ноги выдержали, однако зал качнулся, а во рту появился вкус крови. Крюгер схватил меня за затылок и попытался подтянуть под удар коленом.

Я упёрся предплечьем ему в подбородок, ударил пяткой по подъёму стопы и вывернулся из захвата. Судья не вмешивался, значит, такая грязь считалась допустимой. Немец выругался и на мгновение перенёс вес на здоровую ногу.

Этой заминки хватило для серии по корпусу. Левый удар вошёл под локоть, правый пришёлся в солнечное сплетение, затем я снова сместился. Крюгер выдохнул, но продолжил наступать.

Публика орала уже без остановки. Одни требовали от немца раздавить русского, другие поймали высокий коэффициент и поддерживали меня. Над всеми голосами разносился Якуб, советовавший бить пруссака ещё и за Польшу.

Крюгер стал осторожнее. Он перестал молотить воздух, встал в классическую стойку английского бокса и принялся теснить меня в углу. Видно, ещё по гражданке он успел немного обучиться, но вот советская для боя подходила куда лучше.

Я позволил ему приблизиться. Немец выбросил левый прямой, я отклонился, ответил в печень и получил локтем по скуле. Боль прострелила половину лица, зато Крюгер впервые отступил. Он втянул воздух раскрытым ртом. Я ударил в то же место ещё раз, затем обозначил движение к корпусу и попал справа в челюсть. Голова немца дёрнулась, колени на мгновение ослабли.

Но закончить бой он не позволил. Крюгер рванул вперёд, обхватил меня за пояс и поднял над настилом, оторвав на метр от земли. Я успел перенести вес, зацепил ногой его голень и всем телом выкрутился в сторону.

Но мы рухнули вместе. Немец принял основную тяжесть падения плечом, я перекатился и поднялся первым. Судья начал считать, а Крюгер встал уже на третьей секунде. Руку он держал ниже, падение явно повредило ему плечо, а дыхание к тому же ещё и сбилось. Он попытался вдохнуть для очередной тирады, но я уже был вплотную.

Правый боковой можно было назвать моим коронным. Иногда я им умел валить шкафы на полторы головы выше меня, и сегодняшний день явно был не исключением.

Кулак со свистом рассёк воздух и врезался в квадратную челюсть фрица. Вся его тяжёлая голова дёрнулась в сторону, но тут же я добавил левой. Крюгер зашатался, и тут на кураже я позволил себе покрасоваться, окончив схватку локтем с разворота.

Крюгер выпрямился, сделал ещё один шаг и рухнул на спину. На этот раз он лежал спокойно. Судья досчитал до десяти, наклонился, проверил слабую реакцию немца и поднял мою руку. Зал ответил таким грохотом, что музыка на другом конце клуба захлебнулась.

Я выдернул ладонь из пальцев судьи и подошёл к поверженному. Крюгер уже пришёл в себя, моргал и пытался понять, почему потолок оказался перед глазами. Я присел рядом, чтобы он услышал сквозь шум:

— В следующий раз вспоминай Восточный фронт со страхом. Иначе я найду тебя в тот же день. И ты не увидишь того, как московские стяги поднимутся над Рейхстагом.

Немец хотел ответить, однако челюсть пока отказывалась ему служить. Я поднялся, забрал рубашку и выбрался с арены. Только теперь почувствовал, как дрожат руки и ноют рёбра.

Якуб встретил меня хохотом. Он сунул мне в ладонь пачку денег, помог продеть руку в рукав и протянул полный стакан. На верхней купюре красовалась цифра двадцать, а всего их оказалось пять.

— Твоя доля, русский. Я поставил на тебя, пока остальные думали, сколько ударов ты продержишься.

— Сотня за несколько минут вышла лучше недельного жалованья. Жаль, лицо теперь придётся снова объяснять сестре.

— Скажи, что на тебя упал очень большой ящик. Если ты и дальше будешь каждый день приносить мне столько денег, я брошу Моисея и стану называть боссом тебя.

Я рассмеялся вместе с ним, хотя рёбра сразу отозвались болью. За всю неделю Якуб ни разу не оказался настолько прав, как сейчас.

Глава 8

Проснулся я от того, что кто-то ударил молотом по внутренней стороне черепа. Рот пересох, в висках ломило, а левый бок отзывался болью при каждом вдохе. Несколько секунд я лежал с закрытыми глазами, пытаясь понять, почему под спиной оказалась мягкая кровать и куда исчезли кухонный стол, печка и привычное сопение Миши за стеной.

Сон как рукой сняло. Я распахнул глаза, увидев незнакомый потолок, и по привычке сунул руку под подушку. Пальцы тут же обхватили рукоять пистолета, который оказался всё там же, куда я его обычно и прятал. Потому я скинул рычажок предохранителя и рывком сел, тут же пожалев об этом. Комната качнулась, желудок сжался, а немецкий кулак, пропущенный вчера по рёбрам, напомнил о себе с новой силой. Пришлось несколько раз глубоко вдохнуть и только затем осмотреться.

Последние вчерашние воспоминания обрывались на третьей или четвёртой бутылке всё в том же заведении. После боя с Якубом мы пили за победу, за Россию, Польшу и скорую гибель любого, у кого хватит глупости подняться против нас. Потом появились девицы, музыканты заиграли быстрее, а кто-то предложил переместиться к карточным столам.

Дальше память показывала несколько разрозненных картинок. Якуб спорил с крупье, капитан Хьюз танцевал на столе, а я рассказывал какой-то рыжей американке про взятие Берлина. Само взятие должно было произойти через двадцать с лишним лет, однако это обстоятельство слушательницу совершенно не волновало, и та горячо реагировала, удивляясь и восхищаясь услышанным.

Спальня была небольшой, но вполне приличной. Кровать с железной спинкой, шкаф, тумбочка, стул и окно с плотными шторами. Моя одежда лежала сложенной возле стены, револьвер находился в кобуре поверх пиджака, а ботинки кто-то поставил рядом и даже очистил от грязи.

Заботливый похититель получался. Он раздевал пленников, укладывал их спать и оставлял рядом сразу два заряженных пистолета. Голова отказывалась выстраивать происходящее в разумную картину, а потому следовало сначала проверить квартиру.

Я натянул брюки, сунул ноги в ботинки и поднялся. «Кольт» держал возле бедра, сунул револьвер за пояс, палец оставил вдоль скобы. Стрелять в незнакомого хозяина жилья только из-за собственного похмелья не хотелось, но и встречать неприятности с пустыми руками я не собирался.

За дверью спальни обнаружилась гостиная. Два кресла стояли возле круглого стола, на стене висела дешёвая картина с парусником, а возле окна теснился небольшой диван. Следов драки, крови или спешного бегства нигде не наблюдалось.

Следующей оказалась кухня с газовой плитой, раковиной и пустыми полками. В мусорном ведре лежала пробка от виски, две смятые папиросы и клочок бумаги с адресом. Почерк отдалённо напоминал Якуба, но самого поляка поблизости не было.

Последняя дверь вела в уборную с медной ванной. Квартира закончилась, так и не подарив мне ни одного ответа. Я проверил окно, выглянул на улицу и увидел незнакомый ряд кирпичных домов, лавку на углу и трамвайные пути.

Солнце уже поднялось над крышами. Судя по движению на улице, утро давно закончилось и близился полдень. Дома меня наверняка потеряли, а Елизавета уже выбирала между полицией, больницами и моргом. Наверняка, будь в квартире Мельникова телефон, он бы сейчас уже оборвал все провода.

Я умылся ледяной водой, натянул рубашку и убрал «Кольт» под пиджак. Револьвер отправился в кобуру за поясом. Собственный вид в зеркале радовал мало: скула распухла, губа была разбита, под глазом наливался синяк, а волосы торчали во все стороны.

Оставалось выяснить адрес, найти Якуба и придумать для сестры историю убедительнее очередного падения на лестницу. Я уже взялся за дверную ручку, когда с другой стороны повернулся ключ. Пришлось отступить к стене и вытащить пистолет. Дверь открылась, и в квартиру вошёл Якуб. Под мышкой он держал бумажный свёрток, в обеих руках сжимал по бутылке томатного сока. Поляк увидел направленный на него ствол, замер и осторожно поднял одну бутылку повыше.

— Доброе утро, русский. Я принёс лекарство, поэтому стрелять в меня будет неблагодарно.

— Где мы находимся и куда ты исчез? Ответь по порядку, пока моя голова ещё способна воспринимать слова.

— Убери ствол, Вадим. Если пальнёшь в сок, сам пойдёшь искать новый!

Я опустил «Кольт», однако сразу в кобуру прятать его не стал. Якуб прошёл на кухню, поставил бутылки на стол и развернул свёрток. Внутри обнаружились хлеб, сыр, ветчина и несколько солёных огурцов.

— Выпей половину бутылки, съешь огурец и минут через десять снова станешь человеком. Мне этот способ ещё отец показал, а он разбирался в похмелье лучше многих докторов.

— Твой способ пока не объясняет, где мы находимся. Вчера я собирался вернуться на Ист-Ломбард-стрит, а проснулся в чужой кровати.

Якуб уселся за стол и открыл бутылку. Судя по спокойствию усача, сегодняшнее утро его нисколько не удивляло. Он выпил несколько больших глотков, откусил огурец и только после этого соизволил ответить.

— Мы на Саут-Энн-стрит, в Феллс-Пойнте. Квартира была снята одним моим знакомым, но он срочно свалил в Мексику. Пока не вернётся — оно твоё.

— Каким образом оно стало моим? — я сделал глубокий глоток сока, щурясь от боли в голове. — Насколько помню, вчера я не собирался снимать квартиру.

— Собирался, причём очень громко. После боя ты несколько раз сообщил, что устал спать на кухне и хочешь забрать сестру от Мельниковых. Потом выложил на стол выигранную сотню и велел найти жильё прямо сейчас.

Я закрыл глаза и попытался вытащить из памяти хоть часть этого разговора. В глубине сознания мелькали дверной ключ, хохочущий Якуб и моё обещание купить весь Балтимор вместе с окрестностями, причём в ближайший год. Видимо, квартиру я действительно снял, а покупку города пришлось отложить до следующей пьянки.

— Сколько ты отдал владельцу? Надеюсь, я не заплатил сотню за одну ночь.

— Шестьдесят долларов за три месяца и ещё десять за мебель. Остаток лежит в верхнем ящике тумбочки, если мы его вчера не пропили. Хозяин доверяет мне и будет рад, если после возвращения найдёт целые окна.

Пистолет окончательно вернулся в кобуру. Я выпил томатного сока, заставил себя проглотить бутерброд и отправился осматривать жильё уже глазами нового квартиросъёмщика.

Квартира занимала второй этаж кирпичного дома и состояла из спальни, гостиной, кухни и собственной уборной. Мебель выглядела старой, зато всё было чистым и целым. Газ, вода и печь работали, окна выходили во двор и на улицу, а до складов Моисея можно было добраться пешком примерно за четверть часа спешного шага.

В спальне могла разместиться Елизавета, Мише хватило бы дивана в гостиной. Я при необходимости устроюсь на раскладушке или куплю второй диван, когда появятся деньги.

— Неплохое место, — признал я, вернувшись к столу. — Сегодня же перевезу сюда сестру с племянником. Мельников и так слишком долго терпел нашу компанию.

— Сначала поговори с владельцем дома. Мой знакомый снял квартиру на год, но старуха Бреннан живёт этажом ниже и считает себя королевой всей улицы. Дай ей пять долларов вперёд, тогда она полюбит твою сестру как собственную дочь и будет присматривать за мальчишкой.

— Разумная женщина с разумной расценкой.

К концу завтрака голова действительно прояснилась. Томатный сок не совершил чуда, однако желудок успокоился, а молот внутри черепа сменился терпимой пульсацией. Я убрал оставшиеся деньги в карман, запер квартиру и вместе с Якубом спустился на улицу.

Его автомобиль стоял возле тротуара. На заднем сиденье обнаружились пустая бутылка, женская туфля и полицейская фуражка с кокардой. Якуб сунул туфлю под сиденье, фуражку бросил в багажник и заявил, что подробности вчерашнего вечера лучше оставить истории.

До складского двора мы добрались без приключений. Моисей Лейбович уже сидел в конторе, изучал ведомости и выглядел настолько свежим, что хотелось заподозрить его в тайном договоре с нечистой силой. Старик осмотрел наши помятые физиономии поверх очков и медленно покачал головой.

— Якуб, когда ты обещаешь человеку показать город, это не означает, что к утру он должен забыть увиденное. Вадим Сергеевич, надеюсь, вы хотя бы помните, что всё ещё работаете на меня.

— Помню прекрасно, Моисей Лейбович.

— Тогда у меня для вас простое поручение. Навестите Гарри Бенетиса на Бостон-стрит и заберите конверт за две недели. Он знает сумму и уже должен был подготовить деньги.

Моисей Лейбович передал Якубу карточку с адресом. Поручение действительно выглядело простым, особенно после разговоров с вооружёнными мясниками и владельцами игорных домов. Поляк спрятал карточку в карман, а я поинтересовался причиной задержки.

— Господин Бенетис иногда теряет счёт времени. Мы помогаем ему привозить товар, который следует держать подальше от таможни. За эту услугу он раз в неделю благодарит нас деньгами, только последние две благодарности где-то задержались.

— Если деньги готовы, вернёмся быстро. Сегодня мне ещё предстоит перевозить семью.

— Постарайтесь управиться до вечера. И не ломайте господину Бенетису мебель. Он хороший человек, пусть и малость забывчивый.

Уже в машине Якуб объяснил подробности. Гарри держал бакалейную лавку на границе Кантона и торговал всем подряд, от муки до дорогого табака. Основные деньги приносили контрабандные сигареты, прибывавшие в порт вместе с грузами кофе и фруктов откуда-то из многочисленных банановых республик.

Люди Моисея договаривались с нужными докерами, вывозили ящики со склада и доставляли их прямо к лавке. Гарри продавал часть товара сам, остальное расходилось по барам и гостиницам. За каждый доставленный ящик он платил установленную сумму, а сверху отдавал еженедельный сбор за защиту.

— Обычно он платит вовремя, — говорил Якуб, объезжая телегу. — В прошлом месяце начал задерживать. Отговорок у него море, и сегодня наверняка будет новая история.

— Если конверт готов, выслушаем её из вежливости. Моисею нужны деньги, а не признание Гарри в любви.

Лавку Бенетиса мы нашли возле перекрёстка. Первый этаж узкого кирпичного дома занимал магазин с двумя витринами, заставленными банками, коробками и мешочками со специями. На двери висел колокольчик, который звякнул сразу после нашего появления.

Хозяин уже ждал. Невысокий мужчина лет сорока с аккуратными усами стоял за прилавком и держал в руке плотный конверт. Увидев Якуба, он расплылся в виноватой улыбке и вышел навстречу.

— Господин Зелинский, рад вас видеть. Я как раз собирался послать мальчика к Моисею Лейбовичу, но вы меня опередили.

— Ты собирался послать его ещё на прошлой неделе. Потом мальчик, видимо, заблудился между кассой и дверью.

Гарри принялся извиняться. Я остался без дела. Покупателей в лавке не было, продавец куда-то исчез, а рассказ Гарри обещал продлиться ещё минут десять. Поэтому я взял лежавший возле кассы журнал и принялся листать страницы.

В нём учитывались приходы и продажи товара. Мука, кофе, чай, сигареты, консервы и прочая мелочь записывались аккуратно, с датами и ценами. Гарри действительно умел вести дела, хотя регулярность его платежей Моисею говорила об обратном.

Сахар привлёк внимание случайно. За последние три недели лавка получила четыре крупные поставки общим весом почти в двенадцать тысяч фунтов. Даже для оптового торговца количество выглядело слишком большим, а оптовиком Гарри не был.

За время поездок с Якубом я досконально узнал район. Тут было несколько бакалейщиков, пекарен, кондитерских, кафе и гостиниц. Но вместе они не проглотили бы и трети этого сахара. Даже если взять и простой люд, то потребили максимум половину. И, что примечательно, в журнале продажи были скромны. Почти за месяц он продал лишь шестую часть, а значит, должны быть сотни громадных мешков с белым песком.

— Гарри, где ты хранишь сахар? В лавке его почти не видно.

Хозяин на мгновение сбился, но тут же продолжил улыбаться. Якуб поднял глаза от денег и посмотрел сначала на меня, затем на журнал.

— На заднем складе, мистер Ланской. Торговля идёт хорошо, поэтому приходится держать запас.

— Тогда покажи склад. Заодно проверим, не завелись ли там крысы.

— Там беспорядок и очень тесно. Вы испачкаете костюм, а господин Зелинский уже получил все деньги.

Он шагнул наперерез, когда я направился к двери за прилавком. Движение получилось слишком быстрым для радушного лавочника, которому нечего скрывать. Я остановился вплотную и сдвинул полу пиджака, показывая кобуру.

— Открой дверь, Гарри. Костюм переживёт немного пыли, а твоё беспокойство мне уже интересно.

— Вадим, мы пришли за конвертом, — напомнил Якуб. — Деньги на месте, и Моисей останется доволен.

— Я только взгляну на склад. Это займёт пару минут, если хозяин перестанет мешать.

Гарри посмотрел на Якуба, ожидая поддержки. Поляк ещё не понимал причины моего интереса, но спорить при постороннем не стал. Он сунул деньги во внутренний карман и кивком приказал лавочнику открыть дверь.

За ней находился короткий проход, ведущий во двор. Склад примыкал к задней стене лавки и закрывался на два замка. Гарри долго перебирал ключи, несколько раз ронял связку и при этом без остановки рассказывал о ворах, пожарных правилах и дорогой страховке, пытаясь скрыть тряску рук.

Наконец дверь открылась. Внутри лежали ящики с консервами, рулоны ткани, пачки табака и несколько мешков муки. Я быстро нашёл сахар, и всего там было одиннадцать мешков по сотне фунтов. Выходило, что нашлось чуть больше трёх тысяч из двенадцати. Где ещё девять?

— Где остальной сахар? По журналу ты получил гораздо больше.

— Записи старые, там наверняка допущена ошибка. Мой помощник не совсем грамотен, часть могла попортиться, крысы, опять же. Это сопутствующий ущерб, в торговле без него никак.

— Девять тысяч фунтов испортились за три недели? Тогда здесь должен лежать сладкий холм выше твоей лавки.

Гарри попытался рассмеяться, но звук вышел жалким. Затем он попятился к двери и сунул руку в карман. Я выхватил «Кольт», прижал ствол к его щеке и развернул к стене.

— Руку вытащи медленно и покажи ладонь. Дёрнешься — и воскресенье сильно испортится.

Он подчинился. В кармане оказался маленький револьвер, который Якуб забрал и сунул себе за пояс. После этого поляк схватил меня за плечо и заставил немного опустить оружие.

— Вадим, остановись. Мы получили деньги и закончили поручение, а за сахар Моисей нас не спрашивал.

— Сахар исчезает тысячами фунтов, а хозяин ради него потянулся к оружию? Разве угроза нам не наше дело?

Гарри затряс головой и начал уверять, что револьвер носит из-за грабителей. Я вдавил ствол сильнее, заставив его прижаться лбом к кирпичной стене. Убивать торговца я не собирался, однако сейчас ему следовало поверить в обратное.

— Давай разберёмся вместе. Пекарням столько сахара не требуется, кондитеры в округе слишком бедны, а простые покупатели не вынесут девять тысяч фунтов за три недели. Значит, его забирают люди, которые используют сахар мешками.

— Я продаю товар разным клиентам, сэр, и я не обязан спрашивать, куда уносят покупки.

— Обязан, когда скрываешь продажи из журнала. Самогонщикам нужен сахар, Гарри. Чем больше сахара, тем больше дешёвого пойла они смогут выгнать.

Лавочник замолчал. Даже затылок у него в этот момент напрягся, а дыхание стало частым.

Якуб убрал руку с моего плеча и взглянул на мешки уже внимательнее. Он быстро что-то прикинул в голове. Усач умел считать прибыль, и это было видно по глазам.

— Кто они и где работают?! Говори сразу, тогда мы забудем про твой револьвер.

— Я не знаю их имён, сэр. Ко мне приходит человек, платит за сахар и увозит его на грузовике.

Я развернул Гарри и ударил рукоятью пистолета под рёбра. Торговец согнулся, но упасть я ему не позволил. Пришлось ухватить его за ворот и снова поставить возле стены.

— Ты отдал незнакомцу девять тысяч фунтов товара и ни разу не спросил имя? Такая история оскорбляет даже меня, а я знаком с тобой меньше десяти минут.

— Его зовут Фрэнк! Фрэнк Дойл, он приезжает по четвергам и платит вперёд. Больше я ничего не знаю.

— Где находится их производство? Грузовик с таким весом далеко бесследно не уедет.

Гарри ещё немного поломался, надеясь сохранить хотя бы часть тайны. Второго удара не понадобилось. Он рассказал, что грузовик Дойла несколько раз видели возле старой красильни у Гвинс-Фолс, а один из его помощников однажды проболтался про котлы в подвальном помещении.

Этого уже хватало. Я убрал пистолет от лица лавочника и приказал записать адрес. Гарри торопливо нацарапал его на обороте накладной, после чего поставил подпись по моему требованию.

— Вот теперь едем к Моисею, — сказал Якуб. — Старик обрадуется, когда узнает, что кто-то гонит пойло и не делится ни центом.

Он направился к выходу, но я поймал его за локоть. Гарри остался возле стены и старательно изображал человека, который ничего не слышит. Я отвёл поляка между рядами ящиков и заговорил тихо:

— Моисею пока ничего не скажем. Сначала сами наведаемся к Дойлу и посмотрим на производство.

— Ты вчера слишком много получил по голове? Эти люди работают на территории Моисея, покупают сырьё у нашего лавочника и не платят сбор. Старик должен узнать о них сегодня.

— И что произойдёт дальше? Он отправит туда десяток людей, заберёт котлы, товар и поставит своего управляющего. Нам даст по двадцать долларов за полезные сведения.

— Мы работаем на него, если ты успел забыть. — Поляк дёрнул усами. — За такие игры Моисей может сделать с нами гораздо больше, чем немец на арене.

— Пока Дойл ему не принадлежит. Моисей даже не знает о его существовании, поэтому мы ничего у босса не забираем. Сначала выясним возможности этого производства и договоримся с хозяевами.

Якуб прищурился. Раздражение никуда не исчезло, но к нему быстро примешивался интерес. Поляк уже понял, куда я веду, поэтому оставалось произнести всё прямо.

— Нам нужен собственный алкоголь, Якуб. Дойл получает сахар через Гарри, гонит самогон и продаёт его мелким торговцам. И пусть о нём пока никто не знает, но ему точно понадобится защита. Моисей в этой цепочке отсутствует, и вся прибыль останется у нас.

— Ты предлагаешь устроить своё дело за спиной человека, который платит нам, Вадим. Причём хочешь использовать его лавочника, его связи и сведения.

— Предлагаю воспользоваться возможностью раньше, чем её заметит кто-то другой. Основную работу продолжим выполнять честно, а это производство станет нашей страховкой на будущее.

Поляк посмотрел через щель между ящиками на Гарри. Лавочник стоял у стены, вытирал пот платком и наверняка пытался расслышать разговор. Я потянул Якуба дальше, к задней части склада.

— Если всё получится, Гарри продолжит поставлять сахар, Дойл будет гнать алкоголь, а мы обеспечим сбыт. Прибыль разделим. Если производство окажется кучей ржавых тазов, вернёмся к Моисею и доложим о найденных самогонщиках. В любом случае мы ничего не теряем.

— А если старик узнает позже? Он спросит, почему его лучший сборщик налогов сам забыл заплатить налог.

— К тому моменту мы заработаем достаточно, чтобы иметь позиции куда увереннее, чем сейчас. Разве ты не хочешь сам стать боссом? — я прищурился, глядя прямо ему в глаза. — Плох тот рядовой, что не хочет быть генералом.

Якуб долго молчал. По его лицу проходила целая бухгалтерия: риск, прибыль, верность Моисею, возможная пуля и количество бутылок, которые можно получить из девяти тысяч фунтов сахара. Потом уголки его губ медленно поползли вверх.

— Ты рисковый ублюдок, Вадим. Неделю работаешь на Моисея, один день живёшь в собственной квартире и уже собираешься украсть у него целый кусок торговли.

— Забрать можно только то, чем он владеет. Этот кусок пока валяется на дороге, и я предлагаю его поднять.

Поляк протянул мне руку, и мы ударили по ладоням. Гарри Бенетис пока ещё считал, что спас собственную жизнь, выдав адрес самогонщиков. Он даже не представлял, что несколько строк в скучном журнале только что открыли нам дорогу к величию.

Глава 9

Дела семейные пришлось отложить ввиду поисков красильни. Мы дважды умудрились проехать нужный поворот и в конце концов остановились возле ограды. За ней было одно двухэтажное здание, потрёпанное временем и давно заброшенное. Остатки букв обещали лучшую окраску ткани в Мэриленде, хотя ткань сюда явно не привозили уже пару лет, как минимум с того момента, когда государству требовалась крашеная ткань в больших объёмах.

Район этот никому не принадлежал, и промышленными дворами пользовались все, кому хватало смелости или безденежья. И далеко не факт, что Дойл уже кому-то платил.

— Гарри мог ошибиться адресом. Здесь даже крысы давно умерли от скуки.

— Девять тысяч фунтов сахара тоже просто так не исчезли. Оставим машину подальше и посмотрим, куда ведут следы.

Якуб отогнал машину и спрятал её за штабелем пустых ящиков. Мы пролезли через низкую часть ограды и пошли вдоль стены. Главные ворота удерживала толстая цепь с ржавым замком. Пыль возле них лежала ровным слоем, намекая, что гостей давненько не было. Зато за углом обнаружилась узкая дорожка с продавленной колёей, ведущая к задней части здания.

Там находилась ещё одна дверь. Доски выглядели старыми, петли покрылись ржавчиной, однако землю покрывали свежие следы ботинок. Возле стены валялись комки засохшей грязи, а на одном из гвоздей зацепилась нитка грубой синей ткани.

— Похоже, лавочник всё-таки сказал правду. Хоть в чём-то Гарри оказался честным человеком.

— После твоего пистолета люди удивительно быстро вспоминают про честность. Замок новый, а ключа нам никто не подарил.

Я дёрнул дверь. Стальная дужка выдержала, зато вся конструкция жалобно заскрипела. Палить по замку было глупо: мягкая свинцовая пуля просто деформировалась, дав крайне нежелательный рикошет. А значит, придётся искать другой способ попасть внутрь.

Якуб нашёл возле погрузочной площадки короткий лом. Я просунул плоский конец между дверью и косяком, навалился плечом, и древесина раскололась. Верхняя петля выскочила из крепления, и дверь с грохотом провалилась внутрь. Несколько секунд мы стояли, прислушиваясь к зданию, однако никто не прибежал проверять шум или просто не стал палить прямо на звук.

За дверью начинался тёмный коридор. Когда глаза привыкли, удалось разглядеть облупившиеся стены, пустые тележки и рельсы, уходившие в главный цех. На полу лежали осколки бутылок, угольная пыль и свежие следы от тяжёлых ящиков.

Запах появился почти сразу. Сладковатая вонь браги смешивалась с сыростью, гарью и остатками красителей, въевшихся в кирпич. Такой аромат сложно было спутать с чем-то другим, особенно человеку, который однажды закрывал подпольный цех в подвале подмосковного гаража.

— Они здесь. Тянет из-под пола.

— Значит, Гарри сегодня повезло. Я уже думал вернуться и ещё раз спросить его про адрес.

Лестницу в подвал мы нашли в конце главного цеха. Вход прикрывал деревянный щит, сверху были свалены пустые корзины и обрезки ткани. Маскировка могла обмануть случайного бродягу, но запах всё равно выдавал происходящее.

Якуб оттащил корзины, я поднял щит и посветил вниз фонарём. Каменные ступени уходили под здание и заканчивались возле железной двери. Замка на ней не оказалось, только засов с внутренней стороны болтался на проволоке.

В подвале было тепло. Вдоль стены стояли бочки с брагой, дальше разместились два медных перегонных аппарата с трубками, змеевиками и закопчёнными горелками. Третий котёл разобрали, его части лежали возле верстака среди инструментов.

Работали здесь основательно. Под потолком тянулась вентиляционная труба, вода поступала по старому фабричному водопроводу, уголь хранился в отдельной нише. Возле дальней стены громоздились пустые сахарные мешки, и что-то мне подсказывало, что мы знаем поставщика.

— Неплохое хозяйство для пары ржавых тазов, — сказал Якуб, обходя котлы. — На этом можно гнать несколько сотен бутылок в неделю.

— Если не сожгут здание раньше. Тут точно нужен ремонт.

Я провёл пальцем по соединению трубки и увидел каплю прозрачной жидкости. Один аппарат недавно работал, металл ещё сохранял тепло. Значит, хозяева находились где-то поблизости и могли вернуться в любую минуту.

У стены стояли шесть деревянных ящиков, наполненных квартовыми бутылками. Ни тебе этикетки, ни честного знака, ни авторской подписи, ни-че-го. Такой самогон гнали везде и повсюду, начиная от Техаса, заканчивая Аляской. Единственной отличительной чертой служил разве что воск и выцарапанная на нём кривая полоса.

Я достал одну бутылку и посмотрел сквозь неё на фонарь. Жидкость была мутноватой, на дне плавали мелкие хлопья. Уже тогда стало ясно, что хорошие заведения за такое драться не станут. Но ведь не одними ресторанами едины...

— Решил начать праздновать раньше первой прибыли? После вчерашнего я на выпивку смотреть не могу.

— Товар надо проверять лично. Если от первой рюмки ослепну, будешь объяснять Моисею, куда пропал его новый работник.

Пробка вышла с тихим хлопком. Я понюхал горлышко, уловил резкий запах спирта, сахара и чего-то неприятного, напоминавшего растворитель. Потом сделал маленький глоток и несколько секунд подержал жидкость во рту.

Самогон обжёг язык, прошёл по горлу и тяжёлым теплом упал в желудок. Качество оказалось ожидаемо низким. Напиток следовало доработать и дать хоть немного отстояться, но до отравления дойти будет сложно.

— Жить можно. На хороший виски это не похоже, зато цена наверняка ниже в несколько раз.

— Беднякам тоже хочется напиваться. За кварту такого пойла они отдадут два или три, особенно если больше ничего не найдут. А чем дальше, тем меньше получится отыскать. Старые запасы иссякают, легавые ведут рейды по всей Америке.

Поляк определённо был прав. Алкоголь слишком крепко сидел в человеческой культуре, чтобы его можно было легко выкорчевать. А даже с этим хреновым пойлом можно было работать, немного улучшив технологию производства. И самое важное, что пока их никто не обложил платой.

Сверху что-то глухо стукнуло. Мы с Якубом одновременно замолчали и погасили фонарь. Через несколько секунд над нами скрипнули доски, затем послышались шаги. Слух сам выхватил двоих.

Я поставил бутылку на место и показал Якубу на бочки возле лестницы. Поляк без вопросов перешёл туда, достал револьвер и укрылся за толстым столбом. Сам я встал возле двери, где открытая створка скрывала меня от спускающихся.

Сначала появился свет фонаря. Следом показался молодой мужчина в рабочей куртке, с узким лицом и ножом в правой руке. За ним спускался тяжёлый седой мужик, вооружённый каким-то микроскопическим пистолетом.

— Дверь выломали совсем недавно, отец. Они могут быть ещё здесь, так что смотри по сторонам.

— Фонарь ниже держи, Джимми. Если увидишь кого-нибудь, сразу режь и не вздумай болтать.

Парень дошёл до нижней ступени. Я дождался, пока его отец окажется в подвале, и рубанул ладонью по его запястью. Пистолет отлетел в сторону, и седой заорал от боли, а я отправил пинком на землю. Его сын тут же развернулся на звук, но там уже был Якуб. Его кулак влетел ему в живот, и парень согнулся, выпуская оружие.

— Лежи спокойно, отец. Ещё раз потянешься к стволу, и сын останется сиротой.

— Кто вы такие? Вы хоть знаете, куда сунулись, ублюдки?

— Именно это мы сейчас и выясним. Якуб, проверь у младшего карманы и забери нож подальше.

Поляк коротко кивнул и выполнил приказ. Похоже, что на этой операции он полностью отдал мне командование.

Мы усадили обоих возле стены. Старшего звали Фрэнк Дойл, что совпадало с рассказом Гарри. Джимми оказался его сыном и отвечал за доставку. Третьего работника звали Шон. Сегодня он повёз готовый товар покупателям и должен был вернуться только к ночи. Выходило, что несколько часов нам никто не помешает.

— Значит, вы забрались в мою красильню, сломали дверь и избили сына. После этого ещё задаёте вопросы в моём подвале.

— Красильня закрыта уже несколько лет. Подвал ты используешь для самогона, а сахар покупаешь через Гарри Бенетиса. Именно его журнал и привёл нас сюда.

Фрэнк бросил быстрый взгляд на сына. Тот выругался и потребовал отпустить их, обещая привести людей, которые вырежут нам глаза. Якуб слегка надавил носком на повреждённую кисть парня, после чего угрозы сменились тяжёлым дыханием.

— Слушайте внимательно, господа Дойлы. Сегодня к вам пришли два человека. Мы выбили дверь, спустились в подвал и взяли обоих живыми меньше чем за минуту.

— Вы подкрались со спины. В честной драке всё закончилось бы иначе.

— Честные драки существуют в книгах для детей. Следующие гости могут зайти ночью, пристрелить вас на лестнице и забрать оборудование вместе с товаром.

Фрэнк сжал челюсти. Он прекрасно понимал слабость своей защиты, иначе возле фабрики стоял бы часовой, дверь открывалась по условному стуку, а о месте производства не знал лавочник с длинным языком.

Я поднял выпавший пистолет. Оказалось, что это был малютка дерринджер. Двуствольный пистолет годился разве для самообороны. Я положил его перед Фрэнком и сел на перевёрнутый ящик.

— Мы предлагаем защиту. Вы продолжаете работать, покупаете сахар, гоните самогон и продаёте его своим клиентам. За каждую квартовую бутылку платите нам сорок центов.

— Сорок центов? Да вы с ума сошли! У меня после сахара, угля, бутылок и доставки останется одна мелочь.

— Тогда поднимешь цену на десять центов и улучшишь качество. Остальное покроешь увеличением продаж, потому что мы найдём покупателей и предупредим тех, кто захочет отобрать твои котлы.

— Мне не нужна ваша защита. До сегодняшнего дня мы прекрасно справлялись сами.

— Сегодняшний день доказал обратное. Откажетесь платить, и мы разнесём аппараты ломом, выльем брагу и сообщим полиции, где искать нелегальный алкоголь. Потом отправим копию адреса ирландцам и итальянцам, чтобы они тоже успели поучаствовать, а может и вовсе бы постреляли друг друга.

— Вы не посмеете. Если полиция возьмёт нас, Гарри расскажет про сахар и ваши имена.

— Поверьте, мы убедили лавочника в том, что он нас не знает. А вот тебе предъявят всё по полной.

Фрэнк посмотрел на Якуба, надеясь увидеть сомнение. Поляк стоял возле сына, молча крутил нож между пальцами и сохранял полное спокойствие. Я усмехнулся, понимая, что выглядим мы действительно грозно.

— Сорок центов много. Двадцать пять с бутылки, и я сам привезу деньги.

— Тридцать пять центов первые две недели, затем сорок. Мы заберём первую плату через два дня и заодно проверим объём готового товара.

— Мне нужны гарантии, что вы не приведёте сюда своих людей и не заберёте всё целиком. После сегодняшнего верить вам трудно.

— Гарантией станет прибыль. Пока ты исправно платишь и не продаёшь отраву, нам выгодно сохранять твоё производство. Попытаешься спрятать часть бутылок или договориться с другой бандой, защита закончится.

Самогонщик ещё пытался торговаться, и я уступил лишь пять центов за пробную партию. Однако плату назначил за каждую заполненную кварту, вышедшую из подвала.

В конце концов Дойл согласился. По правде говоря, выбора у него не было, так что разошлись мы спокойно и даже с натянутыми улыбками.

— Через два дня приедем после полудня. Подготовь учёт производства, деньги и пару бутылок для проверки. Замок купишь новый, а дверь починишь сегодня.

— Может, ещё полы для вас вымыть? После такого визита хочется проявить гостеприимство.

— Полы можешь оставить грязными. Сэкономленное время потрать на повторную перегонку самогона, потому что нынешним товаром удобно только краску снимать.

Якуб усмехнулся, вернул парню нож рукоятью вперёд и направился к лестнице. Дерринджер мы забрали с собой в качестве напоминания. Фрэнк попытался потребовать оружие обратно, но быстро передумал, когда поляк посмотрел через плечо.

На улице уже начало темнеть. Весь разговор занял меньше часа, хотя внутри подвала время растянулось. Я запомнил подходы к красильне, соседние здания и дорогу к реке, затем сел в автомобиль.

— Ты даже не спросил моего мнения про сорок центов, — заметил Якуб, заводя двигатель. — Вдруг я хотел половину доллара?

— Ты промолчал, значит, согласился с предложением. К тому же теперь у нас появился первый источник собственного алкоголя.

— Такой себе источник.

— Рим тоже не сразу строился.

Поляк хмыкнул и вывел машину на дорогу. Я ожидал новых вопросов, но он ограничился просьбой в следующий раз заранее предупреждать, когда собираюсь назначить налог в чужом подвале. Видимо, Якуб окончательно принял нашу маленькую авантюру.

До склада Моисея оставалось несколько кварталов, когда впереди показалась толпа. Семь или восемь мужчин стояли возле ворот, ещё двое находились в переулке. Сначала я решил, что рабочие разных национальностей вновь сцепились, но затем я увидел человека на земле.

Его били ногами. Двое удерживали за руки, третий методично опускал дубинку на рёбра, остальные подбадривали криками. Даже через закрытые окна машины я услышал ирландский говор.

— Тормози возле угла. Похоже, у склада гости.

— Это люди Кэллахана. Какого чёрта им здесь понадобилось среди белого дня?!

Автомобиль приблизился, и избиваемый на мгновение повернул голову. На земле лежал Самуэль.

— Дави на газ, Якуб! Они убивают Смита!

Поляк ударил по педали. Машина рванула вперёд, мотор взревел, а ирландцы наконец обратили на нас внимание. Один шагнул на дорогу и поднял револьвер, но я уже высунулся в окно и нажал на спуск. Пуля «Кольта» врезалась ему в плечо, и от попадания он рухнул на ограду.

Якуб направил автомобиль прямо в толпу. Ирландцы бросились в стороны, двое перепрыгнули через канаву, ещё один покатился по асфальту. Мы проскочили мимо Самуэля, резко затормозили и выскочили наружу с оружием в руках.

— Отойдите от него! Следующий получит пулю в живот!

Раздался грохот выстрелов. Я прыгнул за капот, быстро прицелился и попал стрелку в бедро. Якуб сыграл вторую скрипку, и пули влетели в руку одного из ирландцев. Тот выронил оружие и скрылся за воротами.

Выходцы с Изумрудного острова точно не ждали сопротивления, потому и огнестрела на руках почти не было. После первых раненых всякое их желание проливать кровь исчезло.

— Уходим! Кэллахан ещё разберётся с этими русскими ублюдками!

— Передай ему, что мы сами его найдём!

Я сделал ещё два выстрела поверх голов. Ирландцы потащили раненых в переулок, кто-то ответил вслепую, затем шаги быстро удалились. Гнаться за ними вдвоём было глупо, особенно когда Самуэль неподвижно лежал на дороге.

Я первым добрался до него и перевернул на спину. Лицо превратилось в кровавое месиво, левая рука была сломана в двух местах, дыхание сопровождалось сипом. Под пальто расплывалось тёмное пятно.

— Самуэль, слышишь меня? Открой глаза и скажи, куда попала пуля.

Он застонал и попытался что-то произнести. Из разбитых губ вышло только имя Кэллахана, после чего голова снова откинулась на мостовую. Я расстегнул пальто и быстро проверил тело.

Пулевого отверстия не нашлось. Кровь шла из глубокой раны на боку, оставленной ножом или обломком металла. Несколько рёбер под ладонью двигались неправильно, а слабый пульс становился всё хуже.

— Ему нужен врач прямо сейчас. У Моисея есть подпольный доктор или хотя бы фельдшер?

— Иногда нас штопает ветеринар возле порта, но сегодня он уехал за город. Больше никого, кому я доверил бы такое ранение, нет.

— Тогда в больницу. Открывай заднюю дверь и убери с сиденья стекло.

Якуб хотел возразить, вспомнив полицию и вопросы, но посмотрел на Самуэля и промолчал. Мы осторожно подняли раненого, стараясь не сгибать туловище. Он снова пришёл в сознание и закричал, когда сломанные рёбра сдвинулись.

— Терпи, Смит. До больницы осталось немного, а потом будешь ругаться, сколько захочешь.

— Ирландцы пришли к складу... Кэллахан приказал меня убить... — Самуэль захрипел и попытался приподнять голову. Сил ему хватило лишь на несколько секунд.

— Со складом разберёмся. Твоя задача сейчас дышать и не подохнуть у меня в машине.

Мы уложили его на заднее сиденье. Я сел рядом, прижал свёрнутый пиджак к ране и велел Якубу ехать в ближайшую больницу. Поляк круто развернул машину, и мы выскочили на улицу.

Балтиморские улицы явно не строили для такой скорости. Автомобиль подпрыгивал на камнях, шарахались лошади, извозчики осыпали нас проклятиями. На двух перекрёстках Якуб вылетел прямо перед трамваем и лишь чудом успел проскочить.

Самуэль слабел с каждой минутой. Я говорил с ним, задавал вопросы про Одессу, Гродно, склад и семью, заставляя цепляться за голос. Ответы становились всё короче, затем он вовсе замолчал.

— Держись, дружище. Ты ещё должен объяснить американцам, как правильно произносить своё имя!

Пульс с каждой секундой только слабел, и этого хватало. С полицией придётся разбираться, но позже, когда Самуэль будет лежать под скальпелем хирурга.

У входа в больницу Якуб затормозил так резко, что автомобиль развернуло поперёк дороги. Я распахнул дверь и закричал, требуя носилки. Двое санитаров выбежали навстречу, увидели кровь и сразу позвали врача.

Самуэля переложили на каталку. Из коридора появился высокий мужчина в белом халате, быстро осмотрел раненого и приказал нести его в смотровую. Затем повернулся к нам и потребовал объяснить происхождение травм.

— Кто его избил и откуда рана? Я обязан сообщить о таком случае полиции.

— Сначала спасите человека, доктор. Остальные ответы получите после операции.

— У него может быть внутреннее кровотечение. Мне нужно знать, чем именно его ударили и сколько времени прошло.

— Избивали дубинками, ногами и, вероятно, ударили ножом. Прошло меньше получаса.

Доктор собрался задать следующий вопрос, но я достал из кармана тридцать долларов и вложил ему в ладонь. Сумма могла показаться безумной, однако сейчас мне требовались скорость и молчание.

— Эти деньги ваши, если займётесь им немедленно. В участок позвоните после того, как закончите операцию. До тех пор никто из нас отсюда не уйдёт.

Врач посмотрел на купюры, затем на моё разбитое лицо и пистолет под распахнутым пиджаком. Несколько секунд он колебался, после чего сунул деньги в карман халата и позвал сестру.

— Подготовьте операционную и найдите доктора Уоллеса. Полицию пока не вызывайте, я сам решу, когда это сделать.

Каталка скрылась за дверями. Нас с Якубом оставили в коридоре среди белых стен, запаха карболки и редких посетителей. Поляк сел на лавку, вытер кровь с рук и только тогда заметил, что всё ещё держит револьвер.

— Спрячь ствол, пока кто-нибудь не передумал нас впускать.

— Они понятия не имеют, куда мы поехали. После перестрелки им сейчас важнее заштопать своих раненых, — ответил я, сам быстро вгоняя магазин в рукоять пистолета.

— Кто-то мог проследить за машиной. Самуэля хотели убить возле склада, поэтому оставлять дело незаконченным им опасно.

Якуб убрал оружие и прошёлся по коридору. Через окно он проверил улицу, затем отыскал телефон и попытался дозвониться до конторы. Никто не отвечал, видимо, после нападения люди Моисея перекрывали двор и искали ирландцев.

Ожидание затянулось. За окнами окончательно стемнело, медсёстры несколько раз проходили мимо и отказывались сообщать новости. Я успел вымыть руки, привести в порядок одежду и пересчитать оставшиеся патроны. В «Нагане» был полный барабан, для кольта ещё одиннадцать. Если завязну в долгой перестрелке, то этого будет маловато, но сомневаюсь, что рыжие пошлют сюда армию. По крайней мере, я бы не стал, а опыта в ликвидации всякого люда у меня доставало.

Через два часа из операционной вышел тот самый врач. Халат покрывали тёмные пятна, под глазами залегли тени. Он снял перчатки и сообщил, что Самуэль пережил операцию.

— У него сломано пять рёбер, одно повредило лёгкое. Мы сделали, что могли, но ночь решит многое.

— Он придёт в сознание?

— Если повезёт, заговорит утром. Сейчас ему требуется покой, а вам придётся объяснить всё полиции.

Врач нахмурился, но явно не захотел спорить с тем, кто просто так выдал тридцать «мёртвых президентов». Потому тяжело вздохнул и всё же разрешил одному из нас остаться внутри.

— Поезжай к Моисею, — сказал я Якубу. — Пусть привезёт адвоката.

Поляк спорить не стал и ушёл. Его шаги стихли в коридоре, затем хлопнула входная дверь больницы. Я придвинул стул к кровати Самуэля, положил «Кольт» на колено и приготовился ждать, осознавая, что неделя точно не будет томной.

Глава 10

Первые полчаса я пытался старательно исполнять роль охранника. Но затем тишина больницы начала давить на уши, стрелки на часах поползли медленнее, а дыхание избитого Самуэля стало единственным звуком в палате. Свет включать не стал, чтобы не делать из себя очень удобную мишень для любого, кто заглянет в палату через стекло.

Стул стоял в углу между шкафом и стеной. Днём туда почти не попадали солнечные лучи, ночью же человек в тёмном костюме полностью сливался с густой тенью. «Кольт» лежал на колене, «Наган» оставался за поясом, дверь я видел прямо перед собой.

Мысли от врага пошли в сторону бизнеса. Одним криминальным доходом, как ни посмотри, сыт не будешь уж точно. Это сегодня нам как-то удалось подмять под себя самогонщиков, а завтра... Завтра конкуренты сожгут склад, полиция арестует перевозчиков, а хозяин бара решит перейти под чужую защиту. Деньги требовалось вводить в дело, к которому нельзя подкопаться.

А вариантов хватало. Можно было открыть прачечную, магазин, небольшую контору для перевозок, мастерскую или даже собственную автомастерскую. Это в моём времени куда ни плюнь — стоят эти СТО разного калибра, а сейчас их ещё мало. Рынок же машин с каждым годом только растёт, и человек, что вовремя схватит эту прибыльную рыбу за хвост, через десять лет сможет занять приличную долю рынка на всём севере восточного побережья. А сильно ли больше мне нужно?

Но какое бы решение я ни принял, оформлять всё это стоит на Елизавету. Да, время ещё было такое, когда женщины не успели прочно закрепиться в бизнесе, они и избирательное право получили в США меньше полугода назад, но сестра, в отличие от меня, имела чистое имя, мозги и в глазах полиции была самой обычной русской вдовой с ребёнком. У меня же в силах было сделать всё так, чтобы при моей смерти она совершенно ни в чём не нуждалась. А пока буду жить... она снимет с меня часть головной боли, которой так или иначе будет ещё очень много.

Заодно у Лизы появится собственный заработок. Моисей, Якуб, Кэллахан и остальные останутся где-то за дверью, а Миша будет рассказывать соседям, что его мать владеет приличным американским предприятием. Мысль мне понравилась, и я начал прикидывать необходимую сумму.

На аренду помещения уйдёт сотня на первый месяц. Ещё раза в три больше — на оборудование, вывеску и первые расходы. Если Дойлы не будут тупить и действительно станут гнать несколько сотен кварт в неделю, то первоначальный капитал получится собрать в краткие сроки.

Следом потребуются бумаги, разрешение и человек, который разбирается в местных законах. Возможно, адвокат Моисея согласится помочь за отдельную плату. Хотя нет, лучше искать другого, чтобы старик не узнал о каждом потраченном долларе раньше собственной сестры.

Затем мысли вновь вернулись к Смиту. Бедняга сильно пострадал, и оставалось разве что молиться, чтобы не началось заражения. И такая опасность будет сохраняться до момента изобретения антибиотиков. А до них ещё сколько? Лет двадцать примерно. А значит, нужно как-то ускорить этот процесс. Нет, если я прямо сейчас пойду к учёным и скажу, что нужно искать плесень «пенициллин», то на меня посмотрят как на последнего идиота, но это сейчас. А если я заработаю достаточно и смогу самолично обеспечить научные изыскания, то можно самому найти шотландца Флеминга, и тогда ему просто придётся выполнить прихоть своего начальства.

И что потом? Можно, конечно, организовать монополию, но нет, от этой мысли уже становилось нехорошо где-то в сердце. Всё же и у бандита, которым я уже точно стал, должна быть честь. Так что организую производство здесь, потом передам рецепт в СССР вместе со специалистами. Там и после революции хватит умников, чтобы наладить производство. Пусть не сразу, но пока они не смогут делать всё сами, я буду согласен вести поставки. Как ни посмотри, а оставлять свою родную страну в трудный час я не собирался.

Но довести мысль до конца не успел. Глаза закрылись на несколько секунд, голова опустилась на грудь, а тишина затянула глубже. Сам момент, когда бодрствование сменилось сном, я пропустил.

Разбудили меня шаги. Они приближались по коридору размеренно, без спешки, но что-то в них сразу заставило сознание включиться. В них не было мягкости, присущей медицинскому персоналу, что даже после долгой смены старался не беспокоить больных лишний раз.

Здесь по полу стучали две пары тяжёлых ботинок. Люди приближались прямо к нашей палате и даже не пытались разговаривать между собой.

Я не пошевелился. Голова осталась опущенной, дыхание сохранил медленным, ладонь незаметно обхватила рукоять «Кольта», лишь спустив рычажок предохранителя. На случай заварушки у меня есть семь патронов, а затем понадобится несколько секунд, чтобы выхватить «Наган». Но сомневаюсь, что враг поведёт сюда целое отделение.

Шаги остановились возле двери. Кто-то тихо нажал на ручку, створка открылась без скрипа, и в палату проникла полоска света из коридора. На пороге появились две тёмные фигуры.

Первый был высоким и держал возле бедра револьвер. Второй оказался шире в плечах, его правая рука пряталась за спиной. Когда дверь закрылась, он вытащил длинный нож и двинулся к кровати Самуэля. Сомнений не осталось. Врачи с револьверами пациентов не навещали. Санитары тоже редко прятали ножи в рукавах, поэтому передо мной стояли люди Кэллахана.

Парень с ножом подошёл к кровати. Он наклонился, всматриваясь в перебинтованное лицо Самуэля, затем поднял револьвер. Второй остался возле двери и смотрел в коридор.

Я медленно выпрямил руку и нажал на спуск. В закрытой палате выстрел ударил по ушам, вспышка на мгновение осветила стены. Пуля вошла ирландцу под лопатку, и тот рухнул грудью на кровать.

Он ещё пытался повернуться, поэтому я выстрелил снова. Вторая пуля ударила в бок, третья вошла в затылок и окончательно прижала его к матрасу. Нож выпал на пол, грохнув рукоятью о ножку кровати.

Боец с револьвером оказался быстрее. Он развернулся на вспышку, явно ослеплённый пальбой, но мне хватило нескольких сантиметров, чтобы довернуть руку и нажать на спуск четырежды, опустошая магазин пистолета. Мягкие свинцовые пули врезались ему в брюхо, создавая из внутренностей кровавый коктейль. Рыжий отшатнулся и упал, ударившись головой о шкаф.

Семь выстрелов заняли несколько секунд. В ушах звенело, палату заволокло пороховым дымом, а Самуэль продолжал лежать под простынёй. Пули прошли в опасной близости от кровати, однако сам раненый каким-то чудом не пострадал.

Из дальнего конца коридора донёсся женский крик. Кто-то распахнул дверь, зазвонил ручной колокол, затем послышались быстрые шаги. Времени почти не оставалось.

Остаться и рассказать про самооборону казалось разумным только на первый взгляд. В палате лежали два трупа, в моей руке дымился незарегистрированный «Кольт», а возле склада несколько часов назад мы ранили ещё троих ирландцев. Местная полиция быстро соберёт всё в одну историю и повесит на русского эмигранта столько убийств, сколько потребуется для красивого отчёта.

Даже честный следователь задаст неприятные вопросы. Почему вооружённый человек сторожил пациента, куда исчез второй участник перестрелки и откуда у бывшего белого офицера два пистолета? Пока адвокат Моисея доберётся до участка, Кэллахан успеет купить нужные показания, и меня посадят на нож уже в клетке полицейских.

Самуэля здесь тоже оставлять нельзя. Нападавшие нашли палату через несколько часов после операции, значит, следующий человек может войти в форме полицейского или санитара. Второй попытки раненый не переживёт.

Я поднял с пола чужой револьвер и сунул в карман. В барабане оставалось пять патронов, оружие выглядело исправным. Потом выбросил пустой магазин «Кольта», вставил неполный запасной с четырьмя патронами и убрал пистолет за пояс.

Самуэль находился без сознания. Я осторожно вытащил из-под него простыню, завернул тело плотнее и проверил повязку на боку. Кровь через бинты пока не проступала, но любое движение могло снова открыть рану.

— Прости, дружище. Оставить тебя здесь будет ещё хуже, поэтому придётся потерпеть.

Я подхватил его под плечи и поднял с кровати. Самуэль оказался тяжелее, чем выглядел, а моё избитое тело сразу напомнило о немецких кулаках, но, стиснув зубы, нужно было идти.

В коридор выходить уже было поздно. Там кричала медсестра, кто-то звал охрану, а со стороны лестницы приближались люди. Оставался путь через служебную часть здания.

За время ожидания операции я успел несколько раз пройтись по больнице. В конце коридора находилась лестница для персонала, этажом ниже располагалась прачечная, а оттуда дверь вела во внутренний двор. Ночью ею пользовались санитары и поставщики угля.

Добраться до лестницы можно было через соседнюю перевязочную. Я ногой распахнул внутреннюю дверь, протиснулся вместе с Самуэлем между шкафами и вышел в короткий проход. За спиной уже открывали палату.

— Здесь двое убитых! Позовите полицию!

Я прибавил шаг. Голова Самуэля тяжело лежала на плече, перебинтованная рука болталась вдоль моего бока. На каждом повороте приходилось прижимать раненого к стене и переводить дыхание.

Служебная лестница оказалась пустой. Мы спустились на один этаж, прошли мимо тёмной прачечной и оказались возле кухни. Из-за двери доносились голоса, поэтому я свернул в комнату с бельём и дождался, пока двое санитаров пробегут наверх.

Самуэль застонал. Звук вышел слабым, однако в ночной тишине его могли услышать. Я зажал ему рот краем простыни и прошептал, что всё объясню утром.

— Сейчас главное выбраться отсюда. Если хочешь ругаться, доживи до рассвета и встань в очередь за Якубом.

Шаги удалились, и я вышел из комнаты, миновал кухню и толкнул дверь во двор. Холодный воздух ударил в лицо, помогая окончательно прийти в себя.

До ворот оставалось около тридцати шагов. Слева стояли телеги, справа громоздились угольные ящики, за кирпичной оградой проходил переулок. В одном из окон наверху уже вспыхнул свет. Я дошёл до ворот и остановился. Возле заднего выхода стоял тёмный автомобиль с работающим двигателем. За рулём сидел мужчина в кепке и курил, не отрывая взгляда от больничной двери.

Это был ирландец. Похоже, что это был один из троицы убийц, отвечающих за отход неудавшихся киллеров. Увидев меня с Самуэлем на руках, он выронил сигарету и схватился за рычаг.

— Стой на месте и подними руки! Заглуши двигатель, тогда останешься жив!

Он посмотрел прямо на меня, затем дёрнул передачу и нажал на педаль. Автомобиль рванулся вперёд, едва не врезавшись в ворота. Одновременно водитель потянулся к карману пальто.

Я прислонил Самуэля к стене, выхватил «Кольт» и дважды выстрелил через боковое стекло. Первая пуля пробила мужчине плечо, вторая вошла возле шеи. Машина проехала несколько ярдов, ударилась колесом о бордюр и заглохла.

Проверять оставшиеся в магазине патроны я не стал. Я уложил Самуэля на землю, достал чужой револьвер и подбежал к автомобилю. Водитель ещё дышал. Одна рука лежала на руле, вторая пыталась вытащить небольшой пистолет из кармана. Он повернул голову, увидел меня через разбитое стекло и что-то прохрипел.

Я вскинул револьвер и опустошил ещё две каморы. Черепушка разлетелась кусками, тело обмякло, рука выпустила оружие, а двигатель продолжал работать неровными рывками. В переулке снова стало тихо, но тишина эта была обманчивой. Очень скоро здесь будет полиция, и единственное, что нас сейчас спасало, так это отсутствие повсеместного распространения телефонов.

Сверху распахнулось окно. Кто-то спросил, что происходит во дворе, затем потребовал вызвать полицию. Я сунул револьвер за пояс, открыл водительскую дверь и вытащил мертвеца наружу.

Тело упало возле бордюра. Я быстро обыскал карманы, нашёл ключи, несколько долларов и коробку патронов. Бумаги были выписаны на имя Патрика О'Нила, но сейчас эта информация уже ничего не меняла.

Самуэля удалось поднять со второй попытки. Я уложил его на заднее сиденье, под голову подложил пальто убитого, затем накрыл одеялом, найденным в багажнике. Дыхание оставалось слабым, но ровным.

— Потерпи ещё немного. Теперь у нас хотя бы есть машина, а значит, половина неприятностей уже решена.

Я сел за руль и выехал из переулка. Конфигурация у машины была больно непривычной, но времени на обкатку не было. Через минуту навстречу пронёсся первый полицейский автомобиль, за ним следовала машина скорой помощи. Сирены выли на всю улицу, однако никто из водителей не посмотрел в нашу сторону.

Город постепенно просыпался. В окнах зажигался свет, возле больницы собирались любопытные, на перекрёстках появлялись полицейские. Пришлось держать умеренную скорость и выбирать улицы, ведущие подальше от центра.

Новая квартира оставалась единственным безопасным местом. В случае чего поляк знал адрес, так что наверняка догадается, куда именно я увёз Самуэля. Ирландцы ещё не должны были знать информацию о моём новом жилище. Но и самому мне пришлось с большим трудом вспоминать дорогу до своего нового жилья.

Саут-Энн-стрит встретила тишиной. Я остановил машину в переулке за домом, проверил окна и подождал несколько минут. Погони не было, случайные прохожие тоже не появились.

Задняя дверь дома открывалась тем же ключом, который Якуб оставил на связке. Я подогнал автомобиль ближе к ступеням, снова поднял Самуэля и потащил внутрь. На втором этаже пришлось дважды останавливаться, поскольку руки начали неметь, а дыхание сбивалось.

Старуха Бреннан не вышла на шум. То ли спала крепко, то ли пять будущих долларов уже начали действовать на расстоянии. Я открыл квартиру, занёс раненого в спальню и уложил на кровать.

Повязка на боку пропиталась кровью по краям. Швы вроде держались, грудь поднималась, кожа оставалась тёплой. Большего без врача я сделать всё равно не мог.

Я подложил под спину свёрнутое одеяло, поставил рядом воду и накрыл Самуэля чистой простынёй. Потом проверил пульс и оставил «Наган» на тумбочке.

— До утра дотянешь здесь.

Хотелось рухнуть прямо на пол и отдохнуть, но во дворе был автомобиль. Сам по себе он уже был весьма примечательным, а пулевые отверстия и кровь на водительском сиденье добавляли приметности. В полиции не дураки, быстро свяжут детали, а возможностей оставить машину у меня сейчас не было.

Пришлось снова спуститься и какое-то время провозиться с кривым стартером. Не было у меня раньше опыта обращения с ним, так что завелась машина с третьего раза. Лишь затем я прыгнул на водительское сиденье, выехал на Саут-Энн-стрит, повернул к востоку и направился в сторону промышленных причалов.

Пока ехал, мысли работали быстрее двигателя. В больнице лежали два трупа с пулями из моего «Кольта». Водитель получил ещё две из того же ствола, а значит, оружие связывало три убийства в одну цепочку. Баллистическая экспертиза только зарождалась, но следы на пулях и гильзах уже начинали изучать. Когда-нибудь сравнение станет обычной процедурой, и я понятия не имел, насколько далеко местная полиция продвинулась сейчас.

Сам «Кольт» тоже мог иметь криминальное прошлое. Я забрал его у ирландца, который вряд ли носил пистолет исключительно ради красоты. Если ствол уже фигурировал в ограблении или убийстве, хранить его дальше становилось слишком опасно.

Возле старого пирса я свернул с дороги и остановился за полуразрушенным складом. До ближайших домов было далеко, вода за причалом чернела под редкими фонарями. Волны тихо били по сваям.

Через несколько секунд я облил салон бензином из канистры, лежавшей в багажнике, отступил к складу и поджёг край сиденья. Пламя быстро пробежало по обивке, добралось до пола и поднялось к крыше.

Через минуту горел весь автомобиль. Стёкла лопались, металл трещал, над пирсом поднимался густой дым. От жара пришлось отойти ещё дальше. Я посмотрел на огонь и только теперь позволил себе осознать случившееся. За один час погибли трое людей, Самуэль исчез из больницы, полиция уже прочёсывала улицы, а Якуб вёз Моисея и адвоката к пустой палате с двумя трупами в ней. Оставалось надеяться, что в саму больницу они не полезут и вместе мы сядем обговаривать наше общее будущее. Будущее, что уже пахнет порохом и кровью.

Интермедия 1

Паб «Три сестры». Балтимор

Дэнни Фланаган сидел на стуле посреди подвала и с каждой минутой всё сильнее жалел, что в пабе имелось столько свободных верёвок. Одной ему стянули запястья за спинкой, другой примотали ноги к ножкам. Третья проходила поперёк груди и не позволяла даже толком согнуться, когда очередной удар приходился под рёбра.

Стул оказался крепким. Сам Дэнни держался заметно хуже.

В подвале пахло сыростью, угольной пылью и пивом, вытекшим из треснувшей бочки. Единственная лампа висела над столом, оставляя углы в темноте. Возле стены стояли двое парней Кэллахана. Шон Келли держал в руках короткую дубинку, а Мерфи вытирал костяшки о платок.

Рэми Кэллахан сидел напротив связанного человека и листал тонкую учётную книгу. Пиджак он снял и аккуратно повесил на спинку другого стула. Рукава белой рубашки были закатаны до локтей, однако сам он пока не нанёс ни одного удара.

— Давай попробуем ещё раз, Дэнни. В прошлую пятницу ты собрал деньги с четырёх заведений на Ломбард-стрит. Хозяин «Зелёного фонаря» отдал тебе сорок долларов. Миссис Бирн — двадцать пять. О’Мэлли передал тридцать и ещё двенадцать остался должен. В кассу ты принёс сорок семь. Куда делись остальные?

— Они заплатили меньше, Рэми. Клянусь Девой Марией! О’Мэлли вообще сказал, что больше не даст ни цента, пока мы не разберёмся с итальянцами.

Кэллахан перевернул страницу.

— Вчера О’Мэлли сказал мне другое. Я разговаривал с ним в присутствии его жены, а при ней этот старый ублюдок боится врать. Сорок долларов он передал тебе сразу. Ещё бутылку виски отдал в подарок. Бутылку ты тоже потерял?

Дэнни облизнул разбитую губу. На подбородке засохла кровь, левый глаз почти закрылся.

— Выпил. За бутылку готов заплатить.

— Какая щедрость.

Кэллахан закрыл книгу и положил на стол. Перед ним лежали несколько квитанций, карандаш и револьвер. Оружие он не трогал. В подвале хватало других способов заставить человека говорить.

— Мне плевать на бутылку, — продолжил он. — Иногда сборщик может выпить за счёт хозяина. Иногда хозяин обсчитывает сборщика, а тот стесняется признаться. Я понимаю подобные вещи. Поэтому сначала послал к каждому заведению другого человека. Потом попросил Моранов проверить твои ставки.

Дэнни перестал смотреть на него.

— В субботу ты проиграл семьдесят долларов на лошадях, — сказал Кэллахан. — В понедельник поставил ещё тридцать. Вчера пытался занять у ростовщика возле вокзала. Ты воруешь уже шестую неделю. И берёшь деньги не у богатых англичан, которые могут купить себе ещё один дом. Ты лезешь в нашу общую кассу.

— Я собирался вернуть…

— Все воры собираются вернуть деньги. Обычно сразу после выигрыша, наследства или второго пришествия Христа.

Шон усмехнулся. Мерфи продолжал молчать, разминая правую кисть. Дэнни лгал ему уже третий час. За одну ошибку Кэллахан не убивал. За вторую тоже мог ограничиться разговором, если человек признавался и старался вернуть потерянное. Сейчас терпение закончилось.

— Сколько всего ты забрал? — спросил Кэллахан.

— Ничего я не забирал. Вы сами ошиблись в книгах.

Рэми посмотрел на Шона.

Дубинка ударила связанного по бедру. Дэнни вскрикнул и попытался рвануться, стул скрипнул по каменному полу. Второй удар пришёлся чуть выше колена. Парень завыл и начал быстро повторять, что ничего не крал.

Кэллахан дождался, пока он замолчит.

— Шон сейчас работает дубинкой. Ещё он может взять молоток. Тогда даже после нашего разговора тебе будет трудно пересчитывать деньги. Я повторю вопрос. Сколько?

— Сто двадцать.

— Уже ближе. Где они?

— Деньги потратил.

— Все до последнего?

— Почти все. Осталось двадцать или тридцать. Я верну, Рэми. Буду работать бесплатно, пока не отдам долг.

— Ты украл двести четырнадцать. Семьдесят проиграл Моранам. Они уже вернули деньги, когда узнали, откуда ты их взял. Тридцать отдал ростовщику. Ещё двадцать нашли в твоей комнате. Где остальное?

Дэнни посмотрел на Мерфи, затем на дубинку в руках Шона.

— У Нелли.

— Какой Нелли?

— У моей двоюродной сестры. Она снимает комнату на Фейетт-стрит. Деньги лежат под матрасом. Девяносто долларов, может, немного больше.

— Кто-нибудь помогал тебе собирать мимо кассы?

Дэнни зажмурился. Ответа пришлось ждать дольше.

— Билли знал. Только он ничего не брал. Один раз стоял у двери, пока я говорил с хозяином. Я дал ему пять долларов, чтобы держал язык за зубами.

Шон тихо выругался. Билли приходился ему младшим двоюродным братом.

— Приведи его сюда, — распорядился Кэллахан. — Сначала заедешь к Нелли и заберёшь деньги. Девушку не трогать. Если она успела что-нибудь потратить, запиши сумму. Потом найдёшь Билли.

— Что сделать с этим? — Шон кивнул на связанного.

Дэнни сразу подался вперёд, насколько позволяла верёвка.

— Я всё сказал, Рэми. Отдам каждый цент. Ты сам говорил, что своим нужно давать второй шанс.

— Говорил. Второй шанс ты получил, когда впервые принёс меньше денег и сослался на хозяина бара. Потом получил третий, четвёртый и пятый. В какой-то момент даже Господу надоедает считать.

— Я уеду. В Филадельфию или дальше. Больше ты меня не увидишь.

Дэнни служил у него почти два года и однажды получил пулю за общее дело. Это спасало ему жизнь.

— Заберёте деньги, — решил Рэми. — Потом отвезёте его на вокзал и посадите на первый поезд на запад. Правую кисть сломайте перед отправлением. Пусть запомнит, какой рукой залез в нашу кассу. Если ещё раз увижу его в Балтиморе, второго разговора не будет.

— Спасибо, Рэми, — выдохнул Дэнни. — Богом клянусь, я больше никогда…

— Не благодари. До вокзала ещё надо добраться.

Мерфи снял верёвку с груди пленника. Ноги Дэнни подогнулись, и его пришлось тащить к лестнице под руки.

— Шон, — окликнул Кэллахан.

Парень остановился.

— Нелли не пугать. Деньги спрятал Дэнни, с него и спрашиваем. Если девчонка начнёт кричать, объясни всё словами. Ты иногда умеешь.

— Сделаю, Рэми.

В подвале остались Кормак и Эйдан, двое молодых бойцов, которые утром привели Дэнни. Кэллахан подозвал их к столу.

— Знаете вдову Финна О’Рурка?

— Ту, что живёт возле церкви Святого Михаила? — спросил Кормак.

— Именно её. Финна задержали после налёта на грузовой двор, а через два дня отдали жене тело. В отчёте написали, что он упал с лестницы. Видимо, лестница несколько часов била его дубинкой.

— У Мэри трое детей, — продолжил Рэми. — Старшему девять. Крыша над кухней течёт, задняя дверь не закрывается, угля осталось на неделю. Сегодня отвезёте ей два мешка угля, картофель, муку и тридцать долларов. Почините дверь и посмотрите крышу. Если управитесь до темноты, вернётесь сюда. Если не управитесь, закончите завтра.

— Я в крышах ничего не понимаю, — признался Эйдан.

— Тогда найдёшь человека, который понимает. Заплатишь ему из этих денег. У младшей девочки кашель. Привезёте доктора Райли, счёт он передаст мне. И не вздумайте сидеть у Мэри на кухне и рассказывать, какие вы молодцы. Сделаете работу и уйдёте.

— Она может отказаться от денег, — заметил Кормак. — В прошлый раз вернула половину.

— Оставите в шкафу или отдадите старшему мальчишке.

Кормак сгреб купюры, Эйдан направился к мешкам. Кэллахан велел прихватить ящик с зимней одеждой для детей, а остатки передать в приход.

Через несколько минут подвал опустел. Сверху послышался топот, хлопнула задняя дверь, затем во дворе завёлся грузовик.

Адвокаты, помощь семьям, похороны, врачи и подкуп полицейских съедали заметную часть дохода. Зато человек шёл на риск охотнее, когда знал, что его детей не выгонят на улицу после первого ареста. Правила оставались простыми: чужое забирали любым способом, со своими делились. Кто путал эти вещи, быстро переставал быть своим.

Кэллахан закрыл книгу и поднялся наверх.

Паб ещё не открылся для обычных посетителей. В главном зале стояли перевёрнутые стулья, пахло табаком и вчерашним пивом. Пожилой бармен Малахия протирал стойку, хотя дерево и без того блестело. Он работал на семью Кэллаханов ещё до приезда в Америку и давно научился ничего не слышать из того, что происходило под полом.

— Принеси чистую воду, — попросил Рэми. — И открой одну из дублинских бутылок.

— Сначала вода или виски?

— Вода для рук. Виски для всего остального.

Малахия поставил перед ним таз и полотенце. Кэллахан смыл с пальцев пыль и случайные капли крови, поправил рукава, затем занял привычное место за стойкой.

Первый стакан он выпил медленно. Виски доставили из Дублина через Канаду и несколько чужих складов. Местные умельцы тоже лепили на бутылки ирландские этикетки, однако после их пойла утром хотелось выстрелить себе в голову.

Сегодня причин для хорошего настроения хватало. Вора нашли, большую часть денег скоро вернут. Люди отправились к вдове Финна. Ещё утром Кэллахан послал группу молодых и бойких ирландцев к складу Моисея Гурвича. Они не захватили здание, зато оставили хозяину ясное послание. Слишком долго чёртов еврей делал вид, что имеет право нападать на ирландские склады, калечить парней и забирать товар.

Три часа назад Рэми отправил троих закончить начатое. Самуэль Смит после избиения едва пережил дорогу до больницы. Двое бойцов должны были войти в палату, третий ждал у служебного выхода. Купленные полицейские не торопились на вызов. Ошибиться там было почти невозможно.

Рэми налил ещё виски. День должен был закончиться удачно. Дверь за спиной распахнулась. Колокольчик над ней прозвенел, впуская в зал холодный ветер и шум дождя. Кэллахан повернулся и увидел Коннала.

Коннал снял мокрую кепку и провёл ладонью по волосам. Ему едва исполнилось тридцать, однако Рэми называл его стариной с тех времён, когда оба ещё ходили в коротких штанах. Их отцы вместе покинули Ирландию и умерли от сифилиса с разницей в несколько месяцев.

После смерти старших Кэллахан приглядывал за Конналом, считая его младшим братом. Тот отвечал преданностью и способностью выполнять поручения, за которые другие не хотели браться. Самые важные дела Рэми доверял только ему.

— Как всё прошло, Кон? — спросил Кэллахан, наполняя новый стакан.

— Хуже некуда. Мы потеряли троих.

Рэми медленно опустил бутылку на стойку.

Кроме них в пабе оставался один Малахия. Старик продолжал протирать бокалы, не поднимая головы. За молчание он получал такие деньги, какие не снились многим владельцам баров. Кэллахан свободно обсуждал при нём дела и ни разу об этом не пожалел.

— Кажется, добить калеку было несложно, — произнёс Рэми. — Я даже заплатил легавым, чтобы они ехали подольше. Что случилось?

Коннал тяжело опустился на соседний стул.

— Гурвич догадался подстраховаться. Оставил в палате человека. Наши вошли внутрь, а через несколько минут оба уже лежали с пулями в тушах. Русский забрал Смита и ушёл через служебную лестницу. Патрик ждал во дворе, попытался перекрыть им дорогу и тоже получил пулю. Машину нашли возле старого пирса. Её сожгли.

— Смит жив?

— Исчез вместе с русским. В больнице говорят, что после операции он был почти мёртв. Долго не протянет без врача.

Кэллахан молчал. Виски в стакане оставался нетронутым.

Утром девять человек избивали одного охранника. Двое русских ранили троих и увезли жертву. Теперь ещё трое ирландцев лежали в морге, а человек Гурвича продолжал дышать. В любом пабе это перескажут одинаково: Кэллахан снова послал людей и снова проиграл.

Завтра начнут смеяться итальянцы. Затем мелкие ирландские шайки задумаются, зачем отдавать ему долю. Балтимор делили евреи, итальянцы, ирландцы и десятки мелких банд. Кэллахан собирался подчинить их, а со временем забрать весь штат. Для этого окружающие должны были верить, что любой его приказ исполняется.

Сейчас эта вера получила ещё одну трещину.

— Кто он такой? — спросил Рэми.

— Точного имени пока нет. Дафф видел его раньше. Он охранял наш склад с выпивкой в ту ночь, когда люди Гурвича забрали товар. Парень хорошо дрался и, судя по всему, командовал остальными. Сегодня Дафф снова заметил его возле еврейского склада.

— Он был один?

— Приехал вместе с поляком, правой рукой Моисея. Как там его зовут… Якуб.

— Якуб, — повторил Кэллахан. — Значит, Моисей доверяет русскому достаточно, чтобы держать рядом со своим лучшим человеком.

— Они вместе увезли Смита в больницу. Потом поляк уехал, а русский остался в палате. Вряд ли Гурвич поставил бы случайного человека охранять раненого. Этот тип опасен, Рэми.

Кэллахан повернул голову. Коннал выдержал взгляд. Другому за подобную фразу пришлось бы объясняться, но правая рука имела право говорить неприятные вещи. Рэми наконец выпил виски. Хороший вкус исчез. Напиток показался слишком крепким и оставил горечь.

— Что известно о русском?

— Молодой. Высокий, тёмные волосы. Говорит с акцентом. Дафф утверждает, что раньше его в порту не видел. Скорее всего, приехал недавно. Может быть, один из тех белых, что бегут из Крыма после победы большевиков.

— Через порт прошли тысячи таких.

— Поэтому быстро найти будет трудно.

Кэллахан потянулся к карману пиджака и достал несколько купюр. Положил деньги на стойку перед Конналом.

— Зайди к нашим легавым. Пусть поднимут списки прибывших русских, больничные записи и заявления о найме в доках. Молодого, высокого, недавно приехавшего. Если он снимал комнату или указал родственников, мне нужны все адреса.

— Семью тоже тронем?

— Сначала найдём. Люди осторожны за себя и часто становятся глупыми, когда дело касается родных. Русский должен узнать, что война с нами не ограничится складом и больницей.

Коннал взял стакан, наполнил его наполовину и осушил одним глотком.

— Когда найду, отправить людей?

— Нет. Хватит идиотов, которые возвращаются в мешках или совсем не возвращаются. Возьмёшь двух лучших стрелков и поедешь сам. Проследишь за ним, выберешь место и закончишь дело. Без драки на улице и десятка свидетелей.

— А Гурвич?

— Моисеем займёмся после. Когда русский умрёт, поляк останется один. Тогда сожжём склад вместе с товаром и объясним остальным, кто распоряжается в этом городе.

Коннал сгрёб купюры и поднялся. Мокрая кепка снова оказалась у него на голове.

— К утру поговорю с полицейскими.

— Возьми деньги из верхней кассы. Этого может не хватить. И заедь к семье Патрика. Вдове скажешь, что похороны оплатим мы. Если дети останутся без еды, отвечать будешь лично.

Коннал коротко кивнул. Он уже дошёл до двери, когда Рэми окликнул его:

— Кон, погоди.

Коннал обернулся.

— Узнай имя русского до того, как убьёшь. Я хочу понимать, из-за кого сегодня потерял людей.

— Узнаю.

Дверь закрылась, колокольчик звякнул в последний раз. Кэллахан остался возле стойки с бутылкой и нетронутым стаканом.

Наверху дождь застучал сильнее. В подвале Мерфи с Шоном готовили Дэнни к поездке на вокзал. Где-то возле церкви Святого Михаила Кормак и Эйдан разгружали уголь у дома вдовы Финна. Ещё одна вдова скоро получит деньги за похороны Патрика.

Кэллахан помогал семьям, наказывал воров и хоронил людей. Так держалась власть, которую он строил много лет. Каждый человек должен был знать: за службу ему заплатят, близких не бросят, предательство не простят.

Он чувствовал, как времена меняются и чертовски быстро. Те года, когда на улицах заправляли большие банды, уже начинают проходить. Очень скоро места старых головорезов займут люди, которые видят цель в зарабатывании денег. И они просто перемолят старичков криминального мира. И Кэллахан хотел запрыгнуть в этот вагон, сулящий большой прибыток. Нельзя было больше сидеть на заднице и надеяться, что очередная стычка с итальянцами пройдёт без смертей или рэкет принесёт достаточно денег на жизнь банды.

Глава 11

Квартира Ланского. Балтимор

Вместо приятной тишины в квартире меня ждали. Едва я открыл дверь, как в грудь мне упёрся ствол короткого дробовика. Держал его незнакомый широкоплечий мужчина в длинной рубашке и подтяжках. Волосы у него были острижены почти под корень, на подбородке белел косой шрам.

— Опусти ружьё, Роман. Это хозяин квартиры, хотя сегодня он больше похож на угольщика.

Голос Якуба донёсся из гостиной. Незнакомец отвёл ствол, пропустил меня внутрь и снова выглянул на лестницу в поисках преследования. Судя по движениям, оружие он держал далеко не впервые.

В гостиной сидели Моисей Лейбович и Якуб. Поляк устроился возле окна с револьвером на коленях, старик занимал кресло у стола и даже в столь ранний час сохранял более чем официальный вид. На столешнице соседствовали кофейник вместе с тремя чашками, коробкой патронов и новой одеждой для Самуэля.

— Кто такой Кэллахан? — сразу потребовал ответов я, как только оказался в комнате. — Рассказывайте сразу и подробно.

Я прошёл в спальню, не дожидаясь ответа. Самуэль лежал там же, куда я его уложил. Кто-то сменил пропитавшуюся повязку, укрыл раненого двумя одеялами и поставил возле кровати таз с водой. Выглядел он хреново, но стабильно-хреново, что не могло не радовать.

— Он не приходил в сознание, — сказал Моисей из дверей. — Мы послали за доктором. Он прибудет скоро.

— До рассвета осталось меньше часа. Пусть ваш врач поторопится, потому что больничные швы могли разойтись по дороге.

Я вернулся в гостиную, снял пиджак и только тогда заметил на рукаве чужую кровь. Якуб налил мне кофе, добавил туда ложку сахара и подвинул чашку через стол. Запах оказался настолько хорош, что на несколько секунд даже вытеснил порох и гарь из ноздрей.

— Сначала расскажи, сколько человек осталось в больнице, — потребовал поляк. — Мы приехали туда с адвокатом и увидели полицейские автомобили у каждого входа. Внутрь соваться Моисей запретил, а через десять минут один санитар сообщил о двух мертвецах и исчезнувшем пациенте.

— Трое. Думаю, что все они мертвы, хотя контрольный у одного сделать не успел. Для эвакуации пришлось позаимствовать у ирландцев машину, но она уже догорела.

Якуб присвистнул и потёр усы. Роман посмотрел на меня уже внимательнее, после чего закрыл дверь и поставил дробовик возле стены. Моисей Лейбович принял известие без видимого удивления, только поправил очки и сел обратно в кресло.

— За одну ночь вы создали столько неприятностей, сколько Якуб обычно успевает за месяц. Впрочем, Самуэль жив, а люди Кэллахана больше никого не зарежут. При нынешних обстоятельствах это можно считать приемлемым итогом.

— Рано говорить об итогах. Так кто же он такой?

Якуб откинулся на спинку стула и задумался, решая, с какой части биографии ирландца начать. Потом выпил мой кофе, получил по пальцам и всё же заговорил.

— Рэми Кэллахан — самый мерзкий ирландский ублюдок во всём штате Мэриленд. И я говорю это как человек, который знает много достойных претендентов на звание. Лет пять назад он крутился в Пенсильвании, собирал людей возле угольных шахт и пытался заставить местные союзы платить ему за спокойствие. Тамошние хозяева оказались богаче, а ирландские старики умнее, поэтому Рэми быстро объяснили границы дозволенного.

— Похоже, недостаточно его помяли в Пенсильвании.

— Целым его можно назвать с большой натяжкой. У него под рубашкой хватает шрамов, а на левой руке нет двух пальцев. После Пенсильвании он привёз сюда десяток головорезов, пристрелил прежнего главу портовой шайки и занял его место. Несколько лет Кэллахан вёл себя тихо, брал деньги с пары пабов, охранял карточные комнаты и продавал ворованный уголь. Даже с итальянцами почти не ссорился.

Моисей Лейбович слушал поляка молча. Его пальцы медленно вращали чашку, а взгляд оставался прикован к тёмному окну. За стеклом начинали проступать крыши соседних домов.

— За последний год он изменился, — продолжил Якуб. — Сначала забрал под себя людей О'Брайена, потом прижал две банды у железной дороги. Тех, кто согласился, оставил работать за долю. Упрямых находили в воде или возле дверей собственных домов с дыркой в голове. Сейчас ему платят восемь или девять ирландских пабов, несколько букмекеров и, вроде как, профсоюз грузчиков в порту, но там чёрт ногу сломит.

— Значит, он объединяет ирландцев. Когда закончит, полезет к остальным районам и попробует взять город целиком.

— Весь Балтимор ему не проглотить, — вмешался Моисей. — Здесь хватает начальников. Однако Рэми может устроить такую войну, после которой победителей останется мало. Он глупый, но упёртый, и таких же идиотов у него всё больше.

— Вы раньше имели с ним дела? Может, делили склады, маршруты или договаривались через посредников?

— Мы держались на расстоянии. Его люди не трогали мои грузы, мои люди не заходили в его пабы с оружием. Между нами не было договора, только разумное нежелание мешать друг другу.

Такое равновесие разрушилось несколько дней назад, когда мы с Якубом ограбили ирландский склад. Его хозяева не принадлежали Кэллахану, но это теперь не имело значения. Рэми получил удобную возможность выступить защитником всех выходцев с Зелёного острова. Месть выходила весьма удачным поводом к объединению.

— Ему нужен авторитет, — сказал я. — Мы просто подвернулись вовремя. Он вернёт украденный товар, убьёт нескольких людей Моисея и объявит, что защитил честь ирландцев. После такого мелкие банды сами встанут под его руку.

— Именно поэтому он выбрал Самуэля, — подтвердил Моисей. — У ворот его видят все. Убийство моего охранника среди дня — это послание. Вы его немного испортили, но он решил довести дело до конца.

— Он не остановится, и чем дольше мы ждём с ответом, тем больше целей он выберет.

— С этим никто не спорит, — сказал Якуб. — Вопрос только в способе. Можем расстрелять, подорвать, отравить, поджечь и порезать. Лично мне нравится сжечь его вместе с любимым заведением, потому что получится тепло и поучительно.

— Нет, — я мотнул головой. — Чем громче мы это сделаем, тем больше это привлечёт внимание полиции. Нам нужно лишь обезглавить ирландцев.

Якуб перестал улыбаться. Роман подвинулся ближе к столу, хотя до этого старательно изображал охранника, которого разговор не касается. Моисей Лейбович поднял взгляд и дал мне продолжить.

— Всего один выстрел. Стрелок уйдёт раньше, чем охрана сообразит. Ирландцы потеряют вожака, а вместо общей войны начнут делить освободившееся место.

— Звучит красиво, — заметил Якуб. — Только у нас нет циркового стрелка, способного попасть в Рэми через половину улицы. Да и вообще, я мало бы кого смог выбрать для такой задачи.

— Поэтому стрелять буду я. — рука поднялась сама. — У меня единственного есть подходящий опыт. От вас нужны оружие и сведения: где Кэллахан живёт, какие пабы посещает, во сколько появляется, на какой машине ездит и где выходит из неё без толпы прохожих.

Поляк помолчал, обдумывая предложение. Я и не ждал быстрого ответа. Задача была сложной и даже авантюрной. Повезёт, если у меня будет открыта возможность дать пару выстрелов. В прошлой жизни я был далеко не против пострелять, и в квартире хранился пяток стволов, всё больше карабинов и винтовок. Великим снайпером себя бы не назвал, но со старой-доброй «мосинкой» удачно клал пули на полкилометра в мишень размерами в мужской кулак.

— Если промахнёшься, Кэллахан поймёт, что на него охотятся. Эта крыса забьётся в такую нору, что мы его не достанем.

— Информация и оружие — всё, что я прошу. Остальное пусть ложится на меня.

Старик больше ничего не ответил. Он достал из бумажника простую картонную карточку и положил её передо мной. На лицевой стороне была самая обычная надпись над двумя скрещёнными кистями: «Краски, лаки, всё для хорошего дома». Ниже значился адрес маленькой лавки в западной части города.

— Утром поезжай туда. Покажи карточку хозяину и скажи, что я разрешил записать покупку на свой счёт. Во дворе оставят закрытый автомобиль, ключ Роман положит под сиденье. А пока отправляйся спать. Якуб поохраняет Самуэля, а с полицией мы разберёмся сами, будьте спокойны. Это была самооборона чистой воды.

Моисей улыбнулся и кивнул мне, а я шагнул к дивану и повалился на него прямо в одежде, положив револьвер под подушку. Мне действительно нужно было поспать, и чем дольше, тем лучше. Если завтра мне придётся стрелять, то лучше, чтобы перед глазами всё не плыло.

Проснулся я уже после девяти. Сквозь шторы пробивалось солнце, на кухне пахло лекарствами и кипячёной водой. Возле кровати Самуэля сидел пожилой врач с седой бородой и слушал его грудь через деревянную трубку. Якуб стоял рядом, держа таз с окровавленными бинтами.

— Ваш друг пережил перевозку вопреки всем разумным ожиданиям, — сообщил врач. — Он настоящий везунчик. Если снова потащите его через половину города, готовьте священника вместо доктора.

— Больше поездок сегодня не планируется. Оставьте список всего необходимого, Якуб достанет лекарства и еду.

Я кивнул всем троим, после чего вышел, предварительно только умывшись. Во дворе действительно стоял закрытый автомобиль, и ключ был на месте. Оставалось лишь вооружиться и можно отправляться на задачу.

Нужный магазин занимал первый этаж небольшого дома. Витрина оказалась заставлена банками, кистями и образцами выкрасов. Над дверью висела яркая вывеска, где маляр в белом фартуке красил дом, улыбаясь почти как маньяк.

Колокольчик звякнул, едва я переступил порог. За прилавком стоял крепкий мужчина лет сорока пяти с густыми чёрными усами. Левый глаз закрывала круглая чёрная повязка, правый смотрел весело и внимательно. Продавец держал в одной руке кисть, в другой кружку кофе, а на его фартуке смешалось столько пятен, что он напоминал политическую карту.

— Доброе утро, сэр! Если хотите покрасить дом, я сделаю его самым красивым на улице. Если хотите покрасить соседа, выбирайте зелёную краску: она хуже отмывается и лучше подчёркивает характер.

— Дом пока оставлю как есть. Меня направил Моисей Лейбович.

Я положил карточку на прилавок. Улыбка продавца стала шире. Он повертел картон между пальцами, посмотрел на крохотную отметку возле адреса и сразу убрал кружку.

— Тогда вам нужна краска особого цвета. Такая хорошо ложится на дерево, металл и слишком любопытных людей. Меня зовут Жарко, хотя американцы зовут Джеком.

— Вадим Ланский. — я пожал протянутую руку. — Мне говорили, что у вас найдётся товар для особого клиента.

Жарко перевернул табличку на двери, запер замок и задёрнул занавески на витрине. Затем поднял секцию прилавка и поманил меня в подсобное помещение. За мешками с сухим пигментом обнаружилась железная дверь, ведущая на узкую лестницу.

Подвал магазина оказался вдвое шире торгового зала. Стены укрепляли кирпичные своды, под потолком горели электрические лампы, а дальнюю половину помещения отделяла решётка. За ней стояли пирамиды с винтовками, полки с пистолетами, деревянные ящики и несколько аккуратно завёрнутых пулемётов. На крюках висели ремни, кобуры и бинокли.

Возле решётки имелся узкий прилавок с латунной сеткой. Жарко прошёл внутрь через отдельную дверь, запер её за собой и развёл руками, словно представлял коллекцию картин.

— Откуда у владельца магазина красок столько оружия? Здесь столько стволов, что можно вооружить роту.

— Эхо войны, друг мой. Европа четыре года стреляла из всего, что умела делать, потом солдаты разошлись по домам, а винтовки остались без работы. Я помогаю им найти новых хозяев и тем самым спасаю хорошее железо от одиночества.

Он говорил об оружии с той же весёлой теплотой, с какой другой торговец рассказывал бы о породистых собаках. Под повязкой тянулся старый рубец, уходивший к виску. В движениях чувствовалась привычка фронтовика: Жарко никогда не вставал прямо напротив ствола и даже пустую винтовку разворачивал дулом к стене.

— Что именно потребовалось человеку Моисея?

— Винтовка с оптическим прицелом. К ней нужны три десятка патронов из одной хорошей партии. Хорошие, правильные патроны. С латунными гильзами и правильной навеской пороха. Ещё возьму бинокль с чистыми стёклами.

Жарко перестал улыбаться всего на секунду. Единственный глаз пробежал по моей стойке, рукам, синяку на скуле и потёртым местам на кобуре. Потом серб удовлетворённо кивнул.

— Вы воевали, господин Ланский.

— Германский фронт, затем Гражданская война. Судя по вашему глазу, вы тоже знакомы с артиллерией.

— С австрийской, болгарской и немного с немецкой. — он произнёс это почти мечтательно. — Справился только один болгар. Он был хорош. Мы вырезали всю его батарею с большой тщательностью.

Жарко исчез между стеллажами и принялся выбирать оружие. Первой на прилавок легла американская «Спрингфилд» с длинным прицелом в кожаном футляре. Следом появились германский «Маузер», английская «Ли-Энфилд» и австрийский «Манлихер». Все винтовки выглядели ухоженными, и каждую я подержал в руках. Из всего этого можно было стрелять и попадать, но что-то внутри меня всё равно беспокоило. Я попросту не был привычен к этим моделям, и это могло сыграть злую шутку в самый неподходящий момент.

— Другого оружия с оптикой у вас нет? Покажите всё, даже редкие экземпляры.

— Редкое стоит дороже, а Моисей ругается на мои счета. Впрочем, вы, русские, вступились за нас, а мы, сербы, помним доброту. Секунду.

Жарко присел за ящиком, отодвинул несколько чехлов и вытащил длинную винтовку с гранёной ствольной коробкой. Тёмная ложа была покрыта царапинами, рукоять затвора оставалась прямой, сбоку крепился немецкий четырёхкратный прицел. Даже через решётку я узнал знакомые очертания.

— Трёхлинейка, — произнёс я и невольно улыбнулся. — Каким ветром её занесло в Мэриленд?

— Очень долгим, сэр. Из России оружие до нас почти не доходит, там каждый новый хозяин страны собирается воевать с предыдущим и никому не хватает винтовок. Эта ушла из Европы через пять пар рук. Прицел поставил я, крепление сделал знакомый часовщик, а ствол достался удачный. Я проверял, все нарезы целы.

Серб передал оружие через окно в решётке. Вес сразу показался привычным, ладонь сама нашла шейку приклада, большой палец лёг возле затвора. Память Вадима отозвалась раньше моих собственных навыков. Это тело провело с трёхлинейкой годы, и это чувствовалось сразу. Да и винтовка была достойной, чего уж тут сказать. Всё, что надо, смазано, всё, что необходимо, сухо.

— Беру её. Подберите тридцать патронов и дайте ещё десять на пристрелку. Бинокль нужен восьмикратный, достаточно лёгкий для долгой работы.

— Вот теперь я верю, что Моисей прислал правильного человека.

Жарко открыл два ящика с патронами, сверил клейма и отложил несколько пачек из одной партии. Затем выбрал германский полевой бинокль в потёртом кожаном футляре, протёр линзы мягкой тканью и позволил мне проверить резкость. Изображение получилось чистым, угломерная сетка сохранилась.

— Записывайте всё на Моисея Лейбовича. Если он спросит про цену, скажите, что винтовка понадобилась для прекращения дорогой войны.

— Старые евреи любят дешёвый мир, поэтому поймут.

Серб уложил патроны в небольшую брезентовую сумку и затянул ремешок. Перед тем как отдать покупку, он неожиданно посерьёзнел и постучал пальцем по деревянному прилавку.

— Если вам понадобится ещё что-то, то обязательно идите ко мне. У меня много интересного. Как в Греции — всё есть.

Жарко обернул прицел мягкой тканью, уложил трёхлинейку в чехол и проводил меня наверх. Через пять минут лавка снова работала, а одноглазый серб спорил с пожилой женщиной о правильном цвете кухонной стены.

Я уложил чехол под одеяло на заднем сиденье и вывел автомобиль из города. Для пристрелки требовалось место без любопытных глаз, домов и случайных прогулок. Подходящий участок нашёлся северо-западнее Балтимора, возле заброшенного каменного карьера. Дорога туда заросла травой, ближайшая ферма скрывалась за холмом, а выстрелы терялись среди голых склонов.

Пристрелка заняла чуть больше часа. Я помнил баллистическую таблицу боеприпасов, которые успел использовать, но между производством в империи и федерации была столь большая разница, что прикидывать пришлось заново.

Рубеж в сотню прошёл легко. Там и оптического прицела не требовалось для точной стрельбы, но вот на двухсот метрах оптику пришлось править. На этом расстоянии вполне можно было остановиться, ведь в городе он вообще был небольшим, но я продолжал до трёхсот метров. На таком расстоянии картон превратился в светлое пятно, а нарисованный на картонке круг различался только при помощи оптики.

Будь у меня всё нужное снаряжение, можно было бы палить до полукилометра, но это было излишним. Мы были не на войне, так что трёхсот хватило.

Первый выстрел ушёл чуть левее. Я отметил отверстие в бинокль, дождался прежнего ветра и снова лёг за винтовкой. Спешить было некуда. Кэллахан пока оставался где-то в Балтиморе, окружённый людьми и уверенностью, что очередная атака испугает нас.

Вторая пуля вошла в круг. Третья легла рядом, четвёртая расширила то же тёмное пятно. Я сделал паузу, дал стволу остыть и сменил картон.

Последние три патрона заряжал по одному. Каждый выстрел отделяли долгие секунды, за которые я успевал проверить ветер, дыхание и положение приклада. Когда дым рассеялся, я прошёл к мишени и снял её со стены.

Три отверстия помещались в круг размером с яблоко. Для незнакомой винтовки, нового прицела и не самого лучшего снайпера результат выходил сносным. Потренируйся я чуть подольше, примерно с неделю, тогда бы смог достичь результата раза в два лучше сегодняшнего. Но нам нужно было отвечать на атаку быстрее.

Я собрал стреляные гильзы, убрал картон и тщательно протёр винтовку. Дрожь, державшаяся в пальцах после ночи, окончательно исчезла. Вместе с ней ушла усталость, оставив холодную ясность.

В Балтимор я возвращался уже после полудня. Нужно было наконец добраться до сестры и объяснить, где я пропадал так долго. Сомневаюсь, что Якуб успеет собрать информацию, а в боевом угаре никак нельзя забывать о семье.

Глава 12

К дому Мельниковых подъехал часам к трём. Всю дорогу пытался сочинить хоть какую-то легенду, но в голову ничего не приходило. Оставалось лишь надеяться, что она не будет исполнять роль дознавателя на допросе.

Но план развалился, едва я свернул на Ист-Ломбард-стрит. Мельников сидел на ступенях дома, привалившись спиной к перилам, и даже короткого взгляда хватило, чтобы понять, что его успели избить, причём не особо торопясь и с чувством важности.

Я ударил по тормозам и выскочил из машины. Мельников попытался подняться навстречу, но сразу скривился и снова опустился на ступень.

— Пётр Савельевич, кто это сделал? Где Елизавета и Миша?

— Хотел сам тебя об этом спросить, Вадим. Какого чёрта к нам приходят люди и требуют твою сестру?

Он говорил с трудом, придерживая ладонью бок.

— Рассказывайте по порядку. Сколько их было и что именно они спрашивали?

— Один здоровенный ирландец. Рыжая щетина, нос сломан, ростом почти с дверь. Подошёл, когда я возвращался со смены, и спросил, здесь ли живёт Вадим Ланский. Я сперва сказал, что адресом ошибся, но он сразу ударил. — Мельников потрогал языком разбитую губу и сплюнул кровь. — Потом он спросил про Лизу и мальчика, — продолжил Пётр Савельевич. — Я молчал, пока мог. Этот зверь бил по рёбрам и обещал зайти в дом, поговорить с моей женой и детьми. Пришлось рассказать, что Лиза повела Мишу за обувью.

Сердце на мгновение провалилось куда-то вниз. Я ухватил Мельникова за плечо сильнее, чем следовало, и заставил посмотреть прямо на меня.

— Куда они пошли?! Назовите магазин и улицу!

— Обувная лавка Голдберга в четырёх кварталах отсюда. Они ушли минут за пять до появления ирландца, поэтому разминулись совсем немного.

— Ирландец узнал адрес магазина?

— Узнал всё, что хотел. После этого пошёл к углу и сел в автомобиль, где его ждали ещё двое. Теперь объясни мне, что происходит! Ты работаешь в порту меньше двух недель, а нас уже избивают среди белого дня!

— Зайдите в дом и заприте дверь. Приложите к голове холодное, а вечером к вам придёт человек и возместит ущерб.

— Мне сейчас не деньги нужны! Ответь, кто эти люди и почему они ищут Лизу?

Я не слушал и уже стартовал. Отвечать было попросту некогда, да и достойного ответа пока не существовало. Если ирландец сумел найти мою семью, то они куда опаснее, чем я мог ожидать.

До магазина я добрался минут за пять. Дважды пришлось выезжать на встречную полосу, один раз я зацепил крылом бочку возле лавки, но останавливаться не стал. Вывеску Голдберга заметил издалека: над входом висел огромный деревянный ботинок, выкрашенный в золотой цвет.

Я затормозил возле тротуара и уже взялся за дверцу, когда вспомнил про винтовку. Мощи в ней много, а если там трое, то с одним барабаном к «Нагану» могу и не справиться. Но нет, меня быстро срисуют, а могут и вовсе провести гражданский арест, чего вообще не хотелось. Так что пришлось ограничиться револьвером, с которым под мышкой я и влетел в магазин. Люди внутри сразу обернулись на грохот двери.

— Здесь была русская женщина лет тридцати, светлые волосы, серое пальто? С ней мальчик пяти лет, тёмные волосы, синяя куртка.

Продавец замер с коробкой в руках и посмотрел на меня так, словно собирался вызвать полицию. Я вытащил из кармана доллар и положил на прилавок.

— Это моя сестра и племянник. Отвечайте быстрее, им может грозить опасность.

— Да, сэр, они были здесь. Женщина купила мальчику коричневые ботинки и вышла всего несколько минут назад. Кажется, они пошли в сторону Ломбард-стрит.

— За ними никто не следил? Может, возле магазина ждали мужчины или автомобиль?

— Я видел двоих у витрины, но решил, что они кого-то ожидают. Один высокий, в кепке, второй пониже и очень широкий. Они ушли вслед за вашей сестрой.

— М-м-мать его...

Я выскочил наружу. На улице двигалась обычная дневная толпа: рабочие, женщины с корзинами, мальчишки-газетчики, пара матросов и несколько конных повозок. Елизаветы среди них не было.

Первые прохожие только шарахались от моих вопросов. Пожилая женщина вспомнила русскую с ребёнком, но показала в сторону магазина. Торговец яблоками видел двоих мужчин, поспешивших к переулку. Точный ответ дал босой газетчик, крутившийся возле перекрёстка.

— Леди с мальчиком свернула туда, мистер. За ней пошли два здоровых парня, а потом один схватил её за руку. Я хотел позвать копа, но копов здесь никогда нет, когда они нужны.

Он показал на узкий проход между прачечной и мебельным складом. Я бросил мальчишке монету и побежал через улицу, едва разминувшись с фургоном. Переулок изгибался за домами и заканчивался глухим двором. У входа валялись ящики, дальше стояли мусорные баки и телега без колеса. Голоса донеслись из-за кирпичного выступа.

— Мой брат вам ничего не сделал. Отпустите сына!

Голос принадлежал Елизавете, здесь без сомнений. Она держала себя в руках, но страх я даже не услышал, сколько почувствовал.

— Твой брат убил наших друзей, милая. Сейчас ты с мальчишкой поедешь с нами, а Вадим придёт поговорить с мистером Кэллаханом. Если будешь послушной, ребёнок вернётся домой целым. А вот насчёт тебя, куколка, не знаю...

«Куколка» значит. Я уже почувствовал, как вскипела кровь по всему телу, и сделал шаг за угол. Лизу прижали к стене, она держала племянника за руку, а перед ней находилось двое мужчин. Плохо, значит, где-то есть ещё один. Но это потом. Нужно сначала разобраться с этими.

Один из двойки держал револьвер и лениво направлял его на сестру. Второй зажимал ладонью рот ребёнка, а во второй руке хищно поблескивал нож. Всего одно неаккуратное движение, и он может взрезать ему шею. Ситуация выходила патовая, ведь даже если я убью одного из них первым выстрелом, то второй навредит родным.

Возле стены лежал обломок доски. Я поднял его, обошёл штабель ящиков и оказался за спиной высокого. Елизавета заметила меня, однако сумела сохранить прежнее выражение лица. Только крепче прижала ладонь к плечу сына.

Рыжий сделал шаг к сестре, и я выскочил из-за ящиков, обрушивая доску на его вооружённую руку. Кость жалобно хрустнула, пальцы ослабли, и оружие вылетело из руки. Он закричал что-то на ирландском, но развернулся и ударил снизу вверх, прямо в подбородок. Трухлявая доска разлетелась в щепки, а рыжий упал на землю.

Толстошеий опустил Мишу и развернулся. Нож пошёл снизу вверх, пытаясь достать меня в рёбра. Я отбил его выпад левой и со всей силы впечатал кулак правой ему в лицо. Но урод оказался быстрее, отчего удар смазался о скулу. Он отпихнул меня, поигрывая ножом, и вновь пошёл в атаку. Оружия при мне не было, даже чёртовых кастетов, а пускать револьвер в ход было поздно.

— Беги, Лиза!

Сестра схватила сына за руку, но далеко отходить не стала. Миша прижался к её юбке и смотрел на драку широко раскрытыми глазами. Страха в них хватало, однако любопытство уже начинало побеждать.

Ножевик пошёл вперёд, рассекая воздух быстрыми ударами. Этот точно был не обычной шпаной с улицы. Опытный, злой, резвый, с глазами убийцы. Может быть, даже успел пройти поля Первой мировой, на что намекал и траншейный нож в его руке.

Я увернулся от выпада, взрезавшего ворот пиджака, и отпрыгнул назад, поскальзываясь на грязи. Но напора в нём было слишком много. Удар, удар, ещё удар. Он не останавливался ни на секунду, резал, колол, рубил широким клинком, заставляя тратить меня силы на уклонение. Кажется, он чувствовал себя свирепым рыжим котом, который загонял крысу, на которую я действительно был сейчас похож. Но стоит крысу загнать в угол, она становится куда опаснее.

Ирландец снова замахнулся для удара. Я нырнул ему под руку, пробил в живот и ухватил за ворот пальто. Его тяжесть сыграла против него самого. После короткого рывка ирландец перелетел через моё бедро и рухнул спиной на землю. Воздух выбило из его лёгких, и я с размаху ударил по вооружённой кисти, ломая пальцы, зажатые в кольцах траншейного ножа.

Высокий подняться уже не успел. Я пнул его в лицо, навалился сверху и принялся молотить. Кулаки сами поднимались для нового удара и обрушивались на лицо ирландца, дробя кости и хрящи. Сломался нос, рассеклась бровь, летели веером зубы. После десятого удара ирландец перестал закрываться и только дёргался от каждого удара.

Остановиться оказалось сложнее, чем победить. Перед глазами стоял Мельников на ступенях, нож возле горла пятилетнего мальчика и ладонь с револьвером, направленным на Елизавету. Я бил до тех пор, пока сестра не схватила меня за плечо.

— Вадим, хватит! Ты его убьёшь!

Я замер с поднятым кулаком. Рыжий хрипел, выплёвывая кровь, и пытался прикрыть лицо сломанной рукой. В нескольких шагах толстошеий стонал, обхватив искалеченную ладонь.

Миша действительно смотрел. Рот у него был открыт, новые ботинки торчали из грязной коробки, а маленькие пальцы крепко держали материнскую юбку. Увиденное останется с ним надолго, сколько бы потом Елизавета ни рассказывала про злых людей и храброго дядю.

Я поднялся и вытащил «Наган». Ствол упёрся в лоб высокого. Сейчас требовалось нажать на спуск, затем сделать один шаг и закончить со вторым. Они пришли за ребёнком, угрожали ножом и наверняка повторят попытку, если Кэллахан снова прикажет.

— Вадим Сергеевич, убери револьвер! Я не позволю тебе расстрелять людей перед моим сыном!

— Их нельзя отпускать, Лиза. — прошипел я сквозь зубы, уже выжимая ход крючка.

— Я всё понимаю. Но если ты сделаешь это сейчас, между тобой и ними останется совсем мало разницы. Убери оружие и увези нас отсюда!

Палец ещё несколько мгновений трясся на спуске. Ирландец замер и почти не дышал. В глазах его образовался страх, древний как сама жизнь.

Я медленно опустил револьвер, вернув его в кобуру.

— Передай Кэллахану, что следующего человека я отправлю обратно по частям. Повтори ему каждое слово, когда научишься говорить без зубов.

Высокий попытался ответить, но изо рта вышел только невнятный звук. Я поднял с земли коробку, вытер новые ботинки краем его пальто и отдал Мише.

— Держи крепче. За них уже заплатили, поэтому оставлять покупку ирландцам будет расточительством.

— Дядя Вадим, ты правда сломал тому человеку руку? Она согнулась совсем в другую сторону.

— Он сам очень неудачно упал. А ты сейчас возьмёшь маму за руку и быстро пойдёшь к машине.

Миша не поверил, но услышал меня. Лиза поддержала сына одной рукой, второй придержала разорванный рукав пальто. Я кивнул им и пошёл вперёд.

У выхода из переулка собирались любопытные. Никто не пытался нас остановить. Я посадил сестру с Мишей на заднее сиденье, прикрыл лежавшую там винтовку пальто и устроился за рулём.

— Домой к Мельниковым мы не вернёмся. Я снял квартиру в Феллс-Пойнте, там есть охрана и человек, которому можно доверять.

— Охрана в квартире? Вадим, ты понимаешь, как это звучит?

— Понимаю лучше, чем хотелось бы. Остальное объясню по дороге.

Несколько минут мы просто ехали в полной тишине. Миша что-то пытался спросить у матери, но та просто попросила его помолчать, пока сама она переобувала его прямо на сиденье.

— Теперь говори, — потребовала сестра. — Начни с того, почему ирландцы считают тебя убийцей и знают наш адрес.

— Я работаю на Моисея Гурвича. — просто сказал я. — Часть его дел нарушает местные законы.

— Значит, ты стал бандитом. Именно это скрывалось за новой должностью и деньгами?

— Сейчас это можно назвать именно так. Несколько дней назад мы забрали виски у одной ирландской банды. Рэми Кэллахан решил отомстить за них, чтобы подчинить себе остальных ирландцев.

Елизавета закрыла глаза и глубоко вдохнула. Гнев в ней боролся со страхом, но голос сохранил твёрдость.

— Значит, револьвер ты носил не для самообороны...

— Именно. Я виноват. Нужно было забрать вас сразу после того, как снял квартиру. Сегодня вы останетесь там под охраной, а я закончу дело с Кэллаханом. И никто больше не станет вам угрожать.

С заднего сиденья раздался шорох. Миша отодвинул край пальто и обнаружил оружейный чехол. Его глаза моментально загорелись.

— Мам, у дяди Вадима настоящая винтовка! Длинная, как у солдат на картинках. Мы теперь будем жить в крепости?

— Убери руки от чехла и сядь ровно, — приказал я. — Это оружие, а не игрушка.

Миша обиженно нахмурился, но почти сразу начал рассматривать новые ботинки. Для него погоня, драка и вооружённый дядя уже превращались в большое приключение. Педагогом или детским психологом я точно не был, и оставалось надеяться, что его детское сознание не запомнит сегодняшний день в деталях.

Оставшуюся дорогу ехали молча. Я несколько раз менял направление, проверял зеркала и пропустил вперёд подозрительный автомобиль. Слежки не заметил. Возле Саут-Энн-стрит сделал лишний круг и подъехал к дому со двора.

Роман встретил нас на лестнице. Дробовик он держал вдоль ноги, но при появлении Елизаветы сразу прикрыл оружие полой длинного пиджака.

— Это моя сестра Елизавета Сергеевна и племянник Михаил. Они остаются здесь. Кто-нибудь приходил после моего отъезда?

— Только хозяйка дома поднималась спросить про шум. Я сделал всё, как вы сказали, теперь она варит суп для Самуэля.

Для самого молчаливого человека в банде Роман выдал целую речь.

Квартира сразу стала тесной. Спальню занимал Самуэль, в гостиной имелся один диван, а на кухне едва помещался стол. Елизавете можно было уступить диван, Мише постелить возле неё, мне же хватит стула или пола. Главное, что окна выходили в две стороны, задняя лестница позволяла уйти через двор, а внизу жила наблюдательная старуха.

Я достал из кармана деньги и протянул Роману. Тот посмотрел на купюры, затем на дверь спальни и покачал головой.

— Сходи за едой, одеялами и постельным бельём. Купи ещё детскую рубашку, тёплые носки и всё, что потребуется Самуэлю. Выбери две разные лавки и возвращайся через задний двор.

— Оставлять вас без охраны сейчас опасно. Я могу дождаться Якуба или послать хозяйского мальчишку.

— На улице нас пока никто не видел. Я останусь здесь до твоего возвращения, дверь будет заперта, а оружия хватит. Постарайся управиться за полчаса.

Роман спорить не стал. Он спрятал дробовик под пальто, взял пустую сумку и вышел через чёрный ход. Я проверил замок, задёрнул шторы и принёс из автомобиля винтовку. Чехол убрал под кухонный стол, подальше от любопытства племянника.

Мы с Елизаветой остались возле окна. Она скрестила руки на груди и долго смотрела на меня, словно пыталась отыскать в знакомом лице младшего брата. В такие моменты я особенно ясно чувствовал, что ношу чужую внешность и пользуюсь доверием, заработанным другим человеком.

— Я не прошу тебя сейчас простить или понять меня. Дай мне немного времени. Я закончу это дело, обеспечу вашу безопасность и затем расскажу всё, о чём смогу говорить.

— Ты опять предлагаешь ждать, пока мужчины закончат стрелять друг в друга. Я уже ждала мужа с войны, потом тебя из Новороссийска, после из Европы. Обычно такие обещания заканчиваются телеграммой или чужим человеком у двери.

— Сегодня я не могу уйти в сторону. Кэллахан знает ваши имена и старый адрес. Пока он жив, никакой поезд, корабль или другой город не гарантирует спокойствия.

Елизавета отвернулась к окну. На улице торговец углём спорил с хозяйкой соседнего дома, дети катили по мостовой железный обруч. Обычная жизнь проходила в нескольких ярдах от комнаты с раненым человеком, оружием и закрытыми шторами.

— Мне не нужны красивые обещания, Вадим. Вернись живым и закончи всё настолько быстро, насколько способен. После этого сядешь напротив меня и расскажешь правду с самого начала.

— Именно так и сделаю. До моего возвращения слушай Романа, держи Мишу подальше от окон и никому не открывай. Пока не услышишь это.

Я отстучал костяшками по столешнице что-то на мотив «We Will Rock You». До рождения этого бессмертного хита ещё полвека, так что никто посторонний не должен был повторить мотивчик. Такая себе конспирация, но за отсутствием камер видеонаблюдения и сканера отпечатка пальцев приходилось обходиться такими мерами.

Роман вернулся через двадцать пять минут. Он принёс два свёртка с постельными принадлежностями, корзину еды, детскую одежду и несколько газет. Старуха Бреннан поднялась следом с кастрюлей бульона, оглядела Елизавету, Мишу и меня, затем объявила, что приличной семье требуется ещё одна кровать.

Я отдал ей десять долларов на раскладушку и попросил никому не рассказывать о новых жильцах. Старуха спрятала деньги быстрее карточного шулера, пообещала считать нас родственниками из Нью-Йорка и ушла организовывать покупку.

— Роман, остаёшься за старшего. Дверь открываешь только Якубу, Моисею или врачу. Если возле дома появятся незнакомые люди, выводи всех через заднюю лестницу и вези на склад.

Роман коротко кивнул и проверил дробовик. Елизавета услышала приказ, но спорить уже не стала. Она раскладывала бельё возле дивана и старалась не смотреть в мою сторону.

Я присел перед Мишей и поправил ворот его куртки. Мальчик успел умыться, переодеться и теперь жевал кусок хлеба с сыром.

— Остаёшься с мамой и помогаешь Роману. Если кто-нибудь постучит, молчишь и отходишь от двери.

— А когда ты вернёшься, мы будем жить здесь постоянно? Мне нравится госпожа Бреннан, она обещала показать кота с шестью пальцами.

— Посмотрим, племяш. Сначала просто дождитесь меня.

Я потрепал его по голове и двинулся вниз с чехлом. С утра хотелось сделать всё аккуратно, едва ли не хирургически, но сейчас времени на это просто не было. Теперь Рэми Кэллахан должен был умереть.

Глава 13

Якуба на складе не оказалось. Самуэль занимал «больничную» койку в моей квартире, Роман сторожил сестру, Моисей уехал встречаться с адвокатом, а единственный человек, способный показать мне Кэллахана, где-то катался по Балтимору.

В век мобильной связи вопрос решился бы за минуту. Набрал номер, услышал раздражённое польское ругательство и приказал ждать на месте. Но сейчас пришлось колесить по улицам между знакомыми адресами в поисках этого усатого здоровяка.

К тому же я поймал себя на мысли, что ненавижу тишину. Урчание мотора и шелест колёс по асфальту музыку не заменяли, так что я твёрдо решил поставить приёмник, как только у меня будет машина и лишние деньги. Пусть радиостанций сейчас немного, да и работают они не круглосуточно, но это всяко веселее, чем сидеть в тишине. Хотя стоит застолбить себе и это место. Реклама, продвижение артистов, трансляция мнений... Стоит записать эту идею.

Я уже собирался вернуться к главному складу, когда заметил знакомый автомобиль возле конторы Моисея. Машина стояла под навесом, а из открытого капота торчал Якуб. Поляк что-то доказывал механику и размахивал гаечным ключом.

Я затормозил поперёк двора, схватил чехол с винтовкой и направился к нему. Якуб обернулся на звук, увидел моё лицо и сразу перестал спорить.

— Я ищу тебя по половине города. Надеюсь, ты успел найти Кэллахана, потому что ждать до завтра мы больше не станем.

— Судя по твоему виду, курвы снова кого-то тронули.

— Главное, что не бобра, — не удержался я от стереотипа из своего времени, — они нашли моих родных.

Улыбка исчезла с лица поляка. Он положил ключ на крыло автомобиля и вытер руки ветошью.

— Рэми совсем потерял голову. Женщин и детей до этого не трогал даже он.

— Сегодня решил исправить упущение. Где его искать?

Якуб оглянулся на рабочих и повёл меня в контору. Внутри никого не было. Поляк запер дверь, снял со стены карту Балтимора и развернул на столе.

— Последние недели Кэллахан почти каждый вечер появляется в пабе «Три сестры». Заведение стоит в ирландском районе, здесь, возле длинной улицы между церковью и старым рынком. Считай, что это его база.

Палец Якуба упёрся в квартал, где люди Моисея почти не появлялись. Ирландские семьи жили там десятилетиями. Гетто, по правде говоря, но там любой чужак бросался в глаза, особенно два вооружённых славянина.

— Ты уверен, что Кэллахан приедет сегодня?

— Уверенности Господь никому не обещал, зато мои парни видели его там четыре вечера подряд.

Якуб достал из кармана сложенный лист и положил рядом с картой. Внутри находилась фотография шести мужчин возле благотворительного обеда. Крайний справа оказался Рэми Кэллаханом. Тяжёлое лицо, короткие светлые волосы, толстая шея и тёмный костюм с полосатым галстуком. Левая кисть лежала на плече соседа, двух пальцев действительно не хватало.

— Где ты достал снимок? Неужели Кэллахан раздаёт портреты поклонникам?

— Газета писала, как ирландские предприниматели кормят бедных детей. Один фотограф любит проигрывать деньги в заведении Моисея и за пять долларов сделал копию. Я даже попросил обвести Рэми карандашом, чтобы ты случайно не застрелил благотворителя.

— Полезная забота. Берём мою машину и едем туда прямо сейчас.

— Нам бы сначала поговорить с Моисеем. Старик хотел подготовить отход и найти второй автомобиль на случай неудачи.

Внутренне я аплодировал еврею. Подготовить отход действительно было разумным решением, но только в том случае, когда есть на это время.

— Нет. Объясним старику после.

Поляк посмотрел на винтовочный чехол, затем на моё лицо и спорить не стал. Он забрал револьвер из своей машины, сунул в карманы две коробки патронов и приказал механику продолжать ремонт. Через несколько минут мы уже выезжали со двора.

Якуб сел за руль, поскольку знал нужный квартал лучше. Я расположился рядом, удерживая чехол между коленями. По дороге поляк рассказал всё, что успел выяснить.

Кэллахан обычно приезжал после пяти вечера. С ним находились от шести до десяти человек, часть оставалась в зале, двое дежурили у входа. Домой ирландец возвращался разными дорогами и несколько раз менял автомобиль. Засранец точно что-то понимал в конспирации. Возле же паба чувствовал себя безопасно, понимая власть над своим «феодом».

— Стрелять из машины не получится, — сказал Якуб. — Улица узкая, возле входа всегда стоят повозки и автомобили. Даже если доберёмся до Рэми, обратно нас уже не выпустят.

— Из машины стрелять никто не собирается. Нужен верхний этаж с видом на паб и выход во двор.

— В ирландском районе жильцы редко пускают русских с винтовками к окну. Удивительно негостеприимный народ.

— Ага. Ни чая, ни хлеба с солью, грусть да и только, — хмыкнул я. — Значит, найдём дом без жильцов.

Автомобиль оставили за несколько кварталов от «Трёх сестёр». Якуб накрыл винтовочный чехол свёрнутым пальто, после чего мы пошли пешком. Район отличался от владений Моисея мелочами: зелёные ленты на дверях, католические образки в витринах, названия пабов и лавок, фамилии на вывесках. Местничество чувствовалось во всём.

Сам паб занимал угловое кирпичное здание в конце длинной прямой улицы. Над входом висела вывеска с тремя рыжими девушками, державшими кружки пива. Возле дверей стояли два крупных охранника, на противоположной стороне теснились продуктовая лавка, закрытая парикмахерская и несколько жилых домов.

Мы прошли мимо, даже не повернув головы. В конце квартала свернули, обошли улицу с другой стороны и принялись искать позицию. Подходящий дом обнаружился через двадцать минут.

Трёхэтажное здание стояло почти на одной линии с пабом, примерно в двух сотнях метров. Нижние окна были заколочены, на двери висело объявление городского управления, часть крыши провалилась после пожара. Соседняя половина дома ещё оставалась жилой, зато нужное крыло выглядело заброшенным.

Во двор вёл проход между заборами. Мы поднялись по лестнице, проверяя каждую ступень. На втором этаже лежали старые матрасы и бутылки, третий оказался пустым.

Комната в передней части дома подходила лучше всего. Из окна открывался вид на длинную улицу и вход в «Три сестры». Стекло в раме отсутствовало, зато у стены стоял старый тяжёлый стол. Мы перетащили его к окну, подложили под ножку кусок доски и накрыли столешницу пыльным одеялом.

— До входа около двухсот двадцати метров, — прикинул я, посмотрев через бинокль. — Свет пока хороший, улица просматривается полностью. Отсюда попадём во двор, затем выйдем через соседний переулок.

— Машина стоит к северу. Если всё пойдёт спокойно, доберёмся до неё за пять минут.

— Спокойно ничего не пойдёт. После первого выстрела у нас останется максимум пара минут, пока люди Кэллахана не перекроют квартал. Похоже, у него их много.

Якуб проверил лестницу, оставил возле двери два пустых ящика и привязал к верхнему жестяную кружку. Простая сигнализация должна была предупредить, если кто-то поднимется с нижнего этажа. Затем поляк устроился у бокового окна и принялся наблюдать за двором.

Ожидание началось около половины шестого. Возле паба менялись прохожие, подъезжали автомобили, появлялись группы рабочих. Двери открывались каждые несколько минут, выпуская музыку и голоса. Рэми среди посетителей не было.

Я лежал грудью на столе и смотрел на вход через оптику. Винтовка упиралась цевьём в свёрнутое одеяло, приклад занимал привычное место у плеча. Убийство оставалось делом техники.

Пожалуй, красивее было бы подлететь к пабу на двух автомобилях, высунуть из окон Томми-ганы и превратить заведение в решето. Именно так ещё через несколько лет станут работать американские гангстеры, а Голливуд превратит этот образ в обязательную часть эпохи сухого закона.

Беда заключалась в том, что привычных «томми-ганов» на улицах пока фактически не существовало. Может, заменить их на немецкие MP-18? Те-то уж наверняка есть у Жарко, пусть и редко попадались. Или отыскать автоматы Фёдорова? Уж тогда-то точно меня запомнят на всю жизнь. Хотя нет, их тысячи три от силы. Днём с огнём не сыщешь.

— Чему улыбаешься? — спросил Якуб.

— Представил, как лет через десять такие дела будут решать очередями из автоматов.

— Без понятия, что такое автомат, но если он есть, то я тебе его лично куплю. Только сначала попади в Кэллахана.

Около семи возле паба остановился тёмный автомобиль. Из него вышли четверо, но Кэллахана среди них не оказалось. Через десять минут прибыла ещё одна машина. Я поднял фотографию и сразу узнал широкое лицо человека на заднем сиденье.

— Вижу Рэми. Он приехал с пятью людьми и входит внутрь.

Якуб подошёл к окну, посмотрел через бинокль и подтвердил. Кэллахан был в тёмном пальто и серой шляпе. Перед входом он задержался, пожал несколько рук, затем исчез за дверью вместе с охраной.

Ожидание продолжилось. В голове крутилась Елизавета. Она ждала моего возвращения в квартире, где лежал раненый Самуэль и дежурил человек с дробовиком. Миша наверняка уже познакомился с шестипалым котом и пытался убедить Романа показать патроны. Их безопасность сейчас зависела от того, насколько спокойно я смогу сделать два движения: навести оружие и нажать на спуск.

Дверь «Трёх сестёр» распахнулась около восьми. Сначала вышли двое охранников, за ними появился Рэми. Он остановился под фонарём, надел шляпу и повернулся к мужчине в длинном пальто. Ещё трое растянулись вокруг, освобождая дорогу к автомобилю.

— Это он, — прошептал Якуб.

Я уже видел недостающие пальцы на левой руке. Сомнений не осталось. Перекрестие легло на грудь Кэллахана, чуть левее середины. Я плавно выжал спуск.

Трёхлинейка ударила в плечо. Вспышка на мгновение осветила комнату, грохот прокатился по пустому дому. В прицеле Кэллахан резко дёрнулся, прижал руку к груди и рухнул на спину.

Несколько мгновений его люди просто стояли. Один уставился на кровь, второй нагнулся к хозяину, третий потянул револьвер. Потом улица взорвалась криками.

Я передёрнул затвор. Рэми лежал возле фонаря и пытался пошевелиться. Первая пуля попала туда, куда я целился, но оставлять ему возможность пережить ранение было нельзя. Ещё одно плавное нажатие, и пространство у шеи взорвалось кровью.

Один из охранников заметил вспышку, но я уже перевёл прицел на него. Третий, четвёртый, пятый. Остатки магазина ушли по охране, но уже не так прицельно, просто чтобы заставить их остаться на месте.

— Магазин пуст. Уходим через двор!

Якуб уже стоял возле двери с револьвером в руке. С улицы донеслась ответная стрельба, но попасть на таком расстоянии у них не было и шанса.

Мы выскочили на лестницу. Прямо на ходу я впихивал патроны в нутро винтовки, несмотря на неудобство. Дальше на всех ногах мы рванули по улицам, но нутро сверлило от понимания, что сбежать без свинцовых гостинцев не получится.

Предчувствие не подвело. У автомобиля отиралось четверо мужчин. Мы остановились за углом. До машины оставалось около сорока шагов. Обойти квартал значило потерять ещё несколько минут, а ирландцы скоро поймут, что к чему.

— Может, скажем, что забыли ключи? — предложил Якуб. — Вдруг они поверят двум людям с винтовкой и револьвером.

— Если поверят, я лично подарю им машину.

— Она ещё не твоя, — приземлил меня поляк.

Мы вышли из-за угла быстрым шагом. Мужчина возле капота заметил нас первым. Его взгляд остановился на винтовке, и он заорал так громко, что резануло по ушам.

— Это они! Они убили мистера Кэллахана!

Рука ирландца полезла под пальто. Я вскинул трёхлинейку и выстрелил раньше. Пуля ударила его в грудь, откинула на капот и сбросила под колесо.

Остальные бросились в стороны. Якуб дважды выстрелил из револьвера, заставив одного спрятаться за фонарным столбом. Пули противника ударили по стене возле нас. Окно над головой осыпалось стеклом.

— К машине уже не прорваться! Уходим через переулок!

Мы отступили за угол. Ирландцы кричали, созывая помощь, ещё несколько человек выбежали из соседнего бара. Я передёрнул затвор, но стрелять вслепую не стал.

Якуб побежал первым. Мы пересекли двор, перепрыгнули через низкую ограду и оказались возле ряда тесных домов. Между ними тянулись проходы, заставленные бочками, бельевыми верёвками и детскими колясками. За спиной гремели выстрелы.

На следующем повороте поляк вырвался вперёд. Я уже собирался последовать за ним, когда увидел движение в окне первого этажа. Ирландец в кепке высунулся наружу и направил револьвер Якубу в спину.

— Ложись!

Я толкнул поляка за угол. Выстрел прозвучал одновременно. Левую руку обожгло от локтя до плеча, рукав сразу потяжелел. Меня развернуло и ударило боком о стену.

Стрелок снова поднял револьвер. Я перехватил винтовку правой рукой, но длинный ствол цеплялся за проход. Пришлось отпустить ремень, выхватить «Наган» и дважды нажать на спуск, пока ещё одна пуля выбила над головой каменную крошку.

Мой ответный выстрел попал ему под глаз. Ирландец исчез внутри комнаты с дыркой в голове.

— Ты ранен? Покажи руку, пока кровь не залила рукав!

— Пуля прошла вскользь. Кость цела, пальцы двигаются. Перевяжем, когда оторвёмся.

Якуб подхватил винтовку и потянул меня за собой. Из окна над нами высунулась женщина, увидела мёртвого стрелка и завопила. Теперь направление бегства знала вся улица.

Мы промчались через тесный двор, сбили верёвку с бельём и спрятались за угольным сараем. Мимо пробежали трое ирландцев. Один держал дробовик, двое размахивали револьверами и кричали, что русские ушли к рынку.

Якуб дождался, когда шаги стихнут, и оторвал полосу от подкладки своего пиджака. Повязка получилась грязной, зато быстро остановила кровь.

— Машину придётся оставить. Если повезёт, люди Моисея заберут её ночью, — сказал Якуб.

— Она сгорит раньше, — хмыкнул я, уже представляя этот костёр.

Через двадцать минут шум погони остался позади. Мы пересекли железнодорожные пути и выбрались к складам угольной компании. Там начиналась территория, где ирландцы уже не могли размахивать оружием без риска нарваться на чужую банду или охрану.

Склад превратили в настоящую крепость. У Моисея не было людей на целую армию, но пара стрелков находилась на крыше, в открытую держа на плечах ружья. Старый еврей наверняка догадался дополнительно занести полиции, чтобы она сейчас не совалась на склад. И будь ирландец умнее, то просто заплатил бы больше, заставляя полицию организовать рейд. Но он решил применить силу и сейчас лежал с пулей в голове в ирландском районе.

Охранник, увидев нашу парочку, без вопросов запустил внутрь. Якуб моментально схватил у него бутылку самогона, разрезал один из пустых складских мешков на полосы и принялся бинтовать мне руку, захотев залить рану алкоголем. Адское жжение пришлось потерпеть, и я ещё раз подумал о том, что нужно будет вложиться в медицину, как только появится такая возможность. Если я и дальше буду попадать в передряги, а я наверняка буду, придётся.

Главные ворота склада были закрыты. На крыше дежурили вооружённые люди, за оградой стояли грузовики, поперёк двора протянули цепь. После нападения на Самуэля Моисей превратил склады в маленькую крепость.

Охранник узнал Якуба и пропустил фургон внутрь. Рабочие окружили машину, задавая вопросы, но поляк отогнал их жестом. Мы достали винтовку и направились к конторе.

Моисей Лейбович ждал за столом. Перед ним лежали карты, списки адресов и два телефонных справочника. Рядом стояли трое вооружённых людей, готовых выехать в город. Судя по всему, старик как раз собирался организовать поиски.

Он поднял голову, увидел разорванный рукав, кровь и грязь на нашей одежде. Затем посмотрел на винтовку в руках Якуба и медленно снял очки.

— Где вы были? Половина ирландского района стоит на ушах, моя машина пропала, а один человек только что сообщил о стрельбе возле «Трёх сестёр».

Я дошёл до ближайшего стула и тяжело опустился на него. Раненая рука повисла вдоль тела, ноги наконец позволили себе задрожать. Я поднял глаза на Моисея и выдохнул:

— Чёртов Кэллахан мёртв.

Глава 14

Со смерти Рэми Кэллахана прошло два дня. Всё это время город жил под холодным серым небом, а к вечеру наконец посыпались крупные хлопья запоздавшего снега, сразу таявшие на мостовой.

Такси остановилось возле ресторана «Чесапик». Я расплатился с водителем, выбрался наружу и несколько секунд смотрел на снег. После бесснежного начала зимы зрелище казалось почти родным, хотя сугробы здесь явно проживут лишь до первого утреннего солнца.

Левая рука двигалась неплохо, хотя я и предпочитал держать её на перевязи. Пуля только вспахала мясо, но тело будто вспомнило о всех предыдущих травмах и теперь предъявляло вопросы за каждое лишнее движение.

Через широкое стекло ресторана увидел Моисея Лейбовича и Романа. Старик сидел за столиком у стены, листая газету, Роман занимал место лицом ко входу. Под его пиджаком угадывалась кобура, а взгляд привычно проверял каждого посетителя.

Внутри было тепло. Гардеробщик помог снять пальто и, увидев комбинацию перевязи и кобуры с револьвером, постарался не задавать вопросов. Видно, в этом заведении было достаточно людей не самых чистых на руку.

— Вадим Сергеевич, садитесь, — пригласил Моисей. — Сегодня вы имеете право опоздать, но удивительным образом приехали первым. Наш поляк снова заставляет людей ждать.

— После двух дней в квартире я готов был прибыть даже к завтраку.

Я уселся напротив Романа. Тот молча кивнул и налил мне воды. На столе уже стояли закуски, тарелка с устрицами, хлеб и бутылка виски. Моисей жестом показал, чтобы я не сильно удивлялся алкоголю. Видно, у старого еврея и здесь были знакомые, способные закрыть глаза на некоторые его мелкие нарушения.

Якуб опоздал почти на двадцать минут. Дверь ресторана распахнулась, впуская холодный воздух и несколько снежинок. Поляк отдал пальто гардеробщику, пригладил усы и прошёл к нам с таким видом, словно все остальные прибыли слишком рано. Возле стола он подмигнул мне, пожал руку Моисею и устроился рядом с Романом.

— Прошу простить задержку. Пришлось закончить одно маленькое дело, которое принесло хорошие новости.

— Хорошие новости могут подождать, — ответил Моисей. — Сначала я хочу поделиться с вами прекрасной американской журналистикой.

Он развернул лежавшую рядом газету. На первой полосе красовался крупный заголовок: «Предприниматель убит возле ирландского заведения». Ниже находилась старая фотография Кэллахана, где тот улыбался и жал руку городскому чиновнику.

— Послушайте, как уважительно пишут о покойниках, — произнёс Моисей и поправил очки. — «Известный благотворитель и представитель ирландской общины Рэми Кэллахан погиб от пуль неизвестного стрелка возле паба "Три сестры". Полиция рассматривает несколько версий и просит свидетелей проявить гражданскую сознательность». О его настоящих занятиях газета почему-то забыла.

— Возможно, журналисту тоже нравилось проигрывать деньги в его заведениях, — сказал Якуб.

Моисей отложил первую газету и взял вторую. На этот раз заголовок сообщал о ночной перестрелке возле железнодорожных складов.

— Здесь ещё интереснее. Люди О'Брайена решили вернуть два бара, которые Рэми отобрал у них прошлой осенью. Новые хозяева возражали. Итогом стали четверо мёртвых, семь раненых и сгоревший автомобиль. Полиция уверяет, что происшествия между собой никак не связаны.

— Полиция редко замечает связь, если ей хорошо платят за плохое зрение, — подал голос Роман. — К утру трупов станет больше.

Мы с Якубом одновременно посмотрели на него. Обычно Роман был самим обозначением лаконичности. За столом с устрицами он внезапно обнаружил способность составлять целые предложения.

Моисей добрался до третьей статьи. «Балтимор Америкэн» писал, что городской морг за тридцать шесть часов принял одиннадцать тел с огнестрельными и ножевыми ранениями. Ещё троих нашли в доках, но их личности установить пока не удалось. Репортёр осторожно предполагал борьбу за влияние среди ирландских объединений.

— Они начали делить наследство раньше похорон, — удовлетворённо заключил Моисей. — О'Брайен вернул старых людей, шайка у железной дороги отказалась признавать нового начальника, владельцы пабов придержали еженедельные платежи. Каждый теперь считает себя достойным занять место Рэми.

— Через неделю кто-нибудь из них снова соберёт остальных, — сказал я.

— Через неделю их станет меньше. К тому же новый начальник хорошо запомнит судьбу предыдущего. Оказывается, один выстрел может закончить войну, которая даже не успела начаться.

Старик поднял бутылку и разлил виски по четырём стаканам. Роману досталось совсем немного, поскольку он сегодня отвечал за дорогу.

— Выпьем за нашу победу, господа. Рэми Кэллахан при жизни создавал проблемы, а после смерти подарил нам спокойствие и впервые занял своих людей действительно полезным делом. За меткую руку Вадима Сергеевича, быстрые ноги Якуба и процветание людей, которые умеют выбирать правильных друзей.

Мы столкнули стаканы. Виски обжёг горло, но после больничных лекарств вкус показался особенно приятным.

Некоторое время разговоров о делах не было. Принесли запечённую рыбу, картофель, мясо с соусом и пирог. За два дня вынужденного отдыха я успел вернуть аппетит, поэтому ел с удовольствием. Якуб состязался со мной и заказывал добавку.

Старик рассказал, что адвокат почти закончил вопрос с больницей. Врачи описали нападавших как неизвестных мужчин, перестрелка превратилась в разборку между ирландцами, а исчезновение Самуэля объяснили похищением. Самого Смита утром перевезли в комнату над одним из складов, где за ним присматривал доктор.

— Через несколько недель он снова сможет сидеть у ворот, — закончил Моисей. — Правда, рёбра будут болеть ещё долго. Самуэль просил передать, что вы отвратительно обращаетесь с пациентами, но жизнь он вам всё же должен.

— Пусть возвращает долг частями. Для начала достаточно пережить ближайшую неделю и не сбежать из постели.

— С этим поможет доктор. Он пригрозил привязать Самуэля к кровати, если тот снова попытается встать.

Ужин продолжался почти два часа. Моисей обсуждал новые маршруты, восстановление охраны и точки, которые можно забрать у ослабевших ирландцев. И чем дольше он говорил, тем больше чувствовалась его уверенность в том, что дела у него пошли в гору.

Я ждал другой части разговора. Именно мы с Якубом рисковали жизнями для того, чтобы Моисей почувствовал спокойствие. И спокойствие во все времена всегда стоило дорого. Логично было ожидать премию, долю с новых заведений или хотя бы обещание денег, но ничего подобного старик не произнёс. Похоже, ужин должен был заменить благодарность.

Когда официант принёс кофе, Якуб поднялся и достал папиросы, кивнув мне.

— Выйдем на улицу, Вадим. После такого количества еды мне требуется воздух.

Мы забрали пальто и вышли через боковую дверь. За рестораном находился маленький двор, огороженный кирпичной стеной. Под навесом стояли пустые ящики, бочки и скамья для работников кухни. Снег сюда почти не попадал.

Якуб закурил, глубоко затянулся и выпустил дым в сторону двора. Мне он предложил пачку, но я отказался. Грудь после всех ударов отзывалась болью даже от глубокого вдоха, поэтому добавлять к ней дым не хотелось.

Интересно, что тело не требовало никотина. Бывший Вадим точно курил, но явно меньше моего. И это в его двадцатых годах, где курили все от мала до велика.

— Показывай хорошие новости, ради которых заставил нас ждать, — сказал я. — Надеюсь, ты приехал не с очередной газетой.

Якуб оглянулся на дверь, сунул папиросу в угол рта и достал из внутреннего кармана свёрнутую пачку денег. Купюры удерживала аптечная резинка. Поляк развернул их веером и довольно пошевелил усами.

— Фрэнк Дойл передаёт привет. За первые два дня они наполнили сто девяносто две квартовые бутылки. По тридцать пять центов с каждой выходит шестьдесят семь долларов и двадцать центов.

— Он честно показал весь товар? После нашего знакомства у Фрэнка наверняка появилась привычка прятать ящики.

— Попытался заявить, что платить нужно только за проданные бутылки. Я напомнил условия, пересчитал пустые мешки и нашёл четыре ящика за стеной. После этого его память улучшилась. Самогон, к слову, стал чище. Они перегнали его повторно и перестали сливать в бутылки всю грязь со дна.

Сумма сама по себе не делала нас богатыми. После раздела каждому причиталось тридцать три доллара и шестьдесят центов, примерно моё недельное жалованье у Моисея. Главное заключалось в другом: деньги принёс бизнес, который принадлежал нам с Якубом. Мы получили их без разрешения старика и могли получить снова через несколько дней.

— Оставь всё пока у себя, — решил я. — Сделаем общий запас. Скоро эти деньги пригодятся для дела, о котором Моисею знать рано.

— Доверяешь поляку почти семьдесят долларов? Мой отец назвал бы тебя идиотом.

— Если захочешь сбежать, этих денег хватит только до соседнего штата. Я быстро найду тебя по усам.

Якуб рассмеялся, снова перетянул купюры резинкой и спрятал их. Потом стряхнул пепел в снег и посмотрел на освещённые окна ресторана.

— Дойлы спрашивали, можем ли мы помочь со сбытом. Их прежние покупатели забирают меньше сотни бутылок в неделю. Остальное скоро начнёт копиться.

— Найдём, — кивнул я уверенно.

Несколько секунд мы слушали шум улицы.

— Ты заметил, что Моисей не сказал о нашей плате? — спросил я. — Мы убрали человека, который собирался начать с ним войну. Вдобавок стравили ирландцев между собой и открыли ему несколько районов. За всё это получили рыбу, виски и красивый тост.

Якуб поморщился и затянулся сильнее.

— Старик оплатил винтовку, адвоката, врача и потерял автомобиль. Возможно, он считает расходы нашей наградой.

— Винтовка потребовалась для его врага. Адвокат спасал его людей, врач занимался Самуэлем. Автомобиль потеряли на его поручении. Это расходы хозяина, а не наша доля.

— Моисей может отблагодарить позже. Он любит сначала посчитать результат, дождаться тишины и только потом открывать сейф.

— Может. Только сегодня уже обсуждал новые бары и маршруты, которые получит после смерти Кэллахана. Про людей, обеспечивших этот результат, вспоминал исключительно во время тоста.

Поляк молчал. Направление моих мыслей он понимал прекрасно. Мы работали на Моисея, получали жалованье и выполняли поручения. Чем сложнее становились задачи, тем сильнее отличались наши риски от его прибыли.

— Ты собираешься уйти от старика? — наконец спросил Якуб. — После истории с Рэми это будет выглядеть подозрительно.

— Пока рано. Но работа на Моисея становится всё менее радужной. Если за каждого убитого босса мне будут выдавать ужин, придётся продавать эту еду, чтобы хоть что-то выручить.

— Старик не любит, когда люди считают его деньги.

— Я тоже не люблю, когда другие мною пользуются.

Якуб докурил папиросу, бросил окурок в снег и растёр каблуком. Возражать он больше не стал. Первый сбор с Дойлов лежал у него возле сердца и доказывал, что самостоятельная прибыль существует за пределами конторы Моисея. Никакого конверта я так и не получил.

Домой добирался на такси. Снег стал гуще, крыши и подоконники покрылись тонким белым слоем. Город на несколько часов приобрёл чистый вид, хотя под колёсами всё быстро превращалось в серую грязь.

Внутри уже во всю чувствовалось наличие женской руки. Благо Смита успели увезти, и теперь здесь вовсю хозяйствовала Елизавета. Конечно, квартирка была, откровенно сказать, небольшой, но всё же своей, и здесь она могла развернуться на полную.

Стоило мне только войти внутрь, как подбежал племянник. Пусть это была не моя семья в прямом смысле слова, но мальчуган всё равно вызывал у меня улыбку. Было что-то в нём светлое и спокойное, что никак нельзя было упускать. Хотя как тут не посерьёзнеть? Он родился во время одной войны и с большим шансом может попасть на другую, гражданином какой страны бы он ни оказался с наступлением сороковых. Не просто же так последние две самые грандиозные человеческие мясорубки называли мировыми.

Но долго радоваться мне не дали. Стоило мне только присесть на кухне, как Елизавета оказалась рядом. Она выглядела уставшей, но довольной. Сам факт того, что мы перестали быть обременением для Мельникова, определённо радовал бывшую дворянку. Пусть и маленькое, но у неё было собственное временное хозяйство на ближайшие несколько месяцев. А за этот временной промежуток я собирался получить собственную жилую площадь, чего бы это мне ни стоило. Причём лучше завладеть двумя квартирами, чтобы была возможность съехать от Лизы. Девушкой она была разумной, но человеком мне совершенно чуждым. Да и если сестра будет отдельно, то будет шанс того, что они не попадут под выстрелы в случае очередной заварушки. А заварушки будут точно.

Я определил это для себя точно. Нет никакого смысла барахтаться в грязи внизу, имея хотя бы минимальную возможность улучшить жизнь вокруг себя и знания из будущего. Меня сложно было назвать инженером, я не смогу создать инновационного оружия или технологии, даже тот же автомат Калашникова мне известен в общих чертах. Ну накидаю я силуэт с механизмами? И что дальше? Я не был химиком, чтобы придумать новые химические элементы или целые вещества. Да даже экономистом меня назвать в прямом смысле слова было проблематично. Обычно таких «экономистов» мне приходилось брать под стражу и содержать в холодных тюрьмах, хотя кое-что понимал.

И что мне остаётся? Сейчас я беглый белый иммигрант и вернуться на Родину не могу. Остаётся только собрать всех тех, кого злодейка Судьба увела за границу утопающей в крови страны, и сделать так, чтобы с нами приходилось считаться всем, начиная от обычного портового рабочего, заканчивая губернаторами и президентами.

— Кажется, мы больше не можем откладывать этот разговор, — произнёс я, смотря через приоткрытую дверь на спящего племянника. — Правильно понимаю.

— Правильно, — кивнула Лиза, ставя предо мной стакан с чаем. — Может, наконец потрудишься мне объяснить, что случилось?

— Если коротко, то я работаю на одного нашего бывшего согражданина, — хмыкнул я. — Из Одессы.

— Еврей?

— Он самый. Он также увёл семью от беды, как пришлось и мне. Если смотреть на его законный бизнес, то он занимается перевозками. У него несколько экипажей и даже есть грузовики. Но в этой стране, похоже, легальное слишком близко трётся с нелегальным.

Я хлебнул чаю, и крепость налитого ударила по горлу. Только сейчас поймал себя на мысли о том, что впервые вообще пью чай в этой стране. У местных он был как-то совершенно не распространён. Наверняка этому помешало колониальное прошлое, где бывший властитель крепко ассоциировался с завариванием сушёных листьев в кипятке.

— Ввиду того, что я человек с опытом и кровью на руках, мне предложили работу. Поверь, я не убивал точно до того момента, пока мне не стали угрожать. Угрожал, бил, но не убивал. — я потянулся к карману и вытянул оттуда полторы сотни долларов, которые успел скопить за время службы Моисею. — Эти деньги я заработал здесь. Поверь, столько скопить в порту у меня бы не получилось и за год. Но я не буду бесконечно бросаться в перестрелки, этого мне хватило в Польше и России. Я хочу завести легальный, насколько это вообще возможно, бизнес. У нас есть чуть меньше десяти лет для того, чтобы успеть разбогатеть, так что я хочу вложить деньги. Может быть, прачечную, швейную фабрику или станцию по ремонту автомобилей. Они сейчас на подъёме, скоро мы перестанем видеть подводы в городах...

— Столовая, — перебила меня Елизавета.

— Что?

— Столовая, — повторила она. — Сейчас это лучше всего для начала. Я знаю, что вы связаны с алкоголем, а раз его здесь запретили, то значит, скоро на улицы хлынет самогон. А для самогона нужен сахар. Много сахара. Сколько ты сможешь выкупать до того, как полиция прознает про эти покупки или не накроет твоего доверенного продавца? По глазам вижу, что всё понимаешь. А значит, тебе нужно заиметь место, которое легально будет закупать сахар. Хотя бы для тех же чаёв или кофе он нужен обязательно.

— И столовую можно совместить с пекарней, — я сам едва заметил, как губы стали вытягиваться в улыбку. — Сахар для чая, кофе, булочек, варенья и джема...

— А ещё дрожжи. И тебе нужно отмывать деньги. Предложенные тобой варианты легко отслеживаются налоговой, но кто будет лезть в котёл и проверять, сколько там мисок супа?

— Удивительное понимание ситуации как для дворянки...

— Ты правильно помнишь, что мы дворяне. И, по правде говоря, мы не так давно стали хоть немного отличаться от разбойников. Но раз уж ты встал на кривую дорожку, то я хочу контролировать хотя бы часть твоих дел, чтобы быть спокойной. И если ты хочешь начать, то должен принести мне хотя бы три тысячи долларов. Тогда мы сможем начать.

Я качнул головой, отпивая чай. Тепло расходилось по телу вместе с удивлением. До того мне казалось, что семья настоящего Ланского может стать лишь обузой, а сейчас его старшая сестра проявляла настоящую деловую хватку. И ведь столовая действительно могла стать хорошим вариантом. Кормёжка для рабочих стоила многого. Нет, не в плане цены за порцию, а в плане влияния. Если получится набрать влияния среди рабочего класса, то это будет идеальный инструмент влияния на политику внутри города и штата. В Балтиморе много тех, кого старик Маркс называет пролетариатом, и этим нужно было пользоваться, не ограничиваясь одними только русскими переселенцами. Они останутся ключевыми в моём плане, я буду делать ставку именно на них, но всё же...

Но стоило мне только втянуть воздуха в лёгкие, как в дверь постучались. Лиза улыбалась, смотря мне в спину, а я подошёл к двери. За ней оказалась старушка-домовладелица, протягивающая мне конверт.

— Там был мальчишка. Он сунул мне письмо в руки и убежал, сказав, чтобы я передала его вам.

— Спасибо, миссис Бреннан.

Миссис Бреннан ушла, продолжая ворчать о подозрительных детях. Я запер дверь, проверил конверт на свет и вскрыл ножом.

Внутри лежал сложенный лист с тремя короткими строками:

«Полночь. Старая пристань у табачного склада. Якуб ждёт в лодке. Возьмите оружие и тёплую одежду».

— Похоже, новый приказ? — спросила Елизавета. — Вы только два часа назад праздновали окончание прошлого дела.

— Моисей умеет зарабатывать, но не беречь своих работников. И всё же, пока что, ненадолго, но я ещё его подчинённый.

— Постарайся хотя бы вернуться к завтраку. Мы ещё не решили, сколько будет стоить порция супа.

— Вернусь и помогу установить грабительскую цену. Америка должна приучать нас к капитализму.

Я коснулся её плеча, посмотрел на спящего Мишу и открыл дверь. С лестницы потянуло холодом, за окном продолжал падать запоздавший снег.

— Покой нам только снится...

Глава 15

До пристани я добрался, чертыхаясь, без четверти двенадцать. Не так уж и просто было отыскать хотя бы одного таксиста, готового ехать в такой снегопад, холод и даль. Это в машинах моего времени был обогреватель и комфортное сиденье, позволяющее ездить долго и с относительным удобством. Потому пришлось заплатить двойную ставку, и даже так он всё равно оставил меня за пару кварталов у закрытой лавки.

Пришлось идти пешком. Ветер с залива швырял хлопья прямо в лицо, снег забивался за воротник и таял на коже. Под ногами скрывались то лужи, то обломки досок, то рельсы портовой ветки. Левую руку я держал под пальто на перевязи, но даже так рана ныла в такт каждому шагу. К моменту, когда впереди проступила тёмная громада табачного склада, праздничный ужин окончательно растерял всё своё очарование.

Я остановился возле края причала и прислушался. Внизу кто-то тихо напевал себе под нос польскую песню. Через секунду из-под настила показалась рука с фляжкой.

— Если это ты, Вадим, спускайся. Если полицейский, то проходи дальше. Здесь холодно и нарушителей закона нет.

Я заглянул за край. Якуб сидел в небольшой гребной лодке, привязанной к нижней площадке. На нём было два пальто, шерстяная шапка и перчатки без пальцев. У ног лежали вёсла, свёрнутое брезентовое полотно и короткий дробовик. Поляк снова приложился к фляжке и поморщился от удовольствия.

Я спустился по мокрой лестнице. Последние две ступени покрылись льдом, нога сорвалась, и пришлось ухватиться правой рукой за стойку. Лодка качнулась под моим весом. Якуб придержал борт и протянул фляжку.

— Выпей. Сразу станет теплее.

— Потом. Сначала дело.

Я устроился на средней банке, расстегнул пальто и проверил «Наган». Револьвер оставался сухим, запасные патроны лежали во внутреннем кармане. Вместе с пистолетом и дробовиком Якуба можно было не беспокоиться о более тяжёлом вооружении.

— Теперь рассказывай, зачем нас посреди ночи выгнали к воде.

Якуб отвязал канат и оттолкнулся веслом от пристани.

— В половине первого мы должны ждать возле старого бакена. К нам подойдут люди и передадут груз. Груз привезём сюда, спрячем в табачном складе, утром его заберёт Роман.

— Что за груз?

— Не знаю.

— Кто эти люди?

— Тоже не знаю.

— Прекрасно. Хоть что-нибудь ты знаешь?

— Старик приказал взять лодку, тебя и не задавать вопросов. Я взял лодку, тебя и пока задал только один вопрос: почему на улице так холодно. Господь, или кто там ей управляет, не ответил.

Поляк вставил вёсла в уключины и начал грести. Лодка отошла от свай, развернулась носом к фарватеру и заскользила по чёрной воде. Я поправил брезент, чтобы снег не скапливался на дне, и посмотрел назад.

Балтимор постепенно отдалялся. Склады сливались в сплошную тёмную стену, над крышами висело красноватое зарево. Вдоль берега тянулась цепочка фонарей, однако снег съедал свет уже через несколько десятков метров. За нами оставалась лишь узкая полоса потревоженной воды.

— Давай сменю тебя через четверть часа, — предложил я Якубу.

— Сиди спокойно. Одной рукой неудобно грести, а ты и так мне спас жизнь. Там, в перестрелке с ирландцами. Так что можешь считать меня своим должником.

Мы миновали огни портовых причалов и вышли на более широкую воду. Ветер усиливался, и лодку начало разворачивать боком, но Якуб работал вёслами уверенно, всё сильнее отгоняя нас к юго-востоку, туда, где разливался Чесапикский залив.

До бакена добрались около половины первого. Деревянная конструкция торчала из воды чёрной башенкой, на верхушке тускло горел красный огонь. Якуб убрал вёсла, позволив лодке качаться на волнах, и достал из-под банки закрытый фонарь.

Он приоткрыл заслонку дважды, выждал несколько секунд и показал свет ещё один раз.

— Это сигнал? — спросил я.

— Ага.

Минут через пять справа послышался плеск, всё приближающийся и приближающийся. Из снежной пелены возникла низкая лодка. В ней сидели трое: двое на вёслах, третий на носу. Все в тёмных пальто и кепках, лица прикрыты поднятыми воротниками.

Теперь стало понятно, почему нам не дали мотор. Его тарахтение услышали бы с берега, а в безветренную ночь звук разносился по воде особенно далеко. А вот гребные лодки вполне неплохо смогли сохранять хотя бы подобие конспирации.

Чужая лодка подошла левым бортом. Человек на носу бросил короткий канат, Якуб поймал и намотал его на кнехт. Никто не поздоровался. Незнакомец откинул брезент, под которым лежали небольшие деревянные ящики.

Он поднял первый и протянул мне. Я принял правой рукой, придержал левой и едва не выругался, когда рану дёрнуло болью. Ящик оказался тяжелее ожидаемого, фунтов двадцать. Доски новые, крышка прибита тонкими гвоздями, маркировки нигде нет.

Я поставил его на дно между банками. Следом передали второй, третий, четвёртый. Всего ящиков оказалось восемь. Последние пришлось укладывать в два ряда и накрывать брезентом, чтобы их не залило водой.

— Всё? — спросил Якуб.

Незнакомец кивнул.

— Подтверждение для мистера Гурвича?

Человек на носу вынул из кармана латунный жетон с пробитой посередине звездой и бросил ему. Якуб поймал, осмотрел при свете закрытого фонаря и убрал в карман.

Больше слов не прозвучало. Канат развязали, лодки разошлись. Двое гребцов синхронно взялись за вёсла. Через минуту их силуэты растворились среди снега, через две исчез даже звук.

— Душевные люди, — заметил я. — Сразу видно, любят поболтать.

Якуб развернул лодку. Обратный путь давался ему тяжелее. Груз посадил борта ниже, волны теперь плескались почти у самого края. Я предложил сменить его ещё раз, но поляк только выругался и велел следить за ящиками.

Пришлось подчиниться. Я придерживал верхний ряд, когда лодка переваливалась через волну, и думал о грузе. Восемь ящиков весили примерно полтора центнера. Ради них два человека отправились ночью в заснеженный залив, ещё трое пришли с другой стороны, а Моисей решил не пользоваться ни своими грузовиками, ни моторной лодкой. Даже от нас скрыли содержимое.

Для обычного виски конспирация получалась излишней. Алкоголь в городе возили бочками и целыми кузовами. Здесь находилось что-то более дорогое или такое, за что старик не хотел отвечать даже перед подкупленными полицейскими.

К пристани вернулись около двух. Пальцы на ногах давно онемели, воротник промок, снег облепил плечи. Якуб привязал лодку под настилом и первым поднялся на площадку. Потом мы вдвоём начали вытаскивать груз.

Ящики складывали в тени между сваями. Роман должен был забрать их утром через боковые ворота табачного склада. До рассвета сюда никто не заглянет, но Якуб всё равно набросил сверху брезент и прижал края кусками кирпича.

Я поднял последний ящик, поставил рядом и провёл ладонью по крышке. Ни букв, ни цифр, ни следов старой наклейки, просто голые ящики, которые ничем, кроме своей новизны, не выделялись.

— Нужно открыть, — сказал я.

Якуб уже поднимался по лестнице. Услышав мои слова, он остановился.

— Нет.

— Мы два часа мёрзли в заливе и рисковали получить пулю от береговой охраны. Я хочу знать, ради чего.

— Моисей не разрешал трогать груз.

— Он вообще ничего не разрешал. Прислал три строчки и решил, что этого достаточно.

— Старик заметит вскрытый ящик. У этого одессита в глаза встроены чёртовы микроскопы. В один день он приказал отправить на дно одного типа, который расплатился фальшивыми монетами. И как он это понял? Ему хватило просто взглянуть! Я бы не заметил подвоха, а он даже не взял монету в руки!

Я присел возле груза и осмотрел крышку. Гвозди были тонкими. Если поддеть доску с торца и потом аккуратно прибить, следы можно заметить только при внимательном осмотре.

— После Кэллахана Моисей угостил нас рыбой и виски. Сегодня мы снова выполняем работу, а о цене никто даже не заговорил. Плата за перевозку ящика сигарет и плата за восемь ящиков бриллиантов должны немного отличаться. Разве ты не согласен?

Якуб спустился обратно, шурша что-то о чёртовом русском гангстере на польском. Вид у него был страшно недовольный, но направление моих мыслей понимал прекрасно. Ощущение обмана после ужина не отпускало обоих.

— Если сломаешь крышку, сам будешь объяснять Моисею.

— Если там его грязные носки, я даже извинюсь.

Я вынул из кармана простейший складной нож, лезвие которого и сунул между досками. Всего в пару движений удалось поддеть крышку, и гвозди один за другим стали подниматься вверх, не меняя своей геометрии. И только крышка поднялась, как поляк уже вытащил одну из пачек с верблюдом на жёлтом фоне.

— «Кэмел», — прочитал поляк. — Сигареты.

Он вытащил один блок, повертел в руках и показал надпись. Товар выпустила компания Рейнольдса в Уинстон-Сейлеме, штат Северная Каролина. Ниже обещался мягкий вкус вирджинского и турецкого табака.

— Ради американских сигарет мы встречались посреди Чесапикского залива? — спросил я. — Их продают в каждой второй лавке.

— Значит, партия краденая. Может, сняли с поезда, а теперь хотят сбыть без лишнего шума. Табак дорогой, коробки маленькие, продать легко. Хороший товар.

Меня объяснение не устроило. Сигареты весили слишком много. Я взял блок и почувствовал, что картон ощутимо тянет руку. Возможно, после нескольких часов на холоде ощущения обманывали, однако тревога уже успела поселиться внутри. И прежде чем поляк успел что-то сказать, я взрезал блок, внутри которого лежали пачки, а уже в них покоились сигареты. Жёлтая бумага, золотистый табак на торцах, фирменная надпись. Всё выглядело совершенно обычно.

Я поднёс пачку к носу. Сквозь запах табака пробивался другой, сладковатый и тяжёлый. Слишком знакомый. В прошлой жизни я не раз чувствовал его в квартирах, которые наши оперативники брали ранним утром. Такой запах оставался возле закопчённых ложек, пропитывал одежду и дешёвые занавески, держался в комнатах дольше сигаретного дыма. Потом появились синтетические смеси, таблетки и порошки, но старую дрянь тело всё равно помнило.

Я сломал сигарету над ладонью. Посыпался светлый табак, а вместе с ним выпали тёмно-коричневые влажные крупинки. Они липли к бумаге и пальцам.

Улыбка исчезла с лица Якуба.

— Что это?

Я размял одну крупинку ногтем и понюхал.

— Опиум.

— Ты уверен?

— Сейчас проверим.

Я положил немного смеси на лезвие ножа и поднёс спичку. Табак вспыхнул быстро, тёмная масса начала тлеть, выпуская густой сладкий дым. Одного вдоха хватило. Я сбил огонь в снег и вытер лезвие о доску.

— Уверен.

Усач чертыхнулся, взял ещё одну сигарету, затем другую, третью, четвёртую и пятую. Везде было одно и то же наполнение. Опиум. Чёртов опиум был совершенно везде.

Наркоманов я никогда не жаловал. Человек сам отдавал волю порошку, игле или таблетке, сам превращал собственную жизнь в поиск следующей дозы. Они врали родителям, обкрадывали детей, продавали друзей и каждый раз рассказывали, что обстоятельства оказались сильнее. Слабаки и идиоты, добровольно выбросившие себя на помойку.

Тех, кто продавал им отраву, я ненавидел сильнее. Торговец прекрасно понимал итог. Ему показывали серые лица, трупы в подъездах, избитых матерей и детей, у которых из дома вынесли последнюю еду. Он всё видел, пересчитывал деньги и искал новых покупателей. Последние мрази, не иначе.

Конечно, табак или алкоголь не сильно отличался от опиума, но те давно закрепились в человеческой культуре, и я совершенно не понимал, зачем добавлять в себя ещё одну отраву. Быть может, я и вовсе распоследний мечтатель, но у меня ещё была надежда, что будущие поколения станут разумнее нас и быстрее очистятся от всего этого дерьма.

— Даже не думай говорить мне, что еврей этого не знал, — сразу заявил я, смотря на Якуба.

Якуб кивнул, но я понимал, что есть серьёзная проблема, которую решить нужно срочно. Утром человек Моисея заберёт ящики и товар разойдётся по притонам. Кто-то впервые купит пачку из любопытства, кто-то вернётся за второй, а через месяц начнёт продавать вещи из дома. Я мог уйти, сделать вид, что ничего не заметил, и сохранить хорошие отношения с Моисеем. Только после этого смотреть на себя в зеркало уже не получится.

— Груз до склада не доедет, — произнёс я.

Якуб медленно поднял голову.

— Ты хочешь украсть опиум у Моисея?

— Я хочу его утопить.

— Все восемь ящиков?

— До последней пачки.

— Ты хоть понимаешь, сколько это стоит?

— А ты понимаешь, что старик легко мог посадить нас лет на пять. Неплохой срок, неправда ли?

— Моисей не просто расстроится. Он перевернёт весь порт, найдёт лодочников, спросит нас и сложит ответы. Если узнает, что ты уничтожил груз, Кэллахан покажется добрым соседом.

— Поэтому тебе предлагается выбор. Первый: уходишь прямо сейчас и говоришь старику, что люди у бакена не появились. Мы прождали до часу, вернулись с пустыми руками. Второй: остаёшься на пристани и не мешаешь мне. Помогать не прошу.

— Очень щедрый выбор. В обоих случаях я лгу человеку, на которого работаю много лет.

— Можешь рассказать правду. Тогда мне придётся решить, как не дать тебе добраться до Моисея раньше утра.

Рука Якуба опустилась к пальто. Револьвер находился где-то под полой, мой «Наган» сидел в кобуре. Стрелком я был получше, так что шансы на победу в перестрелке были равны. Но стрелять я не хотел. Якуб был неплохим парнем, и я был бы не против видеть его в своих рядах чуть позже.

Якуб достал фляжку, отвинтил крышку и сделал большой глоток. Потом протянул её мне. Я снова отказался. Он выругался по-польски и присел на край площадки, опустив локти на колени.

— После войны у нас в доме жил один человек, — заговорил он спустя минуту. — Стефан. Хороший сапожник, жена, две девочки. На фронте ему раздробило бедро. В госпитале давали морфий, иначе он орал сутками. Домой вернулся уже с привычкой. Сначала покупал лекарство, потом стал доставать всё, что предлагали. Продал мастерскую, бил жену, однажды вынес ботинки младшей дочери и обменял на дозу. Зимой его нашли под мостом. Замёрз.

Я молчал.

— Он не был слабаком, — продолжил Якуб. — Три года провёл в окопах и вытащил товарища из-под пулемёта. Эта дрянь всё равно его сожрала. Многих хороших людей сгубил этот змей. Я не стану тебе помогать, слишком многое Моисей сделал для меня. — он посмотрел мне прямо в глаза. — Но лодочники сегодня не пришли. Мы ждали у бакена до половины второго, замёрзли и вернулись. Ты разозлился, обругал Моисея и ушёл спать. Именно это я расскажу.

Напряжение отпустило плечи. Я кивнул.

— Скажи ещё, что я не поехал на Саут-Энн-стрит. Высадил меня возле какого-нибудь отеля.

— Зачем?

— Если Моисей поймёт, что произошло, он первым делом отправит людей в квартиру. Там Елизавета и Миша. Пусть ищут меня в другом месте.

— В каком отеле?

— Возле вокзала. Название выбери сам.

— «Карролтон».

— Подойдёт.

Якуб поднялся, отряхнул снег и посмотрел на меня долгим взглядом.

— Старик докопается до правды. Не сегодня, так через неделю. А ты, — его указательный палец упёрся мне в грудь, — ты действительно сумасшедший русский.

Он поднялся по лестнице, несколько секунд постоял наверху и исчез за складом. Шаги удалялись по настилу, пока их не заглушил ветер. Через несколько минут где-то на улице заработал автомобиль. Я остался один.

Восемь ящиков темнели под брезентом. Можно было столкнуть их с пристани прямо здесь, однако глубина возле свай едва доходила до человеческого роста. Утром отлив обнажит часть дна, и рабочие увидят упаковки. Требовалось снова выйти в залив, что я и сделал с трудом. Все восемь коробок ушли под воду точно в тот момент, когда глубина оказалась в три мужских роста. Стоило бы сунуться дальше, но я посчитал, что этого хватит, ведь вряд ли еврей станет искать здесь, в холодной воде, с аквалангистами, если те вообще успели появиться.

Возвращаться сразу не хотелось. Я остался сидеть на средней банке, положив вёсла вдоль бортов. Лодка медленно кружилась среди волн. Город отсюда почти не существовал. Иногда снег раздвигался, и далеко на горизонте проступало красное зарево, затем ночь снова закрывала его.

Снег падал крупными мягкими хлопьями. Он ложился на пальто, таял на лице, исчезал в чёрной воде. Красивый, тихий, способный за несколько часов прикрыть грязь на крышах и кровь на пристани.

Я вспоминал другой снег. Бесконечные белые поля, тёмные ели, мороз, от которого воздух звенел, и сугробы выше колена. Там снег не просил разрешения у города и не таял к утру. Он приходил хозяином, укрывал дороги, дома и могилы, заставляя всех жить по своим правилам.

Американский снег тоже был красив, но вскоре наверняка окрасится в красный.