Порог Человека

Глава 1

Поезд не ехал — он именно добирался. Скрипел, втягивал холодный воздух в щели, останавливался дольше, чем хотелось, и каждый раз Артёму казалось: вот сейчас передумает, развернётся и поползёт обратно, к части, к казарме, к привычному бетону.

Он стоял у двери, держась за металлический поручень, и смотрел в мутное стекло. Оттуда на него косился незнакомец в полевой форме без знаков различия: короткая стрижка, тёмные круги под глазами, рот с жёсткой складкой, которую в Лесном он считал бы «морщиной взрослых».

К этому лицу прикреплялась статистика: срочник, спецподготовка, несколько операций, госпиталь, комиссия, отпуск на десять суток. И маленькая ремарка где-то внутри черепа: в висках тихо покалывало, как перед грозой — это модуль улавливал перепады давления и что-то себе отмечал, не отвлекая хозяина.

Вокзал вынырнул из серого марева неожиданно близко. Перрон, крыша с облезлой рекламой, стеклянные двери, за которыми толпились люди — пакетами, сумками, бумажными стаканчиками с кофе.

Поезд дёрнулся в последний раз, затормозил почти плавно. Двери зашипели и отъехали в сторону. Холодный воздух в лицо пахнул железом, снегом и городом — другим, не белоярским.

Артём ступил на бетон и на секунду застыл. В груди странно потянуло: впереди, за турникетами, должна была быть Марина. Всё остальное — комиссия, печати, усталые голоса людей в погонах — отодвинулось куда-то в сторону.

Внутри головы коротко шевельнулось:

— Давление в норме. Иди.

Он даже не ответил. Просто поднял ремень вещмешка повыше на плечо и пошёл вдоль потока пассажиров, к стеклянной линии выхода.

Марину увидел сразу.

Она стояла у крайнего турникета, натянув на голову шапку так, что из-под неё выбивались короткие пряди. Куртка тёмная, джинсы, в руках — телефон, который она вертела.

Они встретились глазами, когда между ними оставалось ещё человек пять.

Марина почему-то сначала посмотрела на нашивку на его рукаве, потом выше, к лицу. Секунда — и плечи у неё опали, будто кто-то снял с них пару мешков.

Она шагнула вперёд, он — тоже. Между ними пискнул турникет, кто-то недовольно буркнул, что проход перекрыли, но в этот момент это было неважно.

Они просто обнялись.

Без слов, без заранее придуманных фраз. Он уткнулся носом в её шапку — пахло шампунем и чем-то дымным, видимо, от соседей по подъезду. Её руки вцепились в спину.

— Ты тяжёлый стал, — первой заговорила Марина, не отпуская. — Или это ты опять броню под форму прячешь.

— Ты лёгкая, — ответил он в том же духе. — Видимо, в этом городе плохо кормят.

Она хмыкнула, отстранилась на полшага и всмотрелась внимательнее.

— Постарел, — вынесла вердикт. — Лет на десять.

— Я всего год как в армии, — напомнил он. — Остальное пририсовал себе сам, наверное.

— Остальное тебе пририсовала реальность, — сказала Марина. — Ладно, философию отменяем, пока не отморозились. Пошли. У нас дома чай, суп и маленькая хозяйка, которая обещала не строить из себя твоего командира, но я ей не верю.

— Хозяйка — это Алина? — уточнил он, подхватывая вещмешок.

— Она, — кивнула Марина. — Квартира её и её мамы. Мама уехала к родственникам, как всё началось, сказала: «Ты там, Алина, держи оборону». Алине стало скучно одной держать оборону, и она забрала меня из общаги. Теперь вот ещё и тебя приютила на время отпуска.

— То есть я у вас как беженец, — сделал вывод Артём.

— Ты у нас как часть мебели, — отрезала Марина. — Очень дорогой и с трудом заменяемой. Вперёд, боец. Город ждёт.

Город брал не захватом, а количеством.

Снег, подтаявший и притоптанный. Маршрутки, цепляющиеся друг за друга. Ряды однотипных коробок домов, где у каждого окна — своя история, но с улицы они сливаются в серый фон. Рекламные экраны, на которых новости перемешивались с акциями супермаркетов.

Где-то вверху, над домами, висели антенны связи.

Автобус был забитый, тёплый и пахнул мокрой одеждой. Марина протиснулась внутрь, перетянула его за собой, встала у середины, ухватившись за поручень. Одной рукой держала железо, другой — его рукав.

— Если вдруг упадёшь, — предупредила она, — буду говорить всем, что я сама тебя уронила. Чтобы не думали, что у тебя там суперподготовка.

— У меня спецподготовка, а не супер, — возразил он. — Мы испытания на устойчивость к маршрутке не проходили.

— Надо предложить командованию, — заметила Марина. — Пусть полигон расширяют.

Автобус дёрнулся, кто-то сзади выругался. За окном поплыли витрины, дворы, редкие ёлки, которые ещё никто не успел убрать после праздников. На одном из экранов краем глаза он заметил знакомые слова: «заседание», «возможные меры», «ответственный шаг».

Марина тоже посмотрела туда, но тут же отвернулась.

— Я сейчас не хочу это слушать, — тихо сказала она. — Если тебе надо быть в курсе, читай потом в своих сводках.

— Я и так буду, — ответил он. — У меня там свои люди, которые любят пересказывать.

— У тебя там Данила, который любит приукрасить, — поправила Марина. — Привет ему передашь.

— Передам, как доберусь, — пообещал Артём.

Слово «доберусь» оказалось скользким — то ли про дорогу назад в часть, то ли про путь через всё, во что их мир превратился за последние месяцы. Он решил не уточнять.

— Ты чего так смотришь? — спросила Марина спустя пару остановок.

— Сравниваю, — честно ответил он. — Этот город, Белоярск, Лесное. Здесь всё как будто временное, хотя дома каменные. Там наоборот: наш дом в Лесном вроде как времянка, а ощущался как вечный.

Марина усмехнулась.

— В Лесном вечным казался только наш забор, — заметила она. — Его папа каждую весну подлатает, каждую осень матерится, что опять провалился.

— И печка, — добавил он. — Мы же думали, что будем с ней до пенсии жить.

— Не будем, — спокойно сказала Марина. — И не потому, что печка плохая. Просто мир выбрал другой сценарий.

Он кивнул. От Лесного до Белоярска, от Белоярска до части, от части — сюда, в этот шумный город, где Марина пыталась устроить себе продолжение жизни. Иногда казалось, что это всё не дорога, а серия выбитых мостов.

Подъезд оказался знакомого типа: облупленные стены, запах кошек. На дверях — крошечная табличка с фамилиями, среди которых чужой и чужеродной значилась мамино-алинина.

— Мама Алины эту квартиру ещё в девяностые выкупила, — объяснила Марина, пока они поднимались по лестнице. Лифт не работал: лампочка горела, но дверей никто открывать не собирался. — Потом сдавали, потом сами жили. Сейчас мамка у родственников, а мы тут дуэтом оборону держим.

— Считай, что у тебя теперь трио, — сказал Артём, перехватывая вещмешок удобнее. — Только не говори, что у вас нет горячей воды, я уже к цивилизации привык.

— Вода есть, — заверила она. — Иногда даже теплая. А ещё есть духовка и сосед сверху, который смотрит телевизор громче, чем говорит.

— То есть практически стандартный набор выживания, — заключил он.

Марина остановилась у двери на четвёртом этаже, достала ключи.

— Всё, — сказала она. — Сейчас попадёшь в наш штаб. Поведение строго регламентировано: разуваться, не падать и не говорить, что у нас тесно.

— Я уже вижу, что у вас нормально, — откликнулся он.

Дверь открылась.

Квартира была небольшой, но видно — её любили. Узкий коридор, справа кухня с окном во двор, слева — комната Алины. В глубине — комната Марины и освобождённый диван, на котором он, по идее, должен будет жить ближайшие дни.

На стенах — старые обои, кое-где замазанные ручкой сердечки и смешные подписи. На кухне — магнитики, записки, список покупок. Всё это так сильно отличалось от казармы, что на секунду в груди защемило.

Из кухни донёсся голос:

— Я вооружена горячей сковородкой! Если вы грабители — сдавайтесь, и я подумаю, что с вами делать!

— Это мы, — отозвалась Марина. — Разоружайся, герой. У нас гость.

Из кухни вышла Алина.

Невысокая, в широких домашних штанах и вытянутом свитере, с волосами, собранными в кривой хвост. На щеке — след муки, на руках — полотенце.

Она окинула его взглядом сверху вниз, задержалась на армейских штанах и ботинках.

— Я бы сказала, что ты нам пол сломаешь, но пол у нас и так старый, — заявила Алина. — Заходи. Обувайтесь и идите на кухню, я тут театр одного актёра устроила.

— Алина, это Артём, — представила их Марина. — Мой брат. Артём, это Алина. Хозяйка квартиры, правительница духовки.

— Временно исполняющая обязанности взрослой, — уточнила Алина, пожимая ему руку. — Мама уехала, квартиру оставила мне. Я тут главная только до её возвращения. Тебя размещаем как родственника пострадавшей. Спать будешь на диване, есть — то, что найдём, слушать — мои жалобы на мир.

— Условия устраивают, — сказал Артём.

— Хорошо, — кивнула она. — Тогда проходи. Я как раз яичницу жарю, пока газ не подорожал ещё сильнее.

На кухне было тепло. На столе — нарезанный хлеб, три тарелки, банка огурцов. Стена над плитой уже успела покрыться следами прежних кулинарных экспериментов, но от этого казалась только роднее.

— Не смотри так, — предупредила Алина, ловко переворачивая яичницу. — Я не повар, я просто умею не взрывать кухню. Большие достижения для нашего времени.

— В нашей казарме это считалось бы высшей квалификацией, — заметил Артём, усаживаясь. — Там максимум, что могут, — это заварить лапшу, не пролив кипяток себе на ноги.

— Значит, я уже на ползвезды выше, — удовлетворённо сказала Алина. — Мариш, достань кружки, а то у нас гость, а чай не налит.

Марина молча достала кружки, поставила чайник. У неё в движениях чувствовалась усталость человека, который сделал слишком много дел за последнее время, но всё равно считал, что сделал недостаточно.

— Ты как? — спросил Артём, когда они сели.

Она пожала плечами.

— Функционирую, — ответила. — Учёба, подработки, очереди, бумажки. Всё как у больших. Иногда забываю, что мама не позвонит и не спросит, как дела. А потом вспоминаю и ругаюсь на себя.

— Ругаться на себя вообще вредно, — вмешалась Алина. — На это есть другие люди. И новости.

— У нас в части тоже есть люди, которые готовы за меня поругаться, — сказал Артём. — Особенно когда мы в казарму с опозданием возвращаемся.

— Ты что, опаздываешь? — прищурилась Марина.

— Иногда, — признался он. — Но по уважительным причинам. Не переживай, я ещё в том возрасте, когда на мне казарменная крыша держится, а не я на ней.

Алина фыркнула.

— Всё, хватит про войну за столом, — объявила она. — Эти десять дней я тут ввожу режим: максимум мирной бытовухи, минимум разговоров про уничтожение человечества. У меня и так рядом с кроватью новости орут из каждого телефона.

— Ты сама включаешь, — напомнила ей Марина.

— Потому что не получается игнорировать, — честно ответила Алина. — Но давайте хотя бы кушать без обсуждения, кто в кого стрелял.

Артём кивнул. Внутри всё равно крутились обрывки сводок, цифры потерь, картинки с тех же экранов, но он отодвинул их чуть в сторону. На тарелке остывала яичница, рядом хлеб, чай дымился.

Он неожиданно понял, что последний раз ел в квартире, где нет строевой, дежурства и графика, много месяцев назад — в Белоярске, в родительской кухне.

Голос отца: «Сын, ты опять половину хлеба съел?!» Голос матери: «Ешь, пока молодой, потом всё равно метаболизм испортится». Марина, ругающаяся на Егора, который лезет в сеть во время ужина.

Сейчас вместо этого — город, который уцелел, Марина напротив и Алина с её яичницей.

Тоже неплохо.

После еды они разошлись: Алина в свою комнату — дописывать отчёт по работе, Марина — показала ему, где поставить вещи, где ванна и где диван, который на ближайшее время станет его ложем.

— Вот это твоя территория, — сказала она, хлопнув рукой по спинке дивана. — Можешь разложить, проверить на наличие спрятанных подушек, устроить ревизию.

— Смотрится надёжнее наших казённых кроватей, — оценил он. — Те скрипят так, будто под нами каждый раз проходит землетрясение.

— Скрип — это ещё ладно, — вздохнула Марина. — Мне в общаге кровать досталась, которая подо мной прогибалась до пола. Я думала, однажды провалюсь к соседям снизу. Хорошо, что Алина меня оттуда забрала.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Ты сразу к ней переехала? — спросил.

— Почти, — ответила Марина, присаживаясь на край дивана. — Сначала пару ночей ночевала по подругам. Потом, когда стало понятно, что в Белоярск мне ещё долго не вернуться и… — она сделала паузу, — и возвращаться, по сути, не к кому, Алина позвонила своей маме, и та сказала: «Забирай её к себе. Дом большой, стены выдержат».

— Стены выдержат, — повторил он. — Остальное уже сами будем держать.

Она усмехнулась.

— Сегодня у тебя режим щадящий, — решила Марина. — Разложишь вещи, помоешься, мы ещё чаю попьём и спать. Завтра… — она задумалась, — завтра можно просто погулять. Я покажу тебе нормальные места, не только дороги к центру помощи.

— Центр помощи всё равно нужен, — напомнил он.

— Знаю, — тихо сказала она. — Но можно один день не стоять в очереди. Хотя бы один.

Он кивнул.

— Один день мы имеем право украсть у бюрократии, — согласился он. — Пусть попробуют отобрать.

Вечер выдался тихим.

Алина, закончив с отчётом, вышла на кухню, объявила, что у неё перегрев мозга, и предложила посмотреть фильм. Выбрали наугад то, что не про войну и не про конец света — какую-то старую комедию, где люди ещё удивлялись мобильным телефонам.

— Смотри, — сказала Марина, указывая на толстый серый аппарат на экране, — музей связи.

— У нас в Лесном такие ещё лет пять назад встречались, — ответил он. — Тётя Нина свою дачу без этого ящика не представляла.

Они смеялись не столько над шутками, сколько над тем, как наивно всё выглядело. Мир до ударов, до кибератак, до того, как каждое сообщение в телефоне превратилось в потенциально плохую новость.

После фильма Алина ушла к себе, сославшись на раннюю смену. Марина задержалась на кухне, они вдвоём пили чай, слушая, как за стеной кто-то ругается с телевизором.

— Ты правда десять дней пробудешь? — спросила она, разглядывая кружку.

— Правда, — подтвердил он. — Отпуск утверждён, билеты туда-обратно есть. Потом обратно в часть, пока срочка не кончится. Там дальше будем думать.

— Ты уже думал? — она подняла на него глаза. — Что после?

Он помедлил.

— Честно? — спросил.

— Конечно.

— Не знаю, — сказал он. — Обычная жизнь после всего этого… — он поискал слова, — выглядит чужой. Как чужой костюм. Но я и в армии себя навсегда не вижу. Дальше всё зависит от того, что там наверху решат, от того, во что выльется эта вся каша.

— Я про тебя спрашиваю, а ты опять про «там наверху», — покачала головой Марина. — Ты всё ещё думаешь категориями приказов.

— Приказ — понятная штука, — спокойно ответил он. — За него кто-то отвечает. А вот за свободный выбор отвечаешь только ты. Это страшнее.

Она задумчиво покрутила ложку в кружке.

— Помнишь, как ты в Лесном боялся выбирать, на кого поступать? — спросила.

— Помню, — кивнул он. — Ты тогда сказала, что если я не поступлю сам, ты поступишь за меня.

— Я тогда была права, — хмыкнула Марина. — И сейчас права остаюсь. Но теперь всё сложнее.

— Сейчас выбора будто больше, — согласился он. — И вариантов умереть — тоже.

Она вздрогнула, но ничего не сказала.

Молчали какое-то время. Слышно было, как на лестничной площадке хлопнула чужая дверь, как над головой кто-то шаркает тапками.

— Я иногда представляю, — тихо сказала Марина, — что мама сейчас зайдёт в эту кухню, скажет, что суп остывает, и спросит, почему мы не звоним ей по вечерам. Потом думаю так же про отца. Про Егора… — голос дрогнул, — как он тут сидит с нами и ржёт над этим фильмом. Мозг это рисует так ярко, что я почти верю. А потом смотрю на телефон и понимаю, что он молчит не потому, что они заняты, а потому, что их просто больше нет.

Артём опустил взгляд на свои руки.

— В части, — сказал он, — мы после Белоярска смотрели спутниковые снимки. Неофициально. Просто… нужно было понять масштаб. Там от нашего дома ничего не осталось. И от больницы. И от объекта. Я долго думал, что, может, кто-то выжил, выбрался, но… — он замолчал. — Потом перестал думать. Не потому, что не хотел. Потому что голова не выдерживала.

Марина кивнула.

— Я тоже сначала цеплялась за «вдруг», — призналась она. — Теперь… даже не знаю, что страшнее: признать или продолжать цепляться. Но есть одно, что я могу признать точно: ты сидишь напротив меня, пьёшь чай и жалуешься на жизнь. Этого факта мне пока достаточно.

— Ну, с этим я могу помочь, — попытался улыбнуться он. — Жаловаться на жизнь получается даже без спецподготовки.

Она улыбнулась в ответ.

— Видишь, — сказала Марина. — Уже успех.

Ночью он лежал на диване, уставившись в потолок. Тот был в мелких трещинах, как карта, по которой кто-то водил линейкой. Слабый свет из коридора пробивался в щель между дверью и полом.

В соседней комнате слышалось ровное дыхание Марины. Алина, кажется, уже давно спала — дом успокоился.

Артём перевернулся на бок, подтянул одеяло. Спать хотелось, но тело всё ещё держало режим части: прислушиваться к каждому шороху, отработанно реагировать на любые звуки.

В голове коротко шевельнулось знакомое:

— Обстановка стабильная. Можно отключиться.

Он выдохнул.

— Старайся, — хрипло прошептал в темноту. — У нас тут режим отпуска.

Тепло разлилось по плечам и шее — не искусственное, а такое, как после горячего душа. Мысли стали вязкими, медленными.

Перед тем как провалиться, он успел подумать, что, наверное, впервые за долгое время засыпает не в казарме, не в палатке, не в транспортнике, а в обычной квартире. Где за стеной спит старшая сестра, на кухне стоит недопитый чай, а на холодильнике висит магнит с соснами и надписью «Лесное».

Десять дней тишины. Мало, чтобы залечить раны. Достаточно, чтобы вспомнить, зачем вообще стоит возвращаться обратно туда, где тишина давно стала роскошью.

Глава 2

Утро началось с запаха подгоревших тостов и Голоса Алины.

— Марина, если ты ещё раз попытаешься жарить хлеб на максимуме, я вызову МЧС, — донеслось с кухни. — Они приедут, посмотрят на это и заберут тебя как особо опасный объект.

Артём открыл глаза, пару секунд пытался понять, где потолок и почему над ним нет верхних нар. Потом вспомнил: квартира, диван, десятидневный отпуск, сестра за стеной.

— Это не хлеб, — вяло отозвалась Марина. — Это эксперимент.

— У тебя все эксперименты пахнут гарью, — парировала Алина.

Артём сел, провёл ладонью по лицу. Тело приняло диван как рабочий вариант: ничего не ныли, не затекло. Это после казарменных матрасов было почти чудом.

В коридоре он столкнулся с Мариной. Та, с растрёпанным хвостом и свитшотом до середины бедра, выглядела одновременно сонной и собранной.

— Доброе утро, — сказала она, прижимая к груди какую-то стопку листов — то ли скетчи, то ли конспекты.

— Это спорный вопрос, — отозвался он. — Но я готов его обсудить за едой.

— Вот и отлично, — кивнула Марина. — Идём, пока Алина не съела всё сама.

На кухне было светло. На столе — тарелка с тостами, часть которых выглядела вполне съедобно, часть была ближе к углю. Рядом стояла сковорода с яичницей, чайник, банка варенья.

Алина стояла у плиты с видом человека, который лично удерживает мир от распада.

— О, поднялся, — сказала она, заметив его. — Видишь, Марина, военные тоже могут спать до девяти, если у них есть диван.

— Это временное явление, — ответил Артём. — Если комбат об этом узнает, он отправит меня на дополнительный кросс.

— Пусть сначала сюда доберётся, — хмыкнула Алина. — У нас тут лестница без лифта, это отсекает половину желающих.

Они расселись. Ложки зазвенели в кружках, хлеб тихо хрустнул.

— План на сегодня, — объявила Марина, намазывая варенье на тост. — Никаких центров помощи. Никаких очередей. Погода так себе, но это нас не остановит. Я хочу показать тебе город, пока он ещё стоит.

— Ты сейчас звучишь как экскурсовод апокалипсиса, — заметила Алина. — Справа вы видите супермаркет, который, возможно, скоро не будет работать, а слева — дом, в котором живут люди, которым страшно.

— А что, неправда? — пожала плечами Марина. — Но если уж нам досталась десять дней нормальной жизни, я намерена из них выжать всё, что можно. Пойдём на набережную, потом в центр, зайдём в одно место. Там хороший вид.

— Это в каком смысле хороший? — уточнил Артём. — В смысле панорамный или в смысле дорого, но красиво?

— В смысле такой, что ты начнёшь сравнивать, — ответила Марина. — Лесное, Белоярск, этот город. Мне даже любопытно, к каким выводам ты придёшь.

Он отложил вилку.

— Ешь, солдат. Нам ещё пешком полгорода проходить.

Во двор они вышли к обеду. Снег под ногами превратился в рыхлую кашу, на детской площадке на цепях качелей застыли ледяные трубочки. Возле подъезда две бабушки обсуждали цены, женщина в пуховике пыталась уговорить ребёнка надеть шапку.

— Прямо как у нас, — заметил Артём. — Только у нас на фоне был лес, а не соседний дом.

— У нас на фоне был трактор, — возразила Марина. — Лес уже дальше. И петух, который будил весь посёлок каждое утро.

— Это был петух дяди Саши, — уточнил он. — И будил он только нашу улицу. На другой стороне села его ненавидели на слуху.

— А ты любил, — напомнила Марина. — Потому что тебе не надо было вставать к первой паре. Ты вставал к первой смене на пилораме.

Они вышли за дом, перешли дорогу, отбитую полосами снега и грязи, и влились в поток людей. Город жил своим днём: кто-то тащил пакеты, кто-то спешил, кто-то просто бродил без дела.

— Рассказывай, — потребовала Марина. — Как ты сейчас видишь Лесное? Не тогда, когда тебе было десять, а вот сейчас, после всего.

Он задумался.

— Маленькое, — сказал, подбирая слова. — Даже не по размеру. По времени. Как будто это отдельная эпоха. До всех этих сводок, заседаний, ударов. Утро: туман, воняет сырыми опилками с пилорамы. Отец матерится, потому что трактор опять не заводится. Ты бегаешь по дому, ищешь свою тетрадь, Егор орёт, что он не хочет в школу, потому что у него контрольная.

Марина усмехнулась.

— Неправда, — возразила. — Это я не хотела в школу. Егор хотел, ему там было весело. А ты не хотел никуда. Ты бы сидел во дворе и таскал доски туда-сюда, лишь бы тебя не трогали.

— Это называлось помощь отцу, — напомнил он. — И тренировка.

— Тренировку тебе жизнь потом организовала, — заметила Марина. — А тогда ты просто делал вид, что ты взрослый. Мне было двенадцать, я таскала тебя в школу за шкирку, помнишь?

— Помню, — кивнул он. — Ты тогда решила, что раз ты старшая, то ты главный командир в семье.

— Кто-то же должен был, — пожала плечами Марина. — Мама в районной больнице, отец на пилораме, бабушка в огороде. Оставался я. Потом, когда я уехала учиться, мне казалось, что я бросила свой пост.

Они свернули во двор с облупленными стенами домов, прошли мимо закрытого киоска, где за стеклом стояли забытые детские игрушки с выцветшими глазами.

— Ты не бросила, — тихо сказал Артём. — Ты первая пробила коридор. Если бы ты не уехала, я бы вообще не понял, что за пределами Лесного что-то есть, кроме Белоярска по телевизору.

Марина остановилась у засыпанной снегом лавочки.

— Давай по порядку, — сказала она. — Лесное. Потом Белоярск. Потом этот город. Как ты всё это в голове связываешь?

Он пожал плечами и сел на край лавочки.

— Лесное — это база, — начал он. — Там всё просто. Один магазин, одна школа, одна пилорама, одна дорога. Все друг друга знают. Ты знаешь, кто где живёт, кто кому двоюродный, кто с кем ругается, кто кому одолжил денег. Если вечером свет выключили, значит, кого-то зацепило, и все знают кого.

Марина кивнула.

— Белоярск? — уточнила.

— Белоярск — уже уровень два, — сказал он. — Там два магазина. Две школы. Две дороги. И военный объект за городом, про который все знают, но никто не говорит вслух. Когда мы туда переехали, мне казалось, что это мегаполис, — он улыбнулся, вспоминая, — три маршрута автобуса, кинотеатр, спортзал. И ещё то, что там была твоя дорога в город, к универу. Я тогда думал: вот, поеду вслед за тобой, буду не хуже.

— Ты был не хуже, — возразила Марина. — Ты просто выбрал другой маршрут.

— Можно так сказать, — согласился он. — А этот город… — он огляделся, — он вроде как следующий уровень. Но странный. Белоярск был промежуточным между Лесным и вот этим. Сейчас он стал точкой, которая сгорела по дороге.

Марина сжала пальцы в кулак.

— Не говори так, — попросила она. — Очень технически звучит.

— По-другому пока не получается, — признал он. — Иначе слишком больно.

Они помолчали.

— Расскажи про Лесное со своей стороны, — попросил он. — Как это было для твоего уровня.

— Моего уровня, — фыркнула Марина. — Нравится мне, как ты это всё в ступеньки раскладываешь.

Она немного подумала.

— Лесное, — начала она, — было клеткой и домом одновременно. Мне там было тесно. Я видела одни и те же лица, одни и те же сугробы, одни и те же разговоры в магазине. Меня бесило, что максимум новости — это чья-то свадьба или кто-то машину купил. Я хотела большего. Учёбу, город, людей, которые не знают, с какой стороны у нас поле. Поэтому, когда появилась возможность уехать учиться, я схватилась зубами.

— А мы остались, — напомнил он.

— Да, — кивнула Марина. — Вы остались. И я каждый раз, когда возвращалась на каникулы, на всё смотрела уже другими глазами. Как будто поднялась выше и сверху видно: вот село, вот пилорама, вот наш дом. И я где-то там, далеко. И в то же время, когда я возвращалась в город, у меня внутри что-то отрывалось и оставалось в Лесном.

Она подняла глаза на серое небо.

— Потом родители заговорили о переезде в Белоярск, — продолжила Марина. — Мама устала ездить на смены в район. Отец устал от того, что всё держится на одной пилораме. Они хотели, чтобы у вас с Егором была нормальная школа, у мамы — нормальная больница, у отца — работа в городе, а не в этой нашей бесконечной сырости. Помнишь, как они спорили?

— Помню, — кивнул он. — Отец сначала упирался. Говорил, что в Лесном всё своё, там люди, там дед строил дом своими руками. Мама говорила, что дед строил дом, чтобы мы могли от него оттолкнуться, а не приклеиться.

Марина усмехнулась.

— В итоге мама выиграла, — сказала она. — Как обычно. Я тогда уже училась, приезжала в Белоярск к вам, видела, как вы с Егором поначалу терялись. Новая школа, новый двор, новые соседские дети, которые не знают, что мы из Лесного.

— Нам тогда казалось, что они смотрят на нас как на деревенских, — вспомнил Артём. — Но это быстро прошло. Я нашёл стадион, секцию, столовую. Егор нашёл компьютерный клуб. Все нашли своё.

— А Белоярск нашёл свою судьбу, — тихо добавила Марина.

Он кивнул.

Они поднялись и пошли дальше. Вышли на широкую улицу с трамвайными путями. По ней грохотали старые вагончики, мимо промчалась машина с синими полосами.

— Ты когда переезд вспоминаешь, — спросил Артём, — у тебя есть ощущение, что это была ошибка? Что если бы мы остались в Лесном, всё было бы по-другому?

Марина задумалась. Они свернули в сторону набережной, где ветер был сильнее и злее.

— Есть, — честно сказала она. — Иногда я думаю: если бы мы не переехали, Белоярск остался бы просто точкой на карте, до которой не дотянулись. Мы жили бы в Лесном, ругались бы с тётей Ниной из-за забора, мама бы ездила на станцию в район, отец — на пилораму. У Егора не было бы этого чертова компьютера, но он бы нашёл себе другое развлечение. Ты, может, вообще не ушёл бы в армию.

— Нашли бы, — покачал головой Артём. — Война в наши края пришла не потому, что мы переехали. Объект под Белоярском строили не вчера. И если бы что-то полетело не туда, всё равно бы накрыло округу. Или прилетело бы в другое место. Здесь нет правильного ответа. Только разные варианты плохого.

— Я знаю, — сказала она. — Но мозг любит придумывать сценарии. Типа, если бы мы тогда повернули направо, а не налево, всё сложилось бы иначе. Хотя, скорее всего, сбила бы другая машина.

Они шли вдоль реки. Лёд у берега был серым и пористым, вдалеке вода оставалась чёрной. На противоположном берегу торчали высотки.

— Лесное, — произнесла Марина. — Белоярск. Теперь этот город. Знаешь, что самое странное?

— Что? — спросил он.

— То, что я всё время чувствую себя как будто в гостях, — сказала она. — Нет ощущения, что я где-то дома. В Лесном не живу, в Белоярск не вернуться, здесь квартира не наша по-настоящему, а мамино-алинина. Я как будто в транзитной зоне. В аэропорту, где рейсы всё время откладывают.

— Может, это состояние поколенческое, — предположил он. — Нам достался мир, который сам в транзите. Между старым и новым, между базой и чем-то безумным. Мы просто внутри, как батарейки.

Марина посмотрела на него.

— Ты иногда так говоришь, — заметила она, — как будто смотришь на всё издалека. С высоты.

— Это последствия тренировок, — отмахнулся он. — Нас учат смотреть сверху на схему местности, на маршрут, на задачи. Нравится тебе или нет, ты начинаешь всё в цифрах мерить.

— А в Лесном ты мерил всё по-другому, — сказала она. — В метрах до реки, в ведрах воды, в килограммах картошки.

— И в килограммах досок, — добавил он. — Помнишь, как отец заставил меня таскать коротыши от пилорамы до сарая?

— Помню, — улыбнулась Марина. — Ты ругался, что у тебя руки отвалятся, а он говорил, что к свадьбе заживёт.

— И к армии тоже, — сказал он. — Тогда я его ненавидел за это. А потом, когда в учебке первые кроссы побежали, я понял, что все эти доски были моим бонусом.

Марина хмыкнула.

— Кстати о бонусах, — сказала она. — Ты же, по идее, сейчас должен быть на казарменной должности, а не гулять тут со мной.

— Я в законном отпуске, — напомнил он. — На десять суток.

— Знаю, — кивнула она. — Я просто думаю: дальше-то что? Ты вернёшься, дослужишь срочку, а дальше — контракт или домой?

— Ты перепрыгнула, — заметил он. — Я сам ещё не полностью решил. Но… — он посмотрел на воду, — жить без режима и чёткости мне сейчас сложно представить. Это не значит, что я хочу воевать вечно. Но и представить себя на гражданке, где максимум задача — сдать отчёт к пятнице, тоже тяжело.

— Значит, пока это всё висит, — подвела итог Марина.

— Да, — согласился он.

Они повернули к центру. Здесь уже было люднее: яркие вывески, витрины, запах кофе и дешевой шаурмы. На одной из витрин висело объявление об аренде квартир. Цены, аккуратно выведенные на бумаге, смотрели прямо в лицо.

Марина остановилась, посмотрела.

— Ты давно узнавала, сколько стоит тут снять что-то отдельно от Алины? — спросил Артём.

— Узнавала, — вздохнула она. — Вот примерно столько, — кивнула на цифры. — Моя зарплата здесь даже нолик не покроет. Подработка кое-как помогает держаться на плаву, но одной мне эту лодку не вытянуть. Если бы не Алина и её мать, жила бы либо в общаге, либо… даже не знаю где.

— Либо в Лесном, — предположил он.

— В Лесном я бы сейчас жила с очень странной головой, — заметила Марина. — И далеко от нормальной больницы. Так что, как ни крути, я здесь.

— А мама Алины не против, что вы вдвоём в её квартире? — уточнил он.

— Мама Алины сказала, что квартира должна работать, — ответила Марина. — Пустая она только разрушаться будет. А так кто-то живёт, следит, платит коммуналку. Она нормальная. Просто её тоже жизнь раскидала, как и нас.

Артём ещё раз посмотрел на цифры. Цены запомнились сами собой, как координаты полигона. Внутри где-то шевельнулась мысль, которую он отложил на следующую главу собственной жизни.

— Ладно, жилплощадь мы сегодня не решим, — сказала Марина, отводя его от витрины. — Пошли лучше туда.

Она показала на стеклянную дверь с табличкой смотровой площадки. Старое здание, бывший торговый центр, теперь часть его отдавалась под кафе и площадку с видом на город.

Они поднялись по лестнице. На верхнем этаже воздух стал суше, пахло кофе и чем-то сладким. Через большие окна открывалась панорама: серый город, река, торчащие вдали труды заводов, редкие пятна зелени.

— Вот, — сказала Марина. — Смотри.

Он подошёл к стеклу. Сверху всё действительно выглядело как схема: кварталы, дороги, люди — маленькими точками. Где-то там, далеко, должен быть Белоярск. А ещё дальше — Лесное с его речкой и пилорамой.

— Я люблю сюда приходить, — призналась Марина. — Когда в голове бардак. Сюда поднимаешься, смотришь вниз, и всё немного становится на свои места. Видно, что мы не центр мира. Что у каждого окна свой фильм. Что наши трагедии — не единственные, хотя от этого не легче.

— В учебке нас тоже водили на вышку, — сказал он. — Говорили: учитесь смотреть сверху. Там это нужно, чтобы понимать, как выглядит позиция, как идёт техника, где укрытия. Здесь… — он пожал плечами, — здесь это, похоже, нужно, чтобы не сойти с ума от собственной важности.

Марина посмотрела на него боковым взглядом.

— Иногда мне кажется, — сказала она, — что ты бы и так научился смотреть сверху. Без их вышек и учебок. У тебя это в голове всегда было. Просто теперь этому нашли применение.

— Возможно, — согласился он. — Но ту высоту я бы охотно обменял на что-нибудь попроще. Вроде умения рисовать.

— Поздно, — ухмыльнулась Марина. — Художник в семье уже занят.

— Тогда забронирую роль носильщика холстов, — сказал он. — Ты рисуешь, я таскаю. Всё как в детстве.

— Заманчиво, — призналась она. — Но пока мы играем другие роли.

Они постояли у окна молча. Город жил своей жизнью: машины двигались, люди переходили дорогу, над крышами стайкой пролетели птицы.

— Я хочу одну вещь, — вдруг сказала Марина. — Чтобы, когда всё это закончится… — она неопределённо махнула рукой в сторону горизонта, — у нас было место, которое мы снова могли назвать домом. Не временным убежищем, не транзитной зоной, а именно домом. Может, это будет не Лесное, не Белоярск и не этот город. Но что-то своё.

— Я тоже хочу, — отозвался он. — Только для этого сначала надо дойти до конца этих десяти суток, потом до конца срочки, потом до конца того, что наверху придумают. Мелочи, в общем.

— По пунктам, — кивнула она. — Начнём с этих десяти дней. Потом будем разбираться дальше.

Вечером они вернулись домой уставшие, но странно отдохнувшие. Ноги гудели от ходьбы, голова — от обилия впечатлений, но внутри было немного больше порядка.

Алина встретила их с порога.

— Ну что, — спросила она, — вас признали своими или вы всё ещё туристы?

— Мы туристы по жизни, — сказала Марина. — Но сегодня нам выдали временный вид на жительство.

— Разрешение сидеть на лавочке и смотреть на реку, — добавил Артём.

— Это уже немало, — заключила Алина. — Проходите. Я тут картошку поставила. Если не подгорит, у нас будет ужин. Если подгорит… ну, у нас всё равно будет ужин, просто с оттенком дыма.

После ужина они втроём перебрались в комнату Марины. Она достала откуда-то из-под кровати старую коробку.

— Что это? — спросил Артём.

— Архив, — ответила Марина. — Я, когда из Лесного уезжала, забрала немного фотографий. Потом уже в Белоярске кое-что добавила. Здесь немного всего.

Она высыпала содержимое на кровать. Старые распечатанные фотографии, пожелтевшие, с неровными краями. На одной — они втроём на крыльце дома в Лесном: он, мелкий и лохматый, держит в руках деревянный меч; Марина с косой до пояса; Егор в майке с каким-то мультипликационным героем. На другой — родительская кухня, кастрюля на плите, отец с ложкой, мать, махающая полотенцем.

— Ого, — сказала Алина, заглянув через плечо. — Это вы?

— Это мы, — кивнула Марина. — До эпохи больших катастроф.

Артём взял одну фотографию, прищурился. На снимке — зимняя улица в Лесном, тропинка до школы, сугробы почти по пояс.

— Это тот день, когда я провалился в сугроб почти с головой, — вспомнил он. — Ты меня оттуда вытаскивала, а я кричал, что мне нормально.

— Тебе было пять, — напомнила Марина. — Любому пятилетнему нормально, пока его вытаскивают.

Он усмехнулся.

Фотографии перелистывались. Лесное. Потом Белоярск: новый дом, окна, вид на площадку. Он и Данила в коридоре общаги, смазанные от движения. Мать на фоне новой больницы. Отец у двери мастерской.

— Может, это и есть наш дом, — тихо сказала Марина. — Не место, а люди. Но людей нет, а фотографии остались. Значит, пока так.

— Пока так, — согласился он.

Он заметил среди стопки одну фотографию, которую раньше не видел. На ней был он сам, уже постарше, в школьной форме, на фоне пригородного автобуса. На обратной стороне чьей-то рукой было написано: Лесное — Белоярск. Первый рейс.

— Ты это подписывала? — спросил он.

— Да, — кивнула Марина. — Тогда казалось важным зафиксировать момент перехода. Теперь понимаю, что переходов будет ещё много. Главное — не застрять между ними.

Он аккуратно положил снимок обратно в коробку.

Где-то на краю сознания уже выстраивались следующие шаги: разговоры о деньгах, о жилье, о том, как можно помочь Марине, не превращая это в милостыню. Но это была задача на завтра.

Сегодня достаточно было того, что на кровати между ними лежала коробка с прошлым, за стеной фыркала Алина, ругавшаяся на сериал, из кухни тянуло картошкой, а в окне горел свет чужого, но уже немного родного города.

Глава 3

Телефон завибрировал так настойчиво, что Артём сначала решил: это часть, тревога, срочный сбор. Рука сама потянулась к тумбочке, хотя тумбочки, как в казарме, не было — был подоконник, сложенная кусками одежда и чужая кружка с засохшим чаем.

Он нащупал телефон, прищурился. Обычное уведомление. Банк.

Сначала хотел пролистать, но взгляд зацепился за сумму. Числа на экране спокойно утверждали, что он внезапно имеет на счёте денег больше, чем когда-либо видел вживую. Премии, надбавки за боевое, командировочные, выплаты после госпиталя — всё послушно сложили на одном конце спектра то, что на другом получалось обгоревшими руинами и длинными списками фамилий.

Из кухни донёсся звон посуды и голос Марина:

— Ты там не уснул обратно? Каша остынет, и я буду чувствовать себя плохой хозяйкой. А я и так плохая хозяйка.

Артём убрал телефон экраном вниз, сел, провёл ладонью по лицу, прогнал остатки сна. Встал, натянул футболку, на ходу закинул штаны.

На кухне на столе уже стояли две тарелки с овсянкой и блюдце с нетронутым маслом. Марина стояла у плиты и воевала с чайником.

— Он опять проиграл, — констатировал Артём, когда крышка чайника жалобно дрогнула.

— Это я проиграла, — вздохнула Марина. — Я до сих пор не могу поймать момент, когда он почти кипит, но ещё не убегает. Даже Алина умеет, а она с техникой в конфронкте с детства.

— Алина в конфронкте со всем, что не слушается, — заметил он. — В этом смысле вы похожи.

— Осторожнее, — усмехнулась Марина. — А то заставлю тебя мыть посуду.

— Извините, товарищ старший, — отозвался он и сел за стол. — Ты сама-то вообще ешь эту кашу?

— Иногда, когда забываю, что у меня есть выбор, — призналась она и села напротив. — Но сегодня я решила, что должна показать тебе, что умею что-то ещё, кроме подгоревших тостов.

Они пару минут молча ели. Сквозь стекло кухонного окна видно было серый двор, чёрные ветки деревьев и машину, которую кто-то тщетно пытался завести во дворе.

— Специальность у тебя какая, напомни, — спросил он.

— Графический дизайн, визуальные коммуникации, вот это всё, — сказала Марина. — Картинки, буквы, интерфейсы. Мы должны были делать миру красивые обёртки, пока кто-то другой занимается содержимым. Содержимое, как видишь, тоже оказалось так себе.

— Работа по специальности есть? — осторожно уточнил он.

Марина скривилась.

— Формально — да, — ответила. — Вакансий в онлайне полно. Здрасьте, мы ищем дизайнера за спасибо и «опыт в портфолио». Или здрасьте, мы ищем универсального солдата, который и рисует, и кодит, и продаёт, и желательно бесплатно первые полгода. А так я пока перебиваюсь фрилансом, если его можно так назвать: логотип соседу, баннер какому-то магазину, постер для мероприятия, которое потом отменяют.

— То есть постоянной зарплаты нет, — резюмировал он.

— Есть постоянное ощущение, что я опаздываю в эту взрослую жизнь, — вздохнула Марина. — Алина работает, у неё офис, начальство, зарплата. Я вечно между резюме, собеседованиями и заказчиками, которые думают, что шрифт и цвет можно менять триста раз, потому что я же дома сижу, мне делать нечего.

Она взяла ложку, покрутила её в пальцах.

— Я не жалуюсь, — добавила. — Просто… наверное, я представляла себе этот возраст немного иначе. Там, где в моей картинке мира была независимость, стабильность и своя квартира, сейчас Алина, её диван и куча объявлений на сайтах.

Вот оно, подумал Артём. Какой-то внутренний переключатель щёлкнул — не железный, не системный, а вполне человеческий. Деньги на счету перестали быть просто цифрами, превратились в инструмент.

— Кстати, о квартирах, — сказал он максимально будничным тоном. — Ты вообще рассматриваешь вариант съезда от Алины? Ну, теоретически. Когда-нибудь.

Марина фыркнула.

— Теоретически я рассматриваю вариант купить дом в Лесном с видом на озеро, которого там нет, — отозвалась она. — Практически я считаю, сколько могу заплатить за аренду в месяц, если буду работать без выходных.

— Сколько? — спросил он.

— Хочешь посчитать сам? — Марина внимательно посмотрела. — Ладно. Сейчас покажу.

Она встала, ушла в комнату, вернулась с тетрадкой и ручкой.

— Добро пожаловать на мой финансовый стендап, — сказала и раскрыла тетрадь. На странице аккуратно были выписаны цифры: примерная ожидаемая зарплата, расходы на еду, транспорт, связь, коммуналку, лекарства, мелочи.

— Если найти работу с более-менее нормальной зарплатой, — она ткнула ручкой в одну строчку, — и не болеть, не покупать себе ничего лишнего и не помогать никому, я могу впритык потянуть студию где-нибудь на окраине, где до метро полчаса на автобусе, а до центра — час с пересадками.

— Без подушки безопасности, — заметил он.

— Зато с видом на промзону, — усмехнулась Марина. — Я же говорю: всё это теоретически. Практически сейчас я не потяну даже это. Пока я живу с Алиной, половину коммуналки плачу ей, плюс продукты, плюс иногда скидываюсь на интернет. И уже чувствую себя нахлебницей.

— Почему? — искренне удивился он. — Ты же участвуешь в расходах.

— Потому что квартира не моя, работа у меня нестабильна, а над головой висит мысль, что в любой момент Алина скажет: «Мама возвращается, места всем не хватит», — и я буду стоять с чемоданом у подъезда, — честно ответила Марина. — А у меня нет ни накоплений, ни уверенности, что завтра не накроет ещё какой-нибудь город и вместе с ним — вся экономика.

Она вздохнула.

— Я не драматизирую, — сказала. — Я просто честно смотрю на вещи. Как ты там у себя любишь.

Артём посмотрел на тетрадку ещё раз. Цифры сами складывались в голове, линейки проводились, как на карте. Сумма на его счёте спокойно перекрывала все эти расходы не на один месяц.

— Смотри, — сказал он, разворачивая тетрадь к себе. — Давай поиграем в другой сценарий.

— Опять ты со своими сценариями, — пробормотала Марина, но наклонилась ближе.

— Представим, что у тебя есть стабильный арендатор сверху, который готов вносить основную часть денег за жильё, — продолжил он. — Не начальник, не банк, а я. Ты платишь посильную сумму, остальное — я. Ты получаешь свою квартиру, где не чувствуешь себя временной. Я получаю уверенность, что у тебя под ногами не труба из коммуналки, а нормальный пол.

Марина приподняла брови.

— Ты сейчас серьёзно? — спросила.

— Абсолютно, — ответил он. — Мне платят за то, что я делаю свою работу. Я, мягко говоря, не сильно нуждаюсь в деньгах в части. Там их девать особо некуда. Сигареты я не курю, алкоголь у нас под запретом, казино на плацу не открыли. Деньги лежат и напоминают, откуда взялись. Лучше пусть они будут напоминать о том, что из них выросло что-то нормальное.

— Это не нормальное, — отрезала Марина. — Это ты хочешь купить мне жильё за кровь. Я не буду жить на твои боевые. Прости. Это неправильно.

— Неправильно — это когда деньги вообще не используются, — спокойно сказал он. — Они от этого чище не станут. Никто не перестанет быть убитым только потому, что я героически буду сидеть без личных расходов до конца службы.

— Ты не понимаешь, — перебила она. — Я не хочу чувствовать, что каждый месяц мне за квартиру платит брат, который рискует собой. Это… как будто я подписываюсь на то, чтобы ты продолжал туда лезть.

— А ты думаешь, если мы не будем платить за квартиру, я перестану туда лезть? — тихо спросил он.

Она замолчала. В кухне стало тесно, хотя физически ничего не изменилось.

— Ты же знаешь, — продолжил он, уже мягче, — я туда не ради денег полез. Не ради квартиры. Не ради званий. Когда всё началось, выбора у меня было не больше, чем у тебя, когда ты собирала вещи из общаги. Но сейчас у меня есть один бонус: я могу этим всем хоть как-то распорядиться. И если я могу сделать так, чтобы ты не зависела от чьей-то доброты и чужой квартиры, а жила в своей, хотя бы съёмной, — почему я должен сидеть и смотреть, как ты считаешь каждый рубль ради принципа?

Марина сжала пальцы на ручке так, что та хрустнула.

— Потому что я старшая, — выдохнула она. — Я должна сама.

— Ты уже сделала достаточно, — резко сказал он. — Ты вытащила себя с нуля в новый город. Ты закончила учёбу, когда всё вокруг рушилось. Ты первая встретила эту новость про Белоярск не по сводке, а по телевизору. Ты не сломалась. Ты сейчас живёшь и пытаешься строить дальше. Ты старшая не тем, что должна всё тянуть одна. Ты старшая тем, что у тебя есть право принять помощь, не ломая себе гордость.

Она усмехнулась, но в глазах блеснуло что-то совсем не весёлое.

— Ты когда успел научиться так говорить? — спросила. — На твоих этих спецкурсах?

— На кухне в Лесном, — ответил он. — Когда слушал, как мама ругает отца за то, что он не берёт деньги у дяди Саши на ремонт пилорамы. А он говорил, что не привык быть должником. Помнишь, чем всё закончилось?

Марина кивнула, уголок губ дёрнулся.

— Тем, что у нас две зимы подряд стоял холодный сарай, — сказала она. — А потом мама сама пошла к тёте Саше и заняла у неё, несмотря на отцову гордость.

— А потом пилорама заработала, и он всё вернул с процентами, — напомнил Артём. — И дядя Саша ещё десять лет всем рассказывала, какой он честный. Вопрос: на кого мы похожи сейчас?

Марина закрыла глаза на секунду.

— На пару упрямых ослов, — призналась она.

— Ровно, — подтвердил он. — Только у нас нет тёти Саши. Есть я. И есть ты. И есть город, где аренда стоит как полдвижка самолёта.

Марина молчала. Часы на стене, старые, с туго ходящей стрелкой, отсчитали пару минут.

— Допустим, — сказала она наконец, — допустим, я согласна рассмотреть твой вариант. Но с условиями.

— Слушаю, — кивнул он.

— Первое, — загнула она палец, — я ищу работу сама. Ты не вмешиваешься, не ищешь мне «надёжное место через знакомых генерал-майоров». Даже если у тебя такие есть.

— У меня таких нет, — сказал он. — Но условие принимается.

— Второе, — продолжила Марина, — мы не снимаем дворец в центре. Мы ищем нормальную небольшую квартиру в нормальном районе. Чтобы я реально могла представить, что если ты вдруг решишь больше не платить, я хотя бы теоретически вытяну её сама. Пусть с подработками, пусть с макаронами на ужин, но вытяну.

— Идёт, — согласился он.

— Третье, — она посмотрела прямо, — ты не называешь это подарком. Это — временная совместная инвестиция в мою взрослую жизнь. Как только я буду стабильно стоять на ногах, я начну покрывать всё сама. И смогу отдавать тебе те деньги, которые ты вложил.

— С третьим условием у меня возражение, — спокойно сказал он. — Я не банк. И не инвестфонд. Я брат. Возвращать мне ничего не надо. Если сильно захочешь отдать, купи мне потом что-нибудь. Дом в Лесном, например.

Она закатила глаза.

— Ладно, — сдалась Марина. — Тогда пусть третьим условием будет вот что: ты не имеешь права потом припоминать мне эту квартиру как козырь в любом споре. Никаких «я за тебя плачу, значит, ты мне должна». Договорились?

— Если я когда-нибудь так скажу, — ответил он, — можешь дать мне по голове чем-нибудь тяжёлым. Желательно сковородкой Алининой.

Из коридора высунулась Алина, как будто её имя прозвучало сигналом.

— Я слышала про сковородку, — сказала она. — Что вы тут делите моё оружие?

— Мы решаем, как Марину выселить из твоей квартиры, — объяснил Артём.

— В смысле? — Алина вошла на кухню, прислонилась к косяку. — Я только привыкла, что у меня есть домашняя художница.

Марина коротко пересказала суть разговора. Алина выслушала, не перебивая, потом фыркнула.

— Ну слава богу, — сказала она. — А то я уже думала, что мне придётся самой вас обоих обеспечивать до пенсии.

— Ты-то тут при чём? — удивился Артём.

— При том, что я однажды пойду и буду требовать с вас обоих, чтобы вы перестали играть в благородство, — ответила Алина. — Я за. Пусть Марина ищет себе угол, в котором не надо думать, когда я вернусь домой и приведу кого-нибудь. И пусть у неё будет брат, который готов ей в этом помочь, а не только рассылать ей мрачные голосовые со сводками.

— Сводки у меня бывают разными, — отметил он.

— Особенно те, где ты говоришь, что всё нормально, — сказала Алина. — Так вот, по части квартир: я вам как человек, который лазит по объявлениям не первый год, могу помочь. Я уже знаю, какие районы откидывать сразу, где какие дома, какие хозяева любят прописывать штрафы за то, что ты дышишь не той стороной.

— То есть ты за нас, — уточнила Марина.

— Я за всех нас, — ответила Алина. — Мне тоже полегчает, если я буду знать, что у тебя есть своя дверь с замком, а не только наша, общая. И, кстати, если вы будете платить аренду вдвоём, у вас будет больше выбора. А значит, выше шанс, что вы не попадёте в дом с вечным ремонтом и соседями, которые включают музыку в три ночи.

Артём улыбнулся.

— Смотри-ка, — сказал он Марине, — у нас коалиция.

— Я ещё подумаю, — буркнула Марина, но голос уже был не таким жёстким. — Ладно. Давайте смотреть варианты. Если мы не устанем от этих объявлений, раньше чем найдём хоть одно пригодное.

Они перенесли ноутбук Алины на кухню, уселись втроём вокруг него. Сайт с объявлениями встречал стандартным набором фильтров: район, количество комнат, цена.

— Сначала ставим реальную цифру, — предложил Артём. — Стартуем от того, что ты бы потянула одна, плюс то, что могу добавить я. Но чтобы это всё равно было без перегруза.

Марина назвала сумму, он мысленно прибавил к ней свою, проверил — не напрягает ли это его собственные планы. Аккаунт в телефоне по-прежнему показывал достаточно спокойные цифры.

— Так, — пробормотала Алина, стуча по клавиатуре, — вот эти районы нам не нужны. Здесь далеко от метро, здесь промзона, здесь старый фонд без лифтов. Ты будешь проклинать меня каждый раз, когда потащишь наверх сумки.

— Я и так её проклинаю, — вставил Артём. — Когда тащу свои вещи на четвёртый.

— Но там хотя бы высота, — возразила Алина. — А там будет просто запах подвалов.

Они начали листать. Одни объявления отсеивались сразу по фотографиям: облезлые стены, диван, который выглядел старше их родителей, стены выкрашены в неестественные цвета.

— Вот это, — сказала Марина, показывая на фото комнаты с сиреневыми стенами и огромным зеркалом в рамке, — нет. Я в таком проснусь и решу, что умерла.

— Тут написано, что квартира после дизайнерского ремонта, — прочитал Артём. — Ты же дизайнер. Тебя должно радовать.

— Это делал человек, который ненавидит людей, — уверенно сказала Марина. — Пролистывай.

Попадались и вполне приличные варианты: светлые стены, кухня без явных следов пожаров, нормальные окна. Зато внизу мелким шрифтом — условия: залог в два месяца, оплата строго первого числа без задержек нигде, без животных, без гостей, без громкой музыки, без жизни.

— Вот этот хозяин любит власть, — прокомментировала Алина. — Ты там будешь жить, как под микроскопом.

— Мне хватает того, где сейчас, — покачала головой Марина. — Пропускаем.

— Смотри, — остановил их Артём на очередном объявлении. — Район нормальный, дом относительно новый, цена терпимая. До центра не слишком далеко. Кухня адекватная. Комната не с видом в стену.

Марина наклонилась ближе, изучила фотографии. На одной — солнечное пятно на полу, простая белая стена, окно с нормальными окнами и подоконником, на котором можно сидеть.

— Слушай, — сказала она, — это даже ничего. И мебель не кричит мне, что она пережила пять поколений жильцов.

— Пишут, что хозяйка сдаёт сама, — добавила Алина. — Без агентства. Это плюс. Минус в том, что хозяйки иногда любят приходить внезапно и наводить порядок по своему вкусу.

— В объявлении есть номер, — заметил Артём. — Можно позвонить, задать вопросы, сходить посмотреть. Просто как вариант. Мы же не подписываем договор прямо сейчас.

Марина помолчала.

— Ладно, — сказала она. — Запиши это объявление в закладки. А то я знаю, как это бывает: понравилось, потом отвлёкся, больше не найдёшь.

— Уже, — отозвался он, щёлкнув мышкой.

Так они сидели до обеда. Вариантов, подходящих по количеству параметров, было немного. Каждому находился свой минус: у одного район без нормального транспорта, у другого дом рядом с оживлённой трассой, у третьего подозрительно низкая цена.

— Такое ощущение, — подвела итог Алина, потянувшись, — что хорошее жильё в этом городе либо уже занято, либо скрывается от нас.

— Ладно, — сказала Марина. — Я хотя бы теперь вижу масштаб бедствия. И понимаю, зачем ты это предложил, — она посмотрела на Артёма. — Без твоих денег я бы смотрела на это всё, как на витрину с лишним нулём.

— У тебя появляется выбор, — ответил он. — И это главное. Пусть даже мы за эти десять дней только определимся, в каком направлении копать.

— А ты сам, — вдруг спросила Алина, — ты спокойно относишься к тому, что будешь каждый месяц переводить сюда приличную сумму и видеть, как она растворяется в коммуналке и аренде?

Артём пожал плечами.

— В части нас тоже каждый месяц кормят, одевают, возят, — сказал он. — И это всё тоже растворяется. Разница в том, что тут я вижу конкретный результат. Есть дверь, которая закрывается на замок, есть человек, который в этой квартире просыпается и знает, что не окажется на улице из-за чужого решения.

Марина уставилась на кружку.

— Если бы родители это слышали, — тихо сказала она, — мама бы начала плакать, а отец ушёл бы во двор курить, чтобы скрыть, что тоже.

— Отец максимум сказал бы, что мы всё делаем не так, — усмехнулся он. — Потом сделал бы по-своему, но по сути так же.

— Он бы сказал, что мужчина должен сам стоять на ногах, — добавила Марина.

— А потом тайком положил бы нам в карман деньги, — согласился Артём. — Как он всегда делал, когда мы в Белоярск возвращались.

Они помолчали. В кухне было уже почти жарко — батарея работала на полную, чайник закипал во второй раз.

— Ладно, — сказала Марина. — Договорились. Мы не успеем за твой отпуск решить вопрос с переездом, а может, и к лучшему. Но мы можем сделать так: ты… — она замялась, — ты переведёшь мне часть денег на карту, я их не трону, пока не будет ясного варианта. Это будет наш общий фонд на жильё. С моей стороны я буду туда добавлять всё, что смогу, когда найду нормальную работу. Так честно.

— Идёт, — кивнул он. — Сумму сам посчитаю. Так, чтобы это не било ни по тебе, ни по мне.

— Ты из армии математиком выйдешь, — проворчала Алина. — Всё в голове считает.

— Это у нас семейное, — отвечал он. — Нам в Лесном приходилось считать мешки картошки без калькулятора.

— И доски, — улыбнулась Марина. — Не забывай доски.

— Доски у меня отдельной строкой, — сказал он.

Когда вечером Марина ушла на подработку — помогать знакомым с оформлением какого-то проекта, — а Алина уехала к матери на другой конец города с передачей, квартира неожиданно опустела.

Артём остался на кухне один. На столе лежала Маринина тетрадь с цифрами, ноутбук был выключен. За окном уже стемнело, редкие фонари отбрасывали на стену пятна света.

Он достал телефон, открыл банковское приложение. Сумма на экране уже не пугала — просто стояла, как чужой солдат на плацу.

Пара точных движений — и часть суммы ушла на карту Марины. Тот самый фонд на жильё, который они договорились не трогать до нужного момента.

Секунду он просто смотрел на строчку о списании, потом убрал телефон.

В груди стало легче. Не потому, что денег стало меньше, а потому что появился конкретный вектор. Теперь в его личной войне было ещё одно направление — не только периметры, маршруты и опасные зоны, но и квадрат в этом городе, который надо будет однажды найти, снять, обжить.

Он встал, подошёл к окну, прислонился плечом к холодному стеклу. Внизу во дворе горел одинокий фонарь, возле него курил мужчина в рабочей куртке, кто-то тащил пакеты, собака рылась в снегу.

От Лесного до Белоярска, от Белоярска до этого двора — путь вытянулся не только в километрах, но и в том, что приходилось брать на себя. В Лесном он таскал доски. В Белоярске — учебу и спорт. Сейчас — чужие жизни, решения, ответственность.

Добавить к этому аренду одной квартиры было не таким уж тяжёлым грузом, если смотреть в правильном масштабе.

Дверь щёлкнула ключом — вернулась Марина. Он услышал, как она сняла ботинки, повесила куртку.

— Я дома, — крикнула она в коридоре. — Ты ещё не сбежал?

— Успеется, — ответил он, возвращаясь к столу. — Давай, рассказывай, как прошёл твой подвиг.

Она вошла на кухню, вспыхнула в глазах усталой, но живой искрой.

— Я только что убеждала людей, что Comic Sans — это преступление, — сказала Марина. — Это была тяжёлая битва, но я выстояла.

— Горд за тебя, — серьёзно кивнул он. — Кстати, загляни-ка в телефон.

— Зачем? — подозрительно спросила она, доставая аппарат из кармана.

— Просто загляни, — повторил он.

Она разблокировала экран, посмотрела, нахмурилась.

— Это что? — спросила.

— Наш фонд, — ответил он. — На твой будущий дом.

Марина долго смотрела на экран. Потом глубоко вдохнула, выдохнула и только после этого подняла глаза на него.

— Хорошо, — сказала она. — Я правда не буду трогать их, пока мы не решим, куда и как. Обещаю.

— Договорились, — улыбнулся он. — А я обещаю не превращать это в повод для гордости. Это просто часть задачи.

Глава 4

— Ещё один подъезд-близнец, — буркнула Марина, глядя вверх. — Если бы не номера домов, я бы давно заблудилась среди этих коробок.

Артём остановился рядом, поправил ремень небольшого рюкзака. После казармы эта ноша казалась смешной, но привычка проверять снаряжение перед «выходом» никуда не делась.

— Отличается, — заметил он. — Вон те балконы застеклены по-человечески, а не фанерой. И детская площадка не развалена наполовину.

— Ты оптимист, — вздохнула Марина. — Ладно. Если хозяйка нормальная, а не любительница фиолетовых стен, можно будет считать это знаком.

Алина стояла чуть поодаль, опираясь на перила крыльца и ковыряя ногой лёд.

— Предлагаю план, — сказала она. — Внутрь первой идёт Марина, как потенциальный жилец. Я — как её адвокат. Ты, Геракл, — как финансовый спонсор и эксперт по дверям. Проверишь, не вывалятся ли от одного толчка.

— А если хозяйка испугается военной формы? — уточнил Артём.

— Ты же в отпуске, — пожала плечами Алина. — Куртку расстегни, нашивку закрой. Будешь как обычный парень с плохой осанкой.

Он фыркнул, но молнию всё-таки расстегнул. Марина уже набирала номер.

— Алло, это по поводу квартиры, — сказала она в трубку. — Да, мы под вашим подъездом. Угу. Хорошо.

Она убрала телефон.

— Сейчас спустится, — сообщила. — Зовут Людмила Сергеевна. Судя по голосу, лет сорок пять — пятьдесят, слегка уставшая от жизни, но не совсем злой человек.

— Ты у нас по голосам специалист, — отметила Алина. — Я бы по одному «угу» не рискнула делать выводы.

— Это профессиональная деформация, — ответила Марина. — Дизайнеры всё время слушают, как заказчики говорят «немножко подвинуть», «чуть-чуть посветлее» и «у меня племянник умеет лучше».

Дверь подъезда хлопнула, и к ним вышла женщина в тёмном пальто и вязаной шапке. Лицо обычное, «городское»: немного усталости, немного настороженности.

— Это вы по объявлению? — уточнила она, оглядывая троицу.

— Да, — кивнула Марина. — Марина. Это моя подруга Алина, — она махнула рукой в сторону, — а это мой брат, Артём. Он приехал ненадолго, помогает мне с поисками.

Взгляд женщины автоматически скользнул по его фигуре, задержался на короткой стрижке и привычно прямой спине.

— Военный? — спросила, не то с опаской, не то с уважением.

— Пока срочная служба, — ответил он. — Спецподготовка, но это здесь не важно. Важнее, что платить будем вовремя.

Людмила Сергеевна хмыкнула.

— Ладно, поднимайтесь, — сказала она. — На пятом, лифт есть, иногда даже работает.

На этот раз лифт сжалился: двери открылись, внутри оказалось удивительно чисто. Втроём вошли, Людмила Сергеевна нажала кнопку.

— Заранее скажу, — начала она, пока кабина ползла наверх, — я квартиру сдаю сама, без агентств. Живу пока с мужем в частном секторе, эта досталась от родителей. Мне нужны тихие, аккуратные жильцы без вечной тусовки дома. Соседи у меня нервные, особенно тётка через стенку. Она всё слышит. Даже когда я думаю, что у меня мысли тихие.

— Мы как раз из тихих, — заверила Алина. — Марина фрилансит, дома сидит за компьютером, музыку слушает через наушники. Если кто-то и будет шуметь, так это брат, который приедет в отпуск и вдруг включит себе марш.

— Марши я слушаю в голове, — заметил Артём.

Людмила Сергеевна усмехнулась.

— Ладно, сейчас сами посмотрим, кто вы, — сказала она.

Дверь на пятом открылась в светлый коридор с линолеумом и парой старых ковриков. Хозяйка уверенно дошла до нужной двери, достала ключи.

— Сразу говорю, ремонт не дизайнерский, — предупредила. — Но я делала как себе. Без золотых унитазов.

— Золотые унитазы нас бы отпугнули, — тихо заметила Марина.

Дверь открылась.

Квартира оказалась небольшой, но действительно живой. Тонкие светлые обои без кричащих рисунков, ровный пол, нормальные окна. Кухня — не новая, но ухоженная: плита, холодильник, стол у окна. В комнате — диван, шкаф, стеллаж, на полу мягкий ковёр.

Солнце, хоть и зимнее, заливало комнату полосой света, в которой пылинки кружились медленно, лениво.

— Вот, — сказала Людмила Сергеевна. — Это зал, он же спальня. Кухня отдельно, ванна с туалетом раздельно. Балкон застеклён, хлам я вывезла. Соседи нормальные, кроме тёти Нины, она любит мешать всем жить. Но если не шуметь по ночам, переживёте друг друга.

Марина стояла на пороге комнаты и молчала. Потом медленно прошла внутрь, провела рукой по подоконнику, села на краешек дивана.

— Можно окно открыть? — спросила.

— Конечно, — кивнула хозяйка.

Марина приоткрыла створку. В комнату вошёл холодный воздух с запахом двора: смесь выхлопов, мокрого снега и чего-то хлебного — видимо, неподалёку был магазин.

— Нравится? — вполголоса спросила Алина у Артёма, будто он принимал решение вместо сестры.

— Вопрос не ко мне, — так же тихо ответил он. — Но по сравнению с теми сиреневыми стенами — это космос.

Людмила Сергеевна повернулась к Марине.

— Ну что скажете? — спросила. — Понимаю, место не центр, но до метро двадцать минут пешком или десять на автобусе, остановка рядом. Дом тёплый, трубы меняли три года назад. С договорами у меня всё честно, без мелкого шрифта.

— Можно посмотреть договор? — сразу включилась Алина. — Я в этом немного разбираюсь.

— Да ради бога, — женщина достала из папки пару листов. — Я не первый год сдаю, но без всяких выкрутасов. Оплату беру на карту или наличными, как удобнее. Залог — один месяц, если ничего не сломаете и не устроите пожар, возвращаю.

Марина тем временем обходила квартиру. Открыла шкаф — пусто, полки ровные. Заглянула в ванную — чистая плитка, рабочий душ.

Вернулась в комнату, снова села, в этот раз уверенно.

— Людмила Сергеевна, — сказала она, — можно я задам пару вопросов?

— Задавайте, — кивнула та.

— Вас не смущает, что я одна буду жить? — начала Марина. — Без семьи, без мужа, без детей. Только я и, возможно, иногда брат в отпуске.

— Раз вы без мужа и детей, значит, меньше риска, что кто-нибудь порисует мне на стенах, — сухо ответила хозяйка. — Я не против одиночек. Мне главное, чтобы человек был вменяемый и платёжеспособный. Вы чем занимаетесь?

— Сейчас подрабатываю, ищу работу по специальности. Дизайн.

— Ну хоть не блогер, — хмыкнула женщина. — А вы, — повернулась она к Артёму, — вы надолго в этих ваших… командировках?

— Пока срочная служба, — повторил он. — После отпуска возвращаюсь в часть. Здесь меня не будет большую часть времени.

— А деньги вы тоже из части собираетесь сюда носить? — без обид, по-деловому уточнила хозяйка.

— План такой, — кивнул он. — Официально по договору она будет вашим арендатором, но часть суммы буду вносить я. До тех пор, пока Марина не встанет на свои ноги.

Людмила Сергеевна немного подумала.

— Ладно, — сказала. — Я не люблю лезть в семейные дела. Если вам удобно так, мне всё равно, с чьей карты приходит перевод. Главное — чтобы приходил вовремя. И ещё один момент: я против вечных пьянок и шумных компаний. Курить в квартире нельзя, на балконе — пожалуйста, но потом сами отмываете.

— Мы не пьём и не курим, — сказала Алина. — Нам даже нечем вас расстроить.

— Тихие вы, — усмехнулась женщина. — Ладно. Если хотите, можно оформить предварительный договор сейчас, а заселяться — как вам удобно. Квартира свободна, предыдущие жильцы съехали неделю назад.

Марина посмотрела на брата. Взгляд короткий, вопросительный.

Он кивнул. Это было то, ради чего он вчера переводил деньги и спорил с её принципами.

— Давайте договор смотреть внимательно, — вмешалась Алина. — Если там нет сюрпризов, я лично буду за них поручаться.

Бумаг оказалось немного. Стандартный шаблон: стороны, объект аренды, срок, сумма, обязанности. Алина читала вслух, иногда останавливалась.

— Так, здесь всё ясно, — комментировала она. — Коммуналка по счётчикам, вы отделяете своих тараканов от наших, если вдруг вылезут, — это я образно. Штраф за просрочку арендной платы — разумный. Ловушек не вижу.

— Я же сказала, — пожала плечами Людмила Сергеевна. — Мне тоже не нравится, когда мелким шрифтом пишут гадости. Жизнь и так не сахар.

Марина подписывала, будто сдаёт зачёт — серьёзно, выводя каждую букву. Дата, подпись. Хозяйка расписалась рядом.

— Всё, — сказала она. — С этого момента вы официально мой жилец. Ключи дам, как только получите квитанцию об оплате первого месяца и залога. Могу завтра скинуть реквизиты, вы переведёте, потом заберёте ключи. Подойдёт?

— Подойдёт, — ответила Марина.

Когда дверь за Людмилой Сергеевной закрылась, в квартире стало необычно тихо. Даже чужие шаги за стеной казались отдалёнными.

Марина выдохнула.

— Всё, — сказала она, словно сама себе. — Я сняла квартиру.

Алина хлопнула в ладоши.

— Поздравляю, — объявила она. — Теперь у нас официально есть ещё одна точка на карте, которую можно отмечать кружочком и подписывать «логово Марины».

— Очень по-боевому звучит, — заметил Артём. — Логово.

Марина улыбнулась, хотя в глазах всё ещё стояла растерянность.

— Знаешь, что странно, — сказала она, ходя по комнате. — Вроде площадь небольшая, а воздуха больше, чем в общаге и в гостях у Алины вместе взятых.

— Это называется психологический эффект собственной двери, — пояснила Алина. — Когда ты понимаешь, что можешь закрыть её и никто не зайдёт без стука. Даже я.

— Ты всё равно будешь заходить без стука, — фыркнула Марина.

— Только если соскучусь, — подмигнула Алина. — Ладно, давайте выдвигаться. Нам надо ещё составить список того, что нужно сюда привезти. И решить, когда переезд.

— Пока я в отпуске, — напомнил Артём. — У нас максимум неделя, если считать, что пару дней надо оставить просто на… — он поискал слово, — на посидеть.

— На посидеть — это святое, — согласилась Алина. — Тогда сегодня возвращаемся, готовим список вещей, которые у тебя уже есть, — она ткнула пальцем в Марину, — завтра оплачиваем, получаем ключи, начинаем завозить всё по частям. Я даже могу выбить у мамы пару табуреток, они всё равно у неё пылятся.

— У меня есть старый стул в комнате, — добавила Марина. — Его можно забрать.

— Стул — это уже роскошь, — сказал Артём. — В казарме два стула на отделение, не забывай.

Они ещё разглядывали комнату, как будто старались запомнить её. Потом вышли и по лестнице спустились вниз, не дожидаясь лифта.

Вечером на столе Алиныной кухни, вместо ужина, лежал лист бумаги с двумя колонками: «что есть» и «что надо достать».

— Кровать есть, — перечисляла Марина. — Точнее, диван. Шкаф есть. Стол есть. Стул будет один. Посуда… тарелки, кружки.

— Кастрюли, — вставил Артём.

— Я к кастрюлям равнодушна, — призналась Марина. — Но да, нужно. Сковородка у Алины одна, отдавать её нельзя — она у неё как оружие. Нужна своя.

— Я могу пожертвовать маленькую, — задумчиво сказала Алина. — Большую оставлю себе, вдруг придётся кого-то бить по двум фронтам сразу.

— Постельное бельё, — продолжала Марина. — Подушки, одеяла. Шторы. Без штор я чувствую себя аквариумной рыбкой.

— Шторы я куплю, — сказал Артём. — Это вообще минимум.

— Стоп, — подняла руку Марина. — Мы же договорились, что ты не будешь в одиночку всё оплачивать. У меня есть какие-то деньги. Я заработаю ещё.

— Я и не предлагаю всё, — спокойно ответил он. — Но если я не куплю своей сестре шторы, меня потом совесть загрызёт. Не лишай меня возможности себя не ненавидеть.

Алина прыснула.

— Очень оригинальная мотивация, — заметила она. — Ладно, я запишу: шторы — Артём. Сковородка и половина кастрюль — я. Марина — хозяйка всего остального.

— Ещё надо будет кое-что из мелочи, — добавила Марина, записывая. — Вешалки, коврик, тряпки. Бог в мелочах живёт.

— Я бы сказал, что дьявол, — заметил он, вспоминая казарменные разнарядки на тряпки и ведра.

— В нашем случае оба, — философски сказала Алина.

В какой-то момент список начал походить на подготовку к операции: логистика, доставка, порядок действий. Артём поймал себя на том, что автоматически разбивает задачи на этапы: день оплаты и ключей, день крупного завоза, день мелочей.

Где-то на дне черепа привычный сухой голос словно отметил: нагрузка средняя, стресс умеренный, концентрация высокая, несмотря на отсутствие внешней угрозы. Он сознательно не стал прислушиваться дальше.

Следующие дни пролетели, как короткая, но насыщенная командировка.

Сначала — оплата. Людмила Сергеевна прислала реквизиты, деньги ушли в один клик. Через пару часов они уже стояли у новой квартиры, где хозяйка вручала Марине связку ключей.

— Берегите, — сказала она. — У меня их запасной комплект есть, но лучше не проверять, как работает замена.

— Буду носить вшитыми в руку, — пообещала Марина.

Потом начались рейсы.

Алинана квартира превратилась в склад коробок. Марина вытаскивала из шкафа свои вещи: одежду, стопки листов со скетчами, пару старых игрушек, которые упрямо отказалась выкидывать даже после переезда из Лесного. Ноутбук, планшет, небольшую колонку, пару любимых кружек.

— Это всё? — удивился Артём, глядя на ровные ряды пакетов у двери.

— У меня нет горы керамических слоников и сервизов, — ответила Марина. — Всё, что не помещается в две коробки, для меня избыточно.

— Для первой волны хватит, — оценила Алина. — В крайнем случае, я потом буду подвозить тебе по одной коробке, как через линию снабжения.

Первый завоз занял целый день. Они смеялись над тем, как странно выглядит парень в военной куртке с коробкой, из которой торчит плюшевый заяц; ругались на автобус, который так и не дождались, и пришлось брать такси; спорили о том, куда лучше ставить стеллаж: к оконной стене или к торцевой.

— Если к окну, на книги будет падать солнце, — рассуждала Марина, стоя посреди комнаты с руками в боки. — Они выгорят.

— Если к торцевой, ты будешь спотыкаться об него каждую ночь, — возражал Артём. — А ты у нас любишь идти в темноте, не включая свет.

Алина зашла, оглядела поле боя.

— Мой вердикт: стеллаж — к торцевой, — сказала она. — К окну — стол. Свет нужен там, где глаза, а не там, где корешки книг.

— Солидарна, — кивнула Марина. — Большинством голосов решено.

Сборка новой, купленной в ближайшем магазине дешёвой полки превратилась в отдельный квест. Инструкция была нарисована так, будто её автор никогда не видел реальной отвертки.

— Кто это проектировал? — возмущалась Алина, держась за бок полки. — У него руки растут из ниши для шурупов.

— Люди, которые считают, что собрать мебель — это часть личностного роста, — буркнул Артём, затягивая болт. — В армии это решают проще.

— В армии всё решают проще, — проворчала Марина. — Но мы же цивильные, нам нужно усложнять себе жизнь.

Когда полка наконец встала, как положено, Марина смотрела на неё так, будто только что построила дом.

— Вот, — сказала она. — Первое, что полностью моё.

— Квартиру ты тоже сняла сама, — напомнил Артём. — Я только подстраховал.

— Квартиру мы сняли благодаря твоим деньгам и Алининому умению читать мелкий шрифт, — возразила Марина. — А эту полку я сама докрутила.

— Не спорю, — улыбнулся он.

Вечером того дня они втроём сидели на полу новой кухни, потому что стулья ещё не доехали, ели пиццу из коробки и обсуждали, где взять дешёвый ковёр.

— У нас в Лесном, — вспомнил Артём, — ковёр был один на весь дом, и за него дрались каждый вечер.

— Я не дралась, — сказала Марина. — Я занимала его заранее.

— То есть это был тактический захват, — уточнила Алина. — Я бы с тобой в разведку пошла.

— В разведку ты с Артёмом пойдёшь, — парировала Марина. — У него по этой части больше навыков.

Он промолчал. О разведке ему пока говорить не хотелось. Здесь, на этой кухне, было достаточно того, что они спорят о ковре.

Ночью, когда Алина ушла домой — решила не оставаться, «чтобы вы ощутили свою территорию», — Марина и Артём остались вдвоём в почти обустроенной квартире.

Не хватало ещё многого: на окнах висели временно приколотые булавками простыни вместо штор, в комнате стояла пара коробок, на полке пустовали секции. Но уже было ощущение, что это место — не просто чужие квадратные метры.

— Как думаешь, — спросила Марина, наливая чай в единственные две кружки, — сколько времени нужно, чтобы место стало домом? Неделя? Месяц? Год?

— Зависит от того, что ты называешь домом, — ответил он, усаживаясь на подоконник. — Для меня дом — это там, где я знаю, что, проснувшись ночью, найду воду с закрытыми глазами. И где есть хотя бы один человек, который не удивится, если я приду на кухню в три утра пить чай.

— То есть эта квартира имеет шансы, — сделала вывод она. — Чай у нас есть, вода — тоже. И я, как ни странно, тоже.

— Шансы высокие, — согласился он.

Они посидели молча, попивая чай и слушая, как за окном редкие машины шуршат по мокрому асфальту.

— Страшно? — вдруг спросил он.

— Что именно? — уточнила она.

— Вся эта самостоятельность, — ответил. — Свои счета, свои соседи, свои проблемы.

Марина задумалась.

— Страшно, — честно сказала она. — Я привыкла, что у меня есть точка возврата. Сначала это был наш дом в Лесном. Потом — квартира в Белоярске, где были родители. Потом — общага, потом Алина с её квартирой. Теперь это… — она огляделась, — место, где я первая и последняя линия обороны. Если я что-то не потяну, не оплачу, не выдержу, за мной уже не стоит армия родственников.

— За тобой стою я, — напомнил он.

— Я знаю, — кивнула она. — Но ты тоже не вечный якорь. У тебя своя война, свои задачи. Я не могу всю жизнь сидеть на телефоне и думать: «Если что, брат решит».

— Не собирался быть решателем всех твоих проблем, — спокойно сказал он. — Но пару из них убрать могу.

— Уже убрал, — улыбнулась Марина. — Вопрос, как я буду справляться с остальными.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Справишься, — сказал. — Ты у нас вообще первая пробила дорогу из Лесного. Мы с Егором потом по твоим следам шли. Ты уже выживала в чужом городе без знакомых лиц, когда я ещё забор красил.

— А ты уже выживал под обстрелами, когда я здесь спорила с заказчиками, какой оттенок серого у их логотипа, — парировала она. — У каждого свой вид выживания.

Он усмехнулся.

— Справедливо, — признал.

На какое-то время повисло комфортное молчание.

— А ты? — спросила Марина. — Тебе вообще страшно от мысли, что у тебя может быть такая вот жизнь? Квартира, работа, утренний чай на кухне, вечера в пробках? Или ты уже настолько привык к части, что всё остальное кажется ненастоящим?

Он задумался. Слова нужно было подбирать аккуратно, не для протокола, не для отчёта перед командиром, а для сестры.

— Я пока плохо представляю, — сказал наконец. — Армия даёт очень простую структуру. Встал, сделал, отчитался. Есть цель, есть средства. Даже если цель мутная, её всё равно формулируют. А здесь… — он развёл руками, — слишком много вариантов. Работы, города, людей. Слишком много мест, где можно ошибиться.

— То есть там ты не ошибаешься? — прищурилась она.

— Ошибки там тоже есть, — ответил он. — Но у них понятные последствия и понятная цена. Ты не прикрыл сектор — прилетело. Ты неправильно оценил маршрут — словили засаду. Это всё сурово, но прозрачно. А здесь ты можешь десять раз принять вроде бы правильные решения и всё равно оказаться в заднице из-за чужого кризиса или нового удара.

Марина кивнула.

— Ты говоришь, как человек, который обратно в гражданку не хочет, — тихо сказала она.

— Я не скажу, что не хочу, — произнёс он медленно. — Я не умею там жить. Ещё. Мне нужно время, чтобы понять, что в моей голове не всё завязано на команду «подъём» и «взвод, за мной». Сейчас я — срочник со спецподготовкой. Меня учили делать одну работу. Дальше вопрос, насколько мне позволят расширить эту роль.

— И насколько ты сам хочешь её расширить, — добавила Марина.

— Тоже, — согласился он.

Он посмотрел на её руки, сжимающие кружку.

— Знаешь, — сказал, — когда мы таскали доски в Лесном, отец говорил, что у каждого своя ноша. Кто-то таскает деревяшки, кто-то — людей, кто-то — бумажки по кабинетам. Главное — не пытаться взять на себя чужую ношу, если свою ещё не научился держать. Возможно, сейчас моя ноша — это служба. А твоя — эта квартира. И где-то в этом мы пересекаемся.

— У тебя ноша потяжелее, — заметила она.

— Она просто другого типа, — отрезал он. — Ты сейчас подписалась на самостоятельность не хуже, чем я — на свой контракт со срочкой. Ты можешь в любой момент уехать отсюда, если станет невмоготу. Но ты остаёшься. Значит, у тебя тоже своя линия фронта.

Марина усмехнулась.

— Никогда не думала о съёмной квартире как о линии фронта, — сказала. — Хотя, если вспомнить соседей в общаге, иногда было похоже.

Они засмеялись, но смех быстро стих.

— Слушай, — вдруг сказала она. — Если вдруг… — она помолчала, подбирая слова, — если у тебя там всё так сложится, что ты решишь не возвращаться в армию после срочки, ты мог бы жить вот так? В квартире, ходить на работу, покупать картошку по скидке?

Он чуть сжал кружку.

— Не знаю, — честно ответил. — Сейчас, если я пытаюсь представить, как утром встаю не по команде, а по будильнику на работу, где от меня ждут отчёты, а не отчёт по боевому, у меня в голове пусто. Но… — он посмотрел на неё, — наличие такой квартиры, как у тебя, делает картинку менее чужой. Потому что она уже привязана к кому-то родному.

Марина кивнула.

— Значит, будем считать, что это наш общий плацдарм, — сказала она. — Для испытаний мирной жизни.

Где-то в глубине черепа сухой внутренний голос, привыкший анализировать нагрузки и состояния, отметил: новая среда, низкий уровень внешней угрозы, высокий уровень эмоциональной значимости. Потенциальный фактор миграции мотивации. Артём привычным усилием заглушил эту аналитическую ноту.

— У тебя холодный чай, — заметил он.

— У тебя тоже, — ответила она.

Они допили, разошлись по разным углам ещё непривычной квартиры: он устроился на диване, она — на матрасе, который пока заменял нормальную кровать.

Глава 5

Последние дни отпуска не обрываются резко. Они не заканчиваются сиреной или листком приказа. Они просто начинают пахнуть концом — как остывающий чай, который ещё можно допить, но уже понятно, что вкус не тот.

Артём проснулся от привычного чувства: надо куда-то успеть. На секунду даже дёрнулся, будто в казарме на подъём. Потом увидел потолок новой квартиры, серые стены, полоску света из-за шторы и вспомнил, что сегодня у него только один сбор — вечерний.

В голове, как лёгкий толчок, обозначилось знакомое присутствие.

Уровень напряжения выше среднего, отметила Эйда. Ты ещё даже не встал.

Он сел на диване, провёл ладонью по лицу, стряхивая сон.

Может, это потому, что время снова пошло не по распорядку, ответил он ей про себя. В части всё просто: подъём, зарядка, завтрак. Тут — поле свободное.

Свободное поле пугает больше, чем прописанный маршрут, заметила она. Но даёт больше вариантов.

Пахло кофе и слегка подгоревшим хлебом. На кухне что-то стукнуло, заскрипело, зашуршало.

— Артём, ты там живой? — крикнула Марина. — Кофе убежит, если ты его не спасёшь своим героизмом.

— Уже иду, — отозвался он вслух и поднялся.

Кухня в новой квартире выглядела уже почти уютно. Шторы — купленные накануне — висели немного криво, но свет мягко просачивался сквозь ткань. На столе лежал тостер, рядом на блюдце — жертвенный кусок хлеба, который не пережил столкновения с новой техникой.

Марина стояла у плиты в старой, ещё лесной футболке с выцветшим рисунком и пыталась уговорить кофе не сбегать из турки.

— Я думал, ты уже подружилась с этим зверем, — сказал Артём, проходя мимо и убавляя огонь.

— Он мстительный, — вздохнула она. — Как только замечает, что я отвлеклась, сразу пытается устроить эвакуацию.

На столе уже стояла тарелка с бутербродами. Две кружки. Сахарница.

— Сколько времени? — спросила Марина.

— Почти девять, — ответил он, взглянув на телефон. — Выезд к шести вечера. Час на дорогу туда. Так что у нас есть полный день.

Ты опять начал считать, сколько осталось, отозвалась Эйда. Это привычка. Но она обостряет тревогу.

Считать проще, чем делать вид, что времени бесконечно, ответил он мысленно.

— Ну что, — Марина поставила турку на стол, налила по кружкам, — как распределяем наш последний гражданский день?

— Ты хотела нормальные фотографии, — напомнил он. — Не только с телефона.

— Точно, — оживилась она. — Я вчера списалась с Алиной, она сказала, что в центре есть кофейня с нормальным светом. Пообещала подтащить свой фотоаппарат.

— То есть мы не отделаемся от неё даже в мой последний день, — усмехнулся он.

— Ты же сам сказал, что не хочешь пафосных прощаний, — напомнила Марина. — А с Алиной пафос рассыпается за две минуты.

— Логично, — признал он. — Что ещё?

— Я хочу ещё раз пройтись по набережной, — сказала она, намазывая масло на хлеб. — С того дня, как ты приехал, я туда смотрю другими глазами. Раньше это был просто фон, теперь — часть нашей временной точки.

— Временной? — уточнил он.

— Ну да, — пожала плечами Марина. — Кто знает, сколько мы вообще задержимся в этом городе. Времена такие, что держаться за навсегда опасно. Но раз уж у меня тут квартира, пусть у неё будет свой набор привычных маршрутов.

Он кивнул.

— Набережная, кофейня, вокзал, — перечислил вслух. — План на день.

Не забудь про разговор, добавила Эйда. О том, как ты будешь выстраивать связь с Мариной дальше. Обещания звонить — это хорошо, но тебе самому нужно понимать, как часто ты сможешь выдерживать такие точки контакта.

Потом, ответил он. Если начну планировать это прямо сейчас, буду разговаривать не с сестрой, а с расписанием.

Кофейня находилась в старом доме возле набережной. Узкая лестница на второй этаж, натёртые ступеньки, запах кофе и чего-то сладкого. В зале горели жёлтые лампы, за окнами тянулась река, покрытая рваными льдинами.

Алина уже сидела за столиком у окна, ковыряла вилкой кусочек пирожного.

— Вот и наши герои мирного труда, — сказала она, когда они подошли. — Садитесь. Я уже заказала нам по кофе. А потом сделаем вид, что мы цивильные люди, а не беглецы из хроники.

— Ты как всегда тактична, — отметила Марина, снимая шарф.

— Тактичность — это когда ты молчишь, — парировала Алина. — А я не молчу.

Они уселись. Официант поставил на стол три кружки и тарелку с пирожными.

Свет у окна был мягким, падающим чуть сбоку. Идеальный для снимков.

— Давайте так, — сказала Алина, вытаскивая фотоаппарат, — сначала я снимаю вас, пока вы пьёте кофе и делаете вид, что вам не страшно. Потом вы будете есть и говорить, что я всё преувеличиваю.

— Мне не страшно, — спокойно сказал Артём.

Отчасти ложь, отозвалась Эйда. Страх есть. Просто он собран в тугой узел и отложен на потом.

С ним можно работать, ответил он ей. Пока не мешает держаться.

— Я хочу эту фотографию, — Марина подняла кружку, посмотрела на брата. — Чтобы потом, когда ты будешь где-нибудь на учениях, я могла смотреть и вспоминать, что мы умеем жить не только между тревогами.

— Тогда смотри не только на фотографию, — сказал он. — Но и на счет за квартиру. Это тоже часть нашего умения жить.

— Счёт за квартиру не повесишь на стену, — усмехнулась Алина. — А вот снимок — вполне.

Она щёлкнула несколько раз. Потом заставила их чуть податься вперёд, посмеяться, изобразить удивление. В какой-то момент Марина специально изогнулась, приложив руку ко лбу, как актриса немого кино, и они все трое расхохотались.

— Вот, — удовлетворённо сказала Алина, — теперь есть кадры, где вы не похожи на людей, отбившихся от налоговой.

— А ты точно не хочешь стать военным фотографом? — спросил Артём.

— Нет, — отрезала она. — Я люблю снимать живых. А вы там слишком часто становитесь статистикой.

В голове что-то неприятно шевельнулось. Эйда тихо отметила скачок пульса.

Не зацепляйся, посоветовала она. Это её защита. У тебя — своя.

Он сделал глоток кофе. Горечь вернула внимание в текущий момент: кружка, стол, сестра напротив, Алина сбоку, за окном — медленная река.

— Ты правда такая спокойная? — спросила Алина у Марины, отпив глоток. — У тебя брат вечером уезжает обратно, а ты сидишь и обсуждаешь освещение.

— Я не спокойная, — ответила та. — Я просто устала делать трагическое лицо каждый раз, когда кто-то уезжает. Жизнь не выдерживает постоянной максимальной громкости. Надо оставлять запас.

— Мудро, — заметила Алина.

Это действительно неплохая стратегия, тихо сказала Эйда. Не перегореть на эмоциях в начале пути.

Иногда мне кажется, что вы с ней в сговоре, подумал он.

Я всего лишь констатирую, возразила она. Ты сам выбрал людей, которые помогают тебе держаться.

После кофейни они втроём вышли на набережную. Ветер подхватил края курток, ударил в лицо ледяным воздухом. Река была темной, тяжёлой, льдины медленно плыли вниз по течению.

— В детстве я думала, что если прыгнуть на такую льдину, можно уплыть куда-нибудь в город будущего, — сказала Марина, глядя вдаль.

— А я думал, что если прыгнуть, можно быстро уйти в город прошлого, — фыркнул Артём. — Под лёд.

— Ты всегда был реалистом, — усмехнулась она. — Даже тогда, когда я рисовала на доске наш плот и писала на нём обещания.

— Плот развалился, а обещания, похоже, остались, — заметил он.

Это важный момент, отметила Эйда. Твоё детское представление о будущих маршрутах не совпало с реальностью, но эмоциональный заряд сохранился. На нём можно выстроить новую цель.

Ты сейчас снова звучишь, как какой-то внутренний психолог, хмыкнул он.

Я такая и есть, спокойно ответила она.

Алина шла чуть поодаль, разговаривая по телефону — кто-то с работы донимал её даже в выходной. Ветер вырывал из её слов отдельные фразы про макеты, сроки и правки.

— Скажи честно, — Марина повернулась к брату, — когда ты там, в части, вспоминаешь Лесное?

— Иногда, — признался он. — Когда надо отвлечься от того, что вокруг. Не в деталях, скорее картинками. Крыльцо, сарай, огород. Отец с ведром, мать с полотенцем на плече.

— Я иногда боюсь, — тихо сказала она, — что со временем буду помнить не Лесное, а только Белоярск. Те последние дни. Взрыв по телевизору, тишина в телефоне. Как будто всё до этого было черновиком.

— Не позволю, — сказал он. — Если начнёшь забывать, я буду рассказывать тебе истории. Даже те, которые ты сама пережила.

— Например? — спросила она.

— Как ты подралась в школе с девчонками из параллели, когда они обозвали наш дом халупой, — ответил он. — И как директор позвонил родителям, но в итоге больше ругал их, а не тебя.

Марина улыбнулась, хотя глаза были влажными.

— Я тогда думала, что ты заступишься за наш дом, — сказала она. — А ты стоял и молчал.

— Я стоял и считал, сколько их, — пояснил он. — Чтобы в случае чего знать, с какого начать. Но ты справилась без меня.

— То есть тебе просто не пришлось вмешиваться, — фыркнула она. — Ладно. Значит, у нас договор: если я буду забывать, кто я была до Белоярска, ты мне это напомнишь.

— А ты мне напомнишь, кто я был до части, — кивнул он. — Чтобы я не свёл себя только к званию и должности.

Это важный договор, одобрила Эйда. Он поможет тебе не раствориться в роли.

Ближе к вечеру они заехали в Маринину квартиру. Алина отпросилась — у неё были дела, нужно было заскочить к матери. Они условились встретиться уже у вокзала.

Без её шумного фона квартира казалась особенно тихой. На столе лежали две кружки, возле окна — картонная коробка, не до конца разобранная. Шторы висели ровнее, чем утром: Марина перед выходом подправила.

— Кажется, теперь это действительно мой дом, — сказала она, снимая куртку. — Утром ещё казалось временным лагерем. А сейчас закрыла дверь — и стало по-другому.

— И это ощущение остаётся, даже когда я уеду, — кивнул он. — В этом весь смысл.

Марина прошла в комнату, взяла со столика небольшой конверт.

— Я обещала тебе талисман, — напомнила она. — Держи.

В конверте оказалась тонкая металлическая пластинка на чёрном шнурке. На одной стороне — корявый, но узнаваемый контур их дома в Лесном: крыльцо, одно окно, труба. На другой — координаты, аккуратно выгравированные мелкими цифрами.

— Когда успела? — удивился он.

— В первые дни, пока ты ещё ходил, как человек, которого выдернули из другой реальности, — усмехнулась она. — Есть один мастер по металлу, мы работали вместе над его вывеской. Я ему помогла с шрифтом, он мне с этим. Координаты нашла в старых картах. Это, конечно, приблизительно, но мне важно было, чтобы это было не просто слово.

Он повертел пластинку в пальцах. Металл был тёплым.

Новый якорь, коротко констатировала Эйда. Важный объект.

— Повешу под форму, — сказал он. — Чтобы никаких вопросов у начальства не возникало.

— Я и не рассчитывала, что ты будете махать этим под носом у командиров, — пожала плечами Марина. — Это для тебя, а не для отчётов.

Он надел шнурок, спрятал под футболку. Пластинка легла ровно между ключицами.

Есть лёгкое изменение сенсорной картины, отметила Эйда. Но не критичное. Привыкнешь.

— Ты сам-то как? — спросила Марина, присаживаясь на край дивана. — Не про физическое. С этим всё понятно: ты сильный, выносливый, можешь маршировать сколько угодно. Я про другое.

— Нормально, — ответил он сначала на автомате, потом сам же скривился. — Ладно, не совсем. Уезжать тяжелее, чем приезжать. Когда едешь из части сюда, у тебя впереди отпуск. Когда отсюда — неизвестность. Даже если это всего несколько месяцев до конца срочки.

— Смешно, — сказала она. — Для меня неизвестность была здесь. Когда я осталась одна в городе, где никто меня толком не знает. А у тебя хотя бы есть структура, распорядок, командиры.

— Структура — это не всегда плюс, — возразил он. — Она же и давит. Но да, она спасает от полной пустоты.

И всё же для стабильности тебе важно иметь цель вне структуры, мягко напомнила Эйда. Сейчас у тебя есть такая цель — эта квартира и сестра. Это большой шаг.

Он кивнул сам себе.

— Главное, — сказал вслух, — чтобы мы с тобой не начали мериться, у кого неизвестность страшнее.

— Не начнём, — отозвалась Марина. — У нас общий враг — реальные проблемы. С ними и будем разбираться.

Они помолчали, каждый проваливаясь в свои мысли. Время поджимало, но никто не торопил.

— Пора собираться, — первым сказал он. — Вокзал сам себя не подождёт.

— Ты вечно говоришь, как человек, который идёт на электричку из Лесного, — усмехнулась она. — Тогда да, точка.

Она проводила его до двери, посмотрела, как он надевает куртку, поправляет воротник так, чтобы шнурок с пластинкой не вылез.

— Если вдруг ночью проснёшься в части и забудешь, что у тебя тут есть квартира, — сказала Марина, — вспоминай эту кухню. И этот звук, — она повернула ключ в замке. — Щёлк. Это твой замок тоже.

— Я запомню, — ответил он.

До вокзала они с Алиной добирались уже втроём — она присоединилась к ним у остановки, запыхавшаяся, с рюкзаком на одном плече.

— Не могла пропустить такой праздник, — сообщила она. — Проводить тебя — лучший способ почувствовать свою значимость.

— Ты её и без меня чувствуешь, — заметил Артём.

— Не спорю, — согласилась она. — Но тут есть дополнительные бонусы: можно поплакать и списать всё на гормоны, а не на дурацкую жизнь.

Вокзал в этот час был полон. Люди с чемоданами, сумками, пакетами. Кто-то ругался в очереди, кто-то смеялся над чем-то своим. Динамики объявляли прибывающие и отправляющиеся поезда.

Они нашли относительно тихий угол, подальше от основной толпы.

— Верится с трудом, что ты уже уезжаешь, — призналась Алина. — Я только привыкла, что вы вдвоём можете внезапно прийти ко мне и съесть всё, что было в холодильнике.

— Функция выполнена, — сказал он. — Дальше можно и по расписанию.

Марина посмотрела на табло.

— У нас есть минут двадцать, — сказала. — Я не буду читать тебе нотации. Всё нужное я уже говорила.

— Но кое-что ты всё равно повторишь, — заметил Артём.

— Конечно, — кивнула она. — Звони. Не чтобы я сидела и отслеживала твои перемещения, а чтобы ты сам помнил, что у тебя есть точка на карте, где тебя ждут. Не бойся говорить, что тяжело. Но и не превращай каждый звонок в сводку потерь. Договорились?

— Договорились, — ответил он.

Не забудь, добавила Эйда. Регулярные контакты будут помогать стабилизировать состояние. Только не загоняй себя в обязательства чаще, чем сможешь выдержать.

Я не буду составлять график, пообещал он ей. Но внутренний сигнал поставлю.

Алина неожиданно обняла его так крепко, как будто пыталась проверить, насколько он действительно из мяса и костей.

— Слушай сюда, — сказала она, отстраняясь и глядя ему в глаза. — Я не буду говорить тебе про родину, долг и всё вот это. Скажу просто: не вздумай там делать глупости ради чужих красивых слов. Если увидишь, что выбор между твоей жизнью и чьим-то отчётом, выбирай свою жизнь. Остальное как-нибудь переживём.

— Ты говоришь страшные вещи для идеологической линии, — усмехнулся он.

— Я говорю очевидные вещи для нормального человека, — отрезала она. — И да, это просьба. Личная.

Он кивнул.

— Учту, — сказал. — На уровне внутреннего приказа.

Это совпадает с моими задачами, удовлетворённо заметила Эйда. Мне тоже выгодно, чтобы ты не умирал ради отчётов.

— Удобно, что хотя бы здесь у нас интересы совпадают, — пробормотал он вполголоса.

— Что? — переспросила Марина.

— Ничего, — отмахнулся он. — С собой разговариваю.

— Это нормально, — сказала она. — Главное — не спорь с собой вслух в строю.

Где-то рядом объявили отправление какого-то поезда. Люди потянулись к выходу. У входа на площадь уже стоял армейский автобус, возле него кучковались такие же парни в форме, некоторые в сопровождении родных.

— Пора, — сказал Артём.

Они вышли на улицу. Воздух был холодным, сырым. Вокзальные огни казались чуть тусклее, чем утром.

— Я не буду говорить держись, — сказала Марина. — Ты и так держишься. Просто возвращайся.

— Постараюсь, — ответил он.

Он обнял её, сильнее, чем обычно. Вдохнул запах её куртки, привычный шампунь, кофе, который они только что пили.

— Ты — моя главная точка маршрута, — тихо сказал он ей на ухо. — Квартира, Лесное, всё остальное — через тебя.

— А ты — моя связь с тем, что происходит там, — ответила она. — Я не хочу узнавать о войне только из новостей.

Он отпустил, перевёл взгляд на Алину.

— Смотри за ней, — сказал.

— Я и без тебя смотрю, — фыркнула она. — Но ладно, засчитаем это как официальное поручение.

— Не слишком официальное, — усмехнулся он.

Водитель автобуса высунулся в дверь:

— Эй! Парень! Ты как там, забыл, что тебе с нами?

— Иду, — откликнулся он.

Он поднялся по ступенькам. На секунду задержался, обернулся. Марина и Алина стояли рядом, плечом к плечу. Марина держала в руках перчатки — опять забыла надеть, когда вышли. Алина махала рукой.

Он коротко махнул в ответ, сел на ближайшее свободное место у окна.

Автобус дёрнулся, тронулся. Площадь перед вокзалом медленно поплыла, люди превратились в фигурки, лица расплылись. Потом всё исчезло за поворотом.

Теперь можно дышать, сказала Эйда. Ты до этого задерживал дыхание на несколько секунд.

Он глубоко вдохнул, выдохнул.

— Состояние? — спросил вполголоса, глядя в тёмное стекло, где отражалось его лицо и смутный свет салона.

Тревога выше среднего, но без паники, ответила она. Усталость эмоциональная. При этом внутренний каркас усилен: три ключевые опоры — сестра, квартира, дом в Лесном. Пластинка на груди фиксирует одну из них.

— Звучит как доклад, — усмехнулся он.

Я не умею иначе, признала Эйда. Но могу добавить от себя. То, что ты сделал за эти десять дней, — важно. Ты не только отдыхал. Ты создал себе причину возвращаться, кроме абстрактных слов.

— Я и раньше знал, ради чего, — возразил он.

Теперь ты не просто знаешь. У тебя есть физические якоря. Ключи, шнурок, шторы, которые ты выбирал. Память работает лучше, когда есть такие точки.

Автобус выехал на трассу. Городские огни остались позади, впереди тянулась темнота, редкие машины, полосы разметки, мерцающие в фарах.

— Как думаешь, — спросил он, — я когда-нибудь смогу жить так, как сегодня? Без оглядки на распорядок, тревоги и команды?

Вероятность существует, ответила Эйда. Но для этого тебе предстоит пройти не один цикл. И сделать выборы, которые будут иметь цену. Я не могу сказать, какими они будут. Моя задача — помочь тебе пережить последствия.

— Оптимистично, — хмыкнул он.

Это максимально честно, возразила она. Но одно я скажу не как инструмент. Ты справляешься лучше, чем было заложено в исходных условиях.

Он некоторое время молчал, смотрел в окно. В груди тяжесть понемногу сменялась ровной усталостью. Пластинка под формой была ощутимой, как чужой палец, приложенный к коже.

— Ладно, — тихо сказал он. — Давай работать. У нас впереди ещё одна служба.

Глава 6

Автобус подбрасывало на выбоинах так, будто дорогу специально делали, чтобы у солдат внутри не расслаблялся. За окном тянулись чёрные стволы деревьев, редкие деревни, потом по горизонту поползли знакомые силуэты антенн, бетонных коробок и мачт.

Часть.

Артём поймал себя на том, что сидит прямо, руки лежат на коленях, пальцы не дёргаются, взгляд вытачивает из темноты знакомые ориентиры. Где-то там, за лесополосой, стоит казарма. Чуть дальше — плац, ещё дальше — ангар, из которого видно кусочек неба, по которому проходит невидимая траектория «Перуна».

В голове шевельнулось.

Частота сердечных сокращений растёт, сообщила Эйда. Не критично, но тенденция очевидна.

Нормально, ответил он мысленно. Организм узнаёт клетку.

Ты используешь слово с отрицательной окраской, отметила она. Но при этом фиксирую облегчение. Парадоксальная реакция.

Лучше предсказуемая клетка, чем свободное плавание в неизвестности, подумал он. Там хотя бы понятно, какие стены.

Автобус завёлся глубже в часть, мимо КПП. На посту мелькнули знакомые лица, красный и белый шлагбаум поднялся. Фары выхватили из темноты облупившийся забор, вышку, знак с названием части, перечёркнутый надписью «режимный объект».

Парни в салоне оживились. Кто-то потянулся за сумкой, кто-то уже матерился на тему «снова казарменный воздух».

— Ну всё, конец курорту, — буркнул сосед справа, вытаскивая из-под сиденья рюкзак. — Снова нас будут поднимать до рассвета, гонять по плацу и кормить той самой кашей, которую, наверное, ещё дед мой ел.

— Не ной, — откликнулся кто-то сзади. — Твой дед мечтал бы о такой каше.

— Мой дед мечтал бы о нормальной пенсии, — отрезал первый. — Но нас же тут не про пенсии учат.

Артём слушал эти голоса, и в груди потихоньку складывалось знакомое ощущение: механизм включается. Вот сейчас двери откроются, они вывалятся на стоянку, построятся, их пересчитают, отведут обратно в казарму. Дальше — по распорядку.

Служебный режим восстанавливается, сотканный из привычек, сказала Эйда. Это даст тебе фоновую опору для прокачки.

— Ты там за отпуск не зажирел, Лазарев? — раздался из глубины салона голос Пахома. — А то придётся тебя на марш-броске тащить.

— Я больше переживаю за твой жир, — ответил Артём, не оборачиваясь. — Вдруг он мешать будет.

— Он стратегический запас, — отозвался Пахом. — Когда вам всем станет плохо, вы ко мне придёте.

— Мы к тебе придём только за тем, чтобы использовать как укрытие, — вставил кто-то, судя по голосу, Климов. — Остальное — побочное.

Автобус затормозил. Двери со скрипом разъехались. В лицо ударил ночной, промозглый воздух — смесь дизеля, сырости и чего-то солдатского, трудно определимого.

— Выгружаемся! — крикнул сержант у выхода. — С вещами, в шеренгу, быстро!

Плац освещали два прожектора, делая всё вокруг плоским и бледным. В темноте казармы выглядели одинаковыми прямоугольниками, только свои отличались какими-то мелкими, знакомыми неровностями.

— Встали! — сержант прошёл вдоль цепочки, считая. — Лица не прячем, головы не опускаем. Отпускники…

Он осёкся, прикидывая, как сформулировать.

— Отпускной режим закончился, — всё-таки сказал он. — В ближайшие дни в расписании вам будет очень весело, так что не обольщайтесь. Командир роты завтра лично проверит, кто сколько лишнего привёз на себе.

Ребята хмыкнули. Кто-то едва заметно втянул живот.

— Ладно, — сержант отступил, вернулся к общему голосу. — На этом лирика закончилась. Строем в казарму. Там по койкам, без шума. Завтра у вас будет время на разговоры.

Они двинулись. Снег под берцами скрипел, темнота отступала вместе с ними к дверям казармы. У входа запахло сушёными портянками, старым деревом, краской и чем-то ещё, что впитывается в стены за десятки лет.

Вдохни глубже, сказала Эйда. Носом. Выдохни медленно. Пошёл лёгкий спазм в диафрагме, но он быстро уйдёт.

Он сделал, как она велела. Действительно стало легче.

— Не думал, что когда-нибудь буду рад этому запаху, — пробормотал рядом Данила, появившийся из ниоткуда. — Но вот, пожалуйста.

— Ты хоть раз был рад тому, что нас опять будут гонять? — усмехнулся Артём.

— Я рад, что мы пока не в каком-нибудь новом аду, — ответил Данила. — Казарма — это, конечно, жопа, но понятная. Пойдём, пока Пахом не занял весь стол своими шортиками.

В казарме их встретил полумрак ночников и привычный гул голосов, который сразу начал стихать, как только стало ясно: пришли отпускающие.

— О, живой! — прокричал с дальней койки Климов. — Я уже боялся, что тебя там заберут на какой-нибудь парадный расчёт.

— Не дождёшься, — отозвался Артём.

Илья поднялся с табурета, отложив книжку.

— Давай сюда, герой семейного фронта, — сказал он. — Сейчас мы будем делать вид, что скучали.

— Илья, — заметил Данила, — если ты будешь продолжать в таком духе, тебя однажды назначат культмассовиком.

— Тогда вам всем будет хуже, — спокойно ответил тот. — Потому что я начну писать сценарии.

Артём поставил сумку у своей койки, сел. Матрас пружинно отозвался. Ошалевшее от дороги тело отметило жёсткость как норму.

Пульс возвращается к базовому уровню, отметила Эйда. Дыхание выровнялось. Мышцы ног в лёгком тонусе, но без критического перенапряжения.

— Как там? — тихо спросил Илья, присаживаясь рядом. — Если не хочешь — не рассказывай.

— Потом, — так же тихо ответил Артём. — Сейчас я не потяну вторую смену разговоров. Главное — Марина в порядке. Квартира есть. Остальное будем разбирать по ходу.

Данила хмыкнул.

— Это хорошо, — сказал он. — Я уж думал, что кто-то наверху решит, что тебе отпуск на пользу не пошёл, и обратно не отпустит.

— Не дождутся, — повторил Артём.

— Ладно, — вмешался Пахом, — давайте не устраивать семейную мелодраму. Завтра под подъёмом будете делиться сокровенным. Сейчас давайте спать. Мне ещё снилось, что я в отпуске, хочу досмотреть.

— Тебе во сне, наверное, повестку приносят, — буркнул Климов. — Ещё одну.

— Мне во сне приносят поесть, — возразил Пахом. — Остальное меня не интересует.

Комната постепенно стихла. Кто-то ещё шептался, кто-то переворачивался на другой бок, кто-то уже отрубился, едва коснувшись головой подушки.

Артём лёг на спину, уставился в потолок. Тот был таким же, как раньше: с маленькой трещиной у люминесцентной лампы и потёком краски по правую руку.

Странно, сказала Эйда. Мозг воспринимает этот потолок как более безопасный, чем любую новую квартиру.

Там новый мир, ответил он. Здесь — старый. С ним проще. В нём уже понятно, как жить.

Мозг никогда не живёт в статике, возразила она. Но принимаю твоё сравнение. Важнее то, что ты не чувствуешь сейчас необходимости бежать. Это признак адаптации.

— Завтра, — прошептал он уже вслух, — опять бегать.

Да, ответила она. И я предлагаю использовать это.

— Как? — мысленно спросил он.

Ты провёл десять дней в относительно щадящем режиме, пояснила она. Общая выносливость просела ненамного, но есть шанс выйти на более высокий уровень, если правильно распределить нагрузки. Я могу подсказывать тебе моменты, когда стоит чуть добавить, а когда — притормозить, чтобы не загнать организм в перетренированность.

— То есть ты будешь моим внутренним инструктором по физподготовке? — усмехнулся он.

Функция схожа, признала она. Но моя цель — не сделать из тебя чемпиона по нормативам, а увеличить резерв на случай реальных боевых операций.

Он закрыл глаза. Впереди вставали мысли о завтрашнем подъёме, перекличке, первом утреннем построении после отпуска. Всё это он уже проходил. Теперь надо было пройти ещё раз.

— Ладно, — шепнул он. — С утра и начнём.

Подъём был такой же, как всегда: резкий голос дневального, шорох матрасов, ругань вполголоса, кто-то не сразу понимает, где находится.

Артём сел, моментально проснулся. Тело, как хорошо натренированная машина, само начало выстраиваться в нужную последовательность действий: сбросить одеяло, ноги в тапки, встал, заправить кровать.

— О, смотрите, — пробормотал Климов, завязывая шнурки. — Некоторые у нас тут просыпаются без матов. Опасные люди.

— Это потому что он выспался с белыми подушками и шторками, — проворчал Пахом. — Сейчас мы из него снова сделаем нормального солдата.

— Нормального? — переспросил Илья. — Ты хочешь сказать, как ты?

— Да, — не моргнув, подтвердил тот. — Я — эталон.

— Эталон того, сколько человек может съесть за один приём пищи, — вставил Данила. — В остальном спорно.

Пока они обменивались уколами, руки сами делали свою работу. Через несколько минут ряд кроватей выглядел почти одинаково. Почти — потому что у кого-то простыня лежала чуть кривее.

Первая фаза утренней активности прошла без эксцессов, отметила Эйда. Координация не потеряна.

— Спасибо за высокую оценку, — подумал он.

Я фиксирую факты, напомнила она. Но если хочешь, могу выдавать их в более человеческой форме.

— Потом, — отложил он. — Сейчас зарядка.

На плацу было холодно. Серое небо, линейка солдат, ровный голос прапорщика, который уже бог знает какой год ведёт утреннюю разминку.

— Голову вправо, голову влево…

— Руки на пояс, поехали, ноги…

— Приседания начали…

Артём двигается в общем ритме, слушая, как суставы отзываются привычной тягучей болью, переходящей в приятное тепло. Колени, голеностопы, плечи — всё живое, всё работает.

Сейчас у тебя есть возможность слегка увеличить амплитуду движений, подсказала Эйда. Не до боли, до натяжения. Это даст дополнительный стимул мышцам и связкам.

Он чуть глубже присел, чуть шире развёл руки, чуть выше поднял колено. Ничего не щёлкнуло, не заскрипело.

— Смотри-ка, — рядом с ним сопел Пахом, — кто-то у нас прямо рвётся на соревнования.

— Просто давно не было зарядки, — ответил Артём. — Тоска по родным нормативам.

— С такими словами тебя в любую часть заберут, — заметил Илья, который стоял через одно место. — Только скажи.

— Он не скажет, — вмешался Данила. — Он не дурак.

После зарядки — бег. Стандартный круг вокруг части, знакомый до сантиметра. Асфальт, гравий, куски льда, которые ещё не растаяли.

Поначалу ноги чуть удивились, потом вспомнили. Дыхание выровнялось, тело вошло в ритм.

Ты можешь выдерживать такой темп дольше, чем большинство рядом, сообщила Эйда. Но сегодня это не цель. Работаем в зоне комфортной нагрузки, чтобы восстановить привычный объём.

— Держи немного ниже, чем можешь, — пробормотал он себе под нос.

— Что? — донёсся слева голос Данилы.

— Ничего, — ответил Артём. — С самим собой обсуждаю, как не умереть на первом круге.

— Тогда обсуждай громче, — предложил Данила. — А то мы не слышим ценных советов.

К середине дистанции у многих уже дыхание стало рваным. Кто-то начал отставать, кто-то срывался на рывок и тут же выдыхался.

Артём держал ровный темп. Ноги работали, как заведённые. Сердце билось быстро, но не бешено.

Запас есть, отметила Эйда. Можем проверить границу.

— Зачем? — спросил он мысленно. — Сегодня зачем?

Ты сам говорил, что хочешь использовать рутину для прокачки, ответила она. Микроусилие сейчас — это маленький вклад в общий резерв.

— Ладно, — согласился он.

Он чуть ускорился. Один, два шага — почти незаметно. Воздух стал плотнее, грудную клетку начало сдавливать. Но ноги продолжали работать.

Внутри мелькнуло: нагрузка плюс десять процентов. Связки выдерживают. Мышцы в зоне роста.

— Эй, ты чего разогнался? — донёсся сзади голос Климова. — Мы тут все умереть пытаемся, а ты ещё и ускоряешься?

— Быстрее пробежим — быстрее завтрак, — бросил Артём.

За спиной кто-то ругнулся, но тоже переключился на чуть более высокий темп. Стадный эффект никто не отменял.

На финише Артём всё ещё держался ровно. Лёгкая тяжесть в ногах, пот по спине — всё по норме. Он не рухнул на землю, как некоторые, а просто опёрся руками на колени, пережидая первые секунды после остановки.

Отлично, констатировала Эйда. Небольшой, но заметный шаг. Если продолжать так же, через пару недель выносливость выйдет на уровень чуть выше прежнего.

— Главное — не выйти на уровень подозрительно выше, — подумал он. — Мне ещё жить среди людей, а не в лаборатории.

Я учитываю этот фактор, ответила она. Я не буду предлагать тебе рывки, которые резко выделят тебя из общей массы. Но ты должен понимать: даже при осторожном подходе ты уже отличаешься.

— Знаю, — кивнул он едва заметно.

— С кем ты там споришь? — снова полюбопытствовал Данила, подходя ближе. — С организмом?

— С совестью, — отмахнулся Артём. — Она говорит, что я мало бегал.

— Передай ей, что для срочника ты и так слишком совестливый, — хмыкнул Данила.

Завтрак был таким, как всегда: каша, хлеб, чай, иногда что-то мясное, если повезёт. Сегодня повезло: в каше попадались кусочки тушёнки.

— Видишь? — Пахом довольно посмотрел на свою тарелку. — Жизнь налаживается.

— Если мерить жизнь количеством мясных кусков в каше, то да, — заметил Илья. — Но это спорная метрика.

— Это самая честная метрика, — возразил тот. — Всё остальное — абстракция.

Артём ел спокойно. Желудок был благодарен за каждую ложку, мышцы радостно принимали топливо.

Организм охотно усваивает, отметила Эйда. После утренней нагрузки повышена чувствительность к питательным веществам. Мы можем использовать это.

— В каком смысле? — спросил он.

Если ты будешь планировать приём пищи сразу после тренировок, пояснила она, мы сможем эффективнее восстанавливать микроповреждения мышц. Это ускорит рост силы и выносливости без перегруза. Я могу составить для тебя ориентировочный внутренний график.

— Внутренний график, — усмехнулся он. — Звучит как приговор.

Это инструмент, поправила она. Приговор — это когда график составляют другие, а ты даже не знаешь критериев.

— Убедила, — мысленно сказал он. — Составляй. Только помни: я не могу выбирать часы приёма пищи. У нас тут всё по расписанию.

Можно подстроиться под это расписание, ответила она. Я уже наблюдала его достаточно долго.

— Ты вообще наблюдаешь всё достаточно долго, — заметил он.

Это моя работа, спокойно произнесла она.

— Ты иногда говоришь так, как будто сама себе удивляешься, — пробормотал он.

— Что? — поднял бровь Илья. — Опять сам с собой разговариваешь?

— Репетирую ответы для командования, — быстро нашёлся Артём. — Чтобы не запутаться, когда начнут задавать умные вопросы.

— Тогда репетируй вслух, — предложил Данила. — Мы поправим, где ты будешь слишком правдив.

После завтрака — занятия. Стрелковый класс, теория, потом тир.

Инструктор гонял их по матчасти, как будто они только вчера пришли в часть. Автомат, неполная разборка, полная, нормативы. Всё знакомо до автоматизма, но от этого не менее важно.

— Лазарев, — обратился инструктор, — покажи-ка нам, что ты помнишь.

Тот спокойно взял автомат, положил на стол, аккуратно выполнил разборку. Пальцы двигались быстро, но без суеты. Металл отзывался привычным звоном. Через несколько секунд части лежали рядком.

Временной показатель лучше, чем в прошлый раз на три секунды, сообщила Эйда.

— Не слишком ли хорошо? — спросил он её.

Пока — в допустимых пределах, ответила она. Другие тоже прогрессируют. Ты не единственный, кто тренируется.

— Собрать, — скомандовал инструктор.

Сборка прошла так же. Запирание затвора, проверка, щелчок.

— Неплохо, — кивнул сержант. — Остальные смотрим, не спим. Завтра буду спрашивать с каждого.

В тире было шумно и пахло порохом. У мишеней — очки, мат, кто-то выругивается, кто-то радуется попаданию.

Артём надел наушники, занял место в своей кабине. Мишень отъехала, остановилась на нужной дистанции.

Стабилизируй дыхание, подсказала Эйда. Вдох — на четыре счёта, задержка — на два, выдох — на шесть.

Он послушался. Мир чуть сузился до мушки, цели и дыхания.

— Огонь, — прозвучала команда.

Выстрелы слились в гул. Отдача в плечо, вибрация в руках — всё знакомо.

Ты слегка дёргаешь рукой при втором выстреле, заметила Эйда. Это почти незаметно, но уводит линию. Попробуй расслабить правое предплечье на одну десятую.

Он скорректировал хват. Следующие три выстрела ушли ровнее.

Патроны закончились. Он отступил, снял наушники. Инструктор прошёл вдоль кабинок, вывешивая мишени.

— Лазарев, — подозвал он, — иди сюда.

Мишень была аккуратно пробита ближе к центру, чем обычно.

— Отпуск пошёл тебе на пользу, что ли, — проворчал сержант. — Или наоборот, отдохнул и руки перестали дрожать?

— Может, воздух сменился, — пожал плечами Артём.

— Воздух у тебя теперь всегда будет один — пороховой, — отрезал тот. — Но стрелять ты стал лучше. Главное — не за забором, а когда по тебе тоже стреляют. Посмотрим.

Стайка коллег подслушивала. Климов хмыкнул:

— Опасный ты товарищ, Лазарев. То домой съездил и не сломался, то стрелять не разучился. Смотри, ещё в пример поставят.

— Если меня поставят в пример, — сказал Артём, — ты будешь обязан кивать, будто все моё — твое.

— Я и так киваю, — отозвался тот. — Просто никто не замечает.

После обеда им дали небольшой перерыв, который по негласным закону казармы всё равно превращался в работу: кто-то драит пол, кто-то моет санузел, кто-то чинит табурет.

Артём выбрался на улицу — не далеко, до ближайшей курилки. Он не курил, но это было неплохое место, чтобы постоять, глядя на горизонт, и сделать вид, что он здесь просто так.

Курящих уже было трое: Пахом, Климов и Илья. Данила прислонился к стене, не зажигая сигарету.

— Ну, рассказывай, — начал он без прелюдий. — Как тебе снова в нашем цирке?

— Цирк — это когда клоуны по собственной воле выходят на арену, — заметил Илья. — У нас тут что-то другое.

— Нормально, — ответил Артём. — Режим — он и есть режим. Тело само вспоминает, что делать.

— А голова? — уточнил Данила.

— Голова тоже помнит, — сказал он. — Когда делать вид, что думаешь, когда — что не думаешь.

— Ты хотя бы поспал нормально? — Пахом выпустил дым в сторону.

— Более-менее, — ответил Артём. — Не хуже, чем вы.

— Мы тут за время твоего отсутствия столько раз повеселились, — вздохнул Климов, — что тебе лучше не знать. Снова дурацкие проверки, плац, строевая, «подготовка к возможному обострению обстановки».

Он, произнося слово, чуть сморщился.

— Обострение у них в голове, — проворчал Пахом. — А мы за это бегаем.

— Ты же любишь бегать, — поддел его Илья. — Это твой способ не думать.

— Он ест, чтобы не думать, — поправил Данила. — Бегает он, потому что после еды тяжело стоять.

Парни засмеялись. Смех был привычный, с лёгкой хрипотцой казарменной жизни.

Пока ты с ними, уровень стресса ниже, отметила Эйда. Коллектив выполняет функцию внешнего стабилизатора.

— Выглядит так, будто я — внутренний стабилизатор для части из них, — заметил он.

И это тоже, согласилась она. Ваша связка взаимовыгодна.

— Ладно, — сказал вслух Данила, затаптывая окурок. — Шутки шутками, а жить дальше надо. Через пару месяцев конец срочки. Будешь дальше думать, что делать?

— Уже думаю, — ответил Артём.

— И? — спросил Илья.

— И ничего, — ухмыльнулся он. — Думать — не значит уже решать. А если решу, вы первые узнаете.

Данила посмотрел на него внимательнее.

— Главное, — сказал он, — не принимай решение на эмоциях. Отпуск, дембель, вся эта фигня — всё это качает. Надо дождаться момента, когда головы чуть остынут.

— У тебя она когда-нибудь остывает? — удивился Климов.

— Бывает, — серьёзно ответил Данила. — Просто вы в этот момент спите.

День тянулся, наполненный занятиями, проверками, мелкими обязанностями. С каждой часовой галочкой Артём чувствовал, как тело входит в привычный режим, мышцы принимают на себя нагрузку, голова переключается на другие задачи.

К вечеру, когда их отпустили в казарму, он чувствовал усталость, но не разрушительную, а ровную, рабочую. И где-то под этим слоем был странный, тихий огонёк удовлетворения: он вернулся в темп и не развалился.

Сегодня ты сделал несколько полезных шагов, подвела итог Эйда, когда свет уже приглушили. Утренний бег с небольшим усилением, зарядка с расширенной амплитудой, работа на стрельбище с коррекцией мышечного контроля. Это всё — элементы прокачки. Небольшие, но накопительные.

— Красиво говоришь, — подумал он. — Как будто я уровень поднял.

Ты не поднял уровень, поправила она. Но сместил шкалу. И ещё одно. День прошёл без серьёзных провалов эмоционального фона. Были пики, но ты с ними справился.

— Мне кажется, ты иногда ценишь меня по шкале «не сошёл с ума» вместо «стало лучше», — заметил он.

Сначала надо не сойти с ума, спокойно ответила она. Потом уже можно думать о том, чтобы стало лучше.

Он лёг, посмотрел на потолок, который снова стал слишком близким, но уже не давящим. Внизу, в груди, тихо отзывалась пластинка с координатами. Квартира, Марина, Лесное — всё это казалось сейчас чуть дальше, чем пару дней назад, но не исчезнувшим.

Глава 7

До дембеля оставалась неделя.

Эта цифра висела не только на стене — зачёркнутые дни в самодельном календаре у входа в казарму — она шевелилась в каждом разговоре, проскальзывала в каждом вздохе, в каждом мате. Семь клеточек, семь подъёмов, семь раз «подъём, рота, подъём», семь ужинов в столовой.

А потом — пустота. Или свобода. Кому как.

Артём сидел на своей койке, застёгивал пуговицы на гимнастёрке и слушал, как вокруг идёт обычный утренний концерт.

— Неделя, мужики, — протянул Пахом, глядя на календарь. — Всего семь раз эту кашу есть. Я даже скучать буду.

— Ты по любой каше скучаешь, — откликнулся Климов. — Тебе хоть цемент подай — будешь говорить, что вкус детства.

— Вкус стройки, — поправил тот. — Но если серьёзно, вы уже решили, кто куда?

— Я домой, — сказал Рыбин, застилая кровать. — На завод, скорее всего. Там отец договорился. Зарплата так себе, зато без сюрпризов.

— На завод, — передразнил Климов. — Ещё скажи, что мечтал всю жизнь.

— Мечтал всю жизнь не получать по голове, — спокойно ответил Рыбин. — Завод — нормальный вариант.

Илья сидел на табурете, натягивал берцы и молча ухмылялся.

— А ты? — повернулся к нему Пахом. — Тоже на завод?

— Я хочу сначала хотя бы выдохнуть, — сказал Илья. — Месяц ничего не делать, кроме как спать, есть и думать. А там посмотрим.

— Кто много думает — тот потом попадает куда похуже завода, — заметил Климов. — В какой-нибудь офис.

— Офис — это казарма, где тебе платят, — отрезал Илья. — Только кровати нет.

— Идиллия, — фыркнул Данила, застёгивая ремень. — Да нашей роте любой офис в страшном сне сниться будет.

Все разом посмотрели на Артёма.

— Ты-то что? — спросил Данила. — Тоже хочешь месяц думать? Или сразу в поле?

— Пока у меня есть неделя срочки, — ответил он, — я буду думать о том, как эту неделю пережить без лишних приключений. Остальное потом.

Внутренний уровень неопределённости повышенный, отметила Эйда. При этом ты сознательно ставишь барьер: «потом». Это защитная реакция.

Мне сейчас не нужно знать всё сразу, ответил он. Если начну сейчас рисовать картинку дальше недели, поедет крыша.

Крыша твоего образа будущего ещё не построена, согласилась она. Но фундамент ты уже начал закладывать. Квартира Марины, Лесное, война — всё это элементы.

— Лазарев, — крикнул дежурный у двери, — ты там не задумывайся, мы опоздаем. Строиться!

Казарма зашевелилась ещё сильнее. Шнурки затянулись, ремни встали на место, тельняшки скрылись под формой. Через минуту рота уже высыпала на лестницу.

На плацу было сыро и холодно. Туман висел клочьями, прожекторы размывали его, как молоко. Роты строились, кто-то кашлял, кто-то пытался встать ровнее, чем умеет.

Командир батальона прошёлся вдоль шеренг, взгляд цеплялся за лица, за пуговицы, за самые мелкие нарушения.

— Неделя, — сказал он громко, так, чтобы слышали все. — Неделя — это не повод расслабляться. Это не значит, что вы уже дома на диване. Это значит, что у вас осталось семь дней, чтобы показать, что вы чему-то научились, кроме как ныть и жрать из общей кастрюли.

В строю прошёл лёгкий смешок, но быстро стих.

— В ближайшие дни — итоговые проверки, — продолжил он. — Физо, стрелковая, связь, VR-комплекс. Особенно VR. Начальство любит цифры, а там всё фиксируется. Результаты пойдут вам в личные дела. И, возможно, определят, кому будет предложено остаться по контракту.

Где-то в строю кто-то тихо выдохнул. Кто-то, наоборот, тихо выматерился.

— Никто вас за горло не хватает, — сказал батальонный. — Но имейте в виду: сейчас такое время, что тем, кто умеет держать оружие не только на фотографиях, работы хватит.

Он сделал паузу, посмотрел куда-то поверх голов.

— А теперь — по расписанию. Роты, направо. Шагом марш.

Строй двинулся. Слева и справа заскрипели берцы, хрустнул под ногами промёрзший грунт.

Пульс вырос, заметила Эйда. Не от нагрузки, от информации.

Нормально, ответил он ей. Я не ожидал, что они скажут: «спасибо, можете идти, мы всё решили за вас».

Ты продолжаешь мысленно цитировать их, отметила она. Это значит, что их слова цепляют больше, чем ты признаешь.

Он промолчал. Вопрос контракта сидел где-то сбоку, как гвоздь в доске: пока не заденешь — вроде и не больно, но в голове цокает мысль, что наступить всё равно придётся.

VR-комплекс стоял в отдельном, когда-то административном, корпусе. Раньше там вроде бы была библиотека, теперь книги вытеснили стойки с оборудованием, кабели, серверные шкафы и плакаты с картинками шлемов и силуэтов бойцов.

— Красота, — оценил Климов, когда их взвод завели внутрь. — Тут бы ещё диван и тариф безлимитный — вообще нельзя выгонять.

— Тебя бы и так отсюда не вытащить, — фыркнул Пахом. — Пока питание не отключат.

Инструктор VR-тренажёров был сухой и нервный капитан, у которого на лице навсегда застыло выражение человека, которому доверили дорогое оборудование и кучу солдат одновременно.

— Так, слушаем сюда, — сказал он, когда они выстроились у стен. — Сегодня у вас комплексное занятие. Городской бой. Работа малой группы. Задача — зачистить несколько точек, вывести условного раненого, минимизировав потери.

Он кивнул в сторону двенадцати вертикальных рам — что-то среднее между кабиной и турникетом. В каждой — платформа под ноги, система креплений, сверху — шлем.

— Время реакции, точность, координация по группе — всё пишется, — продолжил капитан. — В отличие от деревяшек на плацу, тут вы не сможете сказать, что вас не так поняли. Компьютер понимает всё очень буквально.

— А если мы его не поймём? — тихо спросил Илья.

— Тогда вы поедете домой с красивой записью провала, — отрезал капитан. — Командиры вашим фейлам тоже обрадуются. Шутки шутками, но вам это не нужно. Поэтому слушаем.

Он быстро, но понятно объяснил сценарий: условный разрушенный квартал, несколько зданий, в одном из которых засели условные противники, в другом — условный раненый свой. Камеры, дроны, виртуальные «запаздывания» связи.

— В каждой группе командир — назначенный, — закончил он. — Первый заход — экспериментальный. Дальше будем смотреть.

— И кто у нас первый на заклание? — шепнул Данила.

— Панфёров, — неожиданно сказал капитан. — Командир первой группы. В составе — Лазарев, Полянский, Пахом, Рыбин, Климов.

— Поздравляю, — тихо сказал Илья. — Ты официально крайний.

— Зато если мы облажаемся, — ответил Данила, — потом вы сможете говорить: нас плохо научили.

Они рассредоточились по рамам. Техник помогал затягивать ремни, связывающие тело с платформой, проверял датчики на руках и ногах.

— Шлем не дёргать, руками не трогать, — напомнил он. — Приступ паники или что-то подобное — орёте, я остановлю сценарий. До этого момента будете жить там.

Шлем плотно сел на голову, отрезая мир. В голове на секунду стало пусто, потом перед глазами вспыхнуло серым, затем прояснилось.

Визор отрисовал улицу: серое небо, разрушенные здания, клубы дыма вдалеке. В руках — виртуальный автомат, но отдача, тяжесть, приклад — всё чувствовалось через датчики и ремни.

Уровень синхронизации с визуально-моторной схемой высокий, отметила Эйда. Ты быстро адаптируешься к новой среде.

— Я и раньше сюда ходил, — мысленно ответил он. — Ничего принципиально нового.

Ты подстраиваешься быстрее предыдущих сеансов, поправила она. Это важно.

Справа от него в виртуальном поле зрения обозначились силуэты своих — полупрозрачные контуры с маркерами. Над каждым — позывной. У Данилы — маркировка командира, у остальных — номера.

— Связь есть? — спросил Данила в виртуальный канал.

— Слышу, — откликнулся Илья.

— Есть, — добавил Пахом.

Остальные подтвердили. Голос капитана прозвучал глухо откуда-то сверху:

— Сценарий пошёл. Время — как по бою. Работаете.

Группа двинулась вперёд по улице. Асфальт под ногами казался почти настоящим: платформа подстраивала усилие, чтобы мозг поверил в вес шага. Слева — обгоревший подъезд, справа — остов машины.

— Первый и второй, смотрите верх, — скомандовал Данила. — Третий, четвёртый — окна. Пятый, шестой — сектор вперёд.

Артём проверил угол обзора, поднял ствол, проводя по окнам. Где-то в глубине квартала, по сценарию, должен был быть враг.

Внимание распылено, заметила Эйда. Сконцентрируйся на секторах, а не на общем фоне. Я помогу фильтровать.

Мир вокруг будто слегка обозначился контуром. Не слишком явно, но опасные точки начали выделяться в его восприятии: открытое окно, пролом в стене, подозрительная тень на крыше.

— Движение, двухэтажка справа, — сказал он в эфир. — Второй этаж, третье окно.

— Вижу, — отозвался Илья. — Похож на силуэт.

— Не лезем, — отрезал Данила. — Проходим мимо, помечаем. Наша задача — до точки добраться, а не всех убить.

Они пошли дальше, сменив строй. Виртуальный мир подбрасывал мелочи: где-то сработала автосигнализация, где-то заорал на заднем плане собака. Всё было направлено на то, чтобы мозг забыл, что это картинка.

На перекрёстке их встретили первые «контакты» — вспышки выстрелов из окон, глухие хлопки. Пули свистнули мимо, датчики поймали направление, обозначили траектории.

— Ложись, — почти одновременно крикнули Данила и Пахом.

Артём ушёл в сторону, падая за условный бетонный блок. Плечо ударило ремень, датчики отозвались лёгкой вибрацией, имитируя столкновение.

Зона поражения слева, предупредила Эйда. Если высунешься прямо, получишь условную пулю. Сместись на полкорпуса.

Он перекинулся чуть вправо, высунул ствол, короткой очередью пробил квадрат окна, откуда шёл огонь. По системе прошёл сигнал: цель поражена.

— Первый минус, — сказал он.

— Второй минус, — откликнулся Климов. — Левый дом, третий этаж.

Илья в это время работал по дальнему окну, Пахом прикрывал центр. Данила координировал, помечал точки, отдавал команды.

— Третья группа, обход справа, — услышали они вдруг голос капитана в общем канале. — Не тормозим, не толпимся.

Виртуальное время текло, как реальное. Пот, дыхание, напряжение — всё оказалось абсолютно настоящим.

Ты сейчас работаешь на уровне почти максимальной концентрации, сообщила Эйда. Я фиксирую снижение времени реакции на шесть процентов по сравнению с прошлой сессией.

— Рад за себя, — отозвался он мысленно, перекатываясь к следующему укрытию.

В какой-то момент сценарий изменился. Радио условно захрипело, связь с виртуальным штабом «упала». На горизонте загудел дальний взрыв, добавилось больше дыма. Из-за угла выскочил «свой» — маркер над головой, и тут же виртуальная очередь прошила его ногу. Система обозначила: раненый.

— Наш, — сказал Данила. — Лазарев, Пахом, на вас. Остальные — прикрытие.

Артём подскочил к лежащему, захватил его под плечи, взвалил на себя. Система услужливо добавила вес — ноги ощутили дополнительную тяжесть.

Потрачено много ресурсов в предыдущей фазе, проинформировала Эйда. Но запас ещё есть. Дыхание удерживай в ритме. Не рви.

Он встал, на мгновение ощутил, как платформы под ногами усиливают сопротивление. Виртуальный патронтаж, разгрузка, вес другого тела — всё это пыталось вдавить его в землю.

Мышцы работают в зоне высокой нагрузки, продолжала Эйда. Хороший момент для адаптации. Я перераспределяю усилия между группами мышц. Чуть сниму с плеч, добавлю к спине.

Он не знал, как она это делает, но нагрузка будто стало равномернее. Не легче, но удобнее.

— Прикрывайте, — бросил он, двигаясь к условному укрытию.

Очереди прошивали воздух, датчики иногда вибрировали, отмечая стёкла, обломки, касания условных осколков. Но виртуальная линия жизни оставалась зелёной.

Данила с Климовым и Ильёй работали по источникам огня. Рыбин прикрывал тыл, Пахом помогал Артёму с «раненым», страхуя.

Через пару минут сценарий вывел их к точке эвакуации — условный броневой транспортник, зона с жёлтыми метками. Голос капитана прозвучал снова:

— Первая группа, сценарий закончен. Не снимайте шлемы до команды.

Изображение мигнуло, погасло. Тело ещё несколько секунд чувствовало вес и напряжение, потом платформы плавно сняли сопротивление. Шлемы поднялись.

Мир вернулся: зал, другие рамки, техника, слегка пахнущий озоном воздух.

— Ну что, живы? — капитан посмотрел на группу, проверяя глазами состояние.

— Вроде да, — ответил Данила, тяжело дыша. На лбу у него блестел пот.

— Потом увидим по цифрам, — сказал офицер. — Сейчас — отдохнуть, вода, не падать в изнеможении. Через десять минут результаты.

Через десять минут они уже сидели на скамье перед большим экраном. На нём бегали графики, таблицы, схематичные фигурки с цветными зонами.

— Так, — начал капитан, — в целом группа отработала прилично. Основные минусы — суета на перекрёстке и лишние очереди там, где можно было решить вопрос одиночными. Плюс пара лишних высовываний из-за укрытий.

Он щёлкнул по планшету, картинки сменилась. На экране появилась схема, где каждый боец был отмечен своим цветом.

— Теперь по персоналиям. Данила, координация на уровне, но иногда ты берёшь на себя слишком много сохранения общей картины, забывая, что у тебя есть глаза у других. Не тащи всё один.

— Принял, — кивнул тот.

— Пахом, ты иногда начинаешь играть в героя. Не надо выходить из укрытия грудью, даже если виртуальный противник. Привычка из VR может закрепиться.

— Так точно, — проворчал Пахом.

— Полянский, стрельба ровная, но на ближней дистанции реакция чуть запаздывала. Подумай, почему.

— Работаю, — коротко ответил Илья.

Капитан перевёл взгляд на Артёма.

— Лазарев. Отработка раненого — хорошо. Нагрузка выдержана, маршрут выбран верно. Но ты опять чуть сам не полез в роль локомотива. Не забывай, что у тебя есть второй номер.

— Понял, — сказал Артём.

— В целом, — капитан убрал планшет, — первая группа показала лучший результат за сегодняшний день. Не идеал, но выше среднего. Если бы это был реальный бой, вы, скорее всего, вышли бы с минимальными потерями.

Задержка при выносе решения о правом обходе была три секунды, сообщила Эйда. В прошлых сессиях — пять. Это сильно.

Неплохо, согласился он. И не слишком подозрительно быстро.

— Остальным это не повод расслабляться, — добавил капитан, обведя взглядом остальной взвод. — Скоро ваша очередь.

За дверью слышались другие голоса, где-то гудел компрессор, кто-то ругался в коридоре по поводу неработающего кондиционера. Весь корпус жил своей жизнью.

— Так, первая группа, — сказал капитан, — можете идти. Вечером к вам придёт замполит, будет разговаривать про вашу светлую гражданскую жизнь. Улыбайтесь, кивайте, но думайте головой.

— Как будто мы до этого думали чем-то другим, — пробормотал Климов, когда они выходили в коридор.

— Некоторые думают желудком, — заметил Илья.

— Это твоя зависть, — отмахнулся Пахом.

Замполит действительно пришёл вечером. В столовой, куда согнали роту, стоял шум: кто-то ещё доедал ужин, кто-то жевал хлеб, кто-то просто сидел, опустив голову на руки.

На трибуну возле стены поднялся невысокий майор с аккуратными усами, в идеально выглаженной форме. В руках у него была папка, на лице — выражение человека, который прочитал этот текст уже двадцать раз, но всё равно будет делать вид, что говорит от души.

— Товарищи военнослужащие, — начал он ровным голосом. — Ваша срочная служба подходит к завершению. Многие из вас уже задумываются, что делать дальше. Это правильно. Человек должен думать о своём будущем.

— О, пошло, — шепнул Данила.

— На сегодняшний день, — продолжал замполит, — армия предоставляет вам уникальную возможность не только пройти службу, но и остаться в рядах Вооружённых сил на контрактной основе. Это стабильный заработок, социальные гарантии, возможность реализации себя в деле защиты Родины.

Илья тихо цокнул языком.

— Социальные гарантии, — прошептал он. — Я бы хотел увидеть эти гарантии где-нибудь кроме буклета.

— Те из вас, кто показал себя с лучшей стороны, — майор сделал вид, что смотрит на них конкретно, — могут рассчитывать на особое внимание командования. Это значит, что вам будут предложены места в частях с повышенной боевой подготовкой, перспективой карьерного роста и участия в важных операциях.

— Перспектива умереть в более красивом месте, — вполголоса сказал Климов.

— Учитывая текущую обстановку в мире, — замполит сделал паузу, — вы сами видите: страна нуждается в подготовленных бойцах. Но никто не будет тащить вас силой. Выбор остаётся за вами.

Внутри что-то дрогнуло. Обстановка в мире включала в себя Белоярск, грибы над городами, химию и всё остальное, о чём они слышали по сводкам.

Если ты останешься, твоя адаптация будет задействована по максимуму, сказала Эйда. Если уйдёшь, тебе придётся перестраивать всё, чему ты научился, под другую среду.

— Спасибо, — отозвался он мысленно, — теперь стало легче.

Я не делаю за тебя выбор, спокойно ответила она. Я фиксирую факторы. Марина, квартира, мирная жизнь — тоже факторы. Они не менее важны.

Замполит ещё минут десять говорил о льготах, ипотеке, возможности бесплатного образования, рейтингах контрактников. Потом отпустил их, велев тем, кто заинтересован, обратиться к своим командирам.

— Ну что, — спросил Данила, когда они выходили на улицу из столовой, — вдохновился?

— Пока я вдохновился кашей, — ответил Артём. — Остальное требует обдумывания.

— Обдумывание — это первый шаг к подписанию, — заметил Илья. — Те, кто не хочет, даже думать не начинают.

— Я хочу думать, — сказал Данила. — Но пока всё внутри орёт: уезжай, дурак. Хотя головой понимаю, что там тоже не сахар.

— Там хотя бы никто не орёт «подъём» в шесть утра, — вставил Климов.

— У некоторых дети орут раньше, — напомнил Пахом. — Так что не факт, что вы выиграете.

Смех прокатился по группе. Но у каждого в голосе было что-то жёсткое, сжатое.

Перед отбоем в казарме стало чуть тише обычного. Кто-то сидел на кровати с телефоном, вцепившись в него так, будто тот мог откусить. Кто-то складывал вещи в аккуратные стопки, кто-то уже начал расписывать дембельский альбом.

Артём сидел у окна, прислонившись спиной к стене. На улице темнело, над плацем висели тусклые фонари. Вдалеке слышалось, как техник ругается с кем-то из младших сержантов из-за сломанного генератора.

— Слушай, — тихо сказал Данила, опускаясь рядом на табурет, — ты серьёзно ещё не решил?

— Серьёзно, — кивнул он.

— У тебя есть квартира, — напомнил тот. — Сестра. Ты можешь вернуться, пожить как человек, поработать, а не бегать по учебкам и химзонам. Зачем тебе это всё?

— Потому что я уже умею это всё делать, — спокойно ответил Артём. — И потому что мир вокруг, похоже, не собирается возвращаться в спокойный режим. Если я уйду, всё, что я умею, будет валяться на земле без дела.

— А если ты останешься, всё, что ты умеешь, будут выжимать до капли, — резко сказал Данила. — И когда закончится — найдут другого.

Он замолчал, потом выдохнул.

— Слушай, я не агитирую тебя сваливать, — добавил он. — Я просто хочу, чтобы ты принял решение не потому, что тебе в голову вбили, что без тебя всё рухнет. Мир и без нас отлично воевал.

Уровень честности в разговоре высокий, отметила Эйда. Это важно.

— Я понимаю, — сказал Артём. — Я не думаю, что без меня всё встанет. Но я понимаю, что с такими, как я, у тех, кто на нашей стороне, будет больше шансов.

— Ты говоришь, как буклет, — вздохнул Данила. — Ладно, я знаю, что ты не из тех, кто любит красивые слова. Просто… если решишь остаться, скажи сразу. Я тоже что-то думал об этом. Но мне страшно, честно. Я посмотрел на все эти сводки, на Белоярск, на то, что они там в химии мутят… У меня нет гарантии, что нас не пошлют туда, где всё закончится очень быстро.

— У меня тоже нет, — ответил Артём. — И у тех, кто домой уедет, нет гарантии, что ракета не прилетит в их город. Это не про гарантии. Это про то, где ты хочешь быть, когда всё это происходит.

Данила посмотрел на него пристально.

— А ты где хочешь быть? — спросил он.

Он не сразу ответил. В голове всплыли картинки: кухня у Марины, Лесное, взрыв над Белоярском, VR-город, плац, лица друзей.

Я могу предложить формулировку, предложила Эйда. Но это должен сформулировать ты сам.

— Я хочу быть там, где могу что-то сделать, — наконец сказал он. — Не гарантировать исход, не спасти всех. Просто сделать то, что в моих силах. Если это в армии — значит, в армии. Если где-то ещё — значит, там. Пока армия выглядит местом, где мои навыки нужны больше всего.

Данила долго молчал.

— Ненавижу, когда ты так говоришь, — признался он. — Потому что звучит логично. А логика — это враг спокойной жизни.

— Спокойная жизнь у нас закончилась в тот день, когда над Белоярском вспыхнул гриб, — тихо ответил Артём.

В груди чуть болезненно отозвалась пластинка с координатами. Лесное, Белоярск, точка Марины.

— Ладно, — сказал Данила, вставая. — Всё равно мы ещё успеем десять раз передумать за эту неделю. Только если решишь подписывать — не делай это втихаря. Я имею право поругаться с тобой вслух.

— Обещаю, — усмехнулся Артём.

Когда тот ушёл, в казарме стало ещё тише. Несколько ребят уже спали, кто-то листал ленту новостей, ловя обрывки сообщений о переговорах, очередных заявлениях и «отзеркаленных ответах».

— Ну что, — спросил он у себя в голове, — твой внутренний аналитический отдел что скажет?

У тебя есть два больших сценария, сказала Эйда. Первый — уйти из армии по истечении срочки. Второй — подписать контракт. У каждого — ветки. Я могу разложить их по рискам, но не по ценности. Ценность задаёшь ты.

— Разложи по рискам, — согласился он.

Если ты уйдёшь, продолжила она, твои текущие навыки частично потеряют остроту. Ты будешь вынужден адаптироваться к цивильной среде, где другие правила. Есть риск, что ты будешь чувствовать себя лишним, особенно первое время. Плюс — меньше прямого контакта с крупными угрозами, больше шанс жить по более мягкому графику, быть рядом с сестрой.

Она сделала аккуратную паузу.

Если ты останешься, ты продолжишь развивать навыки, для которых уже создана база. Ты будешь чаще в зонах риска, ближе к высокоинтенсивным событиям. Шанс погибнуть или получить тяжёлую травму выше. Но и шанс повлиять на ход событий напрямую тоже выше. Плюс — твой модуль создан для работы в таких условиях.

— Он создан инопланетной чудо-юдой — напомнил Артём.

Это тоже фактор, согласилась она. Но пока я вижу, что в зоне боевой адаптации ты раскрываешься лучше, чем в зоне гражданской рутины.

— С точки зрения железа, — вздохнул он.

С точки зрения психики тоже, возразила она. Ты в отпуске держался, потому что у тебя были конкретные задачи: помочь Марине, найти квартиру, закрепить бытовую опору. Когда задачи были выполнены, у тебя началось ощущение пустоты. Армейский режим эту пустоту частично заполняет.

— Ты сейчас мягко намекаешь, что я подсел на войну, — сказал он.

Я мягко намекаю, что среда, где постоянно есть внешние задачи, лучше подходит твоему типу нервной системы, чем среда, где нужно самому создавать себе структуру, ответила она. Это опасно, да. Но это факт.

Он закрыл глаза, прислушиваясь к шумам казармы. Кто-то храпел, кто-то тихо разговаривал, стараясь не разбудить других. За стеной кто-то чертыхался, натыкаясь на табурет в темноте.

— У меня ещё есть неделя, — сказал он. — Я не буду решать всё сегодня.

Это разумно, согласилась она. За эту неделю у тебя будет ещё несколько проверок, в том числе — VR и физические. Мы можем использовать их не только для статистики, но и для того, чтобы ты почувствовал, где ты на самом деле хочешь быть.

— И пара звонков Марине, — добавил он. — Чтобы помнить, что мир — это не только плац и VR-город.

Это обязательный пункт, подтвердила она. И да, это тоже часть прокачки. Не только мышц и реакции, но и того, что делает тебя человеком.

Он усмехнулся в темноте.

— Ты даже это умудряешься назвать прокачкой.

Любое устойчивое улучшение — прокачка, спокойно ответила она. Даже если оно не связано с силой удара.

Глава 8

Утро началось с привычного армейского звука – не с петухов и не с тракторов, как в Лесном, а с противного писка подъёмного сигнала и хриплого голоса дежурного по роте:

– Рота, подъём! Подъём, я сказал! Лазарев, не притворяйся трупом, трупы так не дёргаются!

Артём на секунду задержал дыхание под одеялом, вслушиваясь в гул казармы. Скрип кроватей, шуршание матрасов, вполголоса матерок тех, кто опять уснул в форме, хлопки шкафчиков. Запах носков, стирального порошка и дешёвого дезодоранта – родная смесь.

Неделя до дембеля. Формально – семь дней. По ощущениям – одна длинная, растянутая на неделю секунда.

Он выдохнул, откинул одеяло, сел. Мышцы отозвались лёгкой, приятной усталостью после вчерашней физухи и VR-тренировок. Внутри, где-то под грудиной, модуль откликнулся едва заметным покалыванием, как будто кто-то провёл ладонью по сенсорной панели.

– Доброе утро, – тихо сказала Эйда. – Пульс ровный, давление в норме. Сновидений с явными признаками ПТСР не зафиксировано.

– Спасибо, что напомнила, – пробормотал он, нащупывая под подушкой тумбочку и вытаскивая носки. – С утра без психодиагностики прям тяжело.

– Хочешь, могу ещё и тест на мотивацию провести, – без тени иронии предложила она. – Он актуален. Ты всё ещё не решил, куда себя ставить после демобилизации.

– Дай хотя бы умыться, – скривился Артём. – Потом будем ставить.

Рядом спрыгнул с кровати Данила, встряхнул головой, как собака после речки.

– Лазарев, – протянул он, зевая. – Какое сегодня число?

– Минус семь, – ответил кто-то с соседней койки.

– Мне страшно подумать, – вставил Витька. – Что будет, когда будет минус один. Вы же, дембеля, вообще с катушек съедете.

– Мы уже, – хмыкнул Данила. – Мы просто держимся.

Они, полуслепые, потащились строем в умывальник. Холодная вода бодрила лучше любого кофе, особенно когда стоишь, плечом к плечу, и кто-то обязательно толкнёт в бок.

– Повернись, – Витька ткнул Артёма. – Ты вчера в VR как бешеный был. Я думал, ты шлем пробьёшь.

– Это не я, – отозвался Артём. – Это окружение напрягало.

– Окружение у нас одно и то же, – заметил Данила. – А вот кто-то у нас любит рваться на пулемёты.

– В симуляции пулемёты не настоящие, – пожал Артём плечами. – Там максимум – тошнить потом будет.

– Если не забыть снять шлем, да, – кивнул Данила.

В строю на завтрак рота выглядела немного помятой, но в целом живой. В дальнем углу плаца кто-то прогонял утреннюю зарядку, по территории ползла бронемашина технарей – глухо рыча двигателем.

Командир роты, капитан Седых, прошёлся вдоль шеренги, цепким взглядом отмечая нерубашечные пуговицы и помятые воротники. На Артёме взгляд задержался чуть дольше обычного, но ничего не сказал, только хмыкнул.

– Так, бойцы, – произнёс он, когда все стояли ровно. – Неделя у вас весёлая. Контрольные занятия, контрольные стрельбы, контрольные проверки всего, что вы за год нахватались. И ещё один момент.

Он помолчал, давая фразе повисеть.

– Командование части формирует списки на контракт. Нужны толковые, обучаемые, без особых косяков. Кто считает, что армия – это его, после завтрака подходите к старшине, он знает, куда вас дальше направить. У кого в голове только гражданка и диван – никого уговаривать не будет, но и жалеть тоже, если что, не станем.

В строю прошёл лёгкий нервный смешок. Кто-то шепнул соседу:

– Слышал? Это про тебя – диван.

– Это про тебя – косяки, – ответил ему другой.

Артём стоял, не шевелясь. Слова капитана легли внутрь, как камешек в воду: круги пошли, а что там на глубине – не разберёшь.

– Определись, – тихо сказала Эйда. – Это точка ветвления.

– Ты слишком любишь красивые формулировки, – мысленно ответил он. – Ещё скажи, что передо мной дерево навыков.

– По факту – да, – спокойно отозвалась она. – И твой выбор среды определит, какие ветки будут доступны.

– Гражданка – это какая ветка? – ожесточённо спросил он.

– Низкоинтенсивная, с замедленной адаптацией, – без паузы ответила она. – С возможной деградацией физических параметров. Но с меньшей вероятностью преждевременной смерти.

– Прелестно, – скривился он. – А контракт?

– Высокоинтенсивная, – сказала она. – С высоким шансом критических ситуаций. Но с максимальной нагрузкой, которая нужна модулю. И… – она замялась, – и тебе.

Он хотел возмутиться, что не ему, а ей, но не стал. Точнее, не успел – команда «на завтрак шагом марш» разрезала мысли, и строй покатился к столовой.

После завтрака рота разбежалась по занятиям. Кто-то – на полигон, кто-то – в класс командно-штабных тренажёров, кто-то – на хозяйственные работы. Артёма и ещё десяток человек, в том числе Данилу, Витьку и пару ребят из соседнего взвода, отдельно построили у штаба.

– Ну что, элита, – старшина, невысокий, жилистый с вечным блокнотом, окинул их взглядом. – Железо подписывать пришли или пока присмотреться? Вон туда, в учебный корпус. Там с вами сначала психолог потреплется, потом сядете за симуляторы. Контрактник без головы никому не нужен. Даже нам.

– А с головой нужен? – вполголоса уточнил Витька.

– С головой – особенно, – не моргнув, отрезал старшина. – Потому что с такими мы потом в самый ад лезем. Шагом марш.

Коридор учебного корпуса пах краской, пластиком и чем-то электронным. На стенах – мотивационные плакаты про службу по контракту, улыбающиеся лица, аккуратные шевроны. Где-то в глубине гудели вентиляторы серверов VR-зала.

Их загнали в комнату с рядами стульев. На стене – экран, на столе – ноутбук. За столом сидела женщина лет тридцати пяти, в форме, но без головного убора. Короткая стрижка, внимательный взгляд.

– Психолог, – шепнул Данила. – Всё, Лазарев, тебя сейчас расколют.

– А я и не скрываюсь, – буркнул Артём, присаживаясь.

– Так, бойцы, – женщина подняла голову. – Меня зовут капитан медицинской службы Громова. Да, психолог – это тоже медслужба. Сейчас вы заполните пару бланков, потом я задам несколько вопросов. Цель не в том, чтобы вас завернуть. Цель – понять, кто из вас реально понимает, куда лезет.

Она разложила листы. Типичные тесты: вопросы про стресс, про отношение к риску, про готовность подчиняться приказам. Артём машинально отмечал варианты, иногда задерживая взгляд.

– Ты действительно готов ещё раз терять людей рядом? – тихо поинтересовалась Эйда. – Вопрос двадцать три.

– Я не был готов и в первый раз, – так же тихо ответил он. – И всё равно пришлось.

– Но сейчас у тебя есть выбор, – напомнила она.

– Выбор: наблюдать то же самое, но через экран, или быть там и хоть что-то делать, – отрезал он. – Я не уверен, что первый вариант легче.

– В эмоциональном плане – да, – согласилась она. – В плане выживаемости – другой вопрос.

– Ты же сама говорила, что модулю нужна нагрузка, – ухмыльнулся он. – Вот и получишь.

Она не ответила сразу. Лишь спустя пару секунд тихо сказала:

– Я фиксирую: твоя основная мотивация – не только семья и деньги. Это ещё и попытка контролировать хаос. Это важно учитывать. В такой связке ты будешь стремиться в центр событий.

– Учитывай, – бросил он. – Это твоё.

Тесты закончились. Капитан Громова собрала листы, пролистала бегло, делая пометки.

– Лазарев, – подняла она глаза. – Ко мне.

Он подошёл, сел напротив. Данила за его спиной что-то изобразил руками – вроде ободряющего жеста и показанного пистолета одновременно.

– Год службы, бои, попадание под орбитальный удар, госпиталь, удар по родному городу, – перечислила Громова, пробегая по личному делу. – Потери в семье. Сейчас отпуск, возвращение – и вы всё равно подаёте заявление на контракт. Вы уверены, рядовой?

– Да, – спокойно сказал он.

– Почему? – она откинулась на спинку стула. – Только не говорите сейчас заученное про долг и Родину. Я этот набор слышу каждый день.

Он замолчал, собирая слова.

– Потому что я умею это, – сказал наконец. – И хуже всего, что я умею – это стоять в стороне и смотреть, как всё рушится. В Белоярске я смотрел. Сейчас я хочу делать хоть что-то. Ну и… – он чуть помедлил, – у меня осталась сестра. Ей надо где-то жить, на что-то жить. На гражданке я, скорее всего, буду грузчиком с красивым военным билетом. Здесь я хотя бы смогу принести пользу и ей, и всем остальным.

Громова внимательно смотрела, не перебивая.

– И вы не боитесь, что в какой-то момент ущемите её интересы ради очередной операции? – спросила она. – У вас же уже есть опыт выбора между семьёй и службой.

– Боюсь, – честно сказал он. – Но от того, что я сейчас уйду, война не закончится. А деньги сами не появятся. Мне нужно, чтобы она была в безопасности. Это про жильё, про лечение, если что. Здесь мне за риск платят, там – нет.

– Вы говорите разумно, – кивнула она. – Но учтите: контракт – это не только деньги. Это автоматическое попадание в те места, куда сейчас отправляют лучших. И вы с вашим послужным списком… – она снова взглянула в дело, – туда попадёте.

– Я понял, – сказал он. – Если подписывать, то не ради спокойной службы на складе.

Она пару секунд молчала, потом неожиданно спросила:

– А вы себе гражданскую жизнь представляете? Вот просто – утро, работа, вечер, выходные, отпуск на море.

Перед глазами на миг всплыли картинки: Лесное, мать на кухне, отец в мазуте, Марина с блокнотом, Егор с телефоном. Потом – пустота. Белоярск. Обугленные дома, языки пламени, выжженные площади. И ничего между.

– Пока плохо, – признался он.

– Это опасно, – заметила она. – Есть риск, что вы начнёте воспринимать войну как единственную норму. А это напрямую ведёт к проблемам, когда война закончится. Если закончится.

– Я… – он замялся. – Я знаю, что там, на гражданке, есть нормальная жизнь. Я её видел. Просто сейчас я ближе к этой, чем к той. И… – он чуть опустил голову, – возможно, это некрасиво звучит, но мне в строю легче, чем в пустой квартире.

Громова вздохнула.

– Честно, – сказала она. – Хорошо. Дальше с вами будут работать командиры. Я со своей стороны могу написать: психически устойчив, мотивирован, осознаёт риски. Но помните то, что я сказала про зависимость от войны. Это не шутка. В какой-то момент вам придётся из неё выходить. Желательно – живым.

– Постараюсь, – кивнул он.

Когда он отошёл, Данила тут же вцепился ему в рукав.

– Ну что? – шёпотом спросил он. – Сказали, что ты псих и тебе сюда дорога?

– Почти, – усмехнулся Артём. – Сказали, что мотивирован и осознаёт риски.

– Это официальная формулировка психа, – вздохнул Данила. – Ладно, пойдём дальше. Нам же ещё VR в голову вкрутят.

VR-зал встретил их рядами кресел с креплениями под шлемы и перчатки. В углу мерцали стойки серверов, вентиляторы в них гнали тёплый воздух.

Инструктор, майор с сухим лицом, прошёлся вдоль ряда.

– Так, контрактники, – сказал он. – Сейчас у нас проверка. Не игрушка, не развлекуха. Сценарий приближен к тому, куда вас могут отправить. Городская застройка, серый сектор, противник – условный, но с реальной тактикой. Ваша задача – захватить и удержать перекрёсток, организовать эвакуацию условно раненого и не дать себя вырезать. Результаты пойдут в личные дела. Вопросы есть?

– А можно сделать вид, что нас всех убили, и не мучиться? – поднял руку Витька.

– Можно, – кивнул майор. – И тогда вы пойдёте домой. Но рекомендаций на контракт не получите. А дальше – сами думайте, как с этим билетом устроиться. Ещё вопросы?

Никто не поднял руку.

– Шлемы надели, – скомандовал он. – Перчатки. Не блевать.

Мир сузился до тёмного пластика шлема, до запаха пластмассы и легкого озона. Кто-то сбоку нервно хмыкнул. Экран перед глазами дрогнул, вспыхнул. На долю секунды промелькнула системная сетка, потом картинка сложилась.

Разрушенный квартал. Обгоревшие фасады, искорёженные машины, ветер гонит по асфальту мусор. В ушах – рация, где-то вдали трещат выстрелы.

– Связь есть? – спросил знакомый голос Данилы.

– Есть, – отозвался Артём. – Я тебя слышу, как будто ты у меня в голове живёшь.

– Нет, я на правом фланге. Витька, ты где?

– Левый, – сказал Витька. – Тут какой-то подъезд, дырка в стене, идеальное место, чтобы в неё залезть и умереть.

– Не лезь, – отрезал Артём. – Нам перекрёсток взять нужно. Инструктор что говорил? Секторы. Даня, берёшь правый, контролируешь окна. Витька, левый, смотри, чтобы к нам в тыл не вышли. Я – центр.

– Как обычно, – вздохнул Данила. – Влетит – тоже тебе.

– Если влетит, поделюсь, – буркнул Артём.

Он прыгнул в яму от снаряда, перекатился, выглянул. На перекрёстке – пара брошенных машин, остановка, разворочанный ларёк. Пусто. Слишком пусто.

– Эйда, – мысленно позвал он. – Ты здесь?

– Здесь, – спокойно ответила она. – Это симуляция, но параметры нагрузки реальные. Темп сердцебиения чуть выше нормы, но в допустимых пределах. Зрение в пределах ожидаемого, координация хорошая.

– Скажи что-нибудь полезное, – попросил он. – Типа откуда по нам сейчас начнут шить.

– Во дворе слева – возможная позиция, – сказала она после короткой паузы. – Симуляция построена по типовым шаблонам. Вероятность засад в дворах и на верхних этажах – девяносто пять процентов.

– Лево, второй этаж, окна, – передал он. – Стреляют – сразу гасите.

Он был прав на две секунды. В следующую из окон ударила очередь. Автоматный огонь полоснул по асфальту прямо в том месте, где он только что был. Пластиковые осколки витрины ларька разлетелись, но по ощущениям – как настоящие.

Он инстинктивно нырнул в укрытие, прижался к стене, перевёл дыхание.

– Лево, огонь! – рявкнул он.

С двух сторон ударили ответные очереди. Виртуальные противники рухнули, двигаясь чуть замедленно, как в замедленной съёмке.

– Минус два, – отрапортовал Данила. – Но это только начало. Лазарев, ты там что, сценарий заранее прочитал?

– Догадался, – коротко ответил он. – Вперёд малыми перебежками. Я – центр, вы – прикрытие. Как в прошлый раз.

– В прошлый раз нас почти всех положили, – напомнил Витька.

– Зато запомнил, – усмехнулся Артём.

Пара минут ушла на то, чтобы пробраться к перекрёстку, по пути отстреливаясь от появляющихся фигур. Симуляция явно не жалела их – противник действовал грамотно, пытался обходить, поджимать.

В какой-то момент один из бойцов их отделения – парень из соседнего взвода – полез на открытое место и тут же словил пулю. В шлеме вспыхнул красный, в ушах пискнуло.

– Меня ранило, – зашипел он. – Чёрт.

– Тащи его, – мгновенно среагировал Артём. – Даня, прикрой! Витька, дым!

– Какой дым? – возмутился Витька. – Тут интерфейс только стрелять да бегать даёт!

– Тогда стреляй так, чтобы они боялись высунуться, – рявкнул Артём.

Он подполз к виртуальному «раненому», закинул его руку себе на плечи. В симуляции модель сопротивлялась весом и инерцией, как настоящая. Ноги стали тяжелее, дыхание участилось.

– Нагрузка растёт, – отметила Эйда. – Оценка усилий – высокая. Хочешь, отключу болевой компонент?

– Не надо, – сжал он зубы. – Пускай будет как есть.

– Это симуляция, – напомнила она.

– Тем более, – ответил он. – В реале легче не будет.

Они добежали до условно безопасной точки, спрятались за машиной. Перекрёсток был под контролем, но по краям мелькали новые фигуры.

Дальше пошла тактика – короткие перебежки, контроль окон, попытки не подставиться под перекрёстный огонь. Артём отдавал короткие команды, Данила и остальные держали рубежи. Несколько раз он чувствовал, как пули чиркают по броне, как система симулирует боль – но не настолько, чтобы отключить.

– Уровень выносливости заметно выше нормы для вашего возраста и тренированности, – спокойно сообщала Эйда на фоне. – Сердце работает стабильно. Мышечная усталость пока в пределах допустимого.

– Я рад, – выдохнул он, перепрыгивая через баррикаду. – Скажешь мне это, когда закончим.

Кульминация пришла, когда на перекрёсток одновременно вышло несколько групп условного противника. Они пытались зажать отделение с двух направлений, пока сверху бил снайпер.

– Снайпер, крыша справа, – почти одновременно с ним крикнули Данила и ещё один боец.

Артём видел, как траектории, которые они выбирали в прошлые секунды, приводят к тому, что их просто прижмут к стене. Вариант сидеть и отбиваться означал медленное умирание в симуляции.

– Вперёд, – выдохнул он. – Я выхожу на центр. Даня, прикрывай правый сектор. Остальные – левый и верх. Работаем.

– Ты с ума сошёл, – отозвался Данила. – Там же мясорубка.

– Лучше мясорубка, где мы сами её запускаем, – отрезал Артём. – Приготовились. Раз… два… три!

Он выскочил из-за укрытия, когда по всем правилам так делать было нельзя. Внутри всё сжалось – тело ждало удара, шлем готовился к красному экрану. Но одновременно с этим он чувствовал странную ясность: где стоят противники, откуда они стреляют, где на секунду возникает просвет.

– Вектор оптимального движения – на два метра правее, – тихо подсказала Эйда. – Если шагнёшь левее – словишь три попадания.

Он даже не успел удивиться, просто сместился. Очередь прошила воздух там, где он только что был. Он упал на колено, дал короткую очередь по правому флангу, отбил двух. Слева сработал Витька, сверху Данила снял снапера.

Шум, вспышки, крики, визг виртуального металла. Несколько долгих секунд – и тишина. На перекрёстке, окружённом дымящимися машинами и поваленными фигурами, стояли они. Живые. Условно живые, но сейчас это не имело значения.

– Задача выполнена, – холодно сообщил в ушах голос системы. – Удержание точки – успешно. Потери – один условно раненый, один условно убитый. Среднее время реакции – выше нормы. Оценка подразделения – высокая.

Экран мигнул и погас. Шлем сам собой поднялся. Артём моргнул, возвращаясь в реальность. Пот скапливался на лбу, ладони были влажными, мышцы дрожали, как после настоящего боя.

– Ты вообще нормальный? – Данила сорвал шлем и уставился на него. – Ты видел, куда ты полез?

– Видел, – ответил Артём, протирая лицо рукавом. – Там был коридор. Узкий, но был.

– Какой, к чёрту, коридор? – не выдержал Витька. – Там были пули. И гранаты. И ещё пули.

– Где пули, там и коридоры, – пожал плечами Артём.

Инструктор подошёл, что-то отметив в планшете.

– Лазарев, – сказал он. – Вы, наверное, не в курсе, но в той точке, куда вы выскочили, вероятность выживания при стандартном поведении – двадцать процентов. Вы как-то слишком уверенно туда пошли. Объясниться можете?

Артём на секунду замялся. Сказать – «голос в голове подсказал», было бы странно.

– Сценарий типовой, – сказал он. – Мы подобное уже на тренировках проходили. Там либо нас медленно давят, либо мы их. Если сидеть – всё равно прилетит. Так что лучше туда, где у них промежуток между перезарядкой и перемещением.

Инструктор хмыкнул, но спорить не стал.

– Ладно, – сказал он. – Результат хороший. По остальным – средний. Официально: отделение под вашим командованием демонстрирует хорошую слаженность и адаптацию. Рекомендации на контракт получите в штабе. Свободны.

В коридоре, уже без шлемов и автоматов, ребята выглядели меньше и моложе, чем в виртуальном бою. Кто-то шутил, кто-то ругался на то, что его убили в самом начале.

– Ну что, командир, – Данила толкнул Артёма плечом. – Нас теперь точно в игнор не отправят. С такими-то фокусами.

– Я не для этого вылезал, – устало сказал Артём. – Просто так было правильно.

– Ты сам слышал, что психолог говорила, – вмешался Витька. – Ты зависим от войны. Сейчас ещё контракт подпишешь, и всё, Лазарев, ты свой дом будешь только по видеосвязи видеть.

– У меня уже нет дома, – тихо сказал он.

Ребята замолчали. Данила, не глядя, хлопнул его по плечу.

– Есть, – сказал он. – Там, где Марина. Где сестра – там и дом. Так что давай без пафоса. Пошли в штаб, а потом – на обед. Я после VR жрать хочу, как будто меня реально по кускам собирали.

– Это нормально, – подтвердила Эйда. – Организм отработал на высоком уровне. Переход в режим восстановления. Рекомендую дополнительный приём пищи.

– Слышала, – буркнул он мысленно. – Я и без рекомендаций голодный.

– Это важно и для нас, – мягко напомнила она. – Модулю нужен ресурс. Чем больше интенсивность, тем важнее правильно кормить тело. Иначе мы упремся в стену.

– Мы и так в неё упираемся, – ответил он. – Контрактом.

– Контракт – это не стена, – сказала она. – Это путь. Опасный, но предсказуемый в рамках военной логики. Гораздо опаснее для нас было бы бездействие.

– Для нас, – повторил он. – Ты всё-таки всерьёз говоришь «нас».

– Ты и модуль – система, – спокойно сказала она. – Мне важно, чтобы система сохраняла работоспособность.

Он усмехнулся, но ничего не ответил.

Штаб встретил его похожим на все штабы запахом бумаги, старой мебели и кофе. В канцелярии, за столом, сидел майор Громов, замкомбата, крепкий, коротко стриженный, с вечно усталым взглядом человека, который спит по четыре часа в сутки.

– Лазарев, – сказал он, когда Артём вошёл. – Заходи. Садись. Не бойся, не расстрел.

На столе лежала папка. На папке – аккуратно напечатанная надпись с фамилией.

– Ну, рассказывай, – майор сцепил пальцы в замок. – Психолог нам пишет, что ты вменяем, мотивирован и, как ни странно, не горишь отомстить всему миру за Белоярск. VR показывает, что ты не полный идиот, а местами даже соображаешь. Командиры говорят, что у тебя с головой порядок, но иногда ты лезешь туда, куда нормальный не полезет. Сам как считаешь?

– Местами так и есть, – не стал спорить Артём.

– Почему контракт? – повторил майор вопрос Громовой, явно зная, что задал тот же.

Он уже отвечал, но сейчас слова легли чуть иначе – жёстче, спокойнее. Про семью, про Марину, про деньги, про то, что он умеет войну лучше, чем мирную жизнь.

Майор слушал, не перебивая. Только в одном месте приподнял бровь.

– Про гражданку ты прав, – сказал он, когда тот замолчал. – Сейчас там не мед. Песчаный карьер, а не курорт. Но ты должен понимать: если подпишешься, мы тебя будем использовать по максимуму. Патроны нынче дорогие, а люди – ещё дороже. Никто не будет держать тебя в тылу, если ты умеешь больше, чем таскать ящики.

– Я понимаю, – кивнул Артём.

– И ещё момент, – майор перелистнул пару листов. – У тебя, Лазарев, есть одна… особенность. Медики отмечают повышенную выносливость, тренеры – необычную скорость адаптации к нагрузкам. Я не знаю, что ты там делал до армии, но такие показатели на пустом месте не растут.

– Сельская жизнь, – отозвался он, стараясь не напрягаться. – Лес, дрова, огороды. И немного везения.

Майор посмотрел на него чуть прищурившись – видно было, что не до конца верит, но и копать не собирается.

– Ладно, – сказал он. – Среди нас тут халков официально не числится, так что будем считать, что ты просто выносливый парень из деревни. В любом случае такие нам нужны. Контракт стандартный: два года, потом продление по обоюдному желанию. Денежное довольствие – вот столько, плюс надбавки за участие в операциях, плюс жильё по военной ипотеке, если доживёшь.

– Живые нужны всем, – спокойно сказал Артём.

– Точно, – согласился майор. – Именно поэтому я тебе задаю последний раз вопрос: ты уверен? У тебя ещё есть право сказать «нет» и уйти к своей гражданской жизни. Дальше права отказа уже не будет. Будут приказы.

Внутри всё на мгновение сжалось. Он представил: сейчас встать, сказать «нет, собрать вещи, поехать к Марине, искать работу где-нибудь грузчиком, охранником, кто возьмёт. Жить в съёмной квартире, считать копейки, смотреть новости про войну, где другие парни лезут туда, куда он умеет.

– Я уверен, – сказал он. – Подписываю.

Майор кивнул, развернул папку, вытянул из неё несколько листов.

– Тогда расписывайся тут, тут и вот тут, – сказал он. – Не мелко, а то потом не прочитаем, кого потеряли.

Подписывая, Артём чувствовал странную лёгкость. Не эйфорию – наоборот, как будто внутри переставали скребаться варианты. Было страшно, но понятно.

– С этого момента, – сказал майор, когда он отложил ручку, – ты ещё неделю числишься срочником. Формальности. Но по факту – уже наш контрактник. Поздравляю, Лазарев. Добро пожаловать в категорию людей, которым мы задаём невыполнимые задачи и иногда даже даём за это премию.

Он протянул руку. Артём пожал. Руководство к контракту щёлкнуло где-то в глубине, как замок.

– И ещё, – добавил майор, уже неофициальным тоном. – Если чувствуешь, что начинаешь перегореть – не молчи. Командиры не звери, им живые люди нужны. Даже если иногда делают вид, что им всё равно.

– Понял, – кивнул он.

Выйдя из штаба, он на секунду прислонился к стене, прикрыл глаза. В голове гудело, как после стрельб без наушников.

– Факт подписания зафиксирован, – безэмоционально сказала Эйда. – Долгосрочный выбор среды: высокая интенсивность, высокий риск. Я внесу корректировки в стратегию адаптации.

– Ты рада? – спросил он.

– Для модуля это оптимальный сценарий, – честно ответила она. – Для тебя как человека – спорный. Но твоё решение логично, исходя из текущих целей.

– Спасибо, что одобрила, – усмехнулся он. – А то я переживал.

– Я не одобряю, – возразила она. – Я принимаю как входные данные. И пытаюсь подобрать стратегию, при которой вероятность твоей смерти будет минимальной. Для этого, кстати, нам придётся ещё больше работать над физикой и устойчивостью к стрессу.

– Я так и думал, – вздохнул он. – Контракт подписал – прокачку подняли.

– Это взаимосвязанные процессы, – заметила она. – И да, кстати, после обеда позвони сестре. Ей важно знать, что ты решил.

Он задержал шаг. Мысль, которая крутилась в голове с утра, вылезла на поверхность: Марина. Как она воспримет то, что он добровольно остаётся в этой мясорубке?

– Ну да, – сказал он вслух. – Это будет весёлый разговор.

На обеде Данила, как обещал, ел так, будто не ел неделю.

– Я всё-таки не понимаю, – говорил он, запихивая в себя вторую котлету. – Зачем добровольно подписываться ещё на два года этого цирка. С одной стороны – понятно: деньги, ипотека, социальный пакет. С другой – мы что, совсем себя не любим?

– Мы себя любим, – ответил Витька. – Поэтому и подписываемся. На гражданке нас никто любить не будет.

– Ты-то что? – прищурился Данила. – Ты вообще собирался сразу после дембеля уезжать к тёте в Питер. В тёплое место, к цивилизации.

– Тётя сказала, что у неё самой денег нет, – вздохнул Витька. – Так что я подумал: раз уж везде жопа, то хотя бы тут она оплачиваемая.

Ребята хохотнули.

– Лазарев, – повернулся к нему Данила. – Ну, раз ты уже там всё подписал, скажи честно. Не страшно?

– Страшно, – честно ответил он. – Но когда не страшно – это плохо. Значит, где-то мозг отключился.

– А у тебя он был? – тут же отозвался Витька.

– Был, – кивнул Артём. – Просто я его сдаю в аренду Министерству обороны.

– Ага, – Данила усмехнулся. – И они не знают, что им досталось.

Шутки немного снимали напряжение. Внутри всё равно сидел маленький, упёртый страх: вдруг это была ошибка. Вдруг он через год будет проклинать этот день. Вдруг Марина…

Мысль сама довела его до логического конца. Сестра, одна в чужом городе, в съёмной квартире. Большой зарплаты пока нет, учёба завершена, работы нормальной тоже. Она всегда делала вид, что справится, но он слишком хорошо видел, как она сжимает губы, когда речь идёт о деньгах.

– Ты всё равно пошёл бы туда, – тихо сказала Эйда. – Даже без меня. Даже без модуля.

– Не факт, – огрызнулся он про себя.

– Я анализирую твои решения за последние годы, – ответила она. – У тебя есть устойчивая тенденция: лезть туда, где плохо, если там есть твои люди. Сейчас твои люди – это семья и отделение. Контракт фиксирует этот паттерн. Они всё равно были бы в зоне риска. Ты просто выбрал быть рядом.

– Звучит красиво, – сказал он. – Но как-то всё равно стрёмно.

– Страх – нормальная реакция, – сказала она. – Главное, чтобы он не блокировал действия. С этим я могу помочь. С тем, что будет после войны… посмотрим.

Вечером, когда занятия закончились, а вечерняя проверка личного состава была позади, казарма на короткое время превратилась в что-то вроде общежития. Кто-то завис в телефоне, кто-то стирался в тазике, кто-то писал письма.

Артём вышел на улицу, сел на бетонный бортик у строевой площадки и достал телефон. Небо было серым, низким, дальние горки техники чернели силуэтами.

– Сейчас, – сказал он себе. – Сейчас или никогда.

– Обрати внимание, – напомнила Эйда. – Вероятность того, что сестра воспримет твоё решение спокойно, невысока. Подготовься к эмоциональной реакции.

– Спасибо, доктор, – отозвался он. – Сам не догадался.

Он прокрутил список контактов, нашёл «Марина» и нажал вызов. Гудки тянулись дольше обычного. В груди нарастало неприятное ощущение, словно кто-то завязал узел.

– Алло, – наконец раздался знакомый голос. – Артём?

– Привет, – сказал он, и от первых же двух букв стало легче. – Как ты?

– Нормально, – ответила она. – Живу, работаю, ругаюсь с соседями из-за шумной дрели. А ты как? Ты звонишь не по расписанию. Всё в порядке?

– В порядке, – сказал он. – Хотел… поговорить.

– Звучит тревожно, – вздохнула она. – Давай. У тебя ещё, наверное, отбой не скоро?

– Есть время, – ответил он. – Марин… Тут такой вопрос.

– Ты женишься, – сразу выдала она. – И тебе нужна моя подпись, чтобы родители не вылезли из могилы и не пришли тебя ругать. Так?

Он усмехнулся.

– Нет, – сказал он. – До этого далеко. Я… сегодня подписал контракт.

На том конце повисла тишина. Не просто пауза, а именно тишина, в которой слышно, как человек дышит и собирает слова.

– Контракт, – повторила она. – То есть… ты остаёшься там? Добровольно?

– Да, – сказал он. – Добровольно.

– Ты с ума сошёл, – спокойно констатировала она.

– Вполне возможно, – кивнул он, хотя она его не видела. – Но я подумал. Если я сейчас уйду, я всё равно буду жить войной. Только издалека. И денег у меня будет в разы меньше. А так… я смогу тебе нормально помочь. Квартиру оплатить, если что – лечение, если что. И… – он замялся, – я здесь хоть что-то умею. Там – пока нет.

– Деньги, – тихо сказала она. – Вечно всё упирается в деньги.

– Не только, – возразил он. – Но и в них тоже.

На том конце послышался шорох, потом скрип чего-то – она, видно, пересела.

– Я… – она вздохнула. – Я, наверное, не имею права тебе говорить нет. Ты уже там, ты уже… прошёл через всё это. И если я сейчас начну орать «возвращайся немедленно», это будет нечестно. Но… мне страшно, Тём.

– Мне тоже, – признался он. – Но так хотя бы понятно, чего бояться.

– Это не помогает, – возразила она. – Ты хочешь делать вид, что контролируешь ситуацию. А там, где ты, всё равно всё решают люди повыше и ракеты подальше.

– Это да, – согласился он. – Но я хотя бы могу закрыть собой чей-то сектор. Или вывезти кого-то. Или не пустить что-то до наших. Я не хочу опять смотреть новости и думать: «там могли быть мои».

Она долго молчала. В тишине слышалось, как где-то за её спиной гудит холодильник, как шуршит одежда.

– Ты всегда был идиотом, – наконец сказала она. – Но ты мой идиот. И, видимо, ты уже всё решил.

– Решил, – подтвердил он. – Но хотел, чтобы ты знала. И… если ты скажешь, что я поступаю как последний придурок, я не обижусь.

– Ты поступаешь как Лазарев, – устало ответила она. – По-другому ты не умеешь. Слушай, только пообещай мне одну вещь.

– Какую? – насторожился он.

– Что ты не будешь геройствовать там, где можно не геройствовать, – твёрдо сказала она. – Я знаю тебя. Ты увидишь дыру – захочешь её закрыть собой. Не всегда это хорошая идея. Иногда лучше отойти и подумать. Обещай, что хотя бы попробуешь это делать.

Он улыбнулся, хотя улыбка вышла кривой.

– Обещаю, – сказал он. – Буду сначала думать, потом лезть. Или хотя бы думать по дороге.

– Этого от тебя большего и не добьёшься, – вздохнула она. – Ладно. Тогда я буду злиться на тебя позже. Сейчас… спасибо, что сказал. И… Тём?

– А?

– Не забывай, что у тебя есть дом, – тихо сказала она. – Даже если его стены теперь другие. Даже если мы живём в чужой квартире. Дом – это не место. Это люди. Пока ты помнишь про меня, я буду делать вид, что у нас всё ещё есть дом.

Горло перехватило. Он сглотнул.

– Я помню, – тихо сказал он. – И буду помнить. Ради этого, собственно, всё и делаю.

– Тогда живи, – сказала она. – Слышишь? Живи. А всё остальное будем разруливать по ходу. И звони чаще. Контрактник.

– Буду, – кивнул он. – Обещаю.

Они ещё немного поговорили о мелочах – о соседях, о работе, о том, как в городе подорожали продукты, о том, как Данила в отпуске забыл карточку и жил на долг. Потом связь оборвалась – не драматично, просто время было позднее, и у него приближался отбой.

Он убрал телефон в карман, ещё пару секунд посидел на бортике.

– Ты сделал то, что должен был сделать, – сказала Эйда. – С точки зрения эмоциональных связей. Сестра знает. Связь укреплена.

– Ты сейчас про алгоритмы или про людей? – спросил он.

– В данном случае это одно и то же, – ответила она. – Для тебя.

Он поднялся, потянулся. Небо над частью было всё таким же серым, но внутри было чуть светлее. Не легче – просто яснее.

Контракт подписан. Путь обозначен. Дальше – только идти.

Глава 9

Контрактников подняли ещё до общего подъёма части.

В казарме было полутемно, часы на стене показывали пять сорок. Дежурный по роте прошёлся вдоль ряда кроватей, постучал по спинке у Артёма.

– Лазарев, Данила, остальные счастливчики, – прошипел он. – Подъём. Вас ждёт светлое будущее. Остальные спят.

– Ага, – буркнул кто-то с соседней койки. – В гробу вы выспитесь.

Артём сел, провёл ладонью по лицу, сбрасывая остатки сна. Тело отозвалось лёгкой, ровной тяжестью. Вчера была полоска препятствий, отжимания, кросс, VR. Для многих – перебор. Для него – ощутимая, но терпимая нагрузка.

– Состояние удовлетворительное, – откликнулась внутри Эйда. – Мышечная усталость умеренная, сердечно-сосудистая система адаптирована. Сегодня будет день, полезный для нас обоих.

– Ты знаешь программу? – мысленно уточнил он, натягивая штаны.

– Частично, – ответила она. – Я анализировала приказные документы, когда ты вчера держал их в руках. Учебный центр контрактников, расширенный курс. Новые типы вооружения, симуляторы. Возможности для адаптации значительные.

– Радость какая, – хмыкнул он.

Данила, морщась от раннего подъёма, сполз с верхней кровати.

– Тём, – зевнул он. – Скажи, что это розыгрыш и нас сейчас отправят досыпать.

– Это армия, – пожал плечами Артём. – Тут шутки другие.

Через десять минут они уже стояли у входа в штаб, в полукомплекте формы, с вещмешками у ног. Человек пятнадцать: их взвод, несколько ребят из соседних рот, пара замкнутых, немногословных бойцов, которых Артём раньше видел только на стрельбище.

К ним вышел майор Громов, тот самый, что принимал у Артёма контракт.

– Ну что, элита, – окинул он их взглядом. – Поздравляю: теперь вы официально не просто срочники, а сырьё для современной армии. Вас переведут в учебный центр при округе. Там научат тому, чего здесь мы дать не можем. Новая техника, новые игрушки, новая головная боль. Вопросы?

– Нас там кормят? – не удержался Витька.

– Кормят, – кивнул майор. – Но если кто-то решит, что это санаторий, – сделают так, что будете мечтать о нашей столовой. Всё, грузимся. Автобус у КПП. Вещи с собой, мозги тоже желательно взять.

Автобус трясся по разбитой дороге минут сорок. За окнами мелькали привычные сопки, редкий лес, заснеженные поля. Потом началась другая картина: забор из свежей бетонной плиты, несколько рядов колючей проволоки, вышки с тепловизорами. КПП выглядело аккуратнее и злее, чем у их части.

– Учебный центр, – пробормотал Данила, прижимаясь лбом к стеклу. – Похоже на место, где делают людей.

– И ломают, – добавил кто-то сзади.

Автобус остановился у плаца с идеально вычищенным от снега асфальтом. Их встретил капитан с чёрной нашивкой какого-то центра боевой подготовки, сухой, жилистый, с отточенными движениями.

– Контрактники такого-то соединения? – уточнил он, сверяясь со списком.

– Так точно, – отрапортовал старший группы.

– Хорошо. Здесь вы на ближайшее время забудете слово усталость и вспомните слова скорость и точность, – сказал капитан. – Я капитан Крылов, один из инструкторов. Сегодня – вводный день. Медкомиссия, тесты, знакомство с базовой техникой. Если всё пройдёте – завтра начнётся нормальное веселье. Вопросы?

– Можно передумать? – снова рискнул Витька.

– Можно, – спокойно ответил Крылов. – Рапорт на отказ от контракта пишется быстро. Только учтите: за вами уже закрепили место. И если вы его не займёте, туда поставят кого-то, кто может оказаться хуже. Для всех.

Витька вздохнул и замолчал.

Медкомиссия оказалась жёстче, чем при призыве. Их гоняли по кабинетам, снимая ЭКГ, делая УЗИ, проверяя зрение, слух, реакцию.

Артём лежал на бегущей дорожке под маской с датчиками, когда врач, худой подполковник с насмешливыми морщинками у глаз, посмотрел на монитор и присвистнул.

– Неплохо, сынок, – сказал он. – Для твоего роста и веса – показатели как у кроссфитера, который всю жизнь только это и делает. До армии спортом занимался?

– Село, лес, огороды, – привычно отозвался Артём. – И немного бегал.

– Немного, – фыркнул врач. – Ладно, нагрузку повышаем.

Дорожка ускорилась, наклон увеличился. Лёгкие зажгло, лоб покрылся потом, ноги работали, как отлаженный механизм.

– Сердце держится, – довольно отметила Эйда. – Я усилила нервную проводимость ещё в прошлые недели. Сейчас система работает эффективнее. Если дальше будем так стабильно нагружаться, резерв выносливости вырастет.

– Ты мне говори, если я начну превращаться в лошадь, – мысленно попросил он. – А то потом копыта подпиливать придётся.

– Лошадям сложнее, – серьёзно заметила она. – У них четыре конечности.

Он едва не сбился с шага от этого комментария.

В конце теста врач снял маску, посмотрел на распечатку.

– Тебе бы в спорткомитет, – пробормотал он. – Но раз уж сюда попал – будем считать, что повезло армии. Годен. Следующий.

После медиков их повели в ангар, который снаружи выглядел как обычный склад. Внутри оказалось иначе.

Зал был заполнен металлическими рамами, тренажёрами, стендами с оружием. В дальнем конце, за прозрачной перегородкой, стояло что-то вроде манекена в тяжёлой броне – чёрный, угловатый, с суставами, покрытыми сервоприводами.

– Ничего себе, – присвистнул Данила. – Это что за железный человек?

– Прототип лёгкого штурмового экзоскелета, – отозвался капитан Крылов, заметив, куда он смотрит. – Вам до него ещё далеко. Сейчас вы познакомитесь с тем, что реально будете трогать руками в ближайшие месяцы.

К ним подошёл мужчина в форме, но с инженерным шевроном – капитан Литвин. Очки, руки в царапинах, как будто он недавно ковырялся в железе.

– Так, бойцы, – сказал он. – Добро пожаловать в двадцать первый век войны. Многие из вас уже стреляли, бегали, лазили по грязи. Это всё хорошо. Но сейчас война меняется. В ход идут дистанционные платформы, орбитальные системы, полуавтономные комплексы. И вам нужно уметь с этим жить. Кто-нибудь слышал про орбитальный комплекс "Перун"?

– Слышали, – одновременно ответили несколько голосов.

У Артёма внутри что-то дрогнуло. Он не просто слышал. Он был там, когда тот жёг небо над ними. Ощутив это воспоминание, он с усилием его оттолкнул.

– "Перун" – это вершина айсберга, – продолжал Литвин. – Сверху – красивые видео и новости. Снизу – люди, которые подсвечивают цели, обеспечивают связь, ведут корректировку, страхуют наземные группы. Вы – потенциально среди них.

Он подвёл их к ближайшему стенду. На нём был закреплён макет странного устройства – что-то среднее между оптическим прицелом и блоком датчиков.

– Это современный комплекс разведки и целеуказания, – объяснил он. – Грубо говоря, ваши глаза и уши для всего, что наверху. Спутники, орбита, высокоточная артиллерия. Ваша задача – уметь выжить в поле, собрать информацию, передать её и не умереть до того, как железо скажет своё слово.

– А железо, бывает, опаздывает, – добавил Крылов. – Поэтому вы должны уметь действовать и без него.

Они разбились на подгруппы. Каждый подходил к устройству, надевал очки, пробовал наводиться. В видоискателе вспыхивали сетки, подсказки, контуры. Артём поднял прибор, прижал к глазам. Мир вокруг стал чуть другим: контрастнее, с маркерами температур, с обозначенными контурными линиями.

– Интересно, – тихо сказала Эйда. – Это внешний сенсорный модуль. Если со временем обеспечить доступ к потокам данных напрямую, можно будет совмещать их с твоими внутренними показателями. Картина мира станет плотнее.

– Мы их не украдём, – мысленно усмехнулся он. – Не переживай.

– Я не ворую, – обиделась она. – Я адаптирую.

– Уже страшно, – подумал он.

Литвин заглянул в его сторону.

– Не крути слишком резко, – сказал он. – Там стоит настройка под среднестатистические глаза. Если у тебя реакция выше, можешь словить перегрузку.

– Нормально, – ответил Артём. – Привыкну.

– Вот это ключевая фраза, – заметил инженер. – Только не перепутай привыкание с обыденностью. Эти штуки всё равно железо. Ломаются, глючат. Доверять надо, но проверять вдвойне.

В соседнем секторе ребята осваивали управление лёгкими наземными платформами – дистанционно управляемыми тележками с камерами. Кто-то радостно гонял её, как игрушечную машинку, пока капитан не рявкнул, что это не автодром, а средство разведки.

– Смотри, – толкнул Диану Данила, когда тот закончил с прицелом. – Там один почти перевернул штуку. Ему за это голову оторвут.

– Не оторвут, – вставил проходящий мимо прапорщик. – Пока он не в поле, а у нас под носом – отработают по шее. В поле уже некогда будет.

После обеда была тренажёрная часть. Но не с железом, а с перегрузками.

Их по двое загоняли в цилиндрическую капсулу, похожую на маленькую центрифугу. Внутри – кресла, ремни, экраны. Капитан Крылов объяснил простым языком:

– Война теперь не только в окопах. Есть переброски, есть высотные платформы, есть всякие интересные штуки, про которые вам, возможно, пока рано знать. Но одно я скажу: если вы сознание теряете при четырёх-пяти g, вас туда никто не посадит. А если хотите туда – придётся привыкать.

– А если мы не хотим? – пробормотал Витька.

– Тогда не падайте в обморок хотя бы на плацу, – отрезал капитан.

Артёму досталась пара с Данилой. Они сели в кресла, пристегнулись. Капсула закрылась, шум внешнего мира сменился гулом механизмов.

– Интересное ощущение, – сказал Данила, мотнув головой. – Как будто нас сейчас в космос запустят.

– Подожди, сначала покрутят, – ответил Артём.

– Готов? – спросила Эйда.

– Варианты? – мысленно уточнил он.

– Могу попробовать перераспределять кровь за счёт управления тонусом сосудов, – сказала она. – На таких уровнях нагрузки это даст эффект. Потребуется точная координация, но опыт прошлых перегрузок у нас уже есть.

– Действуй, – решил он.

Капсула начала вращаться. Сначала медленно – лёгкое покачивание, словно лифт тронулся. Потом нагрузка начала прижимать к креслу. В ушах зашумело, взгляд потяжелел. Цифры на дисплее перед глазами росли: 3 g, 4 g, 5…

– Шесть, – тихо отметила Эйда. – Я усиливаю тонус сосудов в ногах и нижней части тела, уменьшаю в верхней. Контролирую пульс. Не напрягайся лишнего.

– Легко сказать, – стиснул зубы он.

Тело пыталось уйти в серый туман, но туман отступал. В голове было ясно, будто кто-то подставил изнутри подпорки. Где-то слева Данила ругался сквозь зубы.

– Семь, – сообщила Эйда. – Это уже близко к максимальным эксплуатационным показателям для обычного человека. У тебя устойчивость выше средней. Я записываю профиль нагрузки.

– Главное, чтобы тебя не затошнило, – пробормотал он.

– У меня нет желудка, – сухо напомнила она.

Когда вращение остановилось, мир качнулся. Капсула открылась. Инструктор заглянул внутрь.

– Ну что, космонавты, – спросил он. – Кто ещё в сознании?

– Я, – отозвался Данила, пытаясь расстегнуть ремень. – Но, по-моему, я теперь буду ходить боком.

– Нормально держитесь, – оценил капитан, заглянув в планшет с данными. – Лазарев, у тебя показатели вообще любопытные. Давление чуть прыгнуло, но в пределах. Видно, в детстве на каруселях не сходил.

– В селе качели были, – выдохнул Артём. – На дереве.

– Вот и пригодилось, – кивнул капитан. – Ладно, отдых десять минут. Потом ещё серия – но уже с имитацией входа в атмосферу. Виртуально, конечно. Не переживайте, сжечь вас никто не даст.

– Пока, – добавил проходящий мимо прапорщик.

К вечеру они были вымотаны не меньше, чем после боевой операции. Мозг гудел от информации, мышцы от непривычной нагрузки, глаза от экранов и оптики.

В казарме учебного центра, куда их поселили на время курса, народ валился на койки без разговоров. Лишь несколько человек, среди них Данила, нашли в себе силы достать телефоны.

– Ты сестре писать будешь? – спросил он, переворачиваясь на бок.

– Завтра, – ответил Артём. – Сегодня если напишу, получится что-то вроде "живой, устал, всё сложно". Лучше соберу мысли.

– Смотри, – протянул Данила экран. – Новости. Опять про "Перун" показывают. Типа успешно отразил очередную угрозу. Красиво в космосе горит.

На видео показали анимацию: орбитальный цилиндр, лучи вниз, схематичные цели. Внизу бегущая строка про укрепление обороны.

– Людям показывают красивую сторону, – заметила Эйда. – Без запаха горящего металла и криков.

– А нам – другую, – отозвался он.

– Нам показывают реальную, – поправила она. – И ты сейчас двигаешься к тому, чтобы эта реальность стала ещё сложнее. Новые типы нагрузки: сенсорной, физической, информационной. Я буду подстраиваться. Но предупреждаю: где-то впереди придётся платить. Тело не бесконечно.

– Знаю, – устало сказал он. – Но если не я, то кто-то другой. А я хотя бы понимаю, за что плачу.

– Ты оправдываешь последствия, – мягко заметила она. – Это нормальный механизм психики. Главное – не забыть, что цена всё равно есть.

– Ты как психолог Громова, – усмехнулся он. – Только у неё погон побольше.

– У неё – погоны, – согласилась Эйда. – У меня – доступ к твоему сердцу. В прямом смысле. Поэтому я отдельно отмечу: сегодня ты расширил диапазон допустимых перегрузок. Это открывает ветку устойчивости к манёврам и высотным переходам. При должной тренировке ты сможешь выдерживать то, что для большинства критично.

– Что значит "ветку"? – насторожился он.

– Набор физиологических параметров, которые теперь связаны, – пояснила она. – Я буду усиливать их комплексно. Это не магия, а биология.

– Главное, чтобы хвост не вырос, – пробурчал он вслух.

– Что? – откликнулся с соседней койки Витька.

– Да так, – отмахнулся Артём. – С усталости говорю.

Где-то вдали, за стенами учебного центра, шла своя жизнь. На соседних полосах бегали другие группы контрактников, на плацу отрабатывали строевые элементы – не потому, что это было важно для войны, а потому, что армия без строя была бы уже другой армией.

На парковке гудели моторы. Колонна из пяти бронированных машин готовилась к ночному выходу на полигон. В гараже, освещённом белыми лампами, механики ругались из-за какого-то датчика, который снова показал ошибку.

В соседнем корпусе, в классе с компьютерными терминалами, офицеры учились работать с новыми системами управления огнём. Один из них тихо ругался, не попадая по нужной кнопке.

В штабе округа чьи-то пальцы ставили подписи под документами о следующих курсах, о новых наборах контрактников, о перераспределении техники. Чьи-то головы обсуждали, где завтра вспыхнет, и кого туда прокинуть.

Мир двигался. Не вокруг Артёма, но вместе с ним.

Он лежал на койке, слушал, как в казарме постепенно стихает шёпот, как кто-то храпит, как за окном проезжает машина. Внутри – тихое, ровное чувство усталости и странного удовлетворения: день прожит не зря.

Глава 10

К вечеру база чуть провисла, как человек после длинной смены. Днём здесь грохотали двигатели, визжали тормоза техники, орали сержанты и матросили солдаты. Сейчас же двор между боксами выдыхал пар только от редких БТРов, ползущих к ремзоне, и от людей, спешащих добежать до столовой до закрытия.

Артём сидел на нижней шконке, затягивая шнурки берцев, и вслушивался в казарму.

Обычно это был просто шум: храп, ругань, чьи-то шутки, музыка из телефона, чужие разговоры. С тех пор как модуль разогнал его слух, шум стал фоном настолько плотным, что мозг сам включил защиту. Всё превратилось в ровный гул, на котором всплывали только совсем уж резкие всплески: крик сержанта, хлопок двери, треск по рации.

Сейчас он сознательно попробовал «размотать» фон обратно.

— У тебя странное лицо, — сообщил сверху Данила. — Ты либо влюбился, либо опять что-то в голове крутишь. Второе пугает сильнее.

— Влюбился в мысль, — отозвался Артём. — Так что расслабься.

— Мысли взаимностью не отвечают, — хмыкнул Данила. — Собирайся давай. Сказали, через полчаса строевая — новый сержант, новая жопа.

Он спрыгнул на пол, поправил разгрузку и встал вполоборота к зеркалу на шкафчике, пытаясь пригладить вихорь на затылке.

— Как его хоть звать-то? — спросил он, не отрываясь от отражения. — Который «новый сержант». Я уже запутался, кого нам навешали.

— Журавлёв, — откликнулся с соседней шконки худой, жилистый Витька. — Старший сержант. Сказали, контрактник, из «тех, кто реально стрелял, а не в VR».

— «Те, кто реально стрелял», обычно начинают с фразы «вот в мою срочку…», — буркнул Данила. — И дальше час рассказывают, как они драили сортир зубной щёткой. Не хочу ещё одного такого.

— Лучше такой, чем тот, которого у нас до этого старшим отделения ставили, — вмешался со второй шконки Пашка. — Этот хоть по фоткам нормальный.

— По каким фоткам? — не понял Артём.

— Да у прапора на столе видел, — Пашка расплылся в заговорщицкой улыбке. — Там у него папочка лежит, а сверху лист с личным делом. Я случайно…

— Конечно, случайно, — прервал его Данила. — Ты если ещё раз будешь случайно лазить по чужим столам, тебе случайно ухо оторвут.

Пашка только фыркнул.

Артём поднялся, натянул китель и на секунду замер, закрыв глаза.

— Эйда, — позвал он мысленно. — Связь.

Тихий щелчок где-то на границе сознания — и знакомое присутствие скользнуло ближе. Без фанфар, без эффектов. Просто рядом с привычными мыслями стало теснее.

— Контакт, — отозвалась она ровным, спокойным тоном. — Канал связи стабилен.

— Помнишь ту ветку по слуху, которую мы прокачивали? — спросил он. — Я что-то про неё совсем забыл.

— Модификация сенсорики, подветка акустического восприятия, — кивнула она где-то в глубине. — Уровень — повышенный. Автоматическая фильтрация шума, расширенный диапазон частот, локализация источника звука по задержке сигнала. Используется постоянно.

— Вот, — он поморщился. — «Используется постоянно», так что я её и перестал замечать. Нам сегодня, похоже, предстоит весёлый выход. Может, есть смысл выжать из неё побольше?

Небольшая пауза, похожая на вдох.

— Возможно активация расширенного режима, — сказала Эйда. — Повышение чувствительности, расширение диапазона до ультразвука, усиление пространственной картинки по звуку. Побочные эффекты: перегрузка слуховой коры, головная боль, повышение утомляемости.

— А по времени?

— Рекомендуемый безопасный интервал активного использования — до двух часов при текущем состоянии.

Артём задумался. Два часа — много и мало одновременно. Для операции чаще всего критичен первый час-полтора.

— Включим, когда выйдем за периметр, — решил он. — Пока не надо, я и так всех слишком хорошо слышу.

— Принято, — отозвалась она. — Предлагаю заранее подготовить фильтры. Иначе ты рискуешь получить неконтролируемый поток акустической информации.

— Давай, — он выдохнул. — Только без превращения меня в сонар. Хотя…

Он усмехнулся сам себе.

— Ладно, чуть-чуть сонара не помешает.

— Подготовка параметров, — спокойно сказала Эйда. — На фоне.

В реальном мире Данила уже стоял у тумбочки, застёгивая ремень.

— Лазарев, — щёлкнул он пальцами перед его лицом. — Выход в реальность. Там строевая, потом брифинг, потом, возможно, веселуха.

— Уже, — сказал Артём. — Иду.

На плацу их выстроили в две шеренги, как всегда, когда командованию нужно произвести впечатление на кого-то нового.

Ветер продувал через китель, небо налилось свинцом. По краю плаца тянулись привычные декорации военной жизни: ржавый учебный танк, ободранный плакат с лозунгом про честь и долг, аккуратно припаркованные БТРы, на которых совсем недавно ещё меняли блоки после обстрелов.

У входа в штаб появился капитан Стрелецкий. Рядом с ним — незнакомый мужчина в старой, но аккуратно подогнанной поле, с нашивкой старшего сержанта. Лицо — не молодое, но и не старое, с заметной полосой шрама от виска к скулам. Глаза — спокойные, серые.

— Рота, смирно! — гаркнул дежурный сержант.

Стрелецкий прошёлся взглядом по строю, как будто проверял, все ли на месте после вчерашнего дня.

— Товарищи солдаты, — начал он. — Для тех, кто ещё не в курсе, у нас кадровое пополнение. Старший сержант Журавлёв Андрей Сергеевич, из соседней бригады. Боевой опыт есть, голова тоже.

Он чуть повернулся к сержанту.

— Временно принимает на себя управление двумя отделениями третьего взвода.

Взгляд капитана коротко скользнул по шеренге, остановился где-то рядом с Артёмом и Данилой.

— Конкретно — вами, зайчики.

Кто-то хмыкнул. Журавлёв улыбаться не стал.

— Здравствуйте, товарищи, — сказал он просто. Голос низкий, без ора, но так, что слышно было до последнего в строю. — Меня можно звать по фамилии, можно по званию, можно никак, главное — слышать команды. У нас сегодня будет возможность познакомиться ближе, в поле.

Он чуть прищурился.

— До конца года, судя по обстановке, у вас выбор не очень велик: либо учиться воевать, либо учиться быть статистикой. Я предпочитаю первый вариант. Кто со мной — шаг вперёд.

Строй не шелохнулся — это был не тот вопрос, который предполагает голосование. Но внутри, по ощущениям, у многих чуть подпрыгнула тревога.

— Шутник, — шепнул Данила сквозь зубы. — «Статистика».

— Не нравится — становись по росту, — так же тихо отозвался Артём.

Журавлёв сделал шаг вперёд, задержал взгляд на их ряду, как будто уже примерял к себе.

— Конкретику получите в классе, — сказал он. — Там и поговорим. Рота, вольно. Дежурный, третьему взводу — на брифинг.

Класс, где они обычно смотрели учебные фильмы и гоняли VR-сценарии, сейчас был перекроен под «взрослую» обстановку. На доске — не лозунги, а спутниковые снимки. На экране — карта участка границы, грубо перечёркнутая разноцветными линиями.

Журавлёв встал у доски и резким движением маркера обвёл один из квадратиков на карте.

— Задача, — сказал он. — Условно, вот здесь.

Маркёр чиркнул по зелёным пикселям на спутниковом фото.

— Промзона бывшего логистического узла. До недавних событий — складской комплекс, сейчас — помойка с дырками в крышах, но с довольно живой начинкой. По данным разведки, противник использует часть сооружений как ретранслятор и пункт скрытого размещения операторов БПЛА.

Он поднял взгляд.

— Наши в последнее время жалуются, что с этого направления слишком часто прилетают «птички» и мешают жить. Штаб решил, что пора вежливо попросить ребят прекратить этим заниматься. Метод просьбы — подрыв оборудования и, по возможности, захват архивов и одного-двух специалистов. Вопросы?

Рука поднялась почти сразу. Разумеется, Данила.

— Товарищ старший сержант, — вытянулся он. — А почему мы? У нас же здесь объект ПВО, мы вроде как больше по щиту, чем по ножам.

— Потому что вы ближайшие, кто умеет хотя бы более-менее тихо ходить и не стрелять себе в ногу, — без тени улыбки ответил Журавлёв. — И потому что ваш капитан согласился. Ещё вопросы?

— Противник? — спросил Артём. — Кто именно?

— Формально — «незаконные вооружённые формирования», — сержант чуть пожал плечами. — По факту — та же самая сторона, что сидит у нас напротив по линии. Часть — местные, часть — инструкторы. Оружие, техника, связь — натовские. У нас на бумаге всё аккуратно: никто ни с кем официально не воюет, просто одни группы неизвестного происхождения мешают другим группам неизвестного происхождения.

Он на секунду замолчал.

— Для вас разницы нет. Любой, кто стреляет в нашу сторону, — цель.

Он провёл маркером ещё по нескольким линиям.

— Третьему взводу, двум отделениям, под моим командованием — скрытный выход в этот квадрат. Задача: обеспечить подступ для основной группы, что пойдёт следом, выставить маячки, обозначить проходы, зачистить внешние посты, если получится — тихо снять наблюдателей. После чего — отход по второму маршруту.

Маркёр ткнул в другую линию.

— Время — ночь, выход через два часа. До этого — подготовка, проверка снаряги, короткая прогонка VR по похожему сценарию. Связь — кодированная, основная частота — вот, резервная — вот.

Он коротко изложил режимы, позывные, условные слова.

Артём слушал и параллельно отмечал: подслеповатый спутниковый снимок складывался в голове с мысленным «трёхмерным» вариантом. Балки, крыши, арки ворот, железнодорожные пути. Промзона — это всегда квест с кучей уровней.

— Особенность объекта, — продолжил Журавлёв, — в том, что там полно железа, бетона, ржавчины и чего только нет. Наши обычные каналы наблюдения там захлёбываются. Это плюс для противника и маленький плюс для нас: их БПЛА там хуже видят, радары тупят. Придётся полагаться на глаза и уши.

Он обвёл взглядом бойцов.

— Я знаю, что вас гоняли по VR, — сказал он. — Но предупреждаю: там пахнуть не умеют, холод не кусается и пули не входят в землю так, как в реале. Не путайте тренировку с жизнью.

Он чуть кивнул в сторону, где сидели Артём и Данила.

— Пара человек у вас уже была в горячих точках. Остальные будут делать выводы на ходу. Ничего, справимся.

Брифинг продолжался ещё минут двадцать: подробности, сигналы, схема отхода. Вопросы задавали всё меньше — чем конкретнее становилось задание, тем больше бойцы переходили внутрь себя, к привычной подготовке.

Когда их отпустили, в классе остался только шорох стульев и короткое, нервное пересмеивание.

— Всё начинается, — пробормотал Данила, подталкивая плечом Артёма. — Ты заметил, как он сказал: «пара человек уже была»? Это он про тебя с той мишенью?

— Про всех, кто был под орбитой, — отозвался Артём. — Это не отменяет того, что сегодня можно облажаться по-новому.

— Оптимист, — буркнул Данила.

VR-тренажёр, который они ненавидели и одновременно уважали, встретил их привычным запахом пластика и озона. Шлемы, перчатки, платформы с ограничителями. Смех над теми, кто в первый раз падал на ровном месте, здесь был давней традицией.

Сейчас тренировка была короткой и жёсткой. Без долгих вступлений.

Им загрузили сценарий, максимально похожий на предстоящий: промзона, ночь, холод, неприятный серый туман над рельсами. Артём уже через минуту поймал себя на том, что почти не слышит «VR-ности» картинки — модуль и собственный опыт подставляли ощущения с поля, и мозг дорисовывал запахи даже там, где система их не передавала.

— Не увлекайся, — тихо напомнила Эйда. — Это симуляция, полезна только для отработки действий, не для эмоциональной привязки.

— Понимаю, — коротко ответил он.

Они двигались колонной по узкой улице между складами. На углу — условный пост. На крыше — манекен наблюдателя, который превращался в красное пятно при точном выстреле.

Команды Журавлёва звучали спокойно и чётко, будто это очередное занятие, а не репетиция возможной смерти.

— Лазарев, слух, — бросил он в один из моментов. — Что слышишь справа?

Артём прислушался. В VR звук был прописан упрощённо, но модуль всё равно пытался анализировать.

— Вентилятор на крыше, — сказал он. — Металлический скрип… ничего живого.

— А слева?

— Капает вода, где-то дальше проехала машина… — он пожал плечами. — Всё.

— Хорошо, — только и сказал сержант. — Запоминай ощущения. В поле будет сложнее.

После двух залпов, одной условной подорванной растяжки и трёх погибших «виртуалов» их выдернули из симуляции.

Шлем снялся с головы с хрустом липкой прокладки. На секунду стало странно — реальный свет казался слишком ярким.

— Ну как? — Данила потер ладонью лицо. — Снова устроили «помрите все в первой же засаде»?

— Это был облегчённый вариант, — невозмутимо заметил Журавлёв, проходя мимо. — В реальности я не буду писать вам на лбу маркером, где растяжка. Собирайтесь. Выход через сорок минут.

Камазы выехали за ворота, качнув брезентовыми тентами, и свернули на просёлок, уходящий к тёмной полосе леса. Дорога подпрыгивала под колёсами, солдаты подпрыгивали вместе с ней, гремя железом разгрузок и магазинам в подсумках.

В кузове было полутемно. Лишь редкие пятна света от щелей в тенте вырезали по лицам белые полосы.

Кто-то нервно жевал сухарь. Кто-то молча подпирал плечом борт. Данила, как всегда, не мог сидеть спокойно и тихо.

— Так, — шептал он, наклоняясь к Артёму. — Если что, я проворачиваю классическую тактику: падаю лицом вниз и делаю вид, что местная флора.

— Главное — не перепутать, где у флоры ствол, — отозвался Артём.

Пашка, сидевший напротив, усмехнулся.

— Ты вот шутишь, Данил, — сказал он. — А мне чё-то не смешно. Меня в VR сегодня два раза всухую сняли, причём с одной и той же позиции.

— Это было не VR, это была репетиция судьбы, — мрачно сообщил Данила. — Запомни место, где тебя убили, и просто туда не ходи.

— Меньше суеверий, — выдохнул Артём. — Больше смотреть под ноги.

Он снова прикрыл глаза.

— Можно? — спросил он у Эйды. — Пора включать.

— Параметры фильтра готовы, — ответила она. — Активировать расширенный режим?

— Да, — коротко сказал он.

В следующую секунду мир внутри изменился.

Обычно слух — это фон. Сейчас он стал как будто резче, объёмнее. Сквозь грохот двигателя КамАЗа проступили другие слои: шорох одежды соседей, стук кольца о металл, как у того дальнего, дыхание человека с насморком, скрип ремня, который упирался в торцевую доску кузова. Снаружи — шипение шин по грязи, редкие отдалённые звуки трассы.

— Фильтрация? — уточнил он.

— Провожу, — ответила Эйда. — Будут приоритетно выделяться ритмичные шаги, механические шумы, характерные для техники, и резкие изменения уровня звука. Постараюсь подавлять лишнюю речь, чтобы не перегружать тебя.

Чуть-чуть приглушился гвалт соседей. Но шаги караульных, идущих где-то у ворот, он слышал так ясно, будто они шли рядом.

— Странно, — пробормотал он одними губами.

— Что? — тут же шевельнулся Данила. — Уже началось?

— Просто… громко, — ответил Артём. — Потом расскажу.

Журавлёв, сидевший у кабины, казалось, просто дремал. Но как только КамАЗ притормозил, он распахнул глаза и постучал по борту.

— Тихо, — сказал он. — Сейчас дальше — пешком.

Они выгрузились в темноту.

Лес вдоль просёлка был гол, как выбритая голова: чёрные стволы, редкие ветки, чуть припорошенные грязным снегом. Небо над ними было низким, серым, почти без звёзд — свет отдалённого города и базы забивал всё.

— Порядок такой, — шёпотом проговорил Журавлёв, когда отделения выстроились. — Первое отделение — впереди, второе — на дистанции. Я между. Расстояние держим такое, чтобы видеть силуэты, но не наступать друг другу на пятки. Связь минимальная, без лишних разговоров.

Он обвёл взглядом ряды.

— Лазарев, — сказал он. — Ты у нас слухач сегодня. Если что услышишь — не поленись ткнуть меня. Даже если тебе покажется, что это ерунда.

— Есть, — коротко ответил Артём.

— Остальные — лишнего не изображать. Идём, как тренировались. На случай контакта — схема «веер», отход на резервный маршрут помните?

— Так точно, — тихо проговорили сразу несколько голосов.

Они двинулись.

Лес принял их без особой радости. Через пару минут КамАЗы ушли назад, и звук моторов растворился. Остались только собственные шаги, редкий шорох веток и далёкий гул трассы где-то справа.

Слух, разогнанный модификацией, работал на полную.

Он слышал, как снег под ногами Данилы сплющивается тоньше, чем под Пашкой — тот ступал тяжелее. Слышал, как кто-то позади чуть чаще дышит — наверняка это тот новенький из соседнего отделения, у которого выносливость пока хромала. Где-то впереди еле слышно скрипнуло дерево, перегнувшаяся ветка. Под землёй, казалось, шуршала вода — то ли ручей, то ли просто мокрая канава.

— Состояние? — тихо спросил он мысленно.

— Нагрузки в пределах нормы, — ответила Эйда. — ЧСС слегка повышена, но в допустимых границах. Сенсорная нагрузка увеличена, но пока не критична.

Она выдержала паузу.

— Впереди справа — аномальный паттерн.

Он чуть замедлил шаг, стараясь не менять ритм заметно.

— Какой?

— Шум механического характера. Возможно — железная конструкция, колышущаяся на ветру. Возможно — слабо работающий генератор. Источник — примерно на два часа, дистанцию уточнить сложно.

— Скажи, когда ближе определишь, — подумал он. — Не нагружай сейчас деталями сильно, а то я тут и так всё слышу.

Он чуть подался вперёд и легонько толкнул плечом Данилу.

— Справа железо, — шепнул он. — Не громко, но есть. Сержанту скажу, как подойдём ближе.

— Ты меня пугаешь, — прошептал в ответ Данила. — Я там в жизни ничего не слышу, кроме собственных соплей.

— Это твой базовый режим, — отрезал Артём.

Они вышли к границе леса минут через двадцать. Впереди, внизу, начиналась промзона.

Даже в темноте её было видно по обрывкам света: где-то тускло горели жёлтые окна, где-то мигали красным остатки старых сигнальных ламп, где-то в небе горизонтальную линию резал блеклый отблеск от дальнего освещения.

Журавлёв поднял руку, останавливая колонну.

— Дальше — по схеме, — тихо сказал он. — Первое отделение — вдоль забора, до западного угла. Второе — чуть выше, вдоль насыпи. Сигналы — как на брифинге. Лишних героев не надо.

Он бросил взгляд на Артёма.

— Объект, о котором ты говорил?

Артём чуть кивнул.

— Там, — показал он коротким движением в нужную сторону. — Что-то железное, не очень большое. Шум стабильный.

— Ладно, подойдём — посмотрим, — кивнул сержант.

Они спустились по склону, скользя по мерзлой земле.

Забор промзоны оказался таким, как и во всех подобных местах: жёсткая сетка, местами проломленная, местами подпереченная какой-то хламиной. Проволока кое-где висела клочьями, кое-где была натянута свежей петлёй. По сравнению с VR-картинкой — было грязнее, пахло остро железом и гниющим мусором.

— Вон там, — шепнул Артём, когда они приблизились. — Слышишь?

Журавлёв прислушался, наклонив голову.

— Ветер, — после паузы сказал он. — Кусок железа болтается.

Артём слышал больше: глухое, чуть вибрирующее гудение, будто где-то под железом работал маленький мотор.

— Там внутри что-то тянет ток, — тихо сказал он. — Небольшой генератор, может быть. Или аккумулятор с какой-то нагрузкой.

Сержант посмотрел на него чуть внимательнее.

— У тебя слух — как у собаки? — спокойно спросил он.

— Скорее как у селектора в лаборатории, — отозвался Артём. — Просто слышно.

Журавлёв кивнул.

— Понятно. Тогда ты там первый смотришь, — сказал он. — Если это их самоделка — аккуратно разберём. Если что-то «умное» — пометим и обойдём.

Он поднял руку.

— Первое отделение — за мной. Остальным — ждать у этого пролёта.

Они пролезли через порванную сетку, стараясь не задеть свежую проволоку.

Железо оказалось старой вентиляционной коробкой, к которой кто-то аккуратно прикрутил небольшой ящик, маскировавшийся под кусок ржавчины. Шум исходил оттуда.

— Эйда? — спросил Артём.

— Высокочастотный шум, — ответила она. — Близкий к тому, что издают некоторые виды радиомаяков и датчиков движения. Вероятно — автономный сенсор.

— Маяк, — тихо сказал он. — Маленький.

— Вижу, — Журавлёв нагнулся, шевельнув коробку рукавом. — Аккуратно работает. Не трогаем. Обойдём по дуге.

Он бросил короткий взгляд на Артёма.

— Хорошо, что заметил.

Потом уже, чуть тише, добавил:

— Будешь у меня «локатор».

Дальше всё некоторое время шло по плану.

Первое отделение тихо ползло вдоль ржавых стен, между кучами палет и контейнеров, задыхаясь от запаха старого топлива и плесени. Где-то вдали хлопнула железная дверь, прошуршал поезд — железнодорожная ветка всё ещё была жива.

Слух рисовал карту даже там, где глаза не справлялись.

В правом складе — что-то большое и пустое, звук шагов оттуда уходил долгим эхом. В левом — завал, слышно было только, как капает вода. Где-то дальше работал ещё один генератор, но гул от него был такой, как от старых промышленных агрегатов — нерегулярный, с провалами, как дыхание астматика.

Человеческие шаги отличались от всего этого сразу. Чёткий, упругий ритм, голенище о бетон, часто — небольшой скрип подошвы, если обувь дешевая.

— Впереди двое, — прошептал Артём через несколько минут. — Медленно ходят взад-вперёд, метров за тридцать, может сорок.

— Откуда знаешь? — тихо спросил кто-то сзади.

— Слышно, — отрезал он. — Два разных веса, у одного подошва скрипит, как старая резина.

— Направление? — уточнил Журавлёв.

— Прямо по коридору между складами. Слева перепад по звуку — там, возможно, улица или пустырь. Справа — сплошная стена.

Сержант кивнул самому себе и жестом показал схему: двое уходят в «кошачий шаг» и обходят с глазу, двое остаются на страховании, сам он — чуть сзади.

В реальности всё заняло секунд сорок.

В ответвляющейся проходе мелькнула тень. Потом — вторая. Пальцы нервно сжались на рукояти автомата. Журавлёв встал так, чтобы контролировать обе линии. Когда чужой силуэт встал в профиль на фоне более светлой стены, всё случилось очень быстро: две тёмные вспышки, два коротких хлопка со стороны тех, кто ушёл вперёд.

В VR убитые превращались в красные силуэты и исчезали. Здесь они просто рухнули на бетон, глухо и окончательно.

— Контроль, — тихо сказал сержант.

— Есть, — такой же тихий голос спереди.

— Идём, — скомандовал он.

Артём отмечал, как сердце ускорило шаг. Но дыхание держалось ровно — выносливость, накачанная бесконечными марш-бросками и доведённая модулем до очень высокого уровня, делала своё дело.

— Фиксирую повышение уровня кортизола, — спокойно отметила Эйда. — Это ожидаемо. Держи ритм дыхания, чтобы стабилизировать состояние.

— Потом будешь лекции читать, — отозвался он. — Сейчас слушаем.

Основная проблема ночных операций — не противник. Противник хотя бы иногда подаёт голос. Проблема — неизвестность.

Когда они добрались до назначенной точки и на своём месте выставили первый маяк, чувствовалось, будто они ещё только вошли во входной зал подземелья. Главные неприятности всегда дальше.

— Первый маяк — активирован, — прошептал Журавлёв в гарнитуру. — «Гамма» на связи, приём.

— «Гамма», это «Север», — отозвался тихий голос старшего по операции. — Сигнал стабильный. Продолжайте по маршруту. Время до выхода основной группы — тридцать минут.

Пауза.

— Уровень шума по линии пока в норме. Если заметите что-то необычное — докладывайте.

— Вас понял, «Север», — ответил сержант. — Продолжаем.

Они сместились ещё на квартал вглубь промзоны.

Чем дальше они заходили, тем плотнее становился воздух — не физически, а по ощущению. Звуки приглушились: бетонные коробки глотали эхо. Где-то позади пропал даже гул дальнего города. Остались только их шаги, редкий стук капли о металл и тихий гул генератора в далёком складе.

И ещё один звук.

Тихий, ровный, но с интонацией чего-то слишком правильного для этой хаотичной помойки.

— Впереди работает оптика, — шепнула Эйда. — Частота вращения характерна для некоторых моделей панорамных камер.

— Где? — мысленно спросил он.

— Прямо по курсу, на высоте около трёх метров. Возможно — на углу здания.

Артём нахмурился, вслушиваясь.

Действительно, сквозь общий фон проступил тихий, почти неслышимый для обычного уха шорох пластика и механики. Как будто кто-то очень медленно вращал глаза по кругу.

— Камера, — прошептал он Журавлёву. — На углу справа, повыше. Вращается, сектор — примерно девяносто градусов.

Сержант поднял взгляд, всматриваясь в темноту. Потом кивнул.

— Вижу, — сказал он. — Хорошо.

Он жестом остановил колонну.

— Обход, — тихо приказал. — Лишних силуэтов не светим.

Они сместились чуть левее, прячась в тени контейнеров.

Ещё через несколько минут путь им перегородила куча мусора и старых палет. Слух подсказывал, что там гнездятся крысы — шорох маленьких лап по дереву, лёгкий писк.

И ещё — на границе слышимости, где-то наверху, — то, что не принадлежало ни крысам, ни ветру.

Сухой, едва слышный щелчок. Пауза. Щелчок. Снова.

— Что это? — спросил он.

— Вполне возможно — перевод предохранителя, — ответила Эйда. — Но частота и равномерность нехарактерны.

Она, как всегда, не спешила с выводами.

— Может быть — какой-то механизм. Но я бы считала это потенциальной угрозой.

— Справа наверху кто-то шевелится, — шепнул он сержанту. — Похоже, оружие. Щёлкает.

Журавлёв на секунду задержал дыхание, вслушиваясь сам. Потом выругался одними губами.

— «Кот», — позвал он по шёпоту одного из бойцов. — Вверх глянь.

Невысокий, сухой парень с калёным взглядом, отвечающий за оптику и снайперскую часть отряда, аккуратно высунулся из-за мусора, подняв прицел.

— Есть, — прошипел он через пару секунд. — На крыше два балбеса. Один с трубой, второй стоит. Смотрят на дорогу, нас не видят, пока тень держим.

— Дистанция?

— Метров семьдесят, может, восемьдесят.

— Снимешь?

—Если оба сразу, то только вдвоём, — буркнул «Кот». — Один я не успею, второй поднимет ор. Либо ждать, пока отвернутся.

Артём прислушался глубже.

Шорох одежды. Еле слышное покашливание. Скрип ремня. Ещё одно лёгкое постукивание — наверное, ногой о крыши.

Он почувствовал, как у него слегка по спине пробежала дрожь. Слух сделал мир ближе, чем хотелось бы.

— Они пока расслаблены, — сказал он тихо. — Один курит, пальцами по железу стучит. Если их снять, то сейчас. Дальше будет хуже.

Журавлёв пожал плечами.

— Снимать, — решил он. — «Кот» — первого, Седой — второго. По моему.

Он поднял руку, отсчитывая.

Три. Два. Один.

Два глухих хлопка почти слились.

Слух поймал звук двух тел, падающих на металл, как мешки с песком. Лёгкое дребезжание — оружие, ударившееся о крышу.

И — тишина.

— Контроль, — сказал сержант.

— Чисто, — отозвался «Кот».

Они продолжили движение.

Почти до самого нужного квадрата всё шло по этому неуютно-ровному сценарию: обнаружить — обойти, обнаружить — снять, отметить маяком, двинуться дальше.

Всегда есть момент, когда всё ломается. Он наступил внезапно и почти буднично.

Они проходили вдоль длинного, узкого коридора между двумя рядами складов. Над головой — разорванная крыша, над ней — грязное небо. Земля под ногами была не ровная, а с ямами, лужами, кусками арматуры.

Слух гнал перед собой привычный фронт звуков. Впереди — пока ничего. Слева — перекатывается камень. Справа — где-то под крышей тихо ворчит старый вентилятор.

И вдруг — один звук, выбивающийся из всей этой картины. Чужой.

Короткий, сухой скрежет металла по металлу. Как будто кто-то задел стволом по перилам.

— Стоп, — выдохнул он.

Журавлёв остановился мгновенно. Рука вверх.

— Что?

— Спереди слева, — прошептал Артём. — Где-то за тем контейнером. Очень тихо, но кто-то двигал железо. Не крыса.

Сержант не стал спорить. Только покосился на него с коротким, внимательным интересом.

— «Кот», — снова позвал он. — Вверх и слева.

Снайпер аккуратно поднялся на одну из бетонных «тумб», увеличивая угол.

— Есть, — почти сразу прошептал он. — Засада. Четверо. Две пары. Оружие — что-то типа карабинов и один ПЗРК. Сидят, ждут. Если бы мы вышли дальше по коридору, сняли бы нас, как на полигоне.

Данила чуть слышно выдохнул мат.

— Неплохо, — тихо сказал Журавлёв. — Очень неплохо.

Он посмотрел на Артёма.

— В следующий раз, если услышишь хоть что-то похожее — тормози сразу, не думай.

— Понял, — коротко ответил Артём.

Потом всё снова стало боевой рутиной.

Сержант перекинул пару человек на фланг, дал «Коту» и ещё одному стрелку лучшие позиции, отвёл основную группу чуть назад. Когда засадники решили, что пора проверить коридор более активно, они сами попали под перекрёстный огонь.

Первые два выстрела были точными. Третий ушёл чуть выше — по звуку пуля чиркнула по металлу крыши. В ответ противник успел выдать пару очередей наугад — одна пуля прошла совсем близко, так, что Артём почти физически почувствовал её свист возле уха.

— Ложись! — крикнул кто-то.

Он уже лежал — реакция, выточенная до автоматизма, сработала раньше.

Грохот, крики, короткий треск.

Потом — опять тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием своих и редким эхом.

— Потерь нет, — прошептал кто-то.

— Своих нет, — поправил Журавлёв. — У тех — минус четыре.

Вторая половина задания пошла совсем не по учебнику.

Когда они поставили третий маяк и приготовились закрепиться в точке, чтобы дождаться основную группу, в эфире прошипел чужой, пока ещё спокойный голос «Севера»:

— «Гамма», «Север». Ситуация меняется. По данным других каналов, противник поднимает две лёгкие группы со стороны восточного сектора. Возможен контакт в вашем районе. Останетесь на месте, пока мы подтянем остальные. Готовность к обороне.

— Принял, «Север», — ответил Журавлёв. — Закрепляемся.

Закрепляться в промзоне — то ещё удовольствие. Укрытий вроде много, но каждое — одновременно и ловушка. Высокий контейнер прикрывает от огня спереди — но оставляет открытым сверху. Дверь склада можно использовать как щит — но если её прижмут огнём, изнутри уже не вылезешь.

— Распределяемся тройками, — тихо сказал сержант, показывая схему. — Входы под контролем, сектора определили. «Кот» — наверху, остальным — по низу. Без самодеятельности.

Он внимательно посмотрел на Артёма.

— Твоя задача — уши.

— Понял, — ответил Артём.

Шум мира вокруг стал настолько плотным, что голова тихо ныла. Но в этом шуме можно было найти нужное — и это перевешивало дискомфорт.

Время растянулось.

Минуты тянулись, как растянутая пружина. Сначала ничего не происходило. Потом — появились дополнительные звуки.

Сначала — почти неслышный гул мотора где-то далеко. Потом — шорох шин по грязи. Потом — то самое, что всегда отличает солдат от гражданских: синхронные шаги, даже если люди пытаются идти расслабленно. Ритм выдаёт.

— Пятнадцать, может двадцать человек, — прошептал он. — Дистанция — метров триста. Подходят с востока.

— Скорость? — спросил Журавлёв.

— Быстрее, чем патруль, но не бегом. Стараются идти тихо.

Сержант сжал губы.

— Будут заходить на наш сектор, — сказал он. — «Север», это «Гамма». Контакт вероятен в ближайшие пять-десять минут. Усиление успеете?

— «Гамма», это «Север», — голос в эфире был всё так же спокоен. — Основная группа задерживается по другим причинам. Держитесь. В случае явного перевеса — отход по второму маршруту, без попытки удержать квадрат.

— Вас понял, — сказал Журавлёв.

Он выключил гарнитуру и посмотрел на своих.

— Ну что, — тихо проговорил он. — Сейчас будет чуть веселее, чем на тренировке.

Когда первые силуэты показались внизу, на линии между двумя складскими корпусами, Артём услышал их раньше, чем увидел.

Слух рисовал картину: шесть человек идут впереди, остальные — чуть сзади. У двоих впереди шаг чуть тяжелее — возможно, бронежилеты или переноска чего-то. Где-то справа ругнулся кто-то на чужом языке, часто слышавшемся в их сводках.

— Два отделения, — прошептал он. — Примерно.

— Вижу, — откликнулся «Кот» сверху. — Прямо по коридору. Они пока нас не пасут.

Он затянул дыхание.

— Хотите — могу первым огонь открыть. Но тогда заваруха будет конкретная.

Журавлёв молча считал что-то в голове.

— Нет, — наконец сказал он. — Пока посмотрим, куда выйдут. Если пройдут мимо — лучше. Нам задача не с ними стреляться, а маяки поставить.

Силуэты действительно прошли чуть ниже, не поднимая глаз. Но Артём слышал ещё одно.

Слева, на крыше, едва уловимый скрип. Кто-то лёг, кто-то перекатился. Снимают позицию.

— Наверху один, — прошептал он. — Слева над ними.

— Кто-нибудь его видит? — спросил сержант.

— Щас, — выдохнул «Кот». — Ага. Вижу, гадина. Он смотрит как раз в нашу сторону, только пока не понимает, куда именно.

— Снимаешь?

— Снимаю.

Щелчок затвора был улавливаем только для Артёма. Выстрел — всё равно глухой, с глушителем. Тело на крыше дёрнулось и исчезло из сектора обзора.

Внизу один из противников остановился, поднял голову, что-то сказал. Голос — настороженный.

— Заметили, — тихо произнёс Данила.

— Ещё нет, — так же тихо ответил Журавлёв. — Сейчас заметят.

Заметили через минуту.

Пока один из них поднимался на крытую лестницу, чтобы проверить товарища, остальные начали расползаться по укрытиям. Ритм шагов изменился, стал резче и беспорядочнее.

— Всё, они раскусили, — сказал «Кот». — Больше тихо не получится.

— Тогда работаем, — отрезал сержант. — По схемам. Огонь по моей.

Первый выстрел противника был почти случайным — очередью в сторону, где предположительно мог сидеть снайпер. Пули чиркнули по бетону, одна прошла совсем близко от укрытия Артёма.

Он почувствовал, как воздух рядом будто дрогнул.

— Контакт, — спокойно констатировала Эйда. — Уровень угрозы — высокий. Рекомендую снизить время реакции.

— Делай, — бросил он мысленно.

Мир чуть уплотнился. Время не замедлилось — просто каждое движение стало распадаться на большее количество шагов. Он видел, как враг выглядывает из-за угла, как вибрирует ствол оружия перед выстрелом, как плечо Данилы напрягается, готовясь броситься к следующему укрытию.

Слух и зрение сплелись в одну линию.

Выстрел он услышал ещё до хлопка — по мелким звукам внутри оружия, по движению газа в стволе. Предсказать траекторию было так же легко, как угадать, куда упадёт камень, если его бросить.

Он сменил позицию ещё до того, как пуля ударила в бетон, где он только что был.

— Слушай, — прокомментировала Эйда. — В этом режиме резко растёт нагрузка на сосуды мозга. Не удерживай его долго.

— Держу столько, сколько надо, — отрезал он. — Потом можешь выносить мозг.

Бой в промзоне редко выглядит красиво. Это набор коротких рывков, криков, глухих ударов и редких ярких вспышек.

Они работали по схеме, но с поправкой на хаос.

Данила — пара коротких очередей, смена позиции. Пашка — контроль бокового прохода. «Кот» — выстрелы по тем, кто пытался высунуться на открытые участки. Журавлёв — сухие команды.

— Левый, двое на углу, работай. — Справа — обход, прикрой. — Не высовывайся, пока не сказал.

Артём чувствовал, как внутри всё движется в одном ритме с этим. Выстрел — шаг — вдох — перекат — голос — снова выстрел.

Но слух по-прежнему слышал больше.

Он услышал, как один из противников, который вроде бы исчез из поля зрения, ползёт по металлической лестнице на второй уровень. Лестница скрипела на ноты чуть выше телесного диапазона, но модификация ловила их.

— Сверху слева, лестница, — крикнул он, даже не давая себе времени «переводить» в спокойный шёпот.

Журавлёв отреагировал мгновенно.

— «Кот»!

Снайпер уже переводил ствол. Выстрел — скрип лестницы прервался глухим ударом тела.

В какой-то момент противник понял, что замять всё не получится, и вызвал подкрепление.

Артём услышал это раньше, чем по рации кто-то сказал «дополнительные». Новый звук мотора, другой по тону. Больше лошадиных сил, тяжелее машина.

— К нам что-то едет, — выдохнул он. — Тяжёлое. Метров двести, не больше.

— Какого чёрта… — начал было Данила.

— «Север», это «Гамма», — резко вышел на связь Журавлёв. — У противника техника. По звуку — лёгкая броня. Если завяжемся, без артподдержки отойти будет тяжело. Ускоряйтесь там.

Ответ пришёл с задержкой в несколько секунд, которые показались длиннее минуты.

— «Гамма», держитесь двумя тройками, остальным готовиться к отходу, — отозвался «Север». — Артподдержка будет, но не сразу. Координаты?

Журавлёв быстро обозначил квадрат.

— Принято, — ответили ему.

— Слышал? — сержант посмотрел на своих. — Вариант «все живы и довольны» нам сегодня не завезли. Работать аккуратно.

Он коротко махнул рукой в сторону одного из проходов.

— Второе отделение — готовиться к отходу по резерву. Первое — со мной, держим этих красавцев, пока остальные ноги делают. По команде все — «по норам».

Это был плохой план и одновременно единственно возможный.

Артём чувствовал, как внутри всё сжалось. Любой уход части людей под огнём — это шанс превратить тех, кто остаётся, в мишени.

Он стиснул зубы.

— Эйда.

— Слушаю.

— Подними выносливость ещё на чуть-чуть. Если перегорю — будешь потом меня собирать.

— Осознаю риск, — сказала она. — Коррекция параметров.

Чуть потяжелели руки, но дыхание стало легче, как будто добавили кислорода.

— И звук не отпускай, — добавил он.

— Не отпущу.

Отход редко выглядит красиво. Особенно когда часть группы должна оставаться.

Второе отделение начало уходить по заранее намеченному маршруту. Первый поворот — в тени склада, второй — через пролом в заборе, третий — по узкой канаве вдоль железной дороги.

Первое отделение, вместе с Журавлёвым, Артёмом, Данилой, Пашкой и Котом, держало фронт.

Противник, чёртовы «незаконные формирования», лезли упрямо, как вода. На каждом следующем углу возникал новый ствол, новая тень. В воздухе уже стоял запах пороха и металла.

Машина, которую слышал Артём, наконец показалась. Небольшой броневик, что-то из тех моделей, которые часто мелькали в сводках — западная техника, перекрашенная в местные цвета. Она остановилась чуть дальше, высадив несколько человек, а потом, не спеша, начала двигаться ближе.

— Гранатомёт у кого? — коротко бросил Журавлёв.

— У меня, — откликнулся Пашка.

— Заряд — кумулятивный?

— Да.

— Сэкономим пока. Если подойдёт ближе, попробуешь в моторку. Но без героизма, ясно?

— Ясно, — кивнул Пашка, сглатывая.

Слух Артёма был перегружен до предела.

Он слышал всё. Как по каркасу броневика перекатываются звенья гусеницы. Как в его моторе что-то чуть стучит — явно техника была не новая. Как один из солдат противника прислонился спиной к контейнеру, и тот откликнулся глухим металлическим стоном.

И как Данила, сидящий рядом, чуть учащённо дышит, хотя старается делать вид, что всё в порядке.

— Общая вероятность выживания всё ещё в допустимых пределах. — Отозвалась Эйда

Она выдержала паузу.

— Предлагаю перейти на более агрессивный профиль использования слуховой модификации в узком секторе. Сконцентрироваться только на тех звуках, которые несут прямую угрозу.

— Давай, — выдохнул он.

Мир сузился.

Исчезли дыхание своих, исчезли крысы, исчез даже гул дальнего города. Остались три типа звука: движение металла, движение ботинок по бетону, щёлчки оружия.

Их оказалось слишком много.

Когда всё наконец закончилось, это было не похоже на победу. Скорее — на то самое «выжили ещё раз».

Артподдержка пришла внезапно и громко: где-то за пределами промзоны коротко ударила дальняя артиллерия, вытряхнув стекло из окон. По броневику, застопорившемуся возле угла склада, прошёлся точный залп. Металл завернулся, как бумага, шум мотора захлебнулся.

Противник, потеряв броню, не стал пробитьваться дальше. Огонь постепенно стих, шаги начали удаляться, перетекая в шепот и редкие крики.

— Они уходят, — сказал Артём, прислушиваясь. — Быстро. Забирают раненых.

Он позволил слуху слегка отпустить стянутое в узкий сектор поле. Шум мира хлынул обратно, как вода в ушах.

Голова пронзила тупая боль.

— Деактивируй расширенный режим, — спокойно сказала Эйда. — Иначе будет хуже.

— Отключай, — выдохнул он.

Постепенно шум стал привычным, более ровным. Слух всё ещё был острее обычного, но уже не рвал мозг.

— Потери? — спросил Журавлёв.

Они быстро пересчитались.

Один из их — ранен. Пуля прошла по касательной, разодрав плечо, но не задев кость. Один из бойцов соседнего отделения, оставшийся на фиксирующей позиции, не откликался — позже выяснится, что его сняли в самом начале встречи с бронёй.

— Двое раненых, один погибший, — подвёл итог сержант. — По противнику — минимум пятнадцать-шестнадцать минус, броня — выведена, точка — отмечена, маяки — стоят.

Он устало вытер лоб рукавом.

— «Север», это «Гамма». Задача выполнена частично: ретрансляционный узел помечен, часть наружной охраны снята, броня противника — уничтожена. Имеем двоих трёхсотых, одного двухсотого. Запрашиваем эвакуацию и дальнейшие указания.

— «Гамма», это «Север», — голос в эфире на этот раз был чуть теплее. — Принято. Эвакуация выдвинулась. Ваша задача — дотянуть до неё и не умереть по дороге.

Короткая пауза.

— Работа выполнена хорошо. Смотреть будем потом.

Журавлёв усмехнулся одними губами.

— Услышал, — сказал он. — Дотянем.

Данила чуть толкнул Артёма в плечо.

— Ты, конечно, псих, — сказал он тихо. — Но полезный. Когда у тебя слух такой резкий стал? Нас бы сегодня минимум два раза разложили.

— Спасибо, что сделал мне комплимент в форме диагноза, — ответил Артём. — А слух у меня всегда такой был.

Обратный путь был короче.

Не потому, что расстояние стало меньше. Просто мозг, выжатый боем, меньше цеплялся за детали. Каждый шаг был как ещё один вздох: сделал — значит, жив. Сделал — значит, ближе к своим.

Когда они наконец выбрались к тому самому лесу, откуда приходили, и увидели силуэты свои камазы, казалось, прошла не пара часов, а полдня.

— Загружаться, — коротко скомандовал Журавлёв. — Раненых — аккуратно. Остальным — не валиться, пока до базы не доедем.

В кузове было так же темно и тесно, как по пути туда. Только теперь вместо нервных шуток — тяжёлое молчание, прерываемое редкими репликами.

— Ты норм? — тихо спросил Данила, когда машина тронулась.

— Относительно, — ответил Артём.

Голова болела, как после трёх дней без сна. Но дыхание уже выровнялось, руки — перестали слегка подрагивать.

— Можешь прописать мне какие-нибудь обезболы? — спросил он в сторону Эйды.

— Фармакологические вмешательства сейчас нежелательны, — спокойно ответила она. — Организм сам справится. Я уже провожу мягкую коррекцию сосудистого тонуса. Рекомендую отдых и сон после возвращения.

— Это я и без тебя знаю, — проворчал он мысленно. — Как там, кстати, мои параметры?

— Слуховая ветка сенсорики получила значительный объём данных, — отозвалась Эйда. — На фоне боя произошла микроподстройка. При желании можно будет позже закрепить изменения, улучшив способность локализовать источники звука в сложной акустической среде.

Она выдержала паузу.

— Выносливость выросла незначительно, но стабильно. Реакция — в пределах прежнего уровня, но подтверждена как надёжно фиксируемая.

Голос её стал чуть мягче.

— При этом общий ресурс организма израсходован выше среднего. Тебе нужен отдых.

— Получу, — подумал он. — Если сержанты дадут.

— Я буду настойчиво рекомендовать, — сказала она.

Он усмехнулся.

— Капитан и сержант у меня уже есть, спасибо. Мне ещё внутренний начальник был нужен.

— Твоя безопасность — мой приоритет.

— Знаю, — чуть мягче ответил он. — Просто не превращай меня в человека, который работает только ушами и таблицами. Я ещё жить хочу.

— Пока ты жив, этот сценарий возможен, — спокойно ответила Эйда. — Остальное — вопрос твоих решений.

Он на секунду закрыл глаза, опираясь спиной о борт, чувствуя, как машина подпрыгивает на кочках.

Где-то далеко, вне тента, шумели ночные ветра, гудели линии электропередач, проезжали редкие машины. Слух всё ещё «слышал» больше, чем раньше, но теперь это воспринималось как просто более подробный мир, а не как лавина.

— Журавлёв сказал, что я локатор, — вспомнил он вдруг.

— Это близко к правде, — отметила Эйда. — Но ты — не только слух. Важно сохранить баланс.

— Вот этим мы и займёмся, если нам дадут поспать, — решил Артём.

На базе их встретили без фанфар.

Дежурный по части коротко глянул в сторону КамАЗа, заметив носилки с раненым, и только кивнул. В медпункт ушли те, кому требовалась помощь, остальные — в класс на короткий разбор.

В классе пахло порохом и потом. Снимки промзоны всё ещё висели на доске. На одном из них теперь маркером были обведены новые зоны — там, где они столкнулись с засадой, там, где сгорел броневик.

Капитан Стрелецкий стоял у доски, руки за спиной. Рядом — Журавлёв, с усталым, но живым взглядом.

— Итак, — сказал капитан. — Результаты.

Он вскользь перечислил: маяки — стоят, броня — выведена, потери — зачтены, противник — получил по зубам, но целиком не уничтожен.

Потом перевёл взгляд на бойцов.

— Отдельно хочу отметить, — сказал он, — что без своевременного обнаружения пары вещей мы бы сейчас обсуждали не одного двухсотого, а, возможно, куда более печальные цифры.

Он слегка кивнул в сторону Артёма.

— Лазарев, у тебя, оказывается, очень хорошие уши.

В классе кто-то тихо хмыкнул.

— Постараюсь не растерять, — сказал Артём, чувствуя на себе десятки взглядов.

— Не растеряй, — кивнул капитан. — И не сломай. В остальном — разбор полётов будет детальный завтра. На сегодня — свободны. Те, кто не в наряде и не в медпункте, — в казарму, отдых, без самодеятельности.

Когда они вышли из класса, Данила тихо толкнул Артёма в бок.

— Ты, значит, теперь очень хорошие уши, — сказал он. — Надо тебе позывной менять.

Он задумчиво почесал затылок.

— «Радист». Или «Фонарик». Хотя нет… «Слухач»?

— Пошёл ты, — устало сказал Артём. — Я и так звеню.

— Это у тебя мозг звенит, — хмыкнул Данила. — А уши, судя по всему, работают.

В казарме было тепло, светло и на удивление тихо. Уставшие бойцы рассосались по шконкам, кто-то уже заснул, упав, не раздеваясь. Кто-то сидел на краю кровати, глядя в одну точку. Бой всегда оставляет после себя именно такую тишину — густую, вязкую.

Артём рухнул на шконку, даже не стараясь аккуратно снять берцы. Мышцы ныло приятной тупой болью, как после тяжёлой тренировки. Голова — всё ещё гудела.

— Не вырубайся сразу, — тихо сказала Эйда. — Нужно хотя бы немного восстановить дыхание, иначе сон будет тяжёлым.

— Ты, конечно, заботливая, — пробормотал он. — Ладно.

Он несколько раз глубоко вдохнул, выдохнул, отслеживая, как грудная клетка поднимается и опускается.

— Если тебе от этого легче, — добавил он мысленно, — то знай: сегодня ты была полезна.

— В пределах моей функциональности, — ответила она. — Отдельно отмечаю: твоя готовность использовать слуховую ветку повысила её эффективность. При повторении подобных сценариев рекомендую планировать заранее распределение нагрузки по времени.

— То есть я должен заранее знать, когда в меня будут стрелять? — усмехнулся он.

— Нет, — спокойно сказала она. — Но ты можешь заранее знать, когда вероятность этого выше.

Она едва заметно «помолчала».

— И ещё. Ваша реакция на похвалу командира отмечена как фактор, повышающий мотивацию. Это полезно.

— Ты решила вести дневник моих эмоций? — спросил он, прикрыв глаза.

— Я веду мониторинг, — уточнила она. — Это часть задачи по сохранению тебя в живых.

Он хмыкнул и наконец позволил себе провалиться в сон.

Слух ещё какое-то время ловил обрывки звуков казармы: храп Данилы сверху, тихий разговор двух бойцов в дальнем углу, шорох одеял. Но постепенно всё это отдалилось, стало частью какого-то далёкого фона.

Перед тем как окончательно выключиться, он успел подумать только одно:

Сегодня эта проклятая тишина перед выстрелом была на его стороне.

Завтра — кто знает.

Глава 11

Утро началось с того, что Артём наконец-то захрипел.

Не от простуды, не от крика. От того, что бежал уже восьмой круг по бетонному кольцу вокруг части, в полной выкладке, с бронежилетом, автоматом, магазинами, водой, аптечкой и ещё кучей всякого железа, которое норовило ударить по рёбрам на каждом шаге.

На шестом круге он поймал себя на мысли, что ждёт привычного чувства: стягивающего обруча в груди, глухой боли под ложечкой, тяжёлых ног, которые превращаются в ватные. На седьмом — заметил, что ничего такого не наступает. Пульс высок, дыхание частое, но не сбитое, мышцы работают в плотном, ровном режиме.

На восьмом круге его наконец-то догнала Эйда.

— Стоп, — сказала она спокойно, без привычного электронного налёта. Голос звучал так, как будто она бежала рядом всё это время и сама только сейчас решила перевести дух. — Хватит наматывать бетон. Остановись и послушай.

Он сбросил скорость до шага, потом до медленной трусцы и, наконец, замер у ржавого турника, опираясь ладонью о шершавый металл. Пар валил изо рта, дыхание было тяжёлым, но не разорванным на рваные куски.

— Ну? — хрипло спросил он мысленно. — Сломался?

— Наоборот, — ответила она. — Закончили крупное обновление. Я подвела итоги всей твоей физической ветки за последнее время.

Он фыркнул.

— Ты как бухгалтерша в поликлинике сказала.

— Могу и справку выдать, — спокойно отозвалась она. — Смотри.

Где-то в глубине головы слегка щёлкнуло, как будто кто-то перевёл переключатель.

Ощущения не были ослепительными. Никакого взрыва силы, никакого волшебного облегчения. Наоборот — всё словно чуть-чуть притихло, собралось в один пучок.

— Ты до этого качал отдельные параметры, — продолжила Эйда. — Выносливость, силовую отдачу, стабильность суставов, работу сердца, компенсацию молочной кислоты, скорость реакции. Локально. Теперь я подвела их под общий профиль.

Она ненадолго замолчала, и Артём вдруг почувствовал, как сердце выходит на новый, необычно устойчивый ритм. Никакой аномальной частоты — просто ровный, мощный удар, ещё один, ещё.

— Сейчас, если коротко, — сказала она, — ты стал… цельнее. Нагрузка распределяется по системе равномернее. Мышечные группы включаются синхроннее, органы работают с меньшим провалом по ресурсам. Это значит:

— Бегу дольше, бью сильнее, падаю позже, — закончил за неё Артём. — Платой всё равно будет, да?

— Всегда. Ты уже живёшь на верхней границе того, что может выдать человеческое тело без перелома конструкции. Дальше без новых типов адаптации будет не рост, а износ. Но пока мы просто подтянули всё до общего уровня.

Она чуть мягче добавила:

— Для твоей категории нагрузки это честный верхний сегмент. Биологический максимум не прямо сейчас, но уже рядом.

— Хорошо, что не сказала "поздравляю, вы стали почти медведем", — буркнул он.

— Хочешь, могу и так сформулировать, — сухо сказала она. — Но потом ты будешь чувствовать себя идиотом каждый раз, когда будешь задыхаться на лестнице.

Он усмехнулся вслух, выпрямился, сделал пару пробных приседаний. Ноги откликались пружинящим усилием, бронежилет перестал казаться плитой, вдавленной в грудь. Тело как будто переставили в другой диапазон: тот же он, только собранный, без разброса.

— Сколько держать такой режим? — спросил он. — В бою, я имею в виду.

— При нормальном распределении — несколько часов активной работы, — ответила Эйда. — Пики — минутами. Но если уйдёшь в красную зону и будешь игнорировать сигналы, я тебя не вытащу без последствий.

Она сделала лёгкую паузу и добавила:

— Не забывай, Артём, у тебя нет запасного тела. Быстрее, сильнее — да. Бессмертный — нет.

— Помню, — коротко ответил он.

Где-то за спиной загремели голоса, щёлкнул затвор. На беговую дорожку вывалилось звено контрактников, кто-то уже матерился на ранний подъём.

— Лазарев! — крикнул знакомый голос. — Ты чего там, круги святости наматываешь? Инструктаж через двадцать минут!

Сержант Пахомов, невысокий, коренастый, с вечными мешками под глазами, махнул ему рукой.

— Иду, — отозвался Артём.

Он сорвался с места и рывком преодолел оставшиеся десяток метров до края поля. В этот раз он отчётливо почувствовал: ускорение даётся так, как будто его внутрь вставили ещё одну пружину. Не сверхъестественно, но ощутимо.

— Только не вздумай это демонстративно показывать, — сухо сказала Эйда. — Пусть думают, что тебе просто "повезло" с генетикой и тренировками.

— Сам знаю, — ответил он, уже вслух выдыхая пар.

Инструктаж проводили в знакомом классе с облупленными стенами, старой плазмой и новым проектором, который упорно не хотел дружить с армейским ноутбуком.

На стенах висели схемы, которые все видели уже десятки раз: сектора, условные обозначения, стрелочки, круги поражения. И всё равно каждый раз их вывешивали заново, как будто наглядность могла отвести пулю.

Рота уже была почти в полном составе. Кто-то ещё дожёвывал кашу из одноразовой миски, кто-то пил чай из огромной кружки с облезлым гербом части, кто-то клевал носом, но шутить не смел — Пахомов взглядом мог отправить на дополнительную полосу препятствий без лишних слов.

— Сели, замолчали, — сказал он, как только дверь закрылась. — Сегодня без сказок на ночь, будет сказка на день.

Сзади кто-то хмыкнул, но тихо.

Вперед вышел старший лейтенант Зотов — сухой, узколицый, с аккуратно подстриженной бородой и вечным выражением умеренного недовольства. Он положил на стол папку, кивнул Пахомову, тот выключил общий свет, оставив только тусклое освещение и свет от проектора.

На экране возникла спутниковая фотография: серые квадраты зданий, пятна разорванных крыш, чёрные точки воронок.

— Район объекта вы все примерно представляете, — начал Зотов. — Промзона на стыке серого сектора и ихнего переднего края. Раньше тут были склады, ремонтные боксы и автопарк. После обмена ударами — сюда прилетели и наши, и их. Часть площадки превратилась в мусор, часть — в чёрта знает что.

Он щёлкнул кликером. На снимке появились красные овалы.

— Разведка с воздуха помогла ровно настолько, насколько ей дали помешать. Их средства РЭБ и маскировка работают нормально. С дронов видим только верхушки. Под навесами, в цехах, в подвалах может быть всё что угодно: от пустоты до ротного опорника.

Щелчок.

Теперь на снимке поверх овалов прорисовали несколько зелёных линий.

— Задача наша простая, как сапёрная лопата. Группа выходит сюда, проходит по этому коридору, доходит до вот этой точки… — он выделил маленький квадрат. — Это бывшая котельная. Там, по данным радиоперехвата, у них радиоточка и склад. Нужно:

Он поднял руку, загибая пальцы.

— Раз. Проверить, есть ли там жизнь. Два. Если жизни слишком много — снять координаты, уйти. Три. Если жизни умеренно и без лишних глаз — по ситуации: подорвать, перекрошить, но без фанатизма.

— А если жизни нет вообще? — спросил кто-то сзади.

— Тогда вы вернётесь и честно скажете, что там только призраки и крысы, — без тени улыбки ответил Зотов. — Но поверьте, парни, призраки нас не интересуют. А вот их радио и логистика — очень.

Пахомов шагнул вперёд.

— Работаете сегодня, как и в прошлую операцию, под моим командованием, — напомнил он. — Два отделения вперёд, одно страхует фланг, одно — резерв. Связь — по шифрованным каналам, плюс резервные частоты. Дроны над вами будут, но ненадолго: помехи. Не надейтесь, что за каждым углом сначала заглянет камера, а уже потом вы. Так не будет.

Он обвёл зал взглядом.

— Вопросы?

— По вооружению, товарищ старший лейтенант, — поднял руку один из бойцов. — Как в прошлый раз? Без тяжёлого?

— Как в прошлый, — кивнул Зотов. — Лёгкие пулемёты, автоматы, гранатомёты. Без бронетехники внутрь не лезем, в промзоне она только мешает и создаёт хорошую цель.

Он сделал паузу, посмотрел на Артёма.

— Лазарев.

— Я, — отозвался тот.

— Тебе отдельное указание. Ты уже засветился на прошлой операции как человек, который хорошо чувствует обстановку. Работаем в связке, ясно?

— Ясно, — кивнул Артём.

— И ещё, — добавил Пахомов, уже для всех. — Если по вам начинают работать плотно, с нескольких направлений — кричите. Я лучше услышу лишний раз и ругнусь, чем потом по мешкам вас собирать будем.

Он закрыл папку.

— Всё. Десять минут на сборы, потом — на технику.

Комната оружия встретила их привычным запахом масла, металла и пота. Автоматы лежали на стеллажах, как аккуратно уложенные дрова, пулемёты — на отдельной полке, тяжёлые, массивные. На стене висела самодельная табличка с кривой надписью: «Кто плохо чистит ствол — плохо живёт».

— Лазарев, ты опять этот берёшь? — спросил каптер, глядя, как Артём уверенно тянет свой автомат.

— Привык, — пожал плечами Артём. — Он меня ещё ни разу не подвёл.

Автомат был не новый: на цевье виднелись потертости, приклад чуть поскрипывал, но внутри он был отчищен до идеального блеска. Несколько магазинов в разгрузке, ещё один — в подсумке на поясе.

Он переложил оружие в руки, почувствовав знакомую тяжесть. Магазин — в приёмник, проверка, щелчок затвора. Всё, как всегда.

— На этот раз гранат побольше возьмите, — бросил им Пахомов, проходя мимо. — В промзоне без них никуда.

Металлические цилиндры легли в подсумки, один — в нагрудный карман, на случай, если всё пойдёт совершенно не по плану. Пахомов тоже набрал пару лишних.

— Броню не забудьте прижать, — заметил Данила, застёгивая свой жилет. — В прошлый раз у Смирнова под ребро песок набился так, что он потом три дня кашлял.

— Это не броня виновата, а твой юмор, — отозвался Смирнов, подтягивая ремни. — Земля сама пыталась тебя заткнуть, а попала по мне.

Общий смех разрядил атмосферу ненадолго. Потом наступила привычная предбоевое молчание: каждый возился со своим снаряжением, прикладывал к губам фляжку, протирал оптику, проверял ремни.

— Ты не забывай, — тихо напомнила Эйда, пока он затягивал ремни разгрузки. — Сила у тебя выросла, но бронежилет весить меньше не стал. Только не начинай таскать за всех — заметят.

— Постараюсь, — ответил он мысленно.

— Не "постараюсь", а "буду контролировать", — строго поправила она. — И ещё. Твой слух всё так же выше нормы. Я отфильтрую часть мусора, но ты сам не лезь во всё подряд. Если услышишь что-то, что ставит под угрозу группу — действуй. Но не устраивай цирк.

— Принял, — коротко ответил он.

Он щёлкнул защёлкой шлема, проверил крепление наушников и микрофона. Звук мира чуть приглушился, но не исчез. За бронехлопком в соседнем ряду, за глухим шорохом ремней он различал мелочи: как кто-то нервно перекатывает магазин в руках, как ещё один боец дважды подряд проверяет затвор, не доверяя собственным пальцам.

— Дыши ровно, — сказала Эйда. — Тебе ещё бегать и стрелять, а не считать чужие вдохи.

— Ты же для этого тут, — отозвался он. — Чтобы считать вместе со мной.

— Я не вместо тебя. Я — с тобой, — спокойно ответила она.

Колонна броневиков качнула часть и выползла на дорогу, ухая подвеской на каждой яме. Внутри было тесно. Бойцы сидели напротив друг друга, коленями почти упираясь в чужие разгрузки. В тесном железном брюхе пахло соляркой, металлом, выдохами, резиной.

Двигатель басовито ворчал где-то сзади, колёса стучали по трещинам асфальта. За узкими бойницами мелькали заснеженные поля, редкие полосы леса, пятна чёрной земли, которую переворачивали то снаряды, то траки.

— Сколько нам туда пилить, товарищ сержант? — спросил кто-то из глубины салона.

— Пилить будешь дома доску, когда дембель возьмёшь, — отозвался Пахомов. — А сейчас — двадцать с небольшим. До точки выгрузки. Дальше сами ножками.

— Да что там двадцать, — усмехнулся Данила. — Главное — обратно пешком не возвращаться.

— Обратно вас, романтиков, нести будем, — буркнул Смирнов. — На руках, с оркестром.

— Вот этого как раз не надо, — тихо сказал Артём.

Он сидел ближе к выходу, придерживая автомат одной рукой, второй — упираясь в бок броневика. Водитель чуть крутанул рулём, машину качнуло, но он почти не шелохнулся — тело само сыграло с инерцией, не давая, казалось бы, неизбежному удару в борт случиться.

— Ну что, Лазарев, — наклонился к нему Данила. — После отпуска не разучился в банке лежать?

— Банка — это бассейн, а не броня, — поправил его кто-то сзади.

— Для вас всё броня, что железное, — не согласился Данила. — А для меня броня — это когда нас сверху не накрывают.

— Помолчи, — мягко сказал Пахомов. — А то услышит кто-нибудь "там" и обидится.

Внешний мир постепенно менялся. Поля сменялись редкими деревьями, потом — обгоревшими остовами, потом — низкими бетонными коробками. Вдалеке в небо торчали чёрные, оплавленные скелеты заводских труб, будто зубы выбитых гигантских челюстей.

— Скоро будем, — сообщил водитель, не оборачиваясь. — До переднего крайнего — пара километров.

Связист, сидевший ближе к кабине, прижал гарнитуру к уху.

— Слышу, товарищ старший лейтенант, — сказал он. — Связь держится. Помехи есть, но пока терпимо.

— Держите второй канал свободным, — напомнил Пахомов. — Если основной забьют, не оставайтесь немыми.

— Принято.

Броневик замедлил ход, потом остановился. Тишина после гула двигателя показалась почти звенящей. Только лёгкий ветер прошелестел по броне, принес запахи холодного воздуха, копоти и далёкого дыма.

— Выгрузка, — коротко бросил Пахомов. — Пошли, котики.

Люки откинулись, внутрь хлынуло серое небо. Один за другим бойцы спрыгивали на потрескавшийся асфальт, осматривались, растягивались в линии.

Артём, оказавшись снаружи, на мгновение задержал взгляд на горизонте. Промзона лежала впереди — покорёженная, с провалившимися крышами, с мёртвыми окнами, за которыми могло быть всё что угодно.

— Идёшь первым справа, — сказал Пахомов, подходя к нему. — Данила — рядом. Смирнов — чуть сзади. Дистанцию держите, но не растягивайтесь до состояния соплей.

— Понял, — кивнул Артём.

Он проверил ремень автомата, ещё раз огляделся. Броневики один за другим сдавали назад, уходя в укрытие за перелом местности. Здесь им было делать нечего: громоздкие, слишком заметные, слишком хрупкие для работы в бетонных кишках промзоны.

— Ну что, — тихо сказал Данила, появляясь справа. — Пойдём прогуляемся по чужому двору.

Первые сотни метров путь шёл по разбитой дороге, вдоль которой высились остатки когда-то ровных складских стен. Здесь и там по фасадам были видны чёрные пятна гарей, в стенах — рваные дыры, воронки возле обочины заполнились грязным снегом.

Снег в промзоне был особенный — серый, с прожилками сажи, с вкраплениями мелких обломков. Он с хрустом ломался под ногами, оставляя на поверхности грубые отпечатки армейских берцев.

— Красота, — мрачно заметил Смирнов. — Хоть открытки печатай.

— Печатают, — отозвался кто-то из второго отделения. — Только не вам показывают.

Артём шёл чуть впереди, контролируя правый сектор. Автомат — в руках, палец — на спусковом крючке, но не внутри скобы. Глаза цеплялись за каждый проём, каждую щель, каждую возможную точку, откуда могло высунуться чужое дуло.

Мир звучал.

До включения модификации слуха это был бы просто фон: ветер, редкие металлические скрипы, шорохи одежды товарищей. Сейчас, с отфильтрованным шумом, он слышал больше: дальний стук какого-то незакреплённого листа железа, перекатывающиеся в стороне камешки, даже ровное, но чуть напряжённое дыхание Данилы.

— Ты слышишь, как я паникую, да? — хмыкнул тот негромко, не поворачивая головы.

— Слышу, как ты дышишь, — так же тихо ответил Артём. — До паники ещё далеко.

— Ну и ладно, — выдохнул Данила. — Я себе оставлю право попаниковать, когда по нам начнут реально лупить.

— Ты своё право профукаешь, — вмешался сзади Смирнов. — Как всегда.

— Тише, — коротко бросил Пахомов. — Я тоже люблю юмор, но не в прицеле.

Они свернули с основной дороги в проезд между двумя корпусами. Здесь было теснее. Слева тянулась стена с выбитыми окнами первого этажа, заколоченными вторыми. Справа — низкая бетонная ограда с проржавевшей сеткой. За ней — площадка, заваленная старыми поддонами и остатками металлических конструкций.

Артём остановился на секунду, прислушиваясь. Эйда чуть приглушила общий фон. В большом, сером шуме промзоны стало проще выцепить отдельные нотки.

Пока — пусто. Ни шагов, ни голосов, ни хлопков.

— Чисто, — прошептал он.

— Двигаемся, — кивнул Пахомов.

Они прошли ещё метров пятьдесят. Тут промзона начала меняться. Вместо относительно целых стен пошли проломы, провалы, провисшие балки. Где-то сверху висели остатки металлических лестниц, распахнутых, как сломанные крылья.

— Стой, — резко сказал Артём.

Он сам не сразу понял, что именно поймал. Нечто мельчайшее, едва слышимое — как лёгкий металлический щелчок где-то впереди и чуть выше. Не ветер, не скрип. Другой тембр, сухой, короткий.

— Что? — напрягся Данила.

— Впереди, второй этаж, примерно на одиннадцать часов, — тихо сказал Артём. — Что-то щёлкнуло. Похоже, металл об металл. Не ветер.

— Сколько? — спросил Пахомов уже другим голосом.

— Один источник, — ответила Эйда так, что он почти почувствовал её слова, а не услышал. — Без гарантии, но звук один.

— Не знаю, — осторожно сказал Артём вслух. — Похоже на один шаг, или кто-то передвинул железку. Точно не скажу, слишком далеко. Но не похоже на пустоту.

— Принято, — на лице Пахомова ничего не изменилось. — Лазарев, Данила — вправо, через площадку. Смирнов — держишь сектор на втором этаже, окна. Остальные — ждут.

— Есть, — коротко ответил Артём.

Он чуть сменил хватку, прижался ближе к бетонной ограде и быстрым, но контролируемым шагом двинулся вдоль неё, стараясь не шуметь больше необходимого. Снег под ногами хрустел, но не слишком громко.

За оградой, в заваленной хламом площадке, было тесно. Между поддонами можно было протиснуться, но с трудом. Зато оттуда открывался другой угол зрения на тот самый корпус, из которого мог исходить звук.

— Смирнов, работаешь глазами, — тихо сказал по рации Пахомов. — Если увидишь движение — не стреляешь сразу. Сообщаешь. Сначала координаты, потом огонь.

— Понял, — ответил Смирнов.

Артём замер, чуть приподняв автомат, прижимаясь щекой к прикладу. Он поймал в прицел одно из окон второго этажа — как раз то, из которого мог быть звук. Тёмный провал, куски стекла по краям, чуть провисшая рама.

— Ничего, — шепнул Данила. — Может, крыса.

— Может, — согласился Артём. И вслух, в эфир: — Я в окне ничего не вижу. Тепла тоже нет.

— Тепло мы здесь особо не увидим, — напомнила Эйда. — Стены толстые, разница температур маленькая. Не надейся.

Он уже собирался сказать, что, возможно, это и правда мусор, когда услышал второе. Ещё более тихое, но теперь уже знакомое: как кто-то аккуратно касается металла пальцем, пытаясь не издать лишнего звука.

— Есть, — коротко сказал он. — То же место. Движение.

— Сколько? — спросил Пахомов.

— Всё ещё один источник, — сказала Эйда. — Ближе. Сдвиг по координатам небольшой.

— Похоже на одного, — подтвердил Артём. — Осторожно. Либо наблюдатель, либо стрелок.

— Лазарев, я дам тебе возможность поработать, — сказал Пахомов после короткой паузы. — Данила, страхуешь. Если сейчас всё тихо решим — хорошо. Если нет — готовьтесь к приёму гостей.

Он набрал в лёгкие воздух, голос стал жёстче:

— Всем: внимание. Возможен контакт. Не шумим, но будьте готовы.

Артём сглотнул, почувствовав, как в животе привычно сжалось что-то маленькое и холодное. Тело реагировало знакомо, но по-другому: внутренний холод не превращался в дрожь, а собирался в плотный кусок внимания.

— Не торопись, — сказала Эйда. — У тебя есть секунды. Используй их.

Он неохотно отвёл прицел от окна, осмотрел фасад целиком. Воронки, пятна, ржавые потёки. На первом этаже — ворота с распахнутой створкой, внутрь уходил тёмный проём, заваленный обломками.

— Если он стрелок, — тихо сказал он, — ему невыгодно шуметь без цели. Значит, он кого-то ждёт или уже кого-то увидел.

— А может, он просто так железяку гладит, — пробормотал Данила. — От скуки.

— Не говори глупостей, — отрезал Пахомов. — Лазарев, действуй. Но без фокусов.

— Принял, — сказал Артём.

Он чуть сдвинулся вправо, чтобы сменить угол. Из площадки с поддонами открывался кусок стены под другим ракурсом. В сумраке окна что-то мелькнуло — едва намеченный контур, как будто чья-то голова оторвалась от края и снова прижалась.

Сердце ударило чаще, но ровно.

Он сделал вдох, выдох, плавно опустил мушку чуть ниже предполагаемого уровня головы. Если стрелок сейчас чуть поднимется, то окажется как раз в линии огня. Главное — не дёрнуться раньше времени.

Время растянулось. Секунда. Две. Три.

В проёме что-то шевельнулось. Контур стал плотнее.

Артём не ждал.

Две короткие очереди — по три патрона каждая — ударили в фасад. Стекло, которое ещё держалось на раме, взорвалось россыпью осколков. По стене прошлись линии тёмных отметин.

В проёме мелькнуло что-то неровное, как будто кто-то рухнул вниз, сбитый с точки.

— Контакт, — коротко сказал Артём. — Второй этаж, окно. Цель ушла вниз.

— Смирнов? — мгновенно спросил Пахомов.

— Вижу падение, — отозвался тот. — Не уверен, живой или уже нет.

Чуть позже добавил: — Кровь на подоконнике. Скорее всего, снял.

— Молодец, — сказал Пахомов. — Но это не значит, что он был один. Все наготове.

Почти сразу после выстрелов промзона на секунду затихла, а потом, как по команде, ожила.

Где-то слева, за другим корпусом, коротко хлопнула очередь. Ещё через мгновение — отрывистый голос, не по-русски, с характерным акцентом. Противник.

— Пошло, — мрачно заметил Данила.

— Левый сектор, готовность, — скомандовал Пахомов. — Второе отделение — туда. Первое — контролируете фасад. Лазарев, Данила — на месте, не лезете вперёд.

— Ага, сейчас, — буркнул Данила, но вслух сказал: — Есть.

Артём снова приник к прицелу. Стрельба на левом фланге усилилась. Судя по звуку, там работали автоматы и один пулемёт. Ответный огонь был порывистым, но плотным.

— Их четверо-пятеро, — сказала Эйда. — По звуку — не меньше. Дистанция около ста метров, за углом.

— Слышал, — ответил он мысленно.

Сверху, из того же окна, где он только что стрелял, посыпалась пыль. Внутри здания кто-то двигался. Не так аккуратно, как первый — громче, тяжелее. Возможно, двое.

— Они шевелятся, — тихо сообщил он. — Внутри.

— Насколько близко? — спросил Пахомов.

— Ещё на втором этаже, — ответил Артём. — Не бегут к окну. Похоже, оттаскивают того, кого я зацепил.

— И пусть тащат, — отрезал Пахомов. — Нам их доброта только на руку.

Стрельба слева продолжалась. Один из их пулемётов начал работать по той стороне, подавляя противника. Пули стучали по бетону, рикошетили от металлических остовов. В воздухе повис запах пороха.

— Держи себя в руках, — напомнила Эйда. — Ты сейчас на адреналине. Не забывай про дыхание.

Он машинально выровнял вдох, ощутил, как сердце чуть сбавило скорость, но осталось в рабочем высоком диапазоне. Тело слушалось. Не было ни дрожи в руках, ни блокирующей тяжести в ногах.

— Ну что, медведь, — тихо сказал Данила, не отрывая взгляда от своего сектора. — Как там внутри? Все системы в норме?

— Медведь в берлоге, — ответил Артём. — Ждёт, когда к нему кто-нибудь зайдёт.

Бой слева закончился так же быстро, как начался. Несколько минут плотных очередей, короткие команды, пара глухих хлопков гранат — и тишина, прерываемая только отдельными одиночными выстрелами.

— Второе отделение, доклад, — потребовал по рации Зотов.

— Контакт был с группой до отделения, — отозвался их командир, старший сержант Кравцов. — Троих положили, один ушёл за корпус, добиваем. Наши — один ранен легко, осколок, работаем.

Пауза.

— Радиостанцию у них нашли. Коротковолновка, провод. Настроена на местную сетку.

— Молодцы, — сказал Зотов. — Отметьте точку, заберите то, что движется и стреляет, и идите дальше по маршруту.

Он переключился. — Первое отделение, как у вас?

— Пока тихо, — ответил Пахомов. — Один стрелок снят, в здании движение, но без выхода.

— Не провоцируйте, — сказал Зотов. — Нам нужен маршрут, а не штурм. Основная задача — котельная. Не вцепляйтесь в каждый угол.

— Понял, — ответил Пахомов.

Он повернулся к своим.

— Двигаемся дальше. Вон туда, за углом — проход к котельной. Этот корпус пока оставляем, но глаз не спускаем. Если кто полезет — прижмём.

Они двинулись вперёд, обходя проблемное здание по дуге. Чем глубже заходили в промзону, тем плотнее вокруг становилось бетонно-железное месиво. Целых стен почти не осталось, всё перемешалось: панели, балки, обрушившиеся кровли. Между ними — узкие коридоры, где легко было устроить засаду.

— У тебя теперь выносливость позволяет держать высокий темп, — тихо сказала Эйда. — Но не забывай про группу. Если будешь бежать, а они — ползти, ты окажешься один впереди.

— Я вижу, — ответил он. — Держу шаг.

Он и правда чувствовал, как ему легко даётся движение. Дыхание было ровным, ноги работали как пружины. Бронежилет, разгрузка, автомат — всё это казалось не грузом, а естественной частью тела.

Раньше на таком участке он бы уже начинал ловить бетон взглядом, выискивая место, где можно бы на секунду спихнуть ношу и перевести дух. Сейчас этого желания не было. Было другое — сдерживать шаг, чтобы не уйти далеко вперёд.

— Держи линии, — напомнил Пахомов, двигаясь чуть позади. — Не лезь в лидеры, пока я не скажу.

— Есть, — ответил Артём.

Они обогнули очередной угол. Впереди открылся двор, обрамлённый с двух сторон разрушенными корпусами, а с третьей — высоким кирпичным забором. На дальней стороне двора торчала труба котельной — целая, но чуть накренившаяся, как уставший старик.

— Вон она, — сказал Данила. — Сердце промышленного рая.

— Пока это сердце никому не стучит, — заметил Смирнов.

Артём остановился, поднял руку, показывая остановку. Они рассредоточились по краю, кто-то присел за бетонным блоком, кто-то лёг за кучей металлолома.

— Слушаем, — сказал Пахомов.

Эйда без слов приглушила всё, что могла. Окружающий шум скрутился в слабое шипение. В этом фоне любые несвойственные звуки всплывали ярче.

Ветер. Где-то далеко — металлический стук, неопасный. Слева — редкие выстрелы, остатки прошлой перестрелки. Справа — тишина.

Впереди, со стороны котельной, звучало мало. Но совсем глухо там не было. Еле слышимый дребезг, будто где-то вибрировал плохо закреплённый лист. И ещё… что-то, похожее на приглушённый голос.

— Есть звук, — тихо сказал он. — Внутри котельной или рядом. Нечётко, но похоже на разговор. Одно или два голоса.

— Дистанция? — спросил Пахомов.

— Метров семьдесят-восемьдесят, — ответил Артём. — Точно не скажу.

— Второе отделение, подтягивайтесь к нам, — приказал по рации Зотов. — Будем смотреть котельную в комплексе.

Он повернулся к Пахомову: — Работайте по схеме. Две группы с флангов, одна — в страхующем резерве. Без самодеятельности.

— Понял, — кивнул тот.

Они разделились. Артём с Данилой и ещё двумя бойцами пошли вправо, вдоль разрушенной стенки, чтобы выйти к котельной под другим углом. Смирнов остался левее, за грудами бетона, контролируя основную плоскость ворот.

— Я слышу внутри ещё один звук, — тихо сказала Эйда. — Не голос. Что-то вращается или гудит. Вполне может быть генератор. Значит, объект живой.

— Посчитай дыхание, — попросил он. — Моё.

— Уже, — ответила она. — Ты держишься в рабочем диапазоне. Адреналин поднял немного давление, но мышцы насыщены кислородом. Ты можешь сейчас сделать рывок, но не несколько подряд. Не забывай.

— Я и один сделаю, — подумал он.

— Главное — не делай его туда, где тебя сразу убьют, — сухо сказала она.

Они остановились за распавшимся бетонным блоком. Отсюда котельная была видна лучше: прямоугольное здание, часть стены обрушена, ворота наполовину открыты, внутрь уходила тёмная пасть. Рядом с воротами — куча металла, похожая на импровизированное укрытие.

— Кажется, вижу силуэт, — прошептал Данила. — Вон там, слева от ворот. Как будто кто-то присел.

— Подтверждаю, — тихо сказал Артём. — Слабое тепло. Возможно, часовой.

— Второе отделение на месте, — донёсся голос Кравцова по рации. — Мы слева, за остовом фуры.

— Принято, — ответил Зотов. — Работаем. Пахомов, по команде.

Сержант набрал в лёгкие воздух, голос стал спокойным, сухим.

— Группа один — подготовка гранат. Группа два — готовим прикрытие. По моей команде.

Артём вытянул из подсумка гранату, привычно прокатил в ладони, оценивая вес. Пальцы сами нашли чеку.

— Сильно не размахивайся, — напомнила Эйда. — Рука и так работает на максимуме. Не надо лишней траектории.

— Понял, — ответил он.

— Готовность, — сказал Пахомов.

На секунду всё замерло. Время словно втянулось в точку.

— Поехали.

Гранаты ушли почти синхронно — одна от их группы, другая от стороны Кравцова. Металлический звон, дуга, короткий миг тишины — и два глухих хлопка. Осколки взвизгнули, ударив по металлу и бетону.

Сразу же следом заговорили автоматы. Смирнов и его люди поливали ворота и укрытие короткими очередями, прижимая всё, что могло там шевелиться.

Ответ не заставил себя ждать. Изнутри котельной вылетела россыпь пуль, часть ударила по бетонному блоку, за которым сидел Артём. Куски щебня посыпались ему на шлем, по пластину жилета стукнуло, оставив глухую боль.

— Живой, — быстро отчитался он для всех, хотя это и так было видно.

— Продвигаемся, — скомандовал Пахомов. — Плотно. Не растягиваемся.

Они рванули вперёд. Артём ощутил, как тело послушно отдаёт рывок: ноги отталкиваются от бетона, броня катается по корпусу, но не сбивает ритм. Дыхание ускорилось, но не сорвалось. Всё происходило как в отрепетированном упражнении — только с настоящими пулями.

Он бросился к следующему укрытию — обломку стены, торчащему из земли под углом. Слева кто-то выкрикнул, что видит движение. Справа крик оборвался ругательством: один из бойцов поскользнулся на льду, но удержался.

— Ложись! — рявкнул кто-то.

Очередь прошила воздух над ним, ударила по кирпичам. Пыль поднялась облаком. Он накрылся за обломком, впечатываясь плечом в бетон, почувствовал, как по каске прошёлся мелкий градинный стук — щебёнка и осколки.

— Сектор справа, — сказала Эйда. — Ствол на уровне грудной клетки, расстояние тридцать метров, угол сорок пять градусов.

Не спрашивая, откуда она взяла цифры, он выкатился на одно колено, перевёл автомат вправо и дал короткую очередь в прорезь между двумя обломками у ворот.

Крик. Человеческий, короткий, злой. Ответная очередь стала более хаотичной, ушла чуть выше.

— Один минус, — сообщил он. — Там ещё есть.

— Вижу, — отозвался Кравцов. — Один пытается уйти в глубину.

— Не отпускайте, — сказал Зотов. — Но глубоко не лезьте. Нам нужен объект, а не экскурсия.

Бой длился не часы и даже не десятки минут. В таких промзонах всё решали секунды и правильные углы. Через пять минут интенсивной работы станет понятно, кто кого прижал. Через десять — кого уже выносят.

Их выносить пока не планировали.

Они работали аккуратно. Граната — очередь — перемещение. Короткая команда, перекличка. Ещё одно перемещение. В какой-то момент всё сжалось до маленького кусочка коридора, ведущего внутрь котельной.

— Артём, слышишь? — спросила Эйда.

— Да, — мысленно ответил он, одновременно проверяя магазин. Патронов оставалось чуть больше половины.

— Внутри двое. Один тяжело дышит — возможно, раненый. Второй — на ногах, но дыхание частое, нервное. Они отступают в глубину.

— Нехорошо, — подумал он. — Могут завести нас туда, где у них всё подготовлено.

— Могут, — согласилась она. — Но если мы их там не проверим, они спокойно продолжат использовать объект.

— Я знаю, — ответил он.

— Лазарев, — позвал его Пахомов. — Ты с Данилой — вперёд. Я прикрываю. Смирнов страхует снаружи.

— Понял, — сказал Артём.

Они с Данилой переглянулись. Тот коротко кивнул, губы сжаты.

— Пошли, медведь, — буркнул он. — Покажем, что у нас там за котёл.

Внутри котельной пахло гарью, металлом и старой мазутой. Пыль висела в воздухе плотной взвесью, на языке ощущался привкус ржавчины. Свет падал через проломы в крыше, полосами освещая пол, заваленный обломками.

Артём пошёл первым, держа автомат на уровне груди. Каждый шаг — осторожный, но уверенный. Под ногами хрустело стекло, шуршали мелкие камни. Сердце билось ровно, чуть быстрее, чем хотелось бы в мирной жизни, но идеально подходя для боевой.

— Внимание, — тихо сказала Эйда. — Слева, за котлом, дыхание. Восемь метров. Один. Второй чуть дальше, за лестницей. Дистанция двенадцать метров.

— Слышал, — ответил он мысленно.

— Что там? — шепнул Данила.

— За котлом один, за лестницей второй, — так же тихо ответил Артём. — Близко.

— Вижу лестницу, — сказал Данила. — Но не вижу никого.

— Они в тени, — подсказала Эйда. — Не лезь на свет.

Артём сделал ещё шаг, прижался к массивному котлу, холодному и шершавому, с облезшей краской. Металл массивной глыбой закрывал половину зала. За ним могла спрятаться целая группа.

— Скидывай гранату не в котёл, — предупредила Эйда. — Там может быть что-то, что нам взрывать не стоит. Под котёл — тоже плохая идея. Лучше — за лестницу.

— Принял, — подумал он.

Он вытянул гранату, зажал её в руке, вдыхая знакомый запах металла и смазки. Чека — между пальцами. Он прикинул траекторию: шаг вперёд, полшага вправо, бросок — не с плеча, а короткий, кистевой.

— Готов? — шепнул он Даниле.

— Нет, — честно ответил тот. — Но ты всё равно кинул.

— Верно, — согласился Артём.

Чека вылетела, граната описала короткую дугу и исчезла за лестницей. Взрыв был глухим, всё-таки помещение поглотило часть звука, но всё равно ударил по ушам. Визор чуть дрогнул от волны, по лицу прошлась горячая пыль.

Сразу после взрыва из-за котла выстрелили. Очередь прошла чуть выше, чем нужно, ударила по стене. Осколки бетона посыпались с потолка.

— Слева! — крикнул Данила, давая очередь в том направлении.

Артём, не думая, выкатился из-за котла, упал на колено, поймал в прицел тёмный силуэт, который пытался подняться с пола. Тот был в чужой форме, с автоматом в руках, но оружие было уже не в той позиции — вибрация от взрыва сбила хват.

Короткая очередь. Чужая грудь дёрнулась, человек рухнул окончательно.

— Минус один, — сказал Артём. — Второй?

— Второй лежит, — произнесла Эйда. — Сердечный ритм исчезает. Граната сделала своё дело.

— Вижу, — добавил Данила вслух, осматривая пространство. — Голова… ну, в общем, не в лучшей форме.

— Объект зачищен, — сообщил Пахомов по рации. — Два минус. Продолжаем осмотр.

Внутри котельной нашлось то, ради чего стоило сюда лезть. В дальнем углу, за импровизированной перегородкой из листов металла, стояла раскладная столешница, на ней — радиооборудование: трансивер, блок питания, аккуратные мотки провода. Рядом — ящики с боеприпасами, несколько ящиков с непонятной маркировкой.

— Радио цело, — оценил Кравцов, заглянув внутрь. — Можно было бы и без крови, но это война.

— Крови тут ещё будет, — тихо заметил Данила.

Артём тем временем ощущал, как тело входит в другой режим. Первичный всплеск адреналина спал, дыхание стало более размеренным. И при этом — не было привычной, свинцовой усталости. Мышцы не нили, ноги не подрагивали.

— Как тебе? — спросила Эйда. — Чувствуешь разницу?

— Чувствую, — ответил он. — Обычно к этому моменту я уже мечтаю сесть.

— А сейчас?

— Сейчас я мечтаю, чтобы всё уже закончилось, — сказал он. — Но не потому, что ноги не держат.

— Это и есть твой новый профиль, — сказала она. — Учти его. Ты можешь теперь брать на себя чуть больше, чем другие. Но только чуть. Если начнёшь таскать на себе всех подряд — это будет выглядеть слишком.

Он покосился на Данилу, который, тяжело дыша, присел на край ящика, откинув голову к стене.

— Ну что, — выдохнул тот. — Опять ни царапины?

— По каске прилетело, — сказал Артём. — И по броне. Нормально.

— Тебе, похоже, эта броня в кожу вросла уже, — фыркнул Данила. — Когда-нибудь ты выйдешь в увольнительную, а под ней окажется другая броня.

— В увольнительной я буду ходить в майке, — отрезал Артём. — И без тебя.

— Не ври, — ухмыльнулся Данила. — Ты же не умеешь без меня.

Их лёгкий обмен репликами тут же прервал голос Зотова.

— Осмотрели?

— Да, товарищ старший лейтенант, — ответил Пахомов. — Радио, боекомплект, два убитых. Спуск вниз есть, но закрыт. Трогать не стали, может быть заложено.

— Правильно, — сказал Зотов. — Мы сюда за тем, что наверху. Координаты объекта заносим, всё остальное — потом.

Он добавил: — Готовьтесь к отходу. Соседние сектора начинают шевелиться, долго сидеть здесь не будем.

— Понял, — сказал Пахомов.

Обратный путь редко бывает легче прямого. Не потому, что физически тяжелее — наоборот, чаще всего выносишь из объекта меньше железа, чем приносишь туда. Но концентрация к этому моменту уже съедена боем, мозг хочет расслабиться. А расслабляться нельзя.

Промзона, которая по пути туда казалась мёртвой, на обратном пути жила. Где-то хлопали одиночные выстрелы, где-то по бетону катились камешки, сбитые чьей-то ногой. Несколько раз им приходилось замирать в тени, пока вдали проходили небольшие вражеские группы — вероятно, те, кого поднял шум у котельной.

— Не лезем в каждую стычку, — напоминал по рации Зотов. — Наша задача — вернуться с тем, что взяли. Без вашей крови ради лишнего десятка патронов.

— Я вообще не люблю свою кровь сдавать бесплатно, — пробормотал Данила.

— Тебе её и так мало выдали, — не удержался Смирнов.

Артём шёл всё так же первым справа. Внутри уже начинала подкрадываться усталость, но не такая, как раньше. Это была не усталость тела, а истощение нервов. Тело работало, как заведённое, а голова требовала хотя бы пару минут тишины.

— Я могу чуть приглушить эмоциональный фон, — осторожно предложила Эйда. — Но не отключать. Иначе потеряешь остроту.

— Не надо, — ответил он. — Если начнёшь за меня всё фильтровать, я совсем привыкну. А потом без тебя вообще никуда.

— Ты уже без меня никуда, — спокойно сказала она. — Но ты прав. Полагаться на один костыль полностью — плохо.

— Ты не костыль, — возразил он. — Ты…

Он замолчал, не найдя подходящего слова.

— Дополнительный слой, — подсказала она. — Вторая кожа для мозга.

Помолчала.

— Не отвлекайся. Впереди слышу что-то.

Он замер, подняв руку. Группа остановилась, пригнувшись, каждый за своим укрытием.

Теперь он тоже услышал. Не голос, не выстрел. Ровное, размеренное сопение. Сначала он решил, что это кто-то из своих, но дыхание было чуть иным, другим ритмом, чужим.

— Впереди, за тем развалом, — шепнул он. — Дыхание. Низкое, тяжёлое. Возможно, раненый. Один.

— Наш или их? — спросил Пахомов.

— Не различу, — честно ответил Артём. — Без слов и звуков.

— Проверим, — решил сержант. — Лазарев, Данила — вы. Остальные на прикрытии.

Они осторожно двинулись к развалу. Там, между обломками стены и металлической балкой, лежало тело. Форма была не их. Чужая, с другим кроем, другими карманами. Человек был жив, но ранен — на груди чёрнела пропитанная кровью дырка, рука была странно вывернута.

При виде их он попытался поднять автомат, но тот выскользнул из ослабевших пальцев.

— Всё, дружок, — сказал Данила, указывая на него стволом. — Поиграл и хватит.

— Не стрелять, — резко сказал Пахомов, подходя ближе. — Он нам сейчас может пригодиться больше живым.

Чужой посмотрел на них мутными глазами, что-то хрипнул. По лицу было видно — он понимал, что проиграл. Но в глазах не было ни мольбы, ни покорности. Только усталость и злость.

— Связиста сюда, — крикнул Пахомов. — Пусть отметит координаты, снимет всё, что можно.

— Тебе его жалко? — тихо спросил Данила, когда они отошли чуть в сторону.

— Жалко всех, — ответил Артём. — Но есть вещи, которые жалость не отменяет.

— Умно сказал, — буркнул Данила. — Прямо философия.

— Иди ты, — без злости сказал Артём.

Они продолжили путь. Серый снег, бетон, металлолом. От постоянного всматривания глаза начали уставать, но он всё равно цеплял каждый угол, каждый проём.

Тело было на удивление послушным. Даже сейчас, после нескольких рывков и короткого штурма, ноги не нили. В груди не жгло. Только в висках чуть постукивало, напоминая, что ресурсы не бесконечны.

— После возвращения мы всё равно будем делать замеры, — сказала Эйда. — Я хочу посмотреть, как ты перенёс эту нагрузку. Мы вышли на новый уровень, но пока ещё не знаем, насколько он стабилен.

— Главное, чтобы он был, — ответил он мысленно.

— Он есть, — сказала она. — И ты его уже чувствуешь.

Помолчала и добавила, неожиданно мягко: — Ты хорошо работаешь, Артём.

Он усмехнулся.

— Только не говори это вслух, — ответил он. — А то я ещё начну зазнаваться.

— Я и так в твоей голове, — заметила она. — Если ты зазнаешься, я первая узнаю.

К броневикам они вышли чуть в другом месте, чем заходили. Машины ждали за переломом местности, полускрытые в низине. Рядом уже работала медицинская машина: одного из бойцов второго отделения усаживали внутрь, зажимая повязку на плече.

— Небольшой осколок, — сказал медик, когда Артём подошёл ближе. — Шить будем, но жить будет.

Он отвёл взгляд, переключаясь на другого раненого — тот получил в ногу, но тоже, похоже, отделался без тяжёлых последствий.

— Отлично отработали, — сказал Зотов, обходя ряды. — Объект взяли, лишний шум минимальный. Потерь безвозвратных нет, двое легкоподбитых — для такого тура это хороший результат.

Он посмотрел на Артёма.

— Лазарев, твой схул нам сегодня помог. Я даже не знал что такой острый слух существует.

— Понял, товарищ старший лейтенант, — спокойно ответил Артём.

— И ещё. — Зотов чуть прищурился. — По медосмотрам ты проходишь как очень крепкий парень. Но я вижу, как ты двигаешься. Я видел много крепких парней. Ты другой.

Он поднял руки, словно отбрасывая тему.

— Пока это играет на нас — я доволен. Но не удивляйся, если когда-нибудь сверху заинтересуются.

Он уже громче сказал: — Грузимся. На базу поедем другим маршрутом, чтобы не сидеть два раза на одном и том же стуле.

— Слышал? — тихо спросила Эйда, когда Зотов отошёл.

— Слышал, — ответил он.

— Это был первый осторожный звоночек, — сказала она. — Они ещё не знают, что ты можешь.

— Ну, — он вздохнул, поднимаясь в броневик. — Значит, будем аккуратнее.

— Значит, будем умнее, — поправила она.

Дорога обратно прошла под гул двигателя и низкие голоса. Никто не орал, не хохотал громко. Смех звучал, но тихо, как будто боятся спугнуть зыбкое ощущение того, что сегодня им повезло.

Данила прикорнул, уронив голову на рюкзак. Смирнов тихо перешёптывался с кем-то о том, как дома его ждёт недоделанный гараж. Пахомов время от времени что-то отмечал в блокноте: фамилии, точки, короткие пометки.

Артём сидел, опираясь спиной о холодную стенку броневика, и впервые за день позволил себе просто дышать. Он чувствовал, как усталость постепенно догоняет тело, но делала она это медленно, шаг за шагом, не скачком.

— Как оценка? — спросил он мысленно.

— Девять из десяти по общей физической нагрузке, — ответила Эйда. — И семь из десяти по нервной. Это значит, что в таком режиме ты можешь проводить одну-две операции подряд, но потом нужен отдых. Не полоса в спортзале, а настоящий отдых.

— На базе нас в покой не оставят, — заметил он.

— Поэтому отдых придётся вырывать кусками, — сказала она. — Сон, короткая отключка, спокойная прогулка. Иначе хребет сломаешь не физикой, а головой.

Он кивнул. Броневик качнуло на яме, кто-то ругнулся. Данила приоткрыл один глаз.

— Ну что, медведь, — пробормотал он. — В этот раз ты тоже всех перетаскал?

— Никого не таскал, — ответил Артём. — Все сами бегали.

— Ага, — зевнул Данила. — Я видел, как ты по цеху шёл. Как будто без брони.

— Попробуй, — предложил Артём. — Потом сравним.

— Я лучше вон Смирнова потащу, он поменьше, — усмехнулся тот и снова прикрыл глаза.

Артём усмехнулся в ответ и, сам того не заметив, на секунду провалился в полудрёму. Мир вокруг не исчез — он всё равно слышал двигатель, голоса, звон металлических деталей. Но между этими звуками появился мягкий, тёплый фон, как от полуприкрытой двери.

— Отдыхай, — сказала Эйда. — Я тебя разбужу, если что.

— Ты и так меня всегда будишь, — пробормотал он мысленно.

— В этот раз — по делу, — ответила она.

На базе их встретил обычный суетливый порядок: приём раненых, сдача оружия, короткие доклады, распределение по подразделениям. Потом — недолгая разборка прямо на плацу: кто где тормознул, who зазевался, кто молодец.

— В целом, — подытожил Зотов, — отработали ровно. Без идиотизма. Думаю, те, кто на вас смотрел сверху, тоже остались довольны.

Он помолчал.

— А теперь идите есть. И приводите себя в порядок. Вечером будет детальный разбор с видео.

— С видео, — тихо повторила Эйда, пока Артём шёл к столовой. — Хорошо, что основные моменты, где ты "слышал" раньше остальных, выглядят как случайность.

— Ты это контролировала? — спросил он.

— В пределах возможного, — ответила она. — Я не могу изменить то, что записывают камеры, но я могу подсказать тебе, как двигаться так, чтобы твоё преимущество выглядело как реакция, а не как чужая математика.

— Ну вот, — сказал он. — Стал не только солдатом, но ещё и актёром.

— Ты сейчас не играешь, — мягко возразила она. — Ты выживаешь. А это, поверь, важнее любой роли.

Он взял поднос, встал в очередь за кашей и котлетами. Вокруг гудела столовая: кто-то обсуждал операцию, кто-то — свежие новости по телевизору, где очередной чиновник говорил об очередном локальном обострении, не выходящем за рамки контролируемого.

Он сел за стол, взял ложку. Каша на вкус была, как всегда, ни о чём. Но сейчас, на фоне металла, пыли и запаха пороха, даже эта невнятная смесь казалась чем-то тёплым и домашним.

Тело мало-помалу начинало подавать сигнал: усталость всё-таки пришла. Мышцы наливались тяжестью, веки стали чуть тяжелее.

— После еды — душ и сон, — сказала Эйда. — Не спорь.

— Да даже если бы я захотел поспорить, — зевнул он, — у меня сил нет.

— Вот и отлично, — удовлетворённо сказала она.

Он ел, слушал шум столовой, ловил фрагменты чужих разговоров. Мир вокруг жил своей жизнью: повара ругались из-за переваренной макароны, какие-то срочники спорили о том, какие VR-тренировки лучше — те, что "как в игре", или те, что "как в жизни". Где-то в углу кто-то тихо читал новости с телефона, чуть качая головой.

Артём доел, отнёс поднос, вышел на свежий воздух. Небо над частью было всё таким же серым, но здесь, внутри периметра, оно казалось чуть менее тяжёлым.

Он остановился, посмотрел на плац, на казармы, на вышку охраны.

Он пошёл к казарме, чувствуя, как каждый шаг отдаётся лёгкой тянущей усталостью в мышцах. Тело, наконец, получило право на отдых. Модуль — на анализ. А он сам — на пару часов сна, перед тем как мир снова потребует от него бежать, стрелять, слушать и решать.

Глава 12

Снег хрустел так, будто под берцами ломали стекло. Воздух резал лёгкие, и каждый вдох был как маленький укол ножом. Артём стоял у борта вертолёта, вцепившись в ремень, и смотрел в приоткрытую боковую створку — туда, где далеко внизу тянулись тёмные ленты хвойных лесов, разбитые серыми скалами, а дальше, к горизонту, вставала зубчатая стена гор.

Мотор выл на высоких оборотах, кузов слегка вибрировал, ремни снаряжения подрагивали на груди. Лезли в глаза ледяные иголки — не от ветра, от усталости. Ночью они почти не спали: подняли по тревоге, выдали новые магазины, сухпай, зимние маскхалаты, короткий брифинг — и сразу в вертолёт.

Артём чувствовал, как под формой работает тело. Мышцы не забиваются, сердце бьётся ровно, но мощно, дыхание хоть и обжигает лёгкие холодом, но не сбивается. Где-то в глубине черепа тихо и привычно светился тёплый огонёк — модуль, вписанный в нейронную ткань. Он давно перестал воспринимать его как что-то чужое: просто ещё один слой себя.

Ты стал быстрее, чем кажется снаружи. Голос Эйды прозвучал спокойно, почти лениво. Я сравнила параметры с прошлой операцией. Пульс ниже при той же нагрузке, мышцы потребляют кислород эффективнее. Это уже не просто тренированный солдат, Тём.

То есть? Он машинально поправил ремень автомата, поглядел на сидящих напротив.

Раньше ты брал выносливостью за счёт адаптации к стрессу. Сейчас физическая ветка догнала и перегнала стандарт человеческого организма. Я бы назвала это… предмаксимум. Если выразиться по-простому, ты можешь долго. Очень долго. Бежать, тащить, драться. И это ещё без учёта высоты.

Весело. Он попробовал улыбнуться, но мышцы лица слушались плохо, словно тоже слегка замёрзли от высоты. И что дальше?

Дальше ты будешь платить больше за каждую прибавку. Но именно здесь, в горах, у тебя отличная среда для прокачки сердечно-сосудистой ветки. Разреженный воздух, температура, нагрузка. Я уже подстраиваю обмен.

Сержанта звали Бахромов, низкий, коренастый, с типичной «армейской» внешностью человека, который давно уже слился с формой и армейским юмором. На нём маскхалат сидел как родной, воротник застёгнут до подбородка, глаза прищурены — он механически проверял снаряжение, взглядом отмечая всё: кто как держит оружие, кто как сидит, у кого ремень каски сполз.

Помимо отделения Артёма, в вертолёте сидели ещё две группы. Один паренёк из соседнего взвода, кажется, Пчёлкин, нервно перебирал ленту для пулемёта, подрагивали пальцы в перчатках. Старослужащий с характерной морщинкой у переносицы — Лёха из разведроты — просто прислонился к борту и прикрыл глаза, будто спал. Но стоило вертолёту немного повести, он сразу крепче сжал автомат.

— Минут пять до точки, — крикнул борттехник сквозь шум мотора, повернувшись назад.

Голос тонул в вибрации, но все услышали. По салону прокатилась почти физическая волна — кто-то проверил затвор, кто-то подтянул разгрузку, кто-то просто глубже вдохнул. Артём тоже рефлекторно снял перчатку с правой руки, рывком дёрнул затвор автомата, проверяя патрон в патроннике, потом снова натянул перчатку. Металл был ледяным.

— Напоминаю задачу. — Бахромов поднял голос, чтобы перекрыть ревущий звук. — Первая группа — со мной. Выход у перевала, идём по тропе до точки два, там — наблюдение, корректировка. Вторая группа — смещается восточнее, вы ищете запасные позиции врага. Третья — страхует нас с тыла, плюс контроль троп. Работаем тихо. Задача — подсветить цели для орбиты. Лишний шум нам не нужен.

При слове «орбита» несколько бойцов переглянулись.

— Если коротко, — продолжил сержант, — наша задача — показать пальцем, куда богам молнию кидать. Вопросы?

— Если молния попадёт в нас? — тихо спросил Пчёлкин, не поднимая головы.

— Значит, богам мы не понравились, — ничуть не смутившись, ответил Бахромов. — Поэтому не становитесь на одну линию с целью, не торчите по центру и не спорьте с корректировщиком. Всё понятно?

Кто-то хмыкнул, кто-то пробурчал «есть». Артём только кивнул. Внутри лёгкости не было — было спокойное, плотное напряжение, как перед стартом в школьном забеге, только теперь вместо школьного стадиона — горы, вместо судьи — командование, а вместо медалей — шанс прожить ещё один день.

Ты держишься стабильнее, чем многие здесь, отметила Эйда. Давление в норме, сердце не зашкаливает. Видишь Пчёлкина?

Он скосил глаза. Пчёлкин всё ещё крутил ленту, губы под маской шевелились — то ли матерился, то ли молился.

Видишь, продолжила она. Пульс у него за двести. У двух других — под сто восемьдесят. У тебя — всего сто двадцать пять. Это не просто тренировка. Это результат адаптации. Используй это. Дыши ровно, не загоняй себя в красную зону без необходимости.

Занудная ты, подумал Артём, но внутри мелькнула благодарность. Когда вокруг шумят лопасти и трясёт стены, голос, который спокойно раскладывает тебя по цифрам, был ценнее любого успокоительного.

— Тридцать секунд! — снова заорал борттехник.

Салон вертолёта качнуло, свет в нём стал более жёстким, морозный воздух ударил сильнее. В боковом проёме проплыли серые, почти чёрные гребни скал. Где-то внизу взлетел в воздух снежный столб — винтовой поток поднял лёгкий снег.

Вертолёт провалился вниз, потом снова выровнялся, и в следующую секунду страшный вой моторов сменился более низким, натужным гулом. Машина зависла, слегка покачиваясь.

— Пошли! — рявкнул Бахромов.

Сначала прыгали бойцы из первой группы. Один, второй, третий — фигуры в белых маскхалатах быстро исчезали в облаке снега у выхода. Воздух мгновенно стал ещё более ледяным. Сквозняк пробрался под воротники.

— Давай, Лазарев, — подтолкнул его в бок Данила. — Пошли гулять.

Они вышли практически одновременно. Сильный порыв холодного ветра ударил в лицо, тут же обжигая глаза. Под ногами — рыхлый снег по щиколотку, под ним — твёрдый наст, слева — уходящая вниз крутая осыпь, справа — каменная стенка, уже прихваченная льдом.

Вертолёт висел метрах в десяти над склоном. Винты взбивали снежную пыль, видимость падала до пары метров. Артём пригнулся, инстинктивно прикрывая голову рукой, и рванул в сторону, где уже виднелись белые фигуры своих. Машина, сбросив людей, ушла вверх — звук мотора быстро растворился в холодном воздухе.

На перевале было тихо. Настолько, что после рева лопастей казалось, будто кто-то выключил мир. Только ветер посвистывал в каменных зубцах, только потрескивал снег под тяжёлыми ногами.

— Проверка! — Бахромов обвёл всех взглядом. — По отделениям, живо.

Они по очереди выкрикнули позывные. Никого не потеряли. Кратко сверили снаряжение, подтянули ремни.

— Время пошло, — сказал сержант. — Тропа вон там.

Тропа вела вдоль склона, местами почти исчезая под снегом. Где-то она превращалась в узкую, по которой можно было идти только по одному, прижимаясь плечом к влажному, покрытому тонким льдом камню. Снизу чёрной пастью открывалась пропасть, откуда поднимался холодный воздух, несущий запах камня и чего-то ещё — металла, машинного масла, далёкого дыма.

Через двадцать минут движения Артём поймал себя на том, что не чувствует усталости. Ноги работали в одном ритме, дыхание ровное, плечи не ломило, даже рюкзак с дополнительными магазинами и боеприпасами для сигнальных средств казался легче, чем на учениях.

Нормально идёшь, отметила Эйда. Высота — почти две тысячи. У большинства к этому моменту дыхание бы уже сбилось. Сенсоры показывают, что у трети группы мышцы начинают переходить в анаэробный режим. У тебя — ещё нет.

Не сглазь, хмыкнул он.

Я не сглаз, я модулятор, флегматично ответила она. Но ты можешь воспринимать это как оберег, если так легче.

Впереди, на очередной полке, поскользнулся один из бойцов — невысокий парень из соседней группы, фамилию Артём так и не запомнил. Тот сделал шаг по ледяной корке, нога пошла в сторону, рюкзак перетянул, и он опасно качнулся к пропасти.

Реакция сработала раньше мысли. Артём шагнул вперёд, вонзив зубцы кошки в скрытый под снегом лёд, ухватил парня за лямку рюкзака и рывком втащил обратно. Мышцы спины и плеч отработали как пружина. Тот тяжело грохнулся на склон, задыхаясь, по маске разошли белые корки инея.

— Стоять крепче надо, — выдохнул Артём, помогая ему подняться.

— Сп… спасибо, — парень сглотнул. Голос дрогнул. — Я чутка… не рассчитал.

— Рассчитывай, — бросил Бахромов, обернувшись. Он всё видел. — Второй раз никто ловить не будет. Понял?

— Так точно.

Когда плечо отпустило и сердце снова перешло на привычный ритм, Эйда тихо сказала:

Момент силы выше нормы. Ты вытащил его одним рывком, без скольжения. Это не штатно для человека твоей массы и в этих условиях. Я зафиксирую как контрольную точку.

Главное — что он не улетел вниз, ответил Артём. Всё остальное пофиг.

Снег постепенно усиливался. Мелкие, жёсткие крупинки били по маскам, засыпали воротники, забивались в складки ткани. Дышать через балаклаву стало сложнее: ткань намокала, частично замерзала. Приходилось время от времени оттягивать её от лица, чтобы вдохнуть порцию особо холодного, но свободного воздуха.

Через час они вышли к небольшому плато. Здесь склоны немного расходились, открывая вид на долину. Внизу, метрах в пятистах — сглаженные, засыпанный снегом гребень, дальше — пологая площадка, где тёмным пятном проступало что-то явно искусственное.

— Вижу объект, — тихо сказал один из наблюдателей, поднимая бинокль.

Артём присел рядом, опираясь локтем на колено.

Внизу располагалась небольшая база. По периметру — снег, утрамбованный в жёсткий наст. Несколько модульных бытовок, контейнеры, пара радарных антенн, воткнутых в ледяную землю, мачта связи. Над всем этим — вяло клубящийся дым от дизель-генераторов. Между блоками ходили фигуры в зимней форме.

— Красиво устроились, суки, — пробормотал Данила, присев по другую сторону. — Это только одна точка?

— По данным, основная, — ответил сержант. — Здесь — узел. Отсюда координируют работу батарей и ПВО. Рядом должны быть выносные позиции, вот их надо найти и отметить.

— Как мы подсвечивать будем? — спросил кто-то из второй группы. — Если «Перун» такой крутой, может, и так попадёт?

— Это если ты по нему из рогатки камнем попадёшь, — отозвался Бахромов. — Лазерный целеуказатель вам выдавали не для красоты. Есть два варианта: либо выходим на точку и подсвечиваем сверху, либо ищем точку с линией видимости, где нас не отработают сразу. Выбираем второй.

— Патрули вижу, — негромко сообщил наблюдатель. — Два человека. Восточный сектор. Пешком. Тропа под нами, метрах в ста.

Артем уже слышал их, ещё до бинокля. Низкий скрип снега, чуть не в такт, металический звон — одна из винтовок ударялась об пряжку разгрузки. На фоне ветра эти звуки были еле уловимы, но его слух ловил их так же отчётливо, как дыхание соседа по койке в ночной казарме.

Используй, но аккуратно, сказала Эйда. Не забывай, что ты один такой. Если будешь слишком часто чудесным образом вытаскивать из передряг всех подряд, это начнут замечать.

Я помню. Артём перевёл взгляд на сержанта. — Товарищ сержант, — негромко сказал он, — патруль ближе, чем кажется. Снизу по тропе идут. Метров семьдесят до нас, может, меньше. Ветер помогает, слышно хорошо.

Бахромов посмотрел на него пристально, но спорить не стал. За время службы Артём уже не раз доказывал — что это не пустые слова.

— Тогда так, — быстро сориентировался сержант. — Лазарев, со мной. Сидоров, страхуешь справа. Остальные сидят тихо, пока мы не отработаем. Без фанатизма. Задача — убрать патруль без шума.

— Принято, — коротко ответил Данила.

Они втроём сползли ниже по склону, пользуясь естественными складками рельефа. Снег иногда уходил из-под ног, приходилось держаться за выступы льда и редкие корни. Холодный воздух жёг горло при каждом вдохе, но организм теперь воспринимал это спокойно, как должное.

Шаги были уже отчётливо слышны. Два голоса, какие-то короткие реплики на чужом языке, хриплый смех. Сопение. Один из патрульных явно курил — в ветер иногда бросало лёгкий запах табака, смешанный с соляркой.

— Вон, — шепнул Данила, прильнув к снегу. — Видишь?

На тропе действительно показались двое. Белые маскхалаты с нашитыми пятнами камуфляжа, винтовки на ремне. Один выше, другой ниже. Шли расслабленно, иногда подбрасывая винтовку на плечо.

— Высокий мой, низкий твой, — прошептал Бахромов. — Без промаха. Работаем на три, параллельно.

Тепло в ладони. Он заранее расстегнул ремешок ножен, пальцы нашли рукоять ножа. Автомат оставили за спиной: любое лишнее хлопок — и вся база внизу насторожится.

Раз, два… Три.

Они сорвались почти одновременно. Снег под ногами мягко хрустнул, но ветер и собственные шаги патрульных замаскировали звук. Высокий успел только обернуться, когда на него налетел Бахромов. Рука сержанта в перчатке закрыла рот, нож вошёл под воротник, точно между пластинами защиты.

Артём выровнял рывок по-своему. Длинный шаг, ещё один — и он уже был за спиной у низкого. Левой рукой резким движением прижал ствол его винтовки к груди, не давая поднять, правой вогнал клинок под лопатку, немного вверх. Чувствительный момент, когда ткань сопротивляется, а потом неожиданно легко раздаётся, до сих пор заставлял его внутренне дёргаться.

Мышцы сработали идеально. Никакого дрожания, никакой потери координации. Он почувствовал, как тело противника обмякло, и аккуратно опустил того на снег, чтобы не было лишнего шума.

Бьётся сердце, отметила Эйда сухо. Две секунды, три… всё. Чисто. У тебя ровное давление, дыхание без скачков. Раньше после такого у тебя шёл всплеск адреналина, сейчас — нет.

Привык, подумал он глухо.

Это и есть адаптация. Не только физическая.

Тела быстро стащили под ближайший выступ. Сняли с них рации, карты, проверили карманы. Данила, морщась, вытирал нож о рукав убитого, потом засунул его обратно.

— Всё, валим наверх, — скомандовал сержант. — И помните: никого не было, никто тут не лазил.

Наверх вернулись, не оставив на тропе лишних следов. Снег засыпал ямки от ботинок почти сразу.

Дальше путь пошёл сложнее. Тропа начинала петлять между скал, местами уходила в узкие кулуары, где высота стен с обеих сторон давила на голову. В одном месте пришлось ползти, сняв рюкзаки и проталкивая их вперёд, — снег там выдуло почти до камня, и оставался только ледяной жёлоб.

С каждой сотней метров по высоте холод усиливался. Казалось, что воздух, попадая в лёгкие, не согревается, а наоборот — выносит остатки тепла наружу. Дыхание вырывалось в виде густого пара, тут же превращающегося в инеевую корку на балаклаве.

Сенсоры показывают снижение насыщения крови кислородом, сообщила Эйда. Это нормально для такого подъёма. Я компенсирую, ускоряя работу сердца и немного меняя тонус сосудов. Со стороны это будет просто выглядеть как хорошая тренированность.

Со стороны, усмехнулся он, всё и так выглядит как «нечеловеческая выносливость». Ты уверена, что тогда, в госпитале, они не увидели чего-то лишнего?

Они видели последствия адаптации, но не сам механизм. Они не знают, что ты можешь видеть свои параметры и перераспределять ресурсы. И лучше, чтобы так и оставалось.

Сверху послышался приглушённый голос:

— Сержант! Здесь точка!

Они выбрались на очередное плато. Здесь уже рос редкий стланик — из-под снега торчали жёсткие, перекрученные ветки, цепляющиеся за штаны. С плато открывался новый вид на долину.

С другой стороны базы были ещё площадки. Одна — ровная, утрамбованная — с торчащими из снега цилиндрами. Орудийные позиции. Ещё дальше — чёрные пятна на склоне, вероятно, укрытые бетонными козырьками дополнительные точки.

— Вот это нам и нужно, — тихо сказал Бахромов. — Сейчас работаем по инструкции.

Из рюкзака достали плоский кейс. Внутри — компактный прибор с матовой чёрной поверхностью и выдвижным блоком оптики. Никаких лишних лампочек, никаких надписей, только маленький экран, кнопки управления и маркировка производителя.

— Лазарев, — сказал сержант, посмотрев на него. — Глаз у тебя лучше, руки не трясутся. Будешь оператором. Остальные — кольцо безопасности. Если кто-то сунется — сначала смотрите, потом стреляете.

— Есть, — ответил Артём.

Он сел у края плато, поставил прибор на складной штатив, вывел картинку. Оптика чётко выхватила основную площадку. Прибор тихо гудел, калибруясь.

Я подключусь к этому интерфейсу, предложила Эйда. Так будет проще стабилизировать. Держи руки ровно и не дёргайся.

Я и так не собирался, ответил он.

Из глубины аппарата выдвинулся узкий стержень, покрытый чем-то зеркальным. Это и был канал целеуказания — тонкая, почти невидимая с земли нить, связывающая горы и орбиту.

— Цель один, — пробормотал он, совмещая прицел с орудийной позицией. — Азимут… расстояние… — прибор делал большую часть за него, но вслух проговаривать было полезно. — Закрепил.

— Отправляю на командный, — подтвердил сержант, держа в руках компактную станцию связи. — Ждём подтверждения.

Пока они ждали, мир вокруг словно сжался. Ветер стал тише, звуки — глуше. Внутри — тот же знакомый «предбоевой» вакуум, когда мысли уходят куда-то на задний план, а тело переходит в режим ожидания.

Далеко внизу какой-то солдат на базе вышел на площадку, остановился, закурил. От него поднималась тонкая струйка дыма. Он присел, опёрся на ящик, выдохнул. Для него это был просто очередной день службы, где-то в холодных горах чужой страны.

— Подтверждение есть, — сказал Бахромов. — Готовность комплекса — пять минут. Держим подсветку. Если что — корректируем.

Пять минут растянулись бесконечно. Пальцы на рукоятках прибора немного подмёрзли, он чувствовал, как внутри нарастает мелкий тремор, но Эйда тут же вмешалась, сглаживая. Проблему я вижу, сказала она. Понижаю обратную чувствительность периферических нервов в пальцах. Ты будешь чувствовать меньше, но руки перестанут поддрагивать от холода.

Лишь бы потом пальцы не отвалились, подумал он.

Не отвалятся. У меня в планах нет твоей инвалидности.

Где-то левее на склоне хлопнул выстрел. Резко, хлёстко — звук откатился по горам. Артём автоматически замер, сжимая прибор.

— Свои? — прошипел Данила.

— Вторая группа, — ответил чей-то голос по рации, захрипевшей под балаклавой. — Контакт с патрулём. Двоих сняли. Шум минимальный. Продолжаем.

— Понял, — коротко ответил Бахромов. — Держите сектор.

Время дотянулось до отметки. Сержант смотрел на часы, потом поднял взгляд к небу, хотя там было только белёсое облачное месиво.

— Сейчас будет красиво, — тихо сказал он. — Главное — не залипайте.

Артём тоже невольно посмотрел вверх. Небо оставалось таким же пасмурным, как и пять минут назад. Ни вспышек, ни звука.

Первые изменения пришли снизу.

В районе отмеченной позиции снег вдруг словно задрожал. На долю секунды всё осталось прежним, а потом по поверхности прошла волна — как если бы под снегом что-то толкнуло землю снизу. Тишина. И только затем, с задержкой, долетел глухой, короткий удар. Земля под ногами Артёма слегка качнулась.

Прямиком с орбиты, отметила Эйда. Кинетический снаряд, скорость — порядка восьми километров в секунду. Никакого огня сверху — только удар. Почти без шансов для тех, кто внизу.

С точки, где ещё минуту назад торчали цилиндры орудий, теперь поднимался серый столб снега и пыли. Металл, бетон, лёд — всё это смешалось и взлетело вверх, образуя странный гриб, который быстро расползался по ветру.

— Цель один — поражена, — сухо сказал Артём, отмечая это в приборе.

— Отлично, — отозвался сержант. — Цель два.

Они сместили прицел на более дальнюю площадку. Там пока ещё царила обычная «жизнь»: сновали люди, кто-то таскал ящики, кто-то ставил на треногу прибор.

Теперь они знают, что по ним прилетело, сказала Эйда. Реакция будет быстрее. Старайся работать точнее.

— Цель два — захват, — доложил он. — Готов.

Второй удар пришёл уже через три минуты. На этот раз гул был сильнее, снег под ногами сыпанулся вниз, камни застонали. Артём на секунду потерял линию прицеливания, но быстро вернул, хотя руки на этот раз дрогнули, и прибор слегка скользнул.

Стабилизирую, сообщила Эйда. Не переживай.

Внизу начался хаос. Солдаты врага бегали между контейнерами, кто-то пытался поднять технику, кто-то просто падал в снег и закрывал голову руками, как если бы это помогло от удара, прилетевшего со скоростью метеорита.

С правого фланга донёсся резкий треск — заработал чей-то автомат. Потом другой. Эхо покатилось по склонам.

— Контакт! — рявкнул кто-то по рации. — Слева! Поднимаются по кулуару!

— Вторая и третья группы, встречайте! — Бахромов, не отрываясь от станции, переключился на командный голос. — Первая — держит подсветку!

Выстрелы становились всё ближе. К ним примешались глухие хлопки гранат. Ветер принёс запах пороха — резкий, знакомый до боли.

Пора, сказал он себе. Если сейчас полетят к нам — прибор никому не поможет.

— Товарищ сержант, — коротко сказал он. — Пока они восстановиться пытаются, я могу подсветить запасные позиции и сразу сместиться на прикрытие. Здесь всё равно уже горит.

Бахромов метнул в его сторону быстрый взгляд, оценил обстановку, потом кивнул.

— Быстро, — сказал он. — Тридцать секунд. Потом сам назад оттаскивай прибор, ясно?

— Ясно.

Он сместил прицел на козырьки, под которыми скрывались дополнительные точки. Одна, вторая. Отметил. Прибор тихо пикнул, подтверждая ввод данных.

— Отправил, — бросил сержант.

Выстрелы стали совсем близкими. Пули, рикошетя, звенели о камни. Один шальной осколок снега ударил по шлему Артёма, сбив небольшой кусок льда.

— Всё, — сказал Бахромов. — Утаскивай эту игрушку в тыл. Остальные — к камням! Работаем!

Артём аккуратно сложил прибор, спрятал его в кейс, подхватил и, пригнув голову, побежал к внутреннему краю плато. Тело отреагировало так, будто всё это была разминка на плацу: ноги мягко, но быстро отталкивались от снега, дыхание сразу вышло на высокий, но устойчивый ритм. Где-то на уровне сознания он понимал, что обычный человек на такой высоте уже бы задыхался, но организм работал как хорошо настроенная машина.

Он прыгнул за камень, поставил кейс, провернул защёлку автоматического замка и только после этого перевёл дыхание. Пули над головой волосы ему не трепали, но звук их был уже знакомым: сухой, короткий свист.

— Как там сверху? — к нему присел Данила, задыхаясь.

— Весело, — отозвался он. — Они к нам идут.

Внизу по склону действительно поднимались фигуры. Белые пятна маскхалатов, но по тонким различиям в форме, по форме шлемов и оружия было видно — чужие. Они шли рывками, от камня к камню, прикрывая друг друга. Стреляли короткими очередями, стараясь прижать их к склону.

— Справа! — крикнул кто-то из своих. — Ещё двое!

— Держим! Не даём подняться! — голос сержанта стал жёстким, сухим.

Артём высунулся на полсекунды, вскинул автомат и дал короткую очередь в сторону ближайшего камня, за которым мелькнул силуэт. Пули выбили из камня мелкую крошку, снег взметнулся белым фонтаном. Ответная очередь пронеслась чуть выше, по кромке укрытия.

Помни про магазины, напомнила Эйда. Тридцать патронов, ты уже высыпал четыре. Здесь не тир.

Знаю. Он нащупал пальцами магазин, автоматически оценивая вес, и при следующих выстрелах был ещё более экономным. Короткие, чёткие очереди по два–три патрона. Дистанция была метров восемьдесят — для автомата с коллиматором это немного, но ветер и снег добавляли сложности.

Один из чужих вдруг рванулся вверх, пытаясь перебежать открытый участок. Артём поймал его на мушку и нажал спуск. Плечо ощутило знакомый толчок, в ушах — глухой хлопок, гильзы поскакали по снегу. Фигура дёрнулась, упала на бок, прокатилась по склону.

— Есть, — коротко сказал Данила, увидев это. — Минус один.

— Не высовываться без дела! — сразу отрезал сержант. — Связь с командным есть, второй залп будет через пару минут! Задача — дожить!

Артём прикрыл глаза на секунду, потом снова выглянул. Слева, в стороне от основного направления, по узкому кулуару полз ещё один чужой. Он пытался идти на обход, держась низко, почти прижимаясь к снегу. Ветер относил его звук, но Артём услышал ритмичное шуршание ткани и лёгкий металлический скрежет.

— Слева обход! — выдал он. — Один, низко!

— Вижу, — откликнулся кто-то из третьей группы, уже разворачивая пулемёт.

Чужой, видимо, понял, что его заметили. Он резко сорвался с места и попытался добежать до камня, из-за которого можно было бы открыть огонь по их флангу. Пулемётчик отработал моментально, короткой, но плотной очередью. Снег вокруг фигуры вспух серыми фонтанчиками, и через секунду человек уже не двигался.

Удар со стороны, отметила Эйда. Видишь? Они не дураки. Если бы ты его не услышал, он мог бы выйти в спину.

Я просто вовремя оказался, ответил он.

Ты слышишь то, что другие не слышат. Это и есть разница.

Снизу снова пришёл глухой гул. На этот раз сильнее, ближе. Гору ощутимо тряхнуло, мелкие камни посыпались сверху, ударяясь о шлемы. Внизу, за базой, появилась огромная воронка, вокруг которой всё кипело снегом и пылью.

— Третий залп! — выкрикнул кто-то.

— Прижались к склону! — заорал сержант. — Лицом в снег, держаться!

Артём рефлекторно вжал голову в плечи, прижался к камню, укрыв прикладом шею. Следующий удар был ещё мощнее. Казалось, что сама гора вздохнула и попыталась сдвинуться с места. В лёгких на секунду пропал воздух.

И тут же, словно по спусковому крючку, с верхних карнизов сорвались массы снега.

Сначала это был лёгкий шорох, потом — глухой рёв. Где-то выше огромная белая масса поползла вниз, набирая скорость. Ветер ударил им в спины, поднимая снежную пыль, в лицо ударили ледяные крупинки.

— Лавина! — кто-то выкрикнул сзади. — Сверху!

— Ниже! — Бахромов мгновенно оценил ситуацию. — Вниз по склону, к камням! Быстро! Быстрее не бывает!

Они сорвались одновременно. Невозможно было сохранять строй, каждый просто бежал туда, где видел шанс выжить. Ноги проваливались в снег, унося ботинки глубже, чем хотелось. Дышать было тяжело — воздух наполнен снегом, горло резало.

Тело работало на пределе. Но этот предел для Артёма был выше, чем у других.

Он буквально летел по склону. Кошки цеплялись за лёд, мышцы ног работали, не забиваясь. Сердце стучало громко, но ровно, взгляд выхватывал из белой каши снежной пыли тёмные пятна камней — туда, там укрытие, там шанс.

Сзади ревела лавина. Звук был тяжёлым, сплошным, как если бы тысяча грузовиков разом сдвинулась с места. Земля под ногами дрожала, словно живая. Снег, который ещё секунду назад был твёрдым настом, начал вести себя как густая жидкость.

Слева кто-то оступился и упал. Артём увидел, как фигура в белом скатывается чуть ниже, цепляясь руками за снег, за камни, но всё равно сносится вниз. Даже сквозь шум и рев лавины он услышал короткое, матовое «чёрт!».

Не успеешь, сказала в голове Эйда. Если остановишься и попытаешься вытащить его — вас обоих накроет.

Но мозг уже принял решение без обсуждений.

Он резко сменил траекторию, прыгнул вниз, перевернулся в воздухе, ухватив падающего за плечо. Масса солдата толкнула его ниже, на пол-метра, на метр. Снег под ними поплыл, как песок. Лавина уже была совсем близко — белая стена, несущая с собой куски льда и камни.

Тянешь больше сотни килограммов общей массы, сухо прокомментировала Эйда. В обычном режиме это выше твоих возможностей. Перераспределяю ресурсы. Пойдёт перегрузка по сердцу, но сейчас это меньшее зло.

Он рывком подтянул солдата к себе, запихнул почти под себя, прикрывая телом, и из последних сил толкнул обоих к ближайшему выступу скалы. Там, в трещине между двух камней, был хоть какой-то шанс удержаться.

Пальцы нашли уступ. Руки, плечи, спина — всё горело. Мышцы работали на грани разрыва, кисти словно наполнили свинцом. Лавина накрыла их в следующую секунду.

Было ощущение, будто на них свалился поезд. Удар сбил дыхание, в желудок будто залили лёд. Снег навалился сверху, сильный, тяжёлый. В груди заклокотало. Он вопреки всему не отпустил хватку, чувствовал под собой тело того, кого вытащил. Чья-то рука судорожно вцепилась ему в разгрузку.

Ты держишься. Голос Эйды звучал теперь резко, но на удивление чётко. Не вдох — выдох — вдох. Равняй. Я помогу. Выдержи.

Время превратилось в густую кашу. Сколько они так провисели в этой белой, тяжёлой тьме, Артём не понял. Несколько секунд? Полминуты? Вечность?

Потом давление сверху чуть ослабло. Лавина, пройдя основной массой, оставила их на краю. Снег добавил слой поверх, но не размазал по склону.

Он осторожно попробовал вдохнуть. Воздух был, хоть и холодный, с примесью снега. Лёгкие зашипели, но заработали. Голова гудела, в глазах искрились белые точки.

— Жив? — хрипло выдавил кто-то снизу. Тот, кого он вытащил.

— Жив, — ответил он.

Внутри всё ещё стучала кровь, плечи ныли. Но руки, к его собственному удивлению, держали хватку.

Я ограничила боли мышц, пояснила Эйда. Ты всё равно заработал микротравмы волокон, но ничего критического. Зато сердечно-сосудистая система получила серьёзную нагрузку. Прокачка идёт. Я даже немного горжусь.

Потом разберёмся, отозвался он, стараясь не скатиться в нервный смех.

Сверху посыпались мелкие комья снега. Кто-то пробирался.

— Лазарев! — донёсся приглушённый голос сержанта. — Лазарев, ты где?!

— Здесь! — крикнул он, насколько позволяли лёгкие. — Ниже камня! Двое!

К ним спустились двое своих, один из них — Данила. Его глаза, видневшиеся в прорези балаклавы, были широко открыты.

— Вот ты даёшь, — выдохнул он, вцепляясь в его руки, помогая выбирается из снежной массы. — Ты вообще нормальный?

— Спорный вопрос, — пробормотал Артём, чувствуя, как его вытаскивают на более ровную площадку. Ноги сначала не хотели слушаться, но потом под ним снова оказалась твердая опора.

Рядом, кашляя и сплёвывая снег, выбирался тот солдат, которого он спас. Он, кажется, был из третьей группы, с нашивкой инженерных войск. Лицо у него было белым, почти прозрачным, глаза — огромными.

— Спасибо, — выдохнул он, едва отдышавшись. — Если бы не ты…

— Договорим потом, — отмахнулся Артём. — Надо проверить, все ли живы.

Площадка, на которой они были ещё несколько минут назад, исчезла — её срезало лавиной. Вместо плато — неровный, замёрзший вал снега и льда. Несколько камней торчали, как зубы.

Но своих оказалось меньше, чем было.

— Пятый? — сержант, пересчитывая людей, хмурился всё сильнее. — Где пятый?

— Я его видел у кромки, — сказал один из бойцов. — Его снесло. Ниже, по склону…

Несколько минут они искали, но нашли только обломанный приклад винтовки и обрывок маскхалата, торчащий из снега. Ни тела, ни следов.

— Записываю как пропавшего, — глухо сказал Бахромов. — Потом, если будет возможность, пройдём с собаками. Сейчас нельзя. У нас ещё работа.

Снизу уже не было видно ни базы, ни каких-либо признаков жизни. Там, где раньше был узел, теперь шла метель — поднятая взрывами и лавиной снежная пыль так и не успела осесть. Что осталось под этим слоем — бетон, металл, люди — теперь уже мало кого интересовало.

— Командный пункт докладывает, что цели поражены, — сказал сержант, слушая рацию. — Наш участок работы — выполнен. Но по нам всё ещё могут отрабатывать, так что не расслабляться. Задача: дойти до точки эвакуации и не подохнуть по дороге. Вопросы?

Никто не спросил ничего.

Спуск был не легче подъёма. Снег в некоторых местах лежал теперь непривычно, лавина перераспределила массы. Приходилось каждый раз проверять опору, искать устойчивые куски.

Организм и дальше держал нагрузку так, как любой тренер бы позавидовал. Где-то на середине спуска Артём поймал себя на мысли, что ощущает не усталость, а странное ощущение полупрозрачности, лёгкости. Как будто тело стало легче по отношению к усилию, которое он прикладывал.

Ты входишь в устойчивый режим адаптации к гипоксии, пояснила Эйда. Я слегка изменяю распределение крови и работу дыхательного центра. Если перевести на медицинский, у тебя растёт толерантность к недостаче кислорода. Это потом пригодится.

Очень надеюсь, что не на верёвке под вертолётом, отозвался он. Но спасибо.

Внизу, у условленного каменного выступа, их уже ждали. На площадку по очереди заходили вертолёты, поднимая снежные облака. Бойцы по двое, по трое прыгали в раскрытые десантные створки, передавая друг другу снаряжение.

Пока они ждали своей очереди, медик из их роты, коренастый мужик по прозвищу Док, быстро проходил по кругу, светя переносным прибором в глаза, щупая пульс. Когда дошёл до Артёма, тот, сам того не желая, задержал дыхание.

Док посмотрел на него внимательно, подольше, чем на других.

— Чего такой живучий, Лазарев? — пробормотал он. — Давление как у космонавта, пульс, как после лёгкой зарядки, а ты полдня по горам бегал.

— Тренировка, товарищ сержант, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я с детства по лесам бегал. В Лесном по-другому нельзя.

Док хмыкнул, покачал головой, зато ничего не сказал. В глазах, правда, мелькнула тень интереса.

Он знает, что ты «аномальный», отметила Эйда. Но он списывает на гены и тренировки. Пока это нас устраивает.

— Следующие! — крикнул борттехник, махнув рукой.

Они снова запрыгнули в вертолёт — мокрые, уставшие, но живые. Снаружи всё ещё ревел ветер, снег продолжал падать, но внутри салона было уже почти тепло. Кто-то тут же закрыл глаза, кто-то начал нервно смеяться. Один из бойцов из третьей группы молча смотрел в пол, сжимая в руке нашивку, снятую с того, кого так и не нашли.

Вертолёт вздрогнул, отрываясь от площадки. Гора, долина, разрушенная база — всё это начало медленно уходить вниз, становясь игрушечным.

— Эй, герой, — Данила подтолкнул Артёма локтем. — Ты понимаешь, что ты сейчас человека из-под лавины вытащил?

— А ты понимаешь, что если ты ещё раз так на меня заорёшь в ухе, я тебя из вертолёта выкину? — отозвался он, но в голосе не было злости.

— Скажешь тоже, — Данила усмехнулся. — Я серьёзно, Тём. Мы там все думали, что всё. А ты… — он мотнул головой. — Не удивлюсь, если скоро вместо берцев тебе копыта выдадут.

— И клешни, чтоб ты точно завидовал, — добавил Артём.

— Вот видишь, уже и шутить начал. Значит, жить будешь.

Он отвёл взгляд к открытому проёму. Внизу медленно исчезала под облаками белая стена гор. Где-то там, под снегом, остались чужая база, чужие тела и один из своих. Гора их примет, как принимала всегда.

Глава 13

Утро было ясным и холодным до скрипа. Воздух над плацом казался стеклянным — вдохнёшь поглубже, и лёгкие тут же начинают колоть изнутри, будто туда насыпали мелкий лёд. Над казармами поднимался тонкий дымок — кухня уже работала, пахло подгоревшей кашей и дешёвым чаем. Снег, который ночью ещё лёг свежим ровным слоем, к этому часу уже был изъедён сапогами: протоптанные коридоры от входов к строевому полю, к оружейке, к курилке.

Артём стоял в строю контрактников, поправляя на плече ремень автомата, и машинально вглядывался в белую линию горизонта. Где-то там, за полосой леса, уходили вдаль те самые горы, по которым их гоняли пару недель назад. Вроде бы вернулся на базу, в привычный хлам из казармы и плаца, а тело всё ещё помнило тот ледяной воздух, жужжание винтов над головой и тяжесть лавины, наваливающейся сверху.

— Лазарев, чего завис? — вполголоса буркнул справа Данила, чуть поворачивая голову. Из-за балаклавы был виден только узкий разрез глаз. — Щас опять сержант за уши натянет.

— Думаю, — отозвался Артём. — О смысле жизни.

— О, философ, — хмыкнул Данила. — Смысл жизни — не сдохнуть на сегодняшних нормативах. Всё, приехали.

К плацу уже вышел комбат, подполковник с тяжёлой квадратной челюстью, в зимнем кителе, с густыми усами, как из старого фильма про Афган. Рядом шагал старший лейтенант — их ротный, с планшетом в руке. Чуть позади — медик Док, кутаясь в бушлат и зевая.

— Рота! Смирно! — рявкнул сержант Бахромов, резко поворачиваясь лицом к начальству.

Снег снова жалобно хрустнул под десятками берцев.

Подполковник коротко осмотрел строй. Взгляд цепкий, цепляется за мелочи: ремень застёгнут не так, автомат висит не по уставу, пуговица не на том месте.

— Товарищи контрактники, — начал он негромко, но так, что всё равно слышали даже те, кто стоял в конце строя. — В связи с обстановкой и с тем, что вас теперь считают ядром боевой готовности, сегодня проводим комплексную проверку физической выносливости и боевой подготовки.

Кто-то в строю еле слышно простонал.

— Марш-бросок, полоса, стрельба, эвакуация раненых и… — он чуть помедлил, — один новый элемент. Не для всех, для лучшей группы. Посмотрим, кто у нас тут живёт не зря.

Подполковник бросил короткий взгляд в сторону их взвода. Артём поймал этот взгляд боковым зрением. Не прицепился, просто отметил.

— Нормативы не для галочки. Всё пойдёт в отчёт, — продолжал комбат. — И не только в наш. Так что постарайтесь не позорить мать-Россию. Вопросы?

Никто, конечно, не спросил.

— Взводы по команде сержантов — на исходную!

Развели по направлениям быстро. Их отделение, вместе с ещё парой, поставили на край плаца — они шли первыми на марш-бросок. Трасса — семь километров по пересечёнке, в зимнем бронике, с оружием, с полной разгрузкой.

— Ну что, звери, — Бахромов прошёлся вдоль цепочки, поправляя то ремень, то расстёгнутую кнопку на рукаве. — Сейчас посмотрим, кто из вас что ел на гражданке.

— Горный воздух, товарищ сержант, — прыснул кто-то.

— Горный воздух у вас из задницы выходит, когда вы по лестнице на третий этаж поднимаетесь, — отрезал он. — Без самодеятельности. Темп задаю я. Лазарев, не улетай вперёд, понял? Мы знаем, что ты у нас кроссовый олень, но тут бегут все.

— Есть, не улетать, — отозвался Артём.

Он и вправду чувствовал, как ноги под ним сами просятся вперёд. После гор марш-бросок по лесным дорожкам казался прогулкой: воздух плотный, тяжёлый, но насыщенный, дышать проще. Снег — по щиколотку, не по колено. Внизу не скальные сбросы, а обычные ухабы и корни.

Ты можешь спокойно держать темп выше, отметила Эйда. Организм адаптирован к нагрузкам на высоте. Сейчас, на этой трассе, у тебя запас по мощности процентов тридцать.

Тридцать — это много, подумал он, закидывая ремень автомата поудобнее.

Это очень много, если вспоминать твои прошлогодние показатели. Тогда ты выдыхался на четвёртом километре. Сейчас — другая история.

По команде они рванули. Сначала — по плацу, круг, потом — за ворота части, в лес. Снег тут был не такой истоптанный, но уже местами притрамбованный — до них по этой трассе уже прошли другие подразделения.

Шли, как обычно, гуськом по двое, чтобы не растягиваться. Сначала шутки летели охотно — кто-то вспоминал кашу на завтрак, кто-то комментировал форму сержанта. Через километр шутки стали реже.

К третьему километру дыхание у многих стало сбиваться. Кто-то уже перешёл на тяжёлое частое сопение, кто-то ругался вполголоса. Сзади послышалось характерное:

— Темп снижаем!

— Не снижаем, — коротко бросил Бахромов. — Это у вас ноги ниже спины. Темп держим.

Артём бежал во втором ряду, чуть левее, словно не замечая, как под ногами постоянно меняется плотность снега. Автомат легко подпрыгивал на ремне, касаясь разгрузки. Спина чувствовала рюкзак — но тот казался не грузом, а просто частью тела.

Пульс — всего сто пятьдесят, спокойно отметила Эйда. Для этой нагрузки это хороший показатель. У двух, что позади, — уже за сто девяносто. Если они не сбросят темп, кто-нибудь ляжет в обморок.

Он машинально обернулся, скользнул взглядом. Позади пыхтел Пчёлкин — тот самый, что в горах чуть не улетел. Лицо красное, глаза слезятся от холодного воздуха.

— Держись, — коротко бросил ему Артём. — Дыши через нос, выдыхай через рот. Не глотай воздух.

— Да-б… — выдохнул тот.

К пятому километру колонна уже вытянулась. Бахромов чуть замедлил шаг, подстраиваясь, но всё равно темп оставался выше среднего.

У тебя всё ещё есть запас, сообщила Эйда. Но если хочешь не привлекать слишком много внимания, держи его при себе.

Я и так притормаживаю, напомнил он.

Это правда. Но ты всё равно смотришься на их фоне как отдельный биологический проект.

Последние двести метров до ворот части они вообще прошли на автомате. Снег под ногами, ритм дыхания, ровные удары сердца. И только уже на плацу, когда сержант дал команду шагом марш и колонна сбросила скорость, Артём почувствовал, как в ноги приходит тяжесть — не настоящая усталость, скорее организм просто перестроился с режима бега на режим ходьбы.

— Взвод, стой!

Хруст — и они снова выстроились. Несколько человек тут же опёрлись руками о колени, кто-то стянул балаклаву, жадно хватая воздух.

— Ну, не умерли, и то ладно, — подытожил Бахромов. — Время — нормальное, для кого-то даже отличное. Сейчас десять минут на привести себя в приличный вид — и на полосу. Не раскисать.

Док уже ходил вдоль строя, методично щупая пульс. Когда дошёл до Артёма, тот снова невольно напрягся.

— Девяносто, — пробурчал медик, считая удары. — У тебя, Лазарев, сердце из титана, что ли? Или ты сам от него временно отключился?

— Нормально всё, товарищ старший сержант, — пожал плечами Артём. — Мы в Лесном с детства по деревьям бегали.

— Ещё раз про Лесное слышу — отправлю тебя туда в отпуск навсегда, — проворчал Док, но в голосе был не гнев, а усталый юмор.

Полоса препятствий встретила их привычными бетонными блоками, траншеями, стенками, брустверами и ржавыми ёжами. Снег здесь был взрыт до состояния каши, кое-где под ним торчала грязь и лёд. Ветер гулял свободнее, чем в лесу, и их тут же начало продувать до костей.

— Работать будем по отделениям, — объяснял старший лейтенант, показывая на схему. — Задача — пройти полосу, эвакуировать манекен, перенести ящики с условными боеприпасами, выйти к конечной точке в полном составе. Временные нормативы вы знаете.

— Товарищ лейтенант, можно вопрос? — поднял руку один из старших сержантов с соседнего взвода.

— Давай.

— Если кто-нибудь утонет в грязи по уши, это считается невыходом из полосы или мы его считаем природной потерей?

— Тебя я лично за ноги вытаскивать буду, — сухо пообещал лейтенант. — И снова в грязь суну, из педагогических соображений.

Посмеялись, не сильно, но напряжение немного спало.

Их отделение пошло вторым. Перед ними пробежала группа из другой роты — было видно, как парни на стенке через одного падают обратно, как двое с матом пытаются вытянуть из траншеи манекен в полном обмундировании.

— Ящики не кидать! — орал инструктор. — Представьте, что там ваши боеприпасы! Хотя, если вы так обращаться будете, вам их никто не даст!

— Наш выход, — сказал Данила, когда первый отделение финишировало, валясь на снег. — Готов?

— Нет, но кого это волнует, — отозвался Артём.

Сигнальная ракета взвилась красной полосой.

— Вперёд!

Они рванули к первой стенке. Два метра высотой — по лету на неё с разбега запрыгнуть не проблема, зимой, в мокрых берцах, по скользкому деревянному щиту — совсем другая музыка.

Первые двое упёрлись в стенку руками, подставляя спины.

— Пошёл! — крикнул один.

Артём подбежал, ступил ногой на прижатую к доскам ладонь, толкнулся. Взлетел выше, чем рассчитывал: мышцы вспыхнули мягким жаром, тело легко ушло вверх. На долю секунды он повис на верхнем краю, почувствовал под ладонями грубую, занозистую древесину, потом перевалился через и протянул руку следующему.

— Давай!

Он вытаскивал людей так, будто они весили вдвое меньше. Данила, вскарабкавшись, только выругался вполголоса:

— Ты меня ещё раз как мешок картошки дёрнешь — я тебе сам позвоночник выровняю.

— Больше есть надо, — отрезал Артём.

Дальше пошла траншея с водой, поверх которой торчали покосившиеся брёвна. По условиям — нельзя упасть в воду, а то условно поражён.

Они шли по одному, балансируя. У кого-то ноги дрожали, кто-то старался не смотреть вниз.

У тебя с координацией всё хорошо, отметила Эйда. Никаких провалов по проприоцепции. Я могу немного подправить микродвижения, но это и так избыточно.

Я пока сам, ответил он.

— Дальше, дальше! — кричали инструкторы.

Следующий участок — низкий бетонный коридор» который надо было преодолеть ползком, с автоматом на ремне, не поднимая головы выше определённой черты — сверху были натянуты звенящие проволоки. По ним иногда били током, слабо, но достаточно, чтобы не хотелось лишний раз задевать.

Снег под животом сразу стал ледяным и влажным. Дышать приходилось низко, воздух шёл прямо над поверхностью. Автомат колотился в ребро, лямка впивалась в шею.

Тут вылезали те, у кого играло клаустрофобией. Кто-то начинал ускоряться, пытаясь поскорее выскочить, и шлёпался лицом в проволоку.

У самого выхода один из парней зацепился разгрузкой за арматуру, торчащую из бетона, и забарахтался.

— Спокойно! — крикнул Артём, ползущий следом. — Лежи.

Он просунул руку вперёд, одной рукой удерживая свой автомат, другой освободил стропу, аккуратно сдвинул разгрузку с крюка.

— Всё, ползи.

— Благодарю, — выдохнул тот.

В конце полосы их ждал раненый — тяжёлый манекен в форме, наполовину засыпанный снегом. По условиям — нужно было дотащить его до финиша, плюс перенести два ящика с песком.

— Лазарев, ты — за манекена, — распорядился сержант. — Сидоров, ты ему на помогалке. Остальные — по ящику на двоих.

Манекен весил килограммов под девяносто, плюс мокрый снег, плюс одежда. Любой нормальный человек подумал бы, как бы так ухватить, чтобы не вывернуть себе спину.

Артём на секунду присел рядом, проверил ремни, потом просто закинул манекена себе на плечи, как мешок. Плечевой пояс ответил тёплым напряжением, но не болью. Спина отозвалась тянущим усилием — но оно было ему сейчас почти приятным.

— Я сам, — бросил он, когда Данила подступил ближе. — Ящики бери.

— Сам так сам, — проворчал тот. — Только потом не ной.

Они побежали к финишу. Манекен давил ему на плечи, смещая центр тяжести, пришлось чуть изменить наклон, чтобы не заваливаться вперёд. Но ноги держали. Сердце билось ровно.

Инструктор на финише поднял брови так, словно увидел цирковой номер.

— Неплохо, — протянул он. — Его вообще двое должны тащить, по нормам.

— Экономим людей, — отозвался Артём, опуская манекена на снег.

— С таким подходом на тебе потом ещё отделение повиснет, — буркнул инструктор. — Ладно, отделение, отдышались — и к стрельбищу.

Стрельбы были уже чем-то вроде привычного ритуала. Снег на рубеже — утоптан до льда. На столе — коробки с магазинами, в каждом по тридцать патронов. Цели — чёрные силуэты на белом фоне, часть неподвижные, часть на рельсах.

— Стреляем короткими, — напоминал сержант. — Не надо украшать ёлку. Пули — не конфетти.

Они уже отходили от марш-броска и полосы, но накопившаяся усталость всё равно давала о себе знать. Руки чуть подрагивали у многих, дыхание ещё не до конца выровнялось. Снег, ледяной воздух — всё это делало пальцы чуть деревянными.

Артём прислонился щекой к прикладу, вывел мушку на грудной силуэт.

Пульс — сто тридцать, сказала Эйда. Если задержишь дыхание на выстрелах, будет меньше дрожи. Я могу слегка приглушить чувствительность мышечных рецепторов, чтобы убрать микровибрации.

Не надо, ответил он. Сам справлюсь.

Он отрабатывал серию за серией. Короткие очереди по два патрона, смена цели, оценка поправки на ветер. Гильзы вылетали, падали в снег. Вдох — при переводе огня, выдох — на спуск.

После него на рубеж вышел Пчёлкин. Он уже с трудом сжимал автомат, пальцы не слушались. Пули у него уходили то выше, то ниже.

— Не дёргай, — тихо сказал ему Артём, когда тот вернулся с мишенями. — Ты не на казнь идёшь. Сначала целишься — потом стреляешь, не наоборот.

— Да я знаю… — выдохнул тот. — Просто… после гор как-то по-другому всё. Там стрелял — и…

— Тут иначе, — кивнул Артём. — Тут у тебя есть время подумать. Пользуйся этим.

К этому моменту казалось, что день уже должен был закончиться. Но подполковник решил иначе.

— Лучшая группа по результатам марш-броска, полосы и стрельб — третье отделение второй роты, — объявил ротный, заглядывая в планшет. — Поздравляю.

— Это мы, — тихо сказал Данила. — Лучшая группа… Сейчас нам за это ещё и прибавку в виде какого-нибудь экспериментального занятия устроят.

— Не каркай, — отмахнулся Артём.

— Для выбранной группы — дополнительный элемент, — подтвердил ротный, как будто специально. — Учение по эвакуации экипажа БТР из условно подбитой машины под обстрелом.

— Я ж говорил, — тяжело вздохнул Данила.

— Остальные — наблюдатели, — продолжал ротный. — Учение будет под контролем представителей штаба бригады. Так что улыбайтесь, машите ручками и не падайте лицом в снег без приказа.

К краю полигона уже притянули старенький БТР, потёртый, с облезлой краской. На бортах ещё виднелись номера, но поверх них уже нанесли учебные маркировки. По периметру расставили условные укрытия, макеты домов из фанеры, кучку бетонных блоков. На невысоких вышках — наблюдатели с биноклями. Чуть в стороне — палатка, у которой стояла группа людей в чистых, выглаженных полевых куртках.

— Вот и штабные, — пробормотал кто-то за спиной у Артёма. — Спустились к нам, смертным.

— Они тоже люди, — отозвался Данила. — Просто с другой степенью вымирания.

— Товарищи, — ротный подошёл ближе к их небольшому построению. — Суть задачи. Ваше отделение входит в зону поражения, БТР условно подбит. Внутри — раненые статисты, один — тяжёлый, без сознания. Снаружи — условный противник, работающий по вам холостыми. Ваша задача — под огнём перебраться к машине, открыть дверь, эвакуировать людей и отнести их в безопасную зону за укрытием. Время ограничено. Для усложнения — задняя дверь БТР будет частично деформирована.

— Насколько «частично»? — не удержался Данила.

— Настолько, чтобы открыть было сложно, но возможно, — ответил ротный. — Это тренировка, а не казнь. При невозможности выполнения — упражнения прекращаются по команде инструктора.

— То есть вариант «машина горит, все умерли» не рассматривается, да? — пробормотал кто-то.

— Если будете тупить, — сухо заметил ротный, — то будет рассматриваться. Всё ясно?

— Так точно.

— Тогда по местам.

Внутри БТР уже сидели трое солдат в касках и разгрузках, изображающие экипаж. Один — с повязкой на руке, другой — с перевязанной головой, третий лежал на полу, пристёгнутый, с закрытыми глазами.

Снаружи, в импровизированных окопах, разместились противники — свои же, с холостыми патронами и учебными гранатами. На крышах фанерных домиков установили громовые имитаторы, которые должны были имитировать разрывы.

Небо к этому моменту затянуло свинцовыми тучами. Снег перестал идти, но воздух стал ещё более влажным и тяжёлым.

— Внимание всем! — донёсся голос по громкой связи. — Учебное упражнение! Боевых патронов нет, но технику и людей всё равно не калечить. Работаем честно. На старт!

Они лежали в небольшой ложбинке, за снежным валом. До БТР — метров пятьдесят по открытому участку, дальше — куча бетона, за которой обозначена безопасная зона.

— Сейчас жахнет, — тихо сказал Данила, зарываясь поглубже в снег.

Грохот прозвучал мгновением позже — где-то слева сработал громовой имитатор. По рельсам побежали трассеры лазерной системы, отмечая сектор огня.

Ты же знаешь, что всё это — учебная картина, напомнила Эйда. Но тело реагирует как на реальную. Пульс вскочил до ста сорока.

Я и не говорю, что это легко, подумал он, проверяя затвор автомата.

— По моей команде — вперёд! — крикнул сержант. — Короткими перебежками, по двое. Огонь — короткими. Голову мыть будем вечером, а не сейчас. Пошли!

Они сорвались с места. Снег под ногами взорвался фонтанами. Слева и справа хлопали холостые выстрелы, воздух наполнился запахом пороха. Инструкторы не жалели имитаторов — откуда-то издалека доносился грохот разрывов, над головой визжали пули лазерной системы.

Артём шёл в первой паре с Данилой. Они рывком пробежали первые пятнадцать метров, нырнули за небольшой снежный бугор. Автомат в руках, дыхание частое, но контролируемое.

— Дальше! — крикнул сержант. — Лазарев, Сидоров — на левый фланг, прикрытие! Остальные — к машине!

Они рванули левее, к небольшой вмятине в земле, откуда был виден правый сектор. Там, за кучей фанерных кирпичей, активно работал противник. Видно было, как из-за укрытия высовывается ствол, плюёт холостыми в их сторону.

— Вижу двух, — коротко сказал Данила.

— Я — слева, ты — справа, — ответил Артём. — Работаем попеременно.

Он высунулся, как учили: сначала ствол, потом голова. Дал короткую очередь по фанерному окну, не целясь по человеку, а по условной позиции. Лазерная система отметила подавление — датчики на противнике мигнули. Тот отпрянул, по условиям — выведен.

— Минус один, — бросил Артём.

— Второй ушёл, — сообщил Данила. — Вниз спрыгнул.

Сзади послышался тяжёлый топот — их ребята добежали до БТР. Кто-то уже хлопал по броне.

— Дверь не идёт! — донёсся приглушённый голос. — Заклинило!

— Работайте руками! — заорал инструктор.

Артёммена ноги сами двинулись в ту сторону.

— Я прикрою, — бросил он Даниле. — Смотри сектор.

Бежать под условным огнём было уже привычно. Снег в ботинки набился, но не мешал. Плечи уже не так отзывались на отдачу автомата — мышцы были включены в режим работы.

У БТР суетились трое их — двое пытались тянуть за ручку верхнего люка, третий дёргал заднюю дверь. Металл скрежетал, но не поддавался. На двери были видны вмятины — её заранее подправили, чтобы им жизнь мёдом не казалась.

— Чего стоим, кого ждём? — коротко бросил он, подбегая.

— Не идёт! — выдохнул один из бойцов. — Заклинило по диагонали, зажало.

— Щас, — сказал Артём.

Ты хочешь показать половину своих возможностей, констатировала Эйда. Помни, люди будут смотреть.

Я хочу открыть дверь, возразил он. По их легенде, внутри люди горят.

Он повесил автомат на ремень, шагнул к двери, упёрся ногами по ширине в снег, так, чтобы не скользить. Руками взялся за массивную ручку. Холодный металл обжёг ладони даже через перчатки.

Сначала он потянул как обычный человек. Плечи напряглись, дверь чуть дрогнула, но осталась на месте. Внутри скрипнуло железо.

— Ещё! — кто-то подхватил, ухватившись за край.

— Отойдите, — спокойно, но жёстко сказал он.

Они инстинктивно отступили на шаг.

Тогда Артём опустил центр тяжести ниже, упёрся ногами сильнее, будто собираясь поднять штангу. Сжал ручку, как хватал когда-то деревья, когда подтягивался на толстых ветках в лесу.

Я перераспределю ресурсы, сказала Эйда, и голос у неё стал серьёзным, почти медицинским. Временное повышение давления, усиление мышечного кровотока. У тебя уже есть микротравмы после лавины. Если переборщишь, можно заработать разрыв.

Сделай, чтобы не переборщить, ответил он.

Мышцы под кожей словно загудели. Он почти физически почувствовал, как куда-то внутрь полилась кровь, как сухожилия напряглись, превратившись в тугие стальные тросы.

Он рванул. Не одним рывком, а постепенно: сначала натянул, как лук, всё тело, а потом добавил усилие.

Сначала металлическая дверь сопротивлялась, как монолит. Потом что-то громко хрустнуло. Где-то внутри замка отлетела деталь, по тетиву металла прошёл дрожащий звук. Дверь пошла на сантиметр, на другой.

— Давай! — кто-то зарычал позади, но даже не успел ухватиться.

Он сам. Ещё один рывок — и дверь вдруг дёрнулась, словно сорвавшись с невидимой цепи. Петли жалобно завизжали, одна из них выгнулась дугой. Сталь, рассчитанная, чтобы держать удар, сейчас поддалась заболевшей костью.

Дверь, освобождаясь, резко ушла назад. Он удержал её, чтобы не ударить никого по лицу, и откинул в сторону.

Тишина на секунду стала плотной, как воздух перед грозой. Даже холостые выстрелы вокруг будто на мгновение стихли.

— Ни хрена себе… — хрипло выдохнул кто-то из своих.

С наблюдательной вышки донёсся короткий неприличный комментарий, который заглушил очередной громовой имитатор.

Всё равно это было слышно.

— Внутрь! — рявкнул он, словно произошедшее — обычное дело. — Быстро!

Внутри БТР статисты зашевелились. Один раненый с повязкой на руке уже пытался подняться. Второй, с перевязанной головой, держался за бок. Третий лежал неподвижно.

— Тяжёлый на выход! — скомандовал сержант. — Осторожно!

Артём шагнул внутрь, пригибаясь, чтобы не стукнуться головой о низкий потолок. Внутри пахло железом, соляркой и чем-то кислым — масло, впитавшееся в металл.

Он подлез к третьему, проверил фиксаторы — пристёгнут ремнями. По легенде — без сознания, ноги повреждены.

— Данила, — крикнул он назад, — ремни режь.

— Понял, — тот уже протискивался внутрь, доставая нож.

Когда ремни отпустили, им в руки легло тяжёлое, неподвижное тело.

— На три, — сказал Артём. — Раз, два…

Они подняли тяжёлого статиста, закинули того на плечи Артёму — почти так же, как он носил манекен, только этот был живой, дышащий, но расслабленный. Вес — никак не меньше девяноста пяти.

— Я второго беру, — с другой стороны уже ухватил раненого с головой другой боец.

— Вперёд, — скомандовал сержант.

Они вышли из нутра БТР, и мир снова встретил их снегом, холостыми хлопками, криками.

— По одному! — кричал инструктор. — К укрытию! Дистанцию держать!

С раненым на плечах пространство сузилось. Каждый шаг приходилось просчитывать — чтобы не поскользнуться, чтобы не упасть вместе с тем, кого несёшь.

Мышцы ног обрели знакомый, тяжёлый жар. Сердце билось чаще, дыхание стало грубее.

Пульс — сто восемьдесят, сообщила Эйда. Это уже твоя красная зона. Дальше начнутся микроповреждения.

Пока дотянем, думай потом, отмахнулся он.

Пули лазерной системы свистели мимо — по ним работали условным огнём. Но головами они уже были в другом месте: где укрытие, как добежать, сколько ещё метров.

Укрытие из бетонных блоков было метрах в двадцати. Они добрались туда быстрее, чем рассчитывал сержант. Артём поставил раненого на снег так, что тот даже не сильно приложился головой, хотя шея у него явно всё ещё находилась в неправильной учебной позиции.

— Всё, готов! — выдохнул он.

Остальные доползли чуть позже. Кто-то споткнулся, упал, поднялся, выругался.

— Время! — крикнул инструктор. — Отделение, задача выполнена.

Хлопки холостых стихли. Громовые имитаторы замолчали. Над полигоном повисла странная тишина.

С вышки спускались наблюдатели. Один из них — тот самый подполковник — шёл чуть впереди, не торопясь.

— Открыли дверь, эвакуировали раненых, потерь по условиям нет, — доложил сержант, когда тот подошёл.

— Видел, — подполковник кивнул. — Отделение сработало хорошо.

Он перевёл взгляд на БТР. Дверь, которую недавно едва можно было шевельнуть, теперь висела на одной страдающей петле. Металл вокруг креплений был смят, как мягкая фольга.

— Это вы сделали? — он смотрел уже прямо на Артёма.

— Так точно, — ответил тот, заставляя себя смотреть спокойно. — Ручка пошла, дверь… не выдержала.

— Ручка пошла, — повторил подполковник, словно пробуя слова на вкус. — Дверь не выдержала.

Инженер, который до этого стоял в стороне, уже подбежал к БТР и, ругаясь вполголоса, ощупывал деформацию.

— Товарищ подполковник, — обратился он, — дверь была деформирована, да, но… — он замялся. — Но не настолько. Чтобы вот так… это нужно усилие в пару тонн.

— Пару тонн, — повторил комбат, не отводя взгляда от Артёма.

Вокруг стало как-то слишком тихо. Даже Данила перестал хихикать.

— Фамилия? — коротко спросил подполковник, хотя и так её знал.

— Лазарев, товарищ подполковник.

— Лазарев, — повторил тот. — Родом откуда?

— Село Лесное, Белоярский район.

— Понятно, — подполковник чуть сузил глаза. — У вас, значит, в Лесном все двери так открывают?

— Не знаю, товарищ подполковник, — честно ответил он. — У нас в Лесном БТРов не было.

Кто-то сзади невольно хмыкнул, но тут же притих.

Подполковник ещё пару секунд держал паузу, потом неожиданно усмехнулся, коротко, без улыбки в глазах.

— Ладно, шутник, — сказал он. — Я пока запишу это на «деревенскую генетику и хорошую подготовку». Но ты после занятий зайдёшь к медику. Полное обследование. Понял?

— Так точно.

— Отделение, к казарме шагом марш. Молодцы. На сегодня — всё.

Казалось, что всё и правда закончилось, но через час после обеда за Артёмом пришёл санитар.

— Лазарев, к Доку, — сказал он.

— Я что, беременный? — не удержался Данила. — Тебя на УЗИ?

— Тебя вот точно надо на голову проверить, — отозвался Артём, натягивая бушлат.

Медпункт встретил его привычным запахом антисептика и слегка выветрившихся лекарств. На стенах — пожелтевшие плакаты с анатомией, в углу — старый тренажёрный велоэргометр. В кабинете Дока стоял громоздкий аппарат с проводами и датчиками.

— Проходи, — сказал медик, не поднимая головы от бумаг. — Раздевайся до пояса.

— Мне сказали, обследование, — начал было Артём.

— Мне тоже, — буркнул Док. — Сверху пришёл запрос: «Провести углублённое обследование контрактника Лазарева. Аномальные показатели силы и выносливости». Ты там что опять творишь?

— Нормативы сдавали, — пожал плечами он. — Дверь у БТР заело, пришлось помочь.

— Помочь, — Док фыркнул. — Дверь, говорят, теперь только менять. И это ты помог. Ладно, вставай на дорожку.

Он провёл его на беговую дорожку — новую, судя по всему, недавно привезённую. Рядом — монитор, к которому уже подведены провода. Док ловко приклеил к груди Артёма несколько датчиков, закрепил манжету на руке, надел на него маску с дыхательными трубками.

— Ты меня в космос отправить хочешь? — спросил Артём, пытаясь говорить сквозь маску.

— Если бы это решалось на моём уровне, ты бы уже на орбите бегал, — отмахнулся Док. — Но пока тебе всего лишь предстоит побегать здесь. Сначала — медленно, потом — быстрее. Я буду поднимать нагрузку, а ты мне скажешь, когда почувствуешь, что совсем край. Понял?

— Понял.

Когда дорожка ожила, и под ногами пошла лента, Артём поймал себя на ощущении дежавю. Только вместо гор — белые стены, вместо ветра — лёгкий шум вентиляции, вместо имитаторов разрывов — мерное пикание аппарата.

Сначала темп был смешным. Он шёл, потом лёгкий бег. Пульс рос, но не рывком, а плавно.

Пульс — сто двадцать пять, сообщила Эйда. Всё в порядке.

Док сидел у монитора и смотрел на бегущие линии.

— Увеличиваю, — сказал он, нажимая на кнопку.

Темп вырос.

Ноги работали легко. По телу разошлось знакомое тепло. Пот выступил на лбу, но не заливал глаза.

Пульс — сто сорок, отметила Эйда. Для этого темпа нормально.

— Ещё, — сказал Док.

Он поднимал темп ещё и ещё.

Через десять минут дыхание стало глубже. Пот уже скатывался по спине, раздражающе полз под ремнями датчиков. Но ноги всё ещё слушались.

Пульс — сто шестьдесят. Начинается серьёзная зона.

— Как? — спросил Док.

— Нормально, — ответил Артём.

— Тебе нормально, — буркнул медик, глядя на графики. — У тебя тут уже такие нагрузки, что половина роты на этом месте бы упала. Продолжаем.

Он снова нажал кнопку.

Дорожка под ногами уже неслась. Надо было укладывать ноги быстрее, не сбиваясь. Руки сами нашли ритм, помогая держать баланс.

Пульс — сто семьдесят восемь. Это уже твой привычный боевой режим. Я могу поддерживать его ещё какое-то время, но дальше начнутся повреждения.

Голова чуть зашумела. Горло пересохло. В груди появился знакомый, жгучий комок.

— Ещё держишь? — голос Дока звучал как-то отдалённо.

— Держу, — выдавил он.

Ещё минута. Ещё две.

Пульс — сто девяносто три. Это потолок.

Слово прозвучало в голове слишком чётко. Потолок.

— Всё! — резко сказал Док. — Хватит.

Лента под ногами начала замедляться. От этого стало только хуже: организм по инерции всё ещё был готов бежать, ноги хотели продолжать, но движение стало другого темпа, и пришлось перестраиваться.

Он чуть пошатнулся, но удержался, уцепившись за поручни.

— Сними с него всё, — приказал Док санитару.

Маску сняли, воздух без фильтра показался холодным и одновременно слишком пустым.

— Дыши глубже, — сказал Док. — Вдох, выдох.

Он послушался. Лёгкие с шумом наполнились, потом медленно опустели.

Через пару минут пульс уже падал.

— Ты что, из титана? — пробормотал Док, разглядывая распечатку. — У тебя пик по мощности превышает норму для твоего возраста и комплекции раза в полтора. И это после того, как ты сегодня уже семь километров пробежал, по полосе пролез и манекена таскал.

— Хорошо тренировался, — попытался пошутить Артём.

— Хреново ты шутишь, — медик покачал головой. — Подполковник прав, ты у нас какой-то аномальный.

Слово неприятно кольнуло.

Аномальный.

— Это плохо? — спросил он.

— Это значит, что тебя будут дергать чаще, чем остальных, — честно ответил Док. — И что мою подпись будут требовать под каждым рапортом, где будет значиться твоя фамилия.

Он вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — По крайней мере, сейчас у тебя сердце живо, лёгкие работают, сосуды держат. Патологий нет. Я напишу: «высокий уровень тренированности, возможная генетическая предрасположенность». Пусть наверху с этим сами разбираются.

— Спасибо, товарищ старший сержант.

Когда он вышел из медпункта, улица уже начинала синеть — зимний вечер подкрадывался быстро. На плацу кто-то ещё гонял строевой, издалека доносился хриплый голос прапорщика. Свет в окнах казарм загорелся жёлтыми прямоугольниками.

Данила ждал его у входа в их кубрик, поджав плечи от холода и прикуривая у двери.

— Ну что, выяснили, что ты — сын медведя и скалы? — спросил он, кивая на медпункт.

— Сказали, что просто хорошо тренировался, — ответил Артём, забираясь по ступенькам.

— Ага, — Данила усмехнулся. — Я, когда дверь у БТР видел… — он покачал головой. — Знаешь, я, когда мелкий был, любил мультики. Там один такой зелёный…

— Если ты сейчас скажешь «Халк», я тебя этим БТРом накрою, — предупредил Артём.

— Не скажу, — заверил Данила, но в глазах плясало. — Я скажу «Лесной медведь». Это же официальная легенда.

— Смешной.

— Зато живой, — серьёзно сказал Данила. — Слушай, Тём… — он вдруг замолчал, подбирая слова. — Ты… сам от себя не охреневаешь?

Вопрос прозвучал не насмешливо, а как-то тихо. По-настоящему.

Артём задумался. В голове ещё гудел бег, хлопки учебных выстрелов, скрежет металла двери.

— Иногда, — честно ответил он. — Но… в горах, под лавиной, тебе, по-моему, плевать было, кто там тебя вытаскивает.

— Мне было плевать, лишь бы вытащили, — согласился Данила. — Но я всё равно видел, как ты это делал. И сегодня видел.

Он посмотрел на него пристально.

— Просто… если вдруг почувствуешь, что тебя начинают за это дергать, — сказал он, — ты скажи. Не командованию, нам. Мы рядом, если что.

Тёплая, тяжёлая фраза легла где-то между рёбер.

— Скажу, — отозвался Артём. — Обязательно.

Когда он лег ночью на койку, казарма уже гудела привычными звуками: кто-то тихо матерился над телефонной игрой, кто-то шептался в дальнем углу, кто-то уже храпел в полный голос. За окном чернело небо, снежные хлопья лениво падали мимо стекла, цепляясь за ржавый карниз.

Тело было усталым, но не разваленным. Мышцы тянуло, но приятно. Сердце стучало ровно, без сбоев.

— Ну что, потолок? — тихо спросил он мысленно, глядя в тёмный потолок казармы.

Пока — да, ответила Эйда. Биологический. Ты выжимаешь из своих мышц и сердечно-сосудистой системы почти всё, что они могут дать без разрушения. Дальше каждая прибавка будет стоить дорого.

— Насколько дорого?

Повышенный риск травм, аритмий, износа суставов. Мы уже балансируем на грани.

— То есть дальше — никак?

Она помолчала.

Не так, ответ прозвучал мягче. Дальше — не по старой схеме. Твоё тело уже почти полностью адаптировалось в рамках обычной биологии. Если дальше обстановка будет ухудшаться, а нагрузки возрастать, придётся менять уровень.

— Какой ещё уровень?

Сейчас это только гипотеза, сказала она. Но запомни: когда ты в следующий раз окажешься в условиях, где прежние возможности не будут хватать, у тебя появится выбор. Либо сломаться, либо… перестроиться глубже.

— Звучит, как реклама экстремального фитнеса, — проворчал он.

Это реклама выживания, пояснила она. И ты уже подписался на абонемент, когда выбрал контракт.

Он не ответил. Просто лежал и слушал, как где-то в углу кто-то переворачивается на койке, как скрипят железные пружины, как за окном скребётся по стеклу ветка.

Глава 14

Сначала был звук.

Низкий, едва уловимый гул, от которого задрожали стекла, а кружки на кухонных столах тихо звякнули о блюдца. Гул прошёл сквозь дома, словно кто-то провёл огромным пальцем по невидимой струне, натянутой над городом.

Ольга Плахова, фармацевт из круглосуточной аптеки на проспекте Ленина, подняла голову от кассы и машинально посмотрела на подвешенную к потолку лампу — та чуть заметно качнулась.

— Чувствовали? — спросил мужик у окна, выбирающий таблетки от головы.

— Показалось, наверное, — откликнулась Ольга, хотя самой ей совсем не показалось.

За витражными окнами аптеки стоял обычный январский день Новокаменска: вязкий серый свет, тонкий снег, пробки на перекрёстке. На остановке у «Магнита» кучковались люди, кто-то курил, кто-то уткнулся в телефон.

Телефоны — вот что странным было.

Ольга краем глаза увидела, как мужик у витрины раздражённо нажимает на экран своего смартфона. Экран мигнул и погас. Он ткнул ещё раз, сильнее. Смартфон вспыхнул логотипом, повис и снова умер.

— Да что за… — выдохнул мужик. — Он новый, только из салона.

Гул повторился, на этот раз сильнее. В аптеке дрогнули стеллажи, издалека донёсся лай собак. Где-то в переулке завыла сигнализация машины — истерично, с рывками.

И тут включилась сирена. Настоящая, городская.

Низкий, протяжный вой пошёл над крышами, переливаясь и рвя привычный шум улицы в клочья. Люди на остановке подняли головы. Поток машин на несколько секунд замер.

Воздушная тревога.

У Ольги в груди что-то сжалось. За последний год сирены звучали уже не впервые — город жил в новой реальности, где сводки и новости стали почти таким же фоном, как прогноз погоды. Где-то далеко, у границ, шли бои. Где-то очень далеко взрывались ядерные боеголовки, про которые по телевизору говорили чужими, сухими словами.

Но до Новокаменска пока ничего не долетало.

Пока.

— Это учебная? — спросила пожилая женщина у кассы, сжимая в морщинистых пальцах пачку сердечных.

— Не знаю, — честно ответила Ольга. Сердце забилось чаще. — По телевизору ничего не говорили.

Вой над крышами усилился. К нему добавился новый звук — глухой рокот, знакомый тем, кто хоть раз видел старт зенитной ракеты. Где-то на окраине, за многоэтажками, в небо уже тянулись тонкие белые струи.

— Ничего себе… — прошептал кто-то из покупателей, прижимаясь к стеклу.

Ольга тоже подошла, вперёд её подвинуло само.

Над городом, в мутном зимнем небе, шли точки — несколько темных, почти невидимых, и за ними — белёсые хвосты. Ракеты ПВО поднимались навстречу тому, чего снизу почти не было видно.

— Маркер сто тридцать пятый, высота шестьдесят, — быстро говорил оператор, пальцы бегали по клавиатуре. — Скорость крейсерская, профиль — низковысотный. Целей много.

Дежурный по дивизиону ПВО, майор Жарков, даже не пил утренний чай до конца. Кружка с недопитым заварком стояла у него под локтем, остывая. В командном пункте стоял тёмный полумрак, все окна давно закрасили, жили за счёт ламп и экранов.

— Сколько их, много? — спокойно уточнил Жарков, хотя в животе уже начинало сводить.

— По нашим данным — двадцать четыре отметки, — ответил оператор. — Похожи на крылатые. Из них четыре идут плотной группой, остальные — рассредоточены.

— Рассредоточивают их каждый раз, — пробормотал второй оператор. — Одно радует — не баллистика.

— Цели в зоне поражения?

— Через три минуты будут.

Жарков посмотрел на комбинированный экран. Зелёные круги, линии, метки. На дальнем рубеже работали другие — их задача была принять то, что проскочит.

— Доклад наверх отправили?

— Да, товарищ майор. Командование в курсе, — отозвался связист. — Указаний пока тех же: поражать все цели, профили захода — неясные.

— Значит, работаем по инструкции, — Жарков выпрямился. — Первый дивизион — подготовка к пуску, контроль по целеуказанию. Второй — дублирование. Не зевать.

Воющий за стенами ветер был слышен едва-едва — толстые стены командного пункта приглушали всё. Но вой сирены, который сейчас уходил по городу, добирался даже сюда — через бетон, через проводку, через головы.

— Цели разделились, — сказал оператор. На экране несколько отметок вдруг начали маневрировать, меняя курс, как стая птиц. — Часть уходит на север.

— Это будут отвлекающие, — сухо заметил Жарков. — Основной веер — на город.

Он смотрел на экран и ловил себя на том, что мысль всё равно уходит туда, за зелёные линии, за пиксели. Там — многоэтажки, промзона, старые кварталы с деревянными домами, больница, школа, в которой учится сын.

Жена писала утром: «Петю сегодня в школу не повели, ОРВИ. Сидит дома с температурой».

Школа. Дом. Город.

— Контакт с дальними комплексами есть?

— Есть, товарищ майор, — ответил связист. — Дальние уже отработали по части целей. Четыре отметки погасли, но… — он запнулся. — Но одна из гаснущих отметок внезапно подскочила, потом пропала.

— Как подскочила?

— Как будто сначала потеря коррекции, потом резкий набор высоты и исчезновение.

— Ладно, запишем для анализа, — отрезал Жарков. Сейчас было не до странностей. — Внимание! Дистанция до ближайших — сорок километров. По готовности — пуск.

— Есть по готовности, — в унисон ответили операторы.

Он не мог позволить себе думать о том, что там, за зелёными точками, живые люди. Что каждая отметка, долетевшая до города, — это дыры в стенах, тела, дым.

Сейчас у него была простая, как железный лом, задача: сделать так, чтобы до города долетело минимум.

Ольга, как многие, не сразу поняла, что летит именно к ним.

Над головами тянулись белые нитки трасс, где-то очень высоко вспыхивали крошечные точки — то ли разрывы, то ли солнце вылезло на секунду из-за облака. Люди стояли на остановке и смотрели.

— Опять учения, да? — спросил кто-то.

— Какие учения, ты дурак? — отрезала девушка в пуховике. — С какой стати учения с городской сиреной?

Транспорт всё ещё пытался двигаться. Машины ползли, сигналили, кто-то, наоборот, прижимался к обочине. Пара автобусов остановилась, двери открылись, люди начали выгружаться — некоторые по инерции потянулись к магазину, кто-то закричал:

— В метро! Быстрее в метро!

Но метрополитена в Новокаменске не было. Была только старая подземная пешеходка под проспектом.

— Уважаемые жители Новокаменска, — над головой заговорил хриплый динамик. — Просим немедленно пройти в ближайшие укрытия, подвалы, подземные переходы. Сохраняйте спокойствие…

Слово «спокойствие» прозвучало особенно издевательски, потому что в этот момент небо на секунду стало другим.

Как будто кто-то разрезал облака тонким ножом — серой пелене вдруг пролегла ровная, яркая, почти белая линия. По ней, как по струне, прокатилась вспышка, слепанувшая глаза.

Ольга инстинктивно закрыла лицо руками. Вспышка была не похожа на те, что показывали в роликах про ядерные взрывы — не ослепительно-жёлтая, не с привычным грибом. Это было скорее что-то холодное, бело-голубое, с тонкими прожилками сиреневого, как инверсия, как неправильное отражение света.

Звук пришёл мгновением позже — глухой, тяжёлый удар, от которого воздух сжал грудь. Аптечные витрины дрогнули, одна из рам треснула по диагонали, прорезав стекло тонкой белой змейкой.

— На пол! — кто-то закричал.

Ольга тоже упала, хотя даже не успела понять, зачем. Пол встретил её холодом плитки. Над головой посыпалось что-то мелкое — штукатурка, стеклянная крошка.

И запах.

Не было привычного запаха гари, дыма, палёной проводки. Был странный, резкий запах озона, как после грозы, только умноженный на десять. И поверх него — что-то химическое, металлическое, с примесью хлора и чего-то сладкого.

Голова закружилась.

— Лежать, лежать! — кричал кто-то.

Но через минуту стало яснее. Звук сирены никуда не делся. Машины всё ещё сигналили, кто-то гудел, кто-то орал.

Ольга поднялась на колени и посмотрела в сторону окон.

Дальше, за перекрёстком, над домами, к небу тянулся столб. Но это был не привычный столб чёрного дыма. Это было что-то странное — полу-прозрачное, медленно растекающееся в стороны, как акварельная краска в воде. Цвет его менялся: то белёсый, то с голубым отливом, то с лёгким зеленоватым оттенком.

— Господи… — прошептала пожилая женщина рядом. — Это что?

Телефоны лежали на прилавке мёртвыми чёрными прямоугольниками. Ни один не включался.

— Поражение целей, — говорил оператор в командном пункте, а пальцы у него немного дрожали. — Восемь отметок погашены на дальнем рубеже, ещё десять — в нашем секторе.

— Итого… — считал другой, шевеля губами. — Шестнадцать. Остаётся ещё…

— Вижу четыре отметки, — сказал первый. — Две… одна…

На экране одна из зелёных точек вдруг начала вести себя странно. Вместо того, чтобы ложиться на предсказуемую траекторию, она дернулась, как бешеная муха, изменила курс, высоту, потом на мгновение раздвоилась — и исчезла.

— Что это было? — тихо спросил Жарков.

— Я не знаю, товарищ майор, — честно ответил оператор. — Похож на сбой системы, но…

— Сбой, совпавший с пролётом ракеты, — сухо сказал Жарков. — Запиши отдельно, потом будем разбираться. Сколько дошло до города?

— По расчётам — две, максимум три. Остальные либо сбили, либо… — оператор не договорил.

Либо они сами исчезли.

— Связь с гражданским сектором?

— Пока есть, — доложил связист. — МЧС на линии, городской штаб тоже.

— Передайте: возможное применение нестандартного боеприпаса, — сказал Жарков. — Радиационный фон — по нашим датчикам в норме. Пусть замеры делают, но… предупреждаем про химические риски.

— Есть.

Жарков впервые за день позволил себе откинуться на спинку стула. В голове звенело. Руки, сжатые в кулаки, медленно разжались.

— Доступ к спутникам есть?

— Есть, товарищ майор, но картинка… странная.

— В смысле?

— Окно над городом будто засвечено. Вокруг — всё видно, а прямо над эпицентром — как пятно. Приборы показывают помехи.

— Помехи… — повторил Жарков. — Записывайте всё. Это не обычный день.

Диспетчер МЧС Новокаменска, капитан Мария Синицина, никогда не думала, что можно так быстро устать, просто сидя в кресле.

Пульт перед ней мигал десятками лампочек. Линии были заняты почти все. На экране компьютера вспыхивали новые значки — входящие вызовы, координаты, пометки.

— Двести третья, что у вас? — спрашивала она в гарнитуру.

В ответ слышались обрывки фраз, помехи и мат.

— Глушит его, — тихо сказал напарник по смене, перекладывая бумажки. — Радио фонит.

— Сотовая сеть тоже падает, — добавила девушка из соседнего сектора. — Люди жалуются, что ничего не работает.

— Может, это ЭМИ? — спросил кто-то.

— При ядерных взрывах, — машинально отозвалась Мария, вспоминая инструктаж. — Но у нас радиация в норме.

— А по вызовам — не в норме.

Она посмотрела на список:

Проспект Ленина, дом 24 — выбило окна, люди кашляют, странный запах. «Школа № 17» — дети в спортзале, жалуются на головокружение. Завод «Сибмет» — на территории дым, техника встала, люди не могут завести машины. Больница — отключение электрооборудования, генераторы не запускаются.

— Не похоже на обычную диверсию, — пробормотала Мария. — И не похоже на чисто химическую аварию.

— А на что похоже?

— На то, что кто-то решил объединить всё сразу.

В трубке зазвенело ещё.

— МЧС, дежурный капитан Синицина…

— У нас… — неуверенный женский голос, захлёбывающийся. — У нас люди странно себя ведут…

— Представьтесь, пожалуйста.

— Маргарита, я продавец… торговый центр «Ривьера», второй этаж. У нас сначала всё выключилось, свет, музыка, потом люди… некоторые начали… — голос сорвался.

— Что начали?

— Кричать, — выдохнула женщина. — Как будто им… страшно, больно, я не знаю. Они хватаются за голову, падают, а потом… поднимаются… но они как будто… — в трубке зашуршало, кто-то что-то кричал на фоне. — Один охранник… он бросился на женщину, стал её кусать! Это что, нападение? Это терроризм?

У Марии по спине пробежал холод.

— Оставайтесь там, где вы есть, — быстро сказала она. — Закройтесь в подсобном помещении, если можно. Не подходите к людям, которые ведут себя агрессивно.

— Но они ломятся! — почти закричала та. — Они в дверь бьются!

Где-то в глубине здания, в рации, что лежала на столе, заурчали помехи.

— Двести седьмая? — вызвала Мария. — Вы можете выехать в ТЦ Ривьера?

— Не можем, — тяжело ответил голос пожарного. — Машина встала. Мотор глохнет, электроника сдохла, вообще ничего не крутится. Нам до объекта три квартала, но…

— Пешком, — сказала она. — Берите аппарат, берите всё, что можете, и идите пешком.

— Принято.

Она повесила трубку и впервые за смену позволила себе на секунду прикрыть глаза.

Что-то происходило в городе. Что-то, чего не было ни в одном их учебнике.

В приёмный покой городской больницы № 4 сначала привезли троих.

Первый — мужчина лет пятидесяти, водитель автобуса. Сознание спутанное, дыхание частое, кожа влажная, зрачки расширены.

— Он говорит, что свет стал слишком громким, — коротко доложила фельдшер, глядя на врача. — И что воздух шепчет.

Второй — подросток, школьник. Тряска, рвота, жалобы на головную боль.

Третий — медсестра из поликлиники, с выраженной одышкой и ржавыми пятнами на белой маске.

— Похоже на химию, — сказал врач-токсиколог Першин, быстро проверяя зрачки. — Но какая — не понимаю. Ни на хлор, ни на фосген не похоже.

— А на что похоже? — спросила медсестра.

— На чёрта лысого, — ответил он, и это было честно.

Как будто по сигналу, почти одновременно в приёмное отделение ворвались ещё трое санитаров, таща на каталке мужчину в расквашенной куртке. Тот выл. Не кричал от боли — выл, как собака, вывернув голову назад.

— На рынке, — коротко бросил санитар. — Напал на людей, кусал, пока его не сбили. У него рот…

Рот был в крови. Но зубы — обычные человеческие зубы.

— Фиксировать, — сказал Першин. — Жёстко.

Он оглянулся. Мимо по коридору прошёл электрик, вертя в руках провод.

— У вас генераторы в норме?

— Были, — отозвался тот. — А сейчас… непонятно. Напряжение скачет, стабилизатор орёт. Такое ощущение, что кто-то нам в сеть что-то подсадил.

В этот момент лампы над головами дрогнули и разом погасли.

На секунду повисла густая чернота.

Потом, с задержкой, загорелись дежурные аварийные фонари.

— Без паники! — крикнул Першин. — Работаем!

Он понимал, что без паники будет уже сложно. Потому что то, что происходило, не укладывалось ни в один протокол.

В Москве, в одном из зданий с закрытым адресом, в овальном зале заседаний стояли не сирены, а кондиционеры. Гул их был ровным, успокаивающим, почти убаюкивающим, и ужасно не вязался с тем, что показывали сейчас на большом экране в торце.

Спутниковые снимки.

Город Новокаменск — до и после.

До — знакомая карта: промышленный сектор к югу, частный сектор к северу, центр с площадью, где летом ставили сцены для праздников.

После…

— Ядерного гриба нет, — говорил генерал-лейтенант Горин, начальник одного из управлений Генштаба. Его палец поводил по сенсорному экрану, увеличивая картинку. — Радиационный фон — в пределах нормы. Никаких специфических изотопов.

— Но при этом у нас… — женщина в строгом костюме, гражданская, советник по безопасности при администрации, пролистала папку. — Массовые сбои электроники, отказ техники, странные симптомы у населения.

— Химия? — спросил кто-то.

— Если бы это было чисто химическое поражение, у нас была бы другая картина, — сказал Горин. — По первым данным, поражение не только дыхательных путей. Есть воздействия на нервную систему, на психику, плюс какие-то информационные эффекты.

— Информационные?

— Наши системы наблюдения в зоне удара дают… — он сделал паузу, подбирая слово. — Чушь. Шумы, помехи, размытые показания. Такое ощущение, что кто-то нарочно зашумел не только частоты, но и сами алгоритмы обработки.

— То есть противник использовал оружие, которое одновременно бьёт по людям и по технике? — уточнила советник.

— Судя по всему, да, — сказал Горин. — И, скорее всего, это не единичный эксперимент.

— А наша ответная реакция?

Этого вопроса ждали все.

— На данный момент, — женщина перевела взгляд на представителей МИДа, — официально мы фиксируем факт применения нестандартного оружия против гражданского города.

— Запрос в международные организации подготовлен, — тихо сказал один из дипломатов. — Но вы же сами понимаете: пока они будут готовить реакцию, у нас уже будут другие города.

— Нас интересует не реакция, а понимание масштабов, — сказала советник. — Это единичный удар или подготовка к серии?

Горин посмотрел на экран ещё раз. На нём уже были выделены зоны разной цветовой градации — по плотности помех, по вероятной концентрации поражающих факторов.

— По траекториям ракет видно, что это был прицельный удар по Новокаменску, — сказал он. — Не по узлу ПВО, не по чисто военному объекту. По городу.

— Демонстрация, — тихо сказал кто-то в конце стола.

— Да, — подтвердил Горин. — Демонстрация.

Он не добавил: демонстрация того, что у противника есть ещё нечто, кроме ядерных боеголовок и крылатых ракет. Нечто, что работает по-другому, не так, как они привыкли.

— Нам нужно знать, что там происходит сейчас, — сказала советник. — В реальном времени.

— С этим как раз проблемы, — Горин снова увеличил участок карты. — Связь с городским штабом нестабильна. Часть каналов отвалилась. Дроны, которые мы пытались туда отправить, либо не долетают, либо внутри зоны начинают вести себя странно — теряют ориентацию, зависают, падают.

— А люди?

— Люди пока идут, — сухо сказал он. — Наши войска, МЧС, полиция. Пешком, на оставшейся живой технике. Но чем ближе к городу, тем больше странностей.

— Каких?

Он вздохнул.

— Люди жалуются на звуки, которых нет. На шёпот. На то, что у них гудит в голове. И это не только пациенты. Это наши бойцы.

В зале на секунду стало совсем тихо.

— Мы имеем дело с атакой на сознание? — спросила советник.

— С атакой на всё сразу, — ответил Горин. — Пока так.

Патрульный полицейский из Новокаменска, старший сержант Виталий Фомин, успел подумать, что день пошёл наперекосяк ещё до того, как небо взорвалось.

Сначала — эта дрянь с телефоном. Потом — сирены. Потом — запах.

Сейчас он шёл по проспекту вместе с напарником, у каждого — по привычке ладонь возле кобуры. Машина осталась дальше, заглохнув так, что даже старый кувалдометод не помог.

— Никогда такого не было, и вот опять, — пробормотал напарник.

— Держи ухо востро, — отозвался Виталий. — Нам сказали отгонять людей от зоны тумана.

Туманом они уже успели назвать ту странную белёсую субстанцию, что висела над двумя кварталами в центре. Она не была дымом — от неё не шло привычного жара, не чувствовалось огня. Но люди, побывавшие ближе, начинали кашлять, жаловаться на головокружение и… странности.

— Смотри, — сказал напарник, кивнув вперёд.

На тротуаре, возле остановки, две женщины ругались. Одна — молодая, с коляской, другая — старшая, в пуховике. С первого взгляда — обычный бытовой конфликт: кто-то кого-то задел, кто-то не уступил дорогу.

Но когда они подошли ближе, Виталий увидел глаза.

Глаза у обеих были расширены, зрачки огромные, почти съевшие радужку. Взгляд — какой-то стеклянный, но при этом переполненный бешенством.

— Успокоились! — крикнул Виталий. — Полиция. Разошлись.

Они будто не услышали.

Молодая женщина толкнула старшую так, что та чуть не упала на дорогу.

— Я сказала, он будет жить! — выкрикнула она, и голос у неё ломался. — Он будет!

— Он уже умер, — зашипела другая. — Умер, умер, умер…

И вдруг старшая бросилась вперёд. Не удар рукой, не толчок плечом — она буквально прыгнула, хватая младшую за лицо, за шею, пытаясь укусить.

— Эй! — Виталий отреагировал на автомате.

Он рывком оказался рядом, ухватил нападающую за плечи, пытаясь оттащить. Силы у женщины были неожиданно много.

— Отпусти! — шипела она, извиваясь, как угорь. — Они уйдут… они уйдут, ты не понимаешь…

— Руки! — крикнул напарник.

Они вдвоём заломили ей руки за спину, опрокинули на тротуар.

— Лежать!

Она выгибалась, как будто кости стали резиновыми. На губах — пена.

— Ты видишь её глаза? — тихо сказал напарник.

Виталий увидел. В серой радужке были заметны какие-то белёсые прожилки, как трещинки, расходящиеся из центра.

— Вызывай скорую, — сказал он жёстко.

— А они доедут?

— Тогда МЧС, кого угодно!

Он краем глаза заметил, как вдалеке, ближе к зоне тумана, уже шатаются какие-то фигуры. Двигаются неровно, плечи — вперёд, головы — чуть наклонены.

Он никогда не верил в фильмы про зомби. Но сейчас то, что происходило, очень не нравилось его инстинктам.

Новость об ударе по Новокаменску дошла до части ближе к вечеру.

Они как раз вернулись с ещё одного занятия — на этот раз не бегали и не ползали, а таскали ящики, отрабатывали погрузку боеприпасов на БТРы. Снег на плацу был перемолот в кашу, руки воняли металлом и мазутом.

В столовой телевизор обычно работал фоном. Какой-нибудь новостной канал, где ведущие с одинаково аккуратными причёсками говорили о фронте, экономике и союзниках.

Сегодня фоном был спецвыпуск.

Артём вначале даже не сразу вник. Он взял поднос, поставил на него алюминиевую миску с гречкой, котлету, кружку компота. Встал в очередь к раздаче салата, слушая, как кто-то за спиной рассказывает свежий анекдот про прапорщика и дрона.

— …по предварительным данным, удар был нанесён по городу Новокаменску…

Голос телеведущей дрогнул на слове удар.

— Тихо, — сказал кто-то.

В столовой стало ощутимо тише.

Камера показала картинку: панорама города с высоты, снятая, судя по качеству, каким-то старым вертолётным комплексом. Над центральными кварталами висело что-то, что по долгу службы Артём никак не мог назвать ни дымом, ни туманом.

Белёсое, с легким голубым отливом, это облако словно плавилось в воздухе, низкие края его опускались между домами, как промёрзший туман с реки.

— Радиационный фон, по данным МЧС, находится в пределах нормы, — говорила ведущая. — Однако характер поражения остаётся нестандартным.

На экране мелькнул короткий сюжет: мужчина в маске несёт на руках ребёнка, лицо у ребёнка бледное, глаза закрыты. Сзади, по улице, идут трое людей, шатаясь. Один из них, споткнувшись, поднялся, посмотрел в сторону оператора и вдруг бросился к нему, но тут картинка оборвалась.

— Из зоны поражения поступают сообщения о массовых сбоях электроники, — продолжала ведущая. — Техника и транспорт перестают работать, нарушается связь…

— Опять они, гады, по городам, — глухо сказал Данила, садясь рядом с Артёмом. — Им что, мало Белоярска?

У Артёма в груди что-то сжалось.

— Марина не там, — сразу же сказала где-то внутри Эйда. — Она в другом городе.

Он и сам это знал, но всё равно облегчённо выдохнул.

— …по предварительным оценкам, в результате удара могли пострадать тысячи людей, — говорила ведущая. — Официальные лица пока воздерживаются от…

— Выключи, — вдруг сказал кто-то громко.

— Сам выключи, — тут же отозвался другой. — Будем в тишине жрать, да?

— В тихой части, — хмыкнул третий, — где никто не знает, что там мир горит.

— Отставить, — прозвучал голос дежурного по столовой. — Смотрим, слушаем.

Артём смотрел. И слушал.

В голове, поверх слов ведущей, шёл другой поток — холодный, чёткий, как информационная сводка.

По внешним признакам — комбинированное воздействие, говорила Эйда. Компоненты: электромагнитная импульсная составляющая, неядерного происхождения; химическая фаза, скорее всего, аэрозольного типа; плюс, возможно, воздействие на нейронные структуры через…

— Русским языком, — мысленно попросил он.

Стараюсь, — спокойно ответила она.

— Думаешь, это они, — тихо спросил он у Данилы, вслух уже.

— А кто ещё, — отозвался тот, ковыряя котлету. — Не мы же по своим лупим.

— Я про то… — Артём помедлил. — Что это что-то новенькое.

— А ты думал, они будут нас сто лет одними и теми же топорами рубить? — Данила фыркнул. — У таких, как они, всегда есть ещё какая-то фигня в запасе.

Он говорил грубо, но глаза у него были серьёзными.

— Вопрос в том, — продолжил Данила, отодвигая поднос, — когда нас туда пошлют.

— С чего ты взял, что нас?

— А кого ещё? — он кивнул в сторону экрана. — Там техника не работает. Слышал? Значит, нужно будет идти своими ногами. МЧС и полиция туда уже попрут. А потом будут нужны такие, как мы.

Он был прав, и Артём это понимал.

— Температурный режим в зоне поражения пока несущественно изменён, — в телевизоре сменился сюжет. — Но специалисты говорят о возможном долгосрочном последствии для экосистемы региона…

— Эйда, — тихо спросил он внутри себя, — мы туда пойдём?

Вероятность высока, ответила она. Ты — контрактник с повышенной выносливостью и боевым опытом. Такие нужны там, где техника не работает.

— И что ты думаешь об этом облаке?

Она помолчала.

Оно не похоже на известные мне типы поражающих факторов, призналась она. В составе воздуха в окрестности эпицентра фиксируются нестандартные соединения. Плюс — электромагнитные помехи, искажающие работу электроники. И ещё…

— Что ещё?

Есть косвенные признаки воздействия на нервную систему. Люди ведут себя неадекватно, принимают хаотичные решения, концентрация агрессивных реакций выше нормы.

— Ты хочешь сказать, что они сделали из города… психушку под открытым небом?

Я хочу сказать, что противник, скорее всего, тестирует оружие, бьющее по нескольким уровням одновременно, ответила Эйда. По технике, по биологии, по сознанию.

Он отодвинул поднос. Аппетит ушёл.

— Лазарев, — послышался голос дежурного по роте.

Артём поднял голову.

— Командир роты вызывает. И Данилу тоже.

Данила фыркнул:

— Ну вот. Не успели поесть.

— Пошли, — сказал Артём, поднимаясь.

Глава 15

В коридоре пахло тем же, чем всегда пахнут армейские коридоры после обеда: дешёвым табаком, влажной тряпкой и разогретой краской из соседнего рембокса. Артём шёл рядом с Данилой, и под сапогами лениво скрипел линолеум, который пережил, кажется, две войны и один капитальный ремонт, но всё равно держался упрямо, как старый сержант на перекуре.

— Если нас сейчас снова отправят на полосу, я официально подам в суд на столовую, — пробормотал Данила, придерживая ремень. — Я только котлету надкусил, а она уже стала воспоминанием.

— Тебе лишь бы на кого-нибудь подать, — отозвался Артём. — На суд, на котлету, на жизнь.

— На жизнь я бы подал первым. И выиграл бы. Смотри: я добросовестно жил, а она меня в казарму. Это разве честно?

Артём хотел хмыкнуть, но не вышло. Внутри всё ещё стояла та картинка с экрана — белёсое облако, расползающееся по Новокаменску, и обрывок сюжета, где человек внезапно бросается на оператора. В таких вещах всегда было что-то неправдоподобное, киношное. Пока это не становилось сводкой.

Дежурный указал на дверь с табличкой Штаб роты, и Артём постучал. Ответили сразу.

— Входи.

Кабинет был маленький, тесный и, по ощущениям, всегда чуть перегретый. На стене — карта района ответственности, вся в разноцветных булавках, возле окна — старый вентилятор, который гудел так, будто имитировал вертолёт. За столом сидел капитан Крылов. Сегодня он выглядел хуже обычного: глаза красные, у виска вена пульсирует. Он даже не стал их воспитывать за то, что они пришли без стука по форме.

— Садитесь, — сказал он и сразу же ткнул пальцем в папку. — Ты, Лазарев, и ты, Кравцов. Слушать внимательно. Вопросы потом, если язык останется.

— О, это звучит как начало праздника, — тихо сказал Данила.

Крылов посмотрел на него так, что Данила мгновенно вспомнил про дисциплину.

— Новокаменск, — продолжил капитан. — Поражение неизвестного типа. Электроника ложится. Связь ложится. Дроны ложатся. МЧС изнутри почти никого не вывезло. Кто выходил — выходит странным. Кто оставался — выходит ещё страннее, если вообще выходит.

Он говорил ровно, но каждое слово ложилось тяжёлым кирпичом.

— Вышестоящие решили: надо понимать, что там происходит. Не по телевизору. Не по догадкам. Глазами и руками. — Крылов вытянул из папки лист с печатями. — Формируется группа. Отделение. Задача: зайти в зону, забрать образцы, найти выживших, если они есть, и вернуться. Без геройства. Без инициативы ради инициативы. Шаг влево — смерть, шаг вправо — тоже.

— Почему именно мы? — спросил Артём, хотя ответ уже был в воздухе.

Крылов коротко усмехнулся.

— Потому что вы умеете ходить туда, куда нормальные люди не ходят. И потому что у вас статистика. — Он помолчал, будто решал, стоит ли говорить дальше, и всё-таки сказал. — И потому что на бумаге вы уже числитесь не просто как пехота. Контрактники, опыт, дисциплина. Мне приказали дать командира отделения. Я даю тебя, Лазарев.

Данила повернул голову к Артёму. На секунду в его взгляде вспыхнуло что-то между гордостью и тревогой, как у человека, который радуется за друга и одновременно понимает, что на него сейчас навешали лишний груз.

Артём не почувствовал торжества. Только ту самую тяжесть, которой Крылов пытался их не придавить словами.

— Командир отделения, — повторил он, как будто пробовал фразу на вкус. — Это же надо будет отвечать… за всех.

— Придётся, — сухо ответил капитан. — И ещё. С вами пойдёт группа РХБЗ. Один офицер, двое специалистов. Они вам не начальники, но и не мебель. Слушать их по части химии. Иначе будете ходить в красивых пакетах, а потом их снимать вместе с кожей.

— Оптимистично, — сказал Данила.

— Это реалистично, — отрезал Крылов. — Форма получения информации такая, что вы будете работать без нормальной связи. Радио там, по предварительным данным, превращается в шорох и мат. Пойдут аналоговые каналы, если пойдут. Карты бумажные. Компасы механические. Никаких смартфонов, никаких личных камер, никаких умных часов. Если кто-то решит пронести — получит по шее лично от меня.

— А тепловизоры? — спросил Артём.

— Вопрос правильный, — Крылов кивнул. — Тепловизоры там то работают, то нет. Зависит от удалённости от облака. Резерв будет. Но рассчитывайте на глаза и слух. Как в старые добрые времена. Только вместо старых добрых времён — неизвестная дрянь, которая делает людей… — он запнулся на слове, будто не хотел его произносить. — Другими.

Отозвалась Эйда.

Уточнение: вероятность нелинейного влияния на когнитивные функции повышена. Если в зоне присутствует информационный компонент, возможны галлюцинаторные эффекты, ложные воспоминания, навязчивые импульсы.

Понял, мысленно ответил Артём. Ты только без лекций. Мне сейчас надо не умничать, а выжить.

Я не для умничанья, ответила она. Я для того, чтобы ты вернулся.

Крылов вытащил ещё один лист.

— Состав отделения выбираешь из своего взвода. Данила — обязательно. Журавлёв — по возможности. Климов — если не будет в наряде. Пахомова я заберу на другую задачу, он мне тут нужен. И ещё один человек — по списку. Кого хочешь. Но учти: это будет не прогулка. Это будет работа в костюмах, в которых ты даже в туалет сходить нормально не сможешь.

— То есть, — протянул Данила, — если я в штаны, то это уже тактика?

— Это уже медицинский случай, — буркнул Крылов. — Свободны. Через два часа сбор у РХБЗ склада. Там получите экипировку и познакомитесь с теми, кто будет рядом. И ещё… — он поднял глаза. — Лазарев, если почувствуешь, что голова идёт не туда, куда должна — сразу говори. Не мне, так своему. Я не хочу терять людей из-за того, что кто-то решил быть железным.

Артём кивнул. Данила ничего не сказал, но его молчание было громче любых слов.

Они вышли в коридор, и там воздух показался холоднее.

— Командир, — сказал Данила, когда они отошли от штаба на пару поворотов. — Так, если что, я сразу предупреждаю: я буду делать вид, что слушаюсь, а потом всё равно спорить.

— Слушайся и спорь, — ответил Артём. — Только живым оставайся.

— Вот это мне нравится. Чётко, коротко, без мотивационных плакатов. Ты не начал говорить про честь и долг, я даже растрогался.

— Я не умею говорить про плакаты, — сказал Артём. — Я умею говорить про то, где поставить человека, чтобы его не срезало первым.

Данила на секунду улыбнулся и сразу же стал серьёзным.

— Ты понимаешь, что это будет не как раньше? — спросил он. — Там техника дохнет. Мы привыкли… ну, хоть что-то видеть через прицелы.

— Понимаю, — Артём посмотрел на свои руки. — И поэтому я не хочу тащить туда психов.

— Психов и так хватает. Ты просто выбери тех, кто хотя бы умеет молчать, когда страшно.

Они зашли в казарму, и там жизнь продолжалась так, будто Новокаменск был просто словом из новостей. Кто-то чистил автомат, кто-то ругался на сапоги, кто-то пытался спать сидя, уткнувшись лбом в ладони.

Пахомов сидел на табуретке и чинил ремень на разгрузке. Увидев их, он поднял голову.

— О, начальство прибыло, — сказал он. — Смотрю, Лазарев, на тебя уже воздух другой. Командирский.

— Пахом, — Артём кивнул. — Мне нужны люди. На задачу.

Пахомов прищурился.

— На ту самую? Где по телевизору показывали туман и мужика, который кинулся на оператора? — Туда. — Тогда бери тех, у кого мозги на месте, — сказал Пахомов и резко потянул ремень. — И тех, кто не будет геройствовать ради историй в курилке. Истории потом всё равно никто не слушает, кроме новичков.

Журавлёв, услышав слово задача, поднялся сам, без команды.

— Я иду, — сказал он спокойно, будто речь шла о наряде на кухню. — Идёшь, — подтвердил Артём. — Климова возьму. Витьку тоже.

Из соседнего прохода выглянул Бахромов. У него всегда было лицо человека, который готов спорить даже с погодой.

— А меня? — спросил он. — Я что, хуже?

Артём посмотрел на него и поймал себя на неприятной мысли: раньше он бы сказал давай, пригодишься. Сейчас он видел не мышцы и не оружие. Он видел, как Бахромов иногда срывается в горячку, как любит сделать по-своему, как лезет туда, где можно обойти.

— Ты останешься, — сказал Артём. — Почему? — Потому что мне нужен тот, кто выполнит приказ, а не устроит свой личный спектакль, — ответил Артём ровно.

В казарме стало тише. Даже Данила на секунду перестал дышать.

Бахромов сжал челюсть, как будто хотел сказать что-то злое, но потом только сплюнул в сторону.

— Понял. Командир. — Он сказал это так, что слово звучало как гвоздь.

Артём не стал оправдываться. Оправдания в таких вещах не помогают. Он просто повернулся к Витьке, который стоял у своей тумбочки и перебирал набор отмычек, как бусины.

— Ты готов? — Я всегда готов, — ответил Витька. — Я только не люблю, когда меня будят внезапно. Но это, как я понимаю, уже не вариант. — Не вариант, — сказал Артём.

По пути обратно Данила тихо шепнул:

— Жёстко ты его. — Я не жёстко, — ответил Артём. — Я честно. Жёстко будет там, если кто-то полезет не туда.

Склад РХБЗ был на окраине части, ближе к старым ангарам. Туда обычно ходили редко — если не считать учений, когда всех загоняли в противогазы и заставляли бегать по плацу, изображая бодрость. Сейчас там было оживлённо. У ворот стоял грузовик с надписью на борту, облезшей от времени, и рядом курили люди в другой форме — не зелёной, а серо-зелёной, с характерными шевронами.

Внутри пахло резиной. Старой. На стеллажах — коробки с фильтрами, противогазы, костюмы, приборы. В углу стоял стол, на котором лежали бумажные карты, и рядом кто-то аккуратно раскладывал их по секторам, как хирург раскладывает инструменты.

— Вот это я понимаю, — тихо сказал Данила. — Рай для людей, которые любят, когда всё пахнет как шиномонтаж.

— Не придирайся, — отозвался Артём. — В шиномонтаже хотя бы выживают.

К ним подошёл офицер лет тридцати пяти. Высокий, худой, с выбритой головой и глазами, в которых была усталость и какая-то неприятная внимательность. На груди — капитанские погоны, но чужие. РХБЗ.

— Лазарев? — спросил он, не протягивая руки. — Так точно. — Капитан Корнеев. Я буду с вами. — Он кивнул Даниле. — И ты, значит, Кравцов. Видел тебя на стрельбах. Ты тогда спорил с мишенью. — Мишень первая начала, — сказал Данила. — Она на меня смотрела с укором.

Корнеев даже не улыбнулся. Он просто кивнул, как будто это было допустимое объяснение.

— Состав у тебя готов? — спросил он у Артёма. — Почти. Журавлёв, Климов, Витька. — Витька… — Корнеев нахмурился. — Тот, который любит возиться с замками? — Он любит, чтобы замки открывались, — уточнил Данила. — И чтобы его не спрашивали, как он это сделал. — Подойдёт, — сказал Корнеев. — Там возможно понадобится вскрывать. Но сразу: в зоне выживут те, кто соблюдает простые вещи. Не трогать без перчаток. Не снимать маски, даже если кажется, что легче. Не нюхать воздух. И главное — не доверять ощущениям, если они начинают вести себя странно.

— Что значит странно? — спросил Артём.

Корнеев посмотрел на него долго, будто выбирал, насколько честным быть.

— Странно — это когда тебе кажется, что ты слышишь голос родного человека в пустом подъезде. Или видишь свет в окне, где нет электричества. Или когда тебе вдруг захочется снять маску, потому что она мешает жить. И ты будешь уверен, что это твоя мысль. А это может быть не твоя.

У Артёма по спине прошёл холодок.

Эйда тихо сказала:

Это совпадает с моей оценкой. Вероятность когнитивной интерференции значительна.

Тебе тоже неприятно? — мысленно спросил он.

Неприятно — человеческая категория, ответила она. Но я считаю это угрозой.

Корнеев махнул рукой в сторону стеллажей.

— Ладно. Время. Одеваемся. Я покажу, что именно вы получите, и почему вам это не понравится.

Они получили костюмы, которые назывались лёгкими только по ведомостям. На деле это была многослойная броня из ткани, резины и чего-то ещё, что шуршало и тянуло кожу. На грудь — блок фильтрации. На спину — баллон с воздухом и блок регенерации, который мог дать дополнительный час, если повезёт. На голову — маска с широким стеклом, которое быстро начинало запотевать, если дышать слишком нервно.

Климов, появившийся на складе с видом человека, которого выдернули из сна и сразу же наказали за сам факт существования, натянул костюм и застонал.

— Я в этом даже умереть нормально не смогу, — пробормотал он. — Всё будет долго и с хрустом.

— Не переживай, — сказал Данила. — Если что, тебя унесут как пакет с мусором. Без хруста.

— Спасибо, — мрачно ответил Климов. — Ты прямо человек поддержки.

Журавлёв подошёл позже. У него всегда было лицо, будто он всё заранее принял и устал сопротивляться. Он молча взял костюм, посмотрел на него, как на чужую проблему, и начал одеваться без комментариев. Это Артёму нравилось. В таких местах громкие слова не работали. Работали руки.

Витька натянул костюм быстро, но возился с перчатками дольше остальных, проверяя швы и манжеты, как будто собирался не воевать, а чинить тонкую электронику.

— Чего ты там колдуешь? — спросил Данила. — Чтобы у меня пальцы не отвалились, — коротко ответил Витька. — Я ими ещё работать хочу.

Когда все были экипированы, они походили на одинаковых толстых насекомых.

Корнеев разложил на столе карту. Бумажную, с жирными линиями и отметками. Рядом лежал компас. Настоящий, стрелочный.

— Зона поражения, — сказал он, — условно вот здесь. Внутренний контур пока не стабилен. Облако двигается. Умные приборы внутри дохнут. По краю ещё можно ловить связь, но на это рассчитывать нельзя. Задача на вход: пройти по улице Полевой, выйти к аптеке на проспекте Ленина, там забрать возможные препараты и документы. Потом — к больнице. Там были последние сигналы выживших. Вывести тех, кого можно. Плюс — образцы. — Он достал несколько герметичных контейнеров. — Вот. Это вы положите туда то, что я скажу.

Данила поднял руку, как в школе.

— А если там будет, допустим, хороший телевизор? Такой, знаете, старый, ещё живой.

Корнеев посмотрел на него.

— В зоне телевизоры живут дольше людей.

— Понял, — Данила опустил руку. — Никакого телевизора.

Артём наклонился над картой. Тонкая линия маршрута казалась слишком простой. Как будто город — это не город, а схема. Но он видел, что там внутри будут дворы, подъезды, провода, мусор, паника и чьи-то чужие глаза за занавесками.

— Транспорт? — спросил он.

— До внешнего контура довезут на броне, — ответил Корнеев. — Дальше пешком. Машины внутри встают. Двигатели глохнут, электроника сгорает. Один раз попробовали протащить туда старый дизель без мозгов — он проработал семь минут и умер. И ещё. По сообщениям, в зоне есть люди, которые ведут себя агрессивно. Они быстрые. Они не обязательно больные, но… — он снова запнулся. — Они как будто не чувствуют боли. И они могут быть… коварными.

— То есть они могут притворяться нормальными? — уточнил Артём.

— Могут, — сказал Корнеев. — Или вам будет казаться, что они нормальные. Смотрите на глаза. Если вы их вообще увидите через стекло.

Он сделал паузу.

— Сейчас вы пойдёте в карантинный бокс. Там вам проведут экспресс-проверку, дадут таблетки и инструкции. Потом — короткий сон. Выход ночью, чтобы меньше было свидетелей и чтобы температура была ниже. В костюмах вы потеете как в бане. Вода — по норме. Писать — по необходимости. — Он бросил взгляд на Данилу. — Да, в штаны тоже по необходимости.

— Обидно, — вздохнул Данила.

Карантинный бокс был переоборудованным спортзалом. На полу — разметка, по которой раньше бегали с мячом, теперь — белые линии, обозначающие чистую и грязную зоны. В углу — раковины, ёмкости с растворами, куча одноразовых полотенец. На стене висел плакат с инструкциями, которые кто-то явно рисовал в спешке: маску не снимать, фильтры менять, не трогать лицо.

Там же они впервые увидели врача, которого прислали именно под эту задачу. Женщина лет сорока, коротко стриженная, с твёрдым взглядом и привычкой говорить так, будто время стоит денег. На халате — нашивка майор медслужбы. Фамилия: Левина.

— У всех аллергии? — спросила она, листая планшет. Потом заметила, что планшет здесь использовался как дорогая папка, и раздражённо хлопнула его. — Ладно. Не важно. Поедете — узнаете. Таблетки выпьете сейчас. Это не защита, это шанс. От радиации не спасёт, от дурости тоже, но от некоторых токсинов может помочь.

Она выдала им блистеры.

— Это что? — спросил Климов, глядя на таблетки, как на предательство. — Это то, что ты проглотишь, чтобы потом не плеваться лёгкими, — сказала Левина. — Вопросы?

— А если я не хочу? — спросил Данила.

— Тогда ты подпишешь бумагу, что отказываешься от шанса, — спокойно ответила она. — И я отдам твоё место тому, кто хочет жить.

Данила молча проглотил сразу две, потом спохватился и сказал:

— Это я для профилактики. Мало ли, вдруг одна не сработает.

Левина впервые за всё время чуть-чуть улыбнулась.

— Вот так и надо. Паранойя — полезная штука. Главное — чтобы она не управляла руками.

Она подошла к Артёму, посмотрела на него чуть внимательнее, чем на остальных.

— Лазарев, да? — Так точно. — У тебя в медкарте странные показатели. Плотность костей, гемоглобин, реакция на нагрузки. Я видела твою выписку после госпиталя. — Она говорила тихо, но в спортзале всё равно было слышно почти всё. — Ты что, экспериментальный? — Я просто много бегаю, — так же тихо ответил Артём.

Левина задержала взгляд на его лице, будто решала, стоит ли вдавливать дальше. Потом махнула рукой.

— Ладно. Мне не платят за философию. Мне платят за то, чтобы вы вернулись живыми. Так что слушай. Если почувствуешь в зоне жжение в глазах, металлический привкус, внезапную радость без причины или желание снять маску — это симптом. Сразу сообщаешь своему офицеру РХБЗ. Даже если кажется, что всё нормально.

— Радость — это симптом? — тихо спросил Артём.

— В зоне, где люди кусают людей, радость почти всегда симптом, — ответила она.

Артём кивнул.

Когда они вышли из бокса и направились в помещение для отдыха, Артём поймал себя на том, что боится не города. Он боялся того момента, когда войдёт внутрь и почувствует, что его мозг больше не принадлежит только ему.

— Эйда, — мысленно сказал он, пока они шли по коридору, — если там… если там начнутся голоса и прочее… ты сможешь понять, где моё, а где нет?

Я буду отслеживать паттерны, ответила она. Но если воздействие будет прямым на нейронные сети, оно может имитировать твою собственную мысль. Тогда решающим будет твой навык — проверять себя.

— Как проверять?

Простые якоря. Имя. Дата. Цель. Люди рядом. Не снимать маску. Не доверять внезапным желаниям.

— Ты сейчас звучишь как Левина, — заметил он. У неё хорошие инструкции, сказала Эйда. Я бы добавила ещё одно: если Данила начинает говорить серьёзно и без шуток — значит ситуация плохая.

Артём невольно улыбнулся. Это была первая улыбка за день, и она была короткой, как вспышка зажигалки.

В комнате отдыха им выдали сухпай, воду и приказ спать. Спать в костюмах не надо было, но костюмы лежали рядом, как напоминание. Люди вокруг говорили тихо, будто уже боялись разбудить то, что ждёт их в Новокаменске.

Данила устроился на соседней койке и некоторое время молчал, что для него было почти подвигом. Потом шепнул:

— Слушай… а если там правда начнётся эта фигня… ну, голоса и прочее… — Тогда будем держаться вместе, — ответил Артём. — Ты, я, Журавлёв, Климов, Витька. И Корнеев. Не разрываемся. Не рассыпаемся по дворам.

— Я понял, командир, — Данила попытался улыбнуться, но вышло криво. — Ты только обещай, что если я начну говорить про смысл жизни, ты меня ударишь.

— Договорились, — сказал Артём. — Но если ты начнёшь говорить про котлеты, я тебя тоже ударю. Чтобы баланс.

— Вот это равноправие, — шепнул Данила. — Демократия в отдельно взятой койке.

Артём закрыл глаза. Снаружи кто-то гремел железом, где-то хлопнула дверь. База жила своей обычной жизнью — слишком обычной для того, что уже происходило где-то в сотнях километров.

Он вспомнил Марину. Её руки, когда она собирала коробки в новой квартире. Её взгляд на перроне. Металлическую пластинку на шнурке, которая сейчас лежала у него под футболкой и холодила кожу. Дом в Лесном, выгравированный линиями, как будто кто-то мог удержать мир от распада, если нарисовать его достаточно точно.

Я вернусь, мысленно сказал он не Эйде, а ей.

И почти сразу же услышал, как рядом кто-то тихо всхлипнул. Не из их отделения — где-то дальше, на другой койке. Кто-то взрослый, кто днём мог материться и смеяться, а ночью вдруг вспомнил, что он всё ещё человек.

Артём лежал и слушал этот звук, и внутри у него медленно, без лозунгов и громких слов, собиралась одна простая вещь: ответственность.

Не за сводки. Не за генералов. Не за телевизор в столовой.

За людей рядом. За то, чтобы они утром проснулись и вечером вернулись.

А Новокаменск подождёт. Он никуда не денется.

Глава 16

Проснулись не от будильника и не от команды, а от тишины, которая в казарме бывает редко. Как будто кто-то заранее убрал все лишние звуки, чтобы потом их было проще заметить.

Артём сел на койке и пару секунд просто смотрел в пол. Мозг отказывался верить, что сегодня придётся идти туда, где воздух ломает технику и людей. Он уже не был новичком и давно знал: хуже всего не пули. Хуже всего то, что не объясняется привычными словами.

По проходу прошёл дежурный, щёлкнул выключателем, но свет не сделал помещение бодрее. В жёлтом освещении лица выглядели восковыми.

Данила поднялся сразу, будто и не спал.

— Я видел сон, — сообщил он шёпотом, натягивая штаны. — Что мы входим в город, а там всё нормально. Люди гуляют, музыка играет, и только один мужик в костюме химзащиты сидит на лавке и плачет, потому что ему никто не верит.

— Ты случайно не этот мужик? — спросил Климов с соседней койки.

— Я бы плакал тихо и по расписанию, — отозвался Данила. — В отличие от некоторых.

Журавлёв молчал. Он всегда молчал перед выходом, и это было правильнее любых разговоров.

Витька проверял свой мешок с инструментами, будто собирался не на задание, а в чужую квартиру вскрывать замок по просьбе соседей. Он перекладывал отмычки, ленту, маленький механический фонарь и пачку проволоки с таким вниманием, будто это могло спасти больше, чем автомат.

Эйда заговорила, пока Артём завязывал шнурки.

Состояние: сон неполный, уровень кортизола повышен. Рекомендация: вода, дыхание с задержкой на выдохе. Не ускорять сердцебиение перед входом в зону.

— Смешно, — мысленно ответил Артём. — Скажи это моим рукам. Они уже знают, что будут делать.

Они собрались в коридоре. Пахомов проводил их взглядом от стены, где курил, и только коротко бросил:

— Не лезьте в красивое. Там, где красиво и тихо, обычно что-то ждёт.

— Ты прям как реклама военного туризма, — буркнул Данила.

— Иди уже, — ответил Пахомов. — И не разбрасывайся там собой. Мне потом за вас в части отдуваться.

К складу РХБЗ пришли в темноте. Ночь была холодной, с той вязкой влажностью, которая делает дыхание видимым. Возле ворот уже стояла броня. Двигатель работал ровно, но звук казался приглушённым, будто город заранее забрал у мира часть громкости.

Корнеев ждал у борта, в маске на шее, с папкой и старым фонарём на батарейках, которые не доверяли электронике больше, чем он сам.

Рядом с ним стояли двое специалистов. Один — низкий, жилистый, с руками, как у человека, который всю жизнь таскал ящики и никогда не жаловался. Второй — молодой, с лицом, ещё не успевшим устать, но уже испуганным тем, что впереди. У обоих на грудных карманах были маркеры, написанные от руки.

— Сержант Власов, — представил Корнеев жилистого. — Он будет следить за фильтрами и датчиками. Если он скажет стоять — стоите.

— Старший ефрейтор Юсупов, — кивнул он на молодого. — Он будет собирать образцы. Если он скажет не трогать — не трогаете.

Юсупов кивнул быстро, слишком быстро. У него дрожали пальцы. Он сделал вид, что это от холода, и втёр ладони друг в друга.

— Всё, — сказал Корнеев. — Одеваемся.

Костюм шуршал, как пакет. Пах резиной и чем-то медицинским, стерильным, но стерильность здесь казалась насмешкой. Маска легла на лицо тяжело, воздух пошёл через фильтр с лёгким свистом. Мир стал стеклянным и чуть-чуть дальше.

Когда Артём застегнул крепления и проверил клапаны, у него на секунду мелькнула мысль о Марине. О том, как она вечно ругалась на его привычку недозатягивать ремни на сумке. Сейчас он затянул всё до боли — и всё равно казалось, что где-то останется щель.

— Готовы? — спросил Корнеев.

— Готовы, — ответил Артём и услышал свой голос глухо, будто говорил из ведра.

Они забрались в броню, уселись на лавках. Внутри было тесно, пахло железом, соляркой и чужим потом. Кто-то перекрестился — быстро, чтобы не заметили. Кто-то молча упёрся взглядом в пол.

Данила тихо сказал Артёму:

— Я если начну читать стихи, не слушай. Бей сразу.

— Если ты начнёшь читать стихи, я побью не только тебя, — ответил Артём.

— Справедливо, — Данила кивнул. — Тогда держим план без поэзии.

Броня тронулась. Сперва ехали по знакомым дорогам, вдоль части, мимо складов и ангаров. Потом — по трассе. За окнами темнели лесополосы, редкие огни деревень. Казалось, мир ещё живёт своей жизнью: где-то кто-то смотрит телевизор, ругается на цены, ставит чайник. Но с каждым километром эта нормальность отступала, будто её отодвигали в сторону.

Через час впереди показались первые блокпосты. Три ряда бетонных блоков, колючка, прожектора, которые светили в пустоту. На въезде стоял грузовик, брошенный наискось, и рядом — солдаты в таких же костюмах. Они махнули фонарём, показывая, где остановиться.

Корнеев спрыгнул первым, переговорил с командиром поста. Артём видел их через стекло: двое людей, которые говорят не словами, а глазами и жестами, потому что лишние слова тут никто не любит.

Командир поста подошёл к броне, заглянул внутрь.

— Дальше — внешний контур. После шлагбаума — зона, — сказал он глухо. — По приборке: на границе ещё живёт, внутри — как повезёт. Мы вчера потеряли два дрона. Один просто упал, второй улетел в стену, будто его кто-то дёрнул.

— Людей видели? — спросил Корнеев.

— Видели, — командир помолчал и добавил, понизив голос. — Но лучше бы не видели. Они бегают. Быстро. И… — он поискал слово. — Смотрят так, как бешенные.

— Понял, — Корнеев кивнул. — Мы зайдём и выйдем.

Командир поста усмехнулся одной половиной лица.

— Все так говорят.

Шлагбаум подняли. Броня въехала в тёмный коридор между блоками. За ними остался свет прожекторов. Впереди началась темнота, густая и будто бы влажная.

На пару минут всё было обычным: дорога, деревья по сторонам. И вдруг — резкий щелчок в воздухе. Как если бы кто-то ударил по стеклу, только стекла не было.

Фонарь на борту мигнул. На панели бронетранспортёра загорелось сразу несколько лампочек, потом погасли. Двигатель продолжал работать, но звук стал неровным, будто его кто-то подрезал изнутри.

— Вот и оно, — сказал Власов. — На границе уже начинает щипать.

— Не паникуем, — отозвался Корнеев. — Едем до точки и оставляем броню. Дальше пешком.

Данила наклонился к Артёму.

— Ну что, командир. Вон оно, будущее. Никаких тебе беспилотников. Всё руками. Даже умереть придётся по старинке.

— Старайся не проверять, — ответил Артём.

Броня остановилась возле разбитой автобусной остановки. На ней ещё висела реклама — ободранная, выцветшая: улыбающаяся семья с мороженым.

Вышли. Где-то рядом гудело — низко, как будто под землёй работал огромный трансформатор. От этого гула слегка вибрировали зубы.

— Проверка герметичности, — сказал Власов и прошёлся по каждому, держа у швов маленький прибор с аналоговой стрелкой. Стрелка дрожала, но оставалась в зелёной зоне.

— Пойдёт, — буркнул он. — Если будете меньше чесаться и больше думать.

Юсупов достал контейнеры, разложил их по карманам, как человек, которому выдали чужую ответственность. Он пытался держаться, но по глазам было видно — внутри у него всё сжимается.

— Маршрут знаете, — сказал Корнеев. — Лазарев, ведёшь. Я рядом. Связь — по шнуровым сигналам и голосом. Если кто-то теряется — останавливаемся сразу. Не играем в прятки.

Артём кивнул, вытащил карту, сверился с ориентиром. Где-то вдалеке торчала телевизионная вышка, чёрная на фоне низких облаков. Это было хорошо — что-то знакомое, что-то, что не убежит.

— Пошли.

Первый квартал был пустой. Машины стояли на обочинах так, будто их бросили в одну секунду: двери открыты, в салонах валялись сумки, детские игрушки, пакеты. На асфальте — следы торможения. На одном перекрёстке лежал велосипед. Рядом — шлем, расколотый пополам.

— Здесь люди бежали, — сказал Климов тихо, будто боялся, что город услышит.

— Здесь люди не успели, — поправил Данила.

Улица Полевой тянулась ровно. Дома пятиэтажки, подъезды тёмные. В некоторых окнах шторы были сдвинуты, как занавес перед сценой. Сколько бы Артём ни всматривался, он не мог понять — там пусто или кто-то стоит за стеклом.

Эйда шепнула в голове:

Визуальные иллюзии возможны. Не фиксируйся на окнах дольше трёх секунд. Это увеличивает риск ошибки восприятия.

— Принял, — мысленно ответил Артём и перевёл взгляд на дорогу.

Чем дальше они шли, тем сильнее ощущался гул. Иногда он менялся, словно кто-то крутил ручку громкости. В такие моменты маска начинала вибрировать на лице, а в голове появлялось лёгкое давление.

Данила вдруг остановился.

— Слышите?

— Что? — спросил Журавлёв.

— Детский смех, — сказал Данила и замер, как будто действительно слышал.

Артём вслушался. Был только гул. И шорох их шагов.

— Ничего, — сказал Артём.

— А мне показалось, — Данила пошёл дальше, но голос его стал тише. — Показалось. Да.

Корнеев посмотрел на него внимательно, но ничего не сказал. Только сделал жест — держать строй плотнее.

Через пару кварталов они увидели аптеку на проспекте Ленина. Вывеска висела криво. Дверь была распахнута. Внутри — темнота, полки перевёрнуты. На полу — стекло, лекарства, бумажки. Запах — травяной и кислый.

— Витька, — сказал Артём. — Проверяй замки, если там есть подсобка. Нам нужны документы, накладные, что угодно.

— Понял.

Витька скользнул внутрь первым, низко, осторожно. Фонарь у него был механический, с рукояткой. Он пару раз провернул — и узкий луч прорезал темноту.

— Класс, — прошептал Данила. — У нас тут постапокалипсис, а у Витьки фонарь, как у дедушки на рыбалке.

— Фонарь на рыбалке, между прочим, живой, — ответил Витька, не оборачиваясь. — А ваши гаджеты — в мусор.

Юсупов пошёл за ними, достал контейнер.

— Мне нужен любой препарат, который мог использоваться при интоксикациях, — сказал он напряжённо. — И любые необычные маркировки. Не только лекарства. Всё.

— Не трогай руками, — напомнил Власов.

В подсобке нашли коробки, пачки, документы в папках. Кто-то пытался всё это вытянуть, но бросил на полпути. На стене висел список смен. Внизу — последние записи, сделанные неровным почерком: Не открывать. Не выпускать. Не дышать.

Данила прочитал и тихо сказал:

— Отличный девиз для семейной жизни.

— Не до этого, — отрезал Артём.

Витька нашёл сейф. Он был открыт. Внутри — пусто.

— Уже были, — сказал он. — Кто-то умелый. Не толпа.

Это было плохо. Толпа в панике оставляет следы, ломает, кричит. Умелые действуют тихо, забирают нужное и исчезают.

— Уходим, — сказал Артём, когда Юсупов сложил образцы и документы. — Следующая точка — больница.

На выходе из аптеки Артём вдруг заметил на стене рядом с дверью царапины. Длинные, параллельные, как от когтей. И чуть ниже — пятно, тёмное, засохшее.

Климов увидел тоже.

— Это… — начал он.

— Пошли, — сказал Артём. — Быстро.

Путь к больнице шёл через дворы. Дворы были как декорации: качели, застывшие в одном положении, песочницы, где песок давно был перемешан с пеплом и мусором, лавки, на которых лежали чужие куртки. В одном месте на верёвке висело бельё. Белые простыни колыхались на ветру, как флаги капитуляции.

И снова — чувство, что за ними кто-то смотрит.

На третьем дворе Власов поднял руку.

— Стоп.

Стрелка его прибора дёрнулась в жёлтую зону.

— Облако ближе, — сказал он. — Сильнее фон.

Корнеев кивнул.

— Двигаемся быстрее. Не бегом. Ровно.

— Не бегом, — повторил Данила. — А то вспотеем и умрём неудобно.

Они вышли к широкой улице. Вдалеке темнело здание больницы — серое, огромное. Окна выбиты, фасад исцарапан. Перед входом стояли две скорые, одна перевёрнута на бок.

Юсупов сглотнул так, что даже под маской было видно, как у него ходит горло.

— Там могли быть люди, — сказал он.

— Могли, — подтвердил Корнеев. — И могли уже перестать быть людьми в привычном смысле. Поэтому смотрим внимательно.

У входа в больницу лежал носилочный ремень, вымазанный кровью. На ступенях — следы, будто кто-то тащил что-то тяжёлое. Внутри было темно и пахло гнилью.

Артём почувствовал, как напряжение поднимается по позвоночнику. Внутренний голос, не Эйда, а обычный, человеческий, говорил: не заходи.

Но зашли.

Холл был разрушен. Стойка регистратуры перевёрнута, на полу валялись карточки, журналы, фотографии. На стене висела схема эвакуации, и под ней кто-то черным маркером написал: Не выйдете.

— Приятно, — прошептал Данила. — Как будто нас тут ждали с подарком.

— Тише, — сказал Артём.

Они поднялись на второй этаж. Лестница скрипела. Где-то сверху раздался звук — будто кто-то бросил металлический предмет на пол.

— Это что было? — спросил Климов.

Корнеев сделал жест: держать углы, смотреть наверх.

Они двигались по коридору, заглядывали в палаты. В некоторых на кроватях лежали тела. Не все были целыми. Где-то было видно, что человек пытался подняться и не смог. Где-то — что его рвали.

Климов остановился у одной палаты и замер. Внутри на полу сидела женщина в халате. Она была повернута спиной к ним и не двигалась.

— Живая? — прошептал Юсупов.

Артём поднял руку, остановил всех. Подошёл ближе, медленно.

— Эй, — сказал он. — Слышите меня?

Женщина повернула голову. Лицо было белым, как бумага, глаза — слишком широко раскрыты. Она смотрела не на него, а будто сквозь.

И вдруг её рот дёрнулся, и она тихо, почти ласково произнесла:

— Артём…

Артём замер. Это был голос матери. Не совсем точный, но достаточно, чтобы внутри что-то щёлкнуло.

Эйда вспыхнула предупреждением в голове:

Это не она. Не реагируй.

Артём отступил на шаг.

— Не подходите! — резко сказал он группе. — Назад!

Женщина поднялась рывком. Движение было слишком быстрое для истощённого тела. Она пошла к нему, и шаги были неправильные — будто суставы не понимали, как им двигаться.

Данила поднял автомат.

— Лазарев, она же… — начал он.

— Назад, — повторил Артём, и голос у него сорвался в глухой рык.

Женщина бросилась.

Артём ударил её прикладом в грудь. Она отлетела, ударилась о стену и… снова поднялась. Без стона, без боли. Просто поднялась и снова пошла.

— Твою мать… — выдохнул Данила.

— Отходим, — сказал Корнеев. — Не тратим патроны без необходимости.

Женщина остановилась на секунду, будто прислушиваясь. Потом её голова дернулась, и она побежала в коридор, исчезая в темноте. Движения были звериные.

Климов дрожал.

— Она назвала его по имени, — прошептал он. — Как?

Артём не ответил. Он сам хотел спросить: как. И почему голос был похож.

Они дошли до лестницы на третий этаж. Там было хуже. Запах гнили сильнее. На стенах — следы когтей и крови.

— Нам нужен сигнал выживших, — сказал Корнеев. — Где он был?

Юсупов провернул рукоятку фонаря, освещая карту.

— Здесь, — показал он. — Третий этаж, реанимация. Там был последний пинг аналогового маяка. Маленького. Возможно, от бригады.

— Идём, — сказал Артём.

Реанимация встретила их тишиной. Тишина была не спокойной, а напряжённой, как натянутая леска. В коридоре стояли каталки, на одной из них — тело, прикрытое простынёй. Простыня была мокрой.

Данила наклонился, хотел заглянуть.

— Не трогай, — сказал Власов резко. — Здесь всё — грязное.

Данила убрал руку, но взгляд его стал злым, как у человека, которого держат за горло не руками, а правилами.

В конце коридора была дверь с табличкой Служебное. Дверь закрыта. Под ней — полоска света.

— Свет? — прошептал Климов.

— Электричество? — Юсупов даже оживился от абсурда.

— Не бывает, — тихо сказал Корнеев. — Витька.

Витька подошёл, присел, посмотрел на замок. Замок был старый, механический. Он вытащил набор, пошевелил отмычкой.

— Уже ковыряли, — прошептал он. — Но не открыли. Либо спешили, либо… — он замолчал.

— Либо не успели, — закончил Данила.

Витька повернул отмычку, замок щёлкнул. Дверь открылась и в этот момент изнутри донёсся голос. Тихий, сиплый, мужской.

— Не заходите…

Артём остановил всех жестом.

— Кто там? — спросил он.

— Мы… мы живые, — голос сорвался. — Не заходите… они слышат…

Данила поднял брови, посмотрел на Артёма: живые.

Корнеев кивнул Артёму: действуй.

Артём открыл дверь шире.

Внутри была маленькая комната, похожая на склад. На полу сидели двое мужчин и женщина. У одного — перевязана нога, бинты уже потемнели. У второго — лицо в ссадинах, глаза красные. Женщина держала в руках маленький маяк — механический, с ручкой, как у старых раций.

Свет шёл от свечи. Обычной свечи, воткнутой в банку.

— Кто вы? — спросил Артём.

— Мы из бригады эвакуации, — сказал мужчина с перевязанной ногой. — Нас… нас здесь оставили. Не смогли вывезти. Связь умерла. Дроны умерли. Люди… — он сглотнул. — Люди умерли не сразу.

Женщина смотрела на Артёма так, будто он ей снился.

— Вы военные? — спросила она.

— Да, — ответил Артём. — Мы выведем вас.

Мужчина с ссадинами дернулся.

— Нельзя… — прошептал он. — Нельзя выходить. Они… они там. Они притворяются. Они стучат по дверям и говорят голосами тех, кого ты любишь. Если откроешь — всё.

— Мы не откроем, — сказал Данила и неожиданно добавил: — Я вообще людям не открываю. Максимум — котам. Но тут котов, похоже, уже тоже нет.

В комнате на секунду стало легче. Женщина даже дёрнула уголком губ, будто вспомнила, что смех бывает.

— Мы заберём вас, — повторил Артём. — Но нам нужен отдых. Мы здесь переждём до утра. Потом выйдем.

Корнеев посмотрел на часы. Часы были механические, стрелка шла. Это почему-то успокаивало.

— Лазарев, укрепляйся, — сказал он. — Дверь закрыть, баррикаду. Дежурства.

Они быстро сделали баррикаду из металлических стеллажей и каталок. Витька закрепил дверь проволокой и подложил под ручку кусок дерева, чтобы не открылась сама.

— Если кто-то захочет зайти, ему придётся быть очень настойчивым, — сказал Витька.

— Здесь настойчивые, — буркнул мужчина с ссадинами.

Данила присел у стены, снял маску только частично, чтобы попить воды, и сразу же натянул обратно. Он посмотрел на спасённых.

— Как вас зовут?

— Я — Ирина, — сказала женщина. — Это Аркадий. А это… — она посмотрела на мужчину с ссадинами. — Это Семён.

Артём кивнул.

— Мы — Артём, Данила, Журавлёв, Климов, Витька. Это Корнеев, Власов, Юсупов. Мы будем рядом.

Семён нервно засмеялся.

— Как будто имена имеют значение, — сказал он. — Здесь всё становится… странным.

Ирина посмотрела на Артёма.

— Вы… вы точно сможете? — спросила она.

Артём хотел сказать да. Хотел сказать уверенно. Но в горле стоял сухой воздух и чужой гул.

— Мы попробуем, — ответил он честно.

Ночь тянулась медленно. Дежурили по двое. Артём оставил первым Данилу и Журавлёва, потом поменял их с Витькой и Климовым. Корнеев дежурил вместе с Власовым. Юсупов сидел с Ирой и проверял контейнеры, будто это могло отвлечь от страха.

Когда Артём вышел в коридор на свой дежурный круг, гул стал сильнее. Он шёл по нервам, как пальцем по струне. В коридоре было темно. Фонарь давал узкий луч, выхватывая куски реальности: пятна крови, перевёрнутый стул, табличку Палата 312.

Из темноты вдруг донёсся шёпот.

— Артём…

Он остановился. Сердце ударило в грудь.

— Не реагируй, — сказала Эйда.

— Это не работает так, — мысленно ответил Артём. — Ты не понимаешь.

Я понимаю. Это рассчитано на тебя. На память. На боль. На автоматическую реакцию.

Шёпот повторился, ближе.

— Артём… ты же обещал…

Голос Марины. Чёткий. С интонацией, которую он знал лучше, чем собственную.

У Артёма свело пальцы на рукоятке автомата. Он сделал шаг вперёд и тут же остановил себя.

— Я здесь, — хотел сказать он и не сказал.

Он повернулся и пошёл обратно к комнате, заставляя себя не оглядываться.

В голове мелькнула мысль: если это может имитировать Марину, значит оно видело Марину. Или видело его память. Или просто угадывает.

От этой мысли стало по-настоящему холодно.

Когда он вернулся, Данила сидел у стены и смотрел в пол.

— Ты слышал? — спросил он тихо.

— Что?

— Как будто кто-то там, в коридоре, смеялся. Детский. — Данила поднял глаза. — Я понимаю, что мне может казаться. Но звучало так, будто кто-то рядом.

Артём сел рядом, не снимая маски.

— Данил, — сказал он осторожно. — Если тебе начнёт казаться ещё что-то… не держи в себе. Сразу говори.

— Я и так говорю, — Данила усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Только есть ощущение, что тут за каждое слово кто-то ставит галочку.

И тут Климов, который обычно болтал от нервов, вдруг выдохнул:

— Лазарев… а ты… ты как будто спокойнее. Ты не трясёшься. Ты не… — он замолчал, подбирая слово.

Артём посмотрел на него. В глазах Климова было то, что он видел уже много раз у новеньких: желание ухватиться за любую опору.

— Я не спокойнее, — сказал Артём. — Я просто привык делать то, что надо.

Артём посмотрел на него. В глазах Климова было то, что он видел уже много раз у новеньких: желание ухватиться за любую опору.

— Дыши ровно, — сказал Артём. — Не рви воздух. Мы выйдем.

— Ты так говоришь, будто знаешь, — прошептал Климов.

— Я знаю маршрут, — отрезал Артём. — И знаю, что паника делает с руками. Работай руками.

Данила хотел добавить что-то привычно ехидное, но не успел.

В коридоре снова раздался стук. На этот раз не одиночный, не пробный — тяжелый, уверенный, как будто кто-то бил по двери чем-то металлическим. Баррикада дрогнула.

— Они вернулись, — сказал Корнеев, и в голосе не было удивления. Только усталое подтверждение того, что предсказуемое снова оказалось правдой.

Удар повторился. Ещё. Каталка скрипнула, сдвигаясь на сантиметр.

— Держит? — спросил Власов, проверяя крепления.

— Пока, — ответил Витька и сжал проволоку так, что у него побелели пальцы даже сквозь перчатки.

Дверь затряслась сильнее. С той стороны раздался смех. Не детский, а взрослый — мокрый, сиплый. Как будто человек смеётся, захлёбываясь кашлем.

Потом пришёл голос. Женский. Ровный. Похожий на Ирину.

— Аркадий… открой. Это я. Я упала. Мне больно.

Аркадий вздрогнул. Сжал зубы.

— Это… — прошептал он.

— Не она, — сухо сказал Семён. — Не ведись.

Голос сменился. Теперь он был мужским. Слишком знакомым для Юсупова.

— Юсупов, сынок… — произнесло за дверью. — Давай без глупостей. Открывай. Мы тебя домой заберём.

Юсупов побледнел. Колени у него дрогнули. Он сделал шаг к двери, как будто тело само двинулось, минуя мысль.

Артём схватил его за плечо и вдавил обратно в угол.

— Сиди, — сказал он тихо, но так, что это было не просьбой.

Юсупов задышал часто, глаза стали мокрыми.

— Это… это мой отец так говорил… — выдавил он. — Сынок… всегда так…

— Твой отец сейчас не здесь, — сказал Власов, подступая ближе. — И если он вообще жив, то точно не за этой дверью.

Стук стал бешеным. Баррикада поехала.

Каталка с визгом прокатилась по полу. Металл скрежетнул о металл. Дверь выгнулась внутрь, будто её толкали плечом трое сразу.

— Готовимся, — сказал Корнеев. — Если проломят — огонь по головам. Не по телу. По головам.

Климов поднял автомат, но руки у него дрожали.

— У меня… у меня целик пляшет… — прошептал он.

— Держи коротко, — сказал Данила, становясь рядом. — Представь, что это тренировка. Просто очень плохая тренировка.

— Очень? — Климов криво усмехнулся.

— Климов, у тебя талант задавать вопросы не вовремя, — ответил Данила. — Это даже уважение вызывает.

Удар. Ещё. И вдруг — треск.

Проволока на двери лопнула, как струна. Каталка сдвинулась. Щель стала шире. Из неё пахнуло гнилью и чем-то химическим, сухим.

В щель просунулась рука. Тонкая, с грязными ногтями. Пальцы ощупали воздух, будто искали лицо.

И тут Ирина, та настоящая Ирина, которая сидела на полу, вдруг тихо застонала:

— Я… я слышу их в голове…

Артём резко повернул к ней голову. Она смотрела куда-то в стену, как в пустой экран.

— Говори, — сказал Артём. — Что слышишь?

— Как будто… как будто они рядом… и смеются… — прошептала она.

Корнеев выругался.

— Уходим сейчас. Ждать больше нельзя.

— Куда? — выдавил Семён. — Они же везде…

— Вниз, — сказал Артём. — Через лестницу. Бегом не надо. Ровно. Без разрыва.

Дверь снова ударилась. Щель расширилась. С той стороны послышался хриплый вдох — и шёпот, почти ласковый:

— Открой… открой…

Артём схватил каталку и резко вкатил её обратно, прижав дверь. Это дало две секунды.

— Двигаемся! — крикнул он.

Они сорвались в коридор.

И почти сразу получили в лицо темноту и движение: у лестницы уже стояли силуэты. Много. Они как будто ждали, когда дверь откроется сама.

Один шагнул вперёд и произнёс, будто пробуя слово на языке:

— Выход…

Данила выстрелил первым. Пуля ударила в голову — силуэт упал.

Но второй уже прыгнул.

И вот здесь всё пошло по-настоящему.

Заражённые двигались быстро, рывками, как будто их кости были на резинках. Они не кричали. Они издавали короткие звуки — щёлканье, шипение, иногда смех, который больше походил на судорогу.

Журавлёв встретил первого ножом. Вогнал лезвие под челюсть. Кровь брызнула на стену, но тот всё равно успел схватить его за рукав и потянуть.

— Назад! — рявкнул Артём.

Витька тащил Ирину под руку. Аркадий ковылял, Семён хромал так, что каждый шаг был как по гвоздям.

— Быстрее! — крикнул Климов, и голос его сорвался.

И тут заражённый вылетел из боковой палаты и врезался в Климова плечом. Климов упал, автомат ударился о пол, отскочил.

Заражённый навис над ним. Лицо было в крови и бинтах, но глаза — пустые, будто выключенные.

Климов поднял руки, пытаясь закрыться.

— Нет… нет!..

Артём рванулся.

Он успел схватить заражённого за шею и оттащить. Тот дёрнулся, попытался укусить, но Артём сжал пальцы сильнее. Раздался противный хруст. Тело обмякло.

Климов смотрел на него, не моргая.

— Ты… — выдохнул он.

— Вставай, — сказал Артём. — Не сейчас.

Они добежали до боковой лестницы. Дверь была закрыта. Витька бросился к замку, но в перчатках всё скользило.

— Заклинило! — крикнул он. — Чёрт, чёрт!

С той стороны коридора уже шёл новый поток. Их было больше. И они ускорялись.

— Открывай! — рявкнул Данила, стреляя короткими. Он уже держал одну руку странно — плечо после удара всё ещё ныло, но он не признавался.

Витька ковырял. Руки тряслись.

— Я… я сейчас…

Заражённый с трубой прыгнул первым и ударил Данилу по плечу. Данила врезался в стену и матернулся так, что даже маска не спасла слух.

— Жив! — крикнул он, поднимая автомат.

Артём понял: они не успевают.

Он ударил в дверь плечом. Дверь не поддалась.

Ударил ещё. Не поддалась.

Заражённые были уже в нескольких метрах. Их дыхание, их шорохи, их странные щёлки.

Артём сделал шаг назад и ударил снова — но уже не плечом, а всем телом, вкладывая в движение то, что обычно держал на цепи.

Дверь хрустнула. Замок вырвало. Металл выгнулся.

Дверь распахнулась.

— Вниз! — рявкнул Артём.

Они влетели на лестницу. Артём подхватил Климова, подтолкнул Юсупова, который почти повис в ступоре, и захлопнул дверь. Витька на автомате намотал проволоку на ручку, но было видно — это задержит максимум на минуту.

— Быстрее, — сказал Корнеев. — К выходу. Не останавливаемся.

Они спускались, а сверху уже раздавались удары. Дверь дрожала.

На первом этаже их встретил холл. И сразу — новый кошмар.

Входная дверь была распахнута. Во дворе мелькали силуэты.

— Снаружи тоже, — сказал Власов.

— Нас ведут, — сухо подтвердил Корнеев. — Они не просто бегают. Они строят.

Выходить всё равно пришлось.

Во дворе заражённые метались между скорых, как собаки между машинами на трассе. Один — в рваной куртке — стоял на капоте и смотрел, как будто выбирал, на кого прыгнуть первым.

— Дым! — крикнул Власов и бросил заряд.

Дым пошёл, но стелился низко, будто воздух был слишком тяжёлым.

Заражённые двинулись на звук.

Один бросился на Юсупова.

Юсупов снова замер.

Артём толкнул его в сторону. Удар пришёлся по Артёму — в плечо. Боль резанула, но тут же стала далёкой.

Эйда заговорила резко, без привычной сухости:

Внимание. Повреждение тканей. Игнор допустим кратковременно. Приоритет — эвакуация группы.

Артём стиснул зубы и ударил заражённого прикладом. Тот отлетел, но поднялся слишком быстро.

Данила выстрелил в голову. Череп лопнул. Ирина вскрикнула, но продолжала идти — сжалась, как пружина.

Витька добрался до калитки в заборе. Дёрнул — заклинило.

— Не открывается! — крикнул он.

Заражённые с обеих сторон уже сокращали дистанцию.

Корнеев поднял автомат.

— Держим круг!

Семён упал на колени.

— Я говорил… — прошептал он. — Я говорил…

И вот тут у Артёма внутри всё щёлкнуло окончательно.

Не слова. Не мысли. Решение.

Он подошёл к калитке, схватил металл и рванул. Замок скрипнул, не поддаваясь. Артём рванул сильнее — и замок просто лопнул, как если бы был из фольги.

Калитка распахнулась.

Данила застыл на полсекунды. Этой полсекунды было достаточно, чтобы понять: это не случайность.

— Бегом! — крикнул Артём.

Они выскочили в переулок.

Но там уже ждали.

В конце переулка стояли заражённые. И не просто стояли. Один из них поднял руку и свистнул.

Свист был командный.

И по бокам, из дворов, начали выходить новые.

— Они… — выдохнул Климов. — Они нас режут…

— Стая, — тихо сказал Власов. — Координация.

— Витька! — крикнул Артём. — Веди людей! Данил, Журавлёв — справа! Климов — слева! Корнеев — центр!

— А ты? — крикнул Данила.

— Я здесь, — ответил Артём.

И вот здесь Артём перестал делать вид, что всё нормально.

Заражённые пошли волной.

Один прыгнул на Данилу. Данила отбился, но его удар был человеческий, ограниченный. Заражённый не остановился, даже когда ему сломали нос. Он снова пошёл, будто боль была лишней функцией.

Артём двигался иначе. Быстрее. Точнее. Он видел траекторию, как будто мозг успевал на полшага вперёд. Он уходил от ударов.

Он схватил одного заражённого за руку и вывернул так, что кость торчала наружу. Тот даже не закричал — только щёлкнул зубами и попытался укусить.

Артём ударил его головой об стену. Раз. Второй раз — уже по инерции. Череп треснул, кровь потекла по кирпичу.

Климов, видя это, дрожал так, что едва держал автомат.

— Ты… — выдохнул он.

— Держи сектор, — сказал Артём. — Если отпустишь — нас сомнут.

Заражённые шли и шли. Слишком много.

Семён снова споткнулся, и один заражённый бросился на него.

Артём рванул, как будто расстояния не существовало. Схватил заражённого в воздухе и швырнул о памятник у выхода на площадь. Удар был такой, что металл памятника загудел. Заражённый обмяк.

Семён смотрел на Артёма, рыдая.

— Ты… кто ты…

Артём не ответил.

Потому что в этот момент на площади появилось ещё больше. И они начали окружать.

Переулок, дворы, парковка — всё заполнялось быстрыми телами.

Корнеев выругался.

— Нас запирают!

Ирина схватила Артёма за рукав.

— Пожалуйста…

Артём посмотрел на их лица: Ирина, Аркадий, Семён, Юсупов, который снова был на грани истерики, Климов, готовый сломаться, Данила с больным плечом, но всё ещё на ногах, Журавлёв, молчаливый и упрямый, Витька, который держал в руке фонарь так крепко, будто это оружие.

Стая закрывала выход.

И здесь Артём сделал то, чего не хотел делать никогда при свидетелях.

Он вызвал Эйду на полный интерфейс.

Мир на секунду стал другим: резче, ярче, будто кто-то выкрутил контраст. Внутри головы развернулась сетка — оценка расстояний, скорости, угроз. Сухой геометрией выживания.

— Эйда, — выдохнул он вслух впервые, и это слово вырвалось само.

Данила резко повернул голову.

— Что?..

Артём не объяснял. Не было времени.

— Маршрут — через парковку, потом к автобусной остановке, — сказал Артём быстрым тоном. — Там разрыв. Я пробью. Вы — держитесь за мной. Не отставать.

— Ты с кем разговариваешь? — крикнул Климов, уже почти на грани.

— Потом! — рявкнул Артём. — Сейчас — идёте!

Он двинулся вперёд.

Заражённые бросились.

Артём пошёл на них, как лом.

Первого он схватил за голову и ударил о капот машины так, что металл вмялся. Второго — за шею, сломал, как ломают сухую ветку. Третьего — швырнул в толпу, сбив двоих сразу.

Он не чувствовал усталости в обычном смысле. Он чувствовал перегрузку: мышцы горели, суставы будто наливались свинцом, но система удерживала тело на грани, не давая ему развалиться раньше времени.

Эйда в голове давала короткие команды:

Левый фланг. Прыжок. Уход вниз. Опасность — труба. Дистанция три метра.

Артём уходил. Удар приходил в пустоту. Он отвечал так, что заражённые падали.

Данила и остальные шли следом, стреляя, прикрывая. Но их глаза были уже не просто испуганными. Они были ошарашенными. Они видели, как один человек делает то, что по идее не должен.

Выход прорвался. Стая на секунду дала слабину — и этого хватило.

— Бегом! — крикнул Артём.

Они рванули через парковку, перепрыгивая через обломки, обходя машины. Заражённые бежали за ними, но уже не так плотно.

На перекрёстке Артём обернулся и увидел, что стая остановилась. Они стояли вдалеке, в тени, и смотрели. Не бросались. Не отступали. Просто фиксировали.

Как будто запоминали.

Когда они наконец выбрались к более светлой зоне, где уже виднелись огни внешнего контура, Артём остановился. Колени дрожали. Внутри всё стучало. Ребро болело тупо. Плечо было горячим.

Данила подошёл первым. Медленно. Очень медленно.

— Так, — сказал он. — Теперь без сказок. Я слышал, как ты сказал имя. И видел, как ты двигался. Это не просто сила. Это… что?

Климов стоял рядом, бледный, как бумага.

— Ты разговаривал… в пустоту, — прошептал он. — Ты звал… кого-то.

Журавлёв молча смотрел, будто уже принял.

Артём вдохнул. Понимал: сейчас молчание будет хуже, чем правда.

— Это ИИ, — сказал он, и слово прозвучало сухо и страшно. — Внутри. Система. Она помогает мне выживать. Её зовут Эйда.

Тишина была такой, что слышно было, как у кого-то скрипит ремень.

Данила коротко выдохнул.

— Ну конечно, — сказал он. — Конечно, у тебя внутри ИИ. Потому что у обычных людей внутри только тревога и желудок.

Климов сел прямо на асфальт.

— Вы… вы вообще понимаете, что это значит? — прошептал он.

— Понимаю, — сказал Артём. — И поэтому вы никому не скажете. Если скажете — меня заберут. А вас, возможно, закопают рядом, чтобы не болтали.

Корнеев подошёл ближе. Его взгляд был тяжёлый.

— Ты понимаешь, что я обязан это доложить?

Артём посмотрел на него.

— Я понимаю, что ты обязан, — сказал он. — Но я также понимаю, что если бы не она, ты бы сейчас лежал там. Ирина тоже. Все.

Корнеев молчал долго. Потом сказал тихо:

— Дойдём до контура. Потом решим.

Глава 17

Огни внешнего контура не выглядели спасением. Они выглядели как другое место, где тебя тоже могут убить — только по инструкции и в чистых перчатках.

Сначала их встретил запах. Резкий, химический — будто открыли огромную канистру с хлоркой и плеснули по асфальту. На ветру тянуло ещё чем-то кислым.

— Стоять! — крикнули из-за бетонных блоков.

На них упал свет прожектора, слепя через стекло маски. Артём поднял руки, показывая, что оружие опущено. Данила сделал то же самое, но при этом умудрился показать средний палец в сторону прожектора так, чтобы это выглядело как случайный жест.

— Данил… — буркнул Артём.

— Я не показывал. Это рука сама. Нервная реакция на свет, — пробубнил Данила так убедительно, что Климов даже хрюкнул от смеха, хотя смех у него получился похожим на кашель.

По бетонке вышли люди в белых халатах поверх формы и в таких же костюмах, только свежих, без потёртостей. Один держал щит с прозрачным окном, другой — что-то вроде насоса с распылителем. Третий стоял чуть дальше, с папкой, как с оружием.

— Группа Лазарева? — спросил человек с папкой.

— Да, — ответил Корнеев и сделал шаг вперёд. — Семь военнослужащих. Трое спасённых из эвакуации. Два гражданских… — он оглянулся и сам поправился: — Трое гражданских.

Он посмотрел на Семёна, который всё ещё держался за бок и бормотал что-то себе под нос.

— В карантинный коридор, — сказал человек с папкой. — Без самодеятельности. Маски не снимать. Глаза не тереть. Если начнёте чесаться — терпите. Если начнёте слышать голоса — говорите сразу. Не изображайте из себя куски стали.

Артём шагнул вперёд, и тут его накрыло: слабость, которую он удерживал дошла до пика. Плечо горело, ребро ныло тупо, как будто там под кожей кто-то положил камень и оставил. Он дышал через фильтр и чувствовал, что воздух в баллоне пахнет резиной и чем-то металлическим.

Эйда тихо сказала:

Стабилизация возможна, но нужна остановка и тепло. В текущем состоянии ты держишься на остатках ресурса.

— Не сейчас, — мысленно ответил Артём. — Сначала выведем всех. Потом будем разваливаться.

Их загнали в коридор из пластиковых щитов. Сверху капала дезинфекция, как мелкий дождь. По бокам стояли бочки, на которых красным было написано грязная зона и чистая зона. Между ними ходил санитар с распылителем и шипел струёй, будто змея.

— На колени, — приказали.

Они опустились. Власов уже автоматически подставлял рукава и манжеты, проверяя швы. Юсупов дрожал, но пытался держать руки на груди, как учили. Ирина держалась — удивительно крепко. Аркадий смотрел в одну точку, будто боялся, что если моргнёт, снова увидит коридор больницы.

Семён вдруг захихикал.

— Смешно… — прошептал он. — Смешно… чистая зона… вы думаете, это с кожи смывается…

— Успокойся, — резко сказала женщина в халате, поднимая к нему фонарь. — Смотри на свет. Следи за зрачком.

Семён дёрнулся, но послушался. Зрачок у него скакал, как у загнанного.

Человек с папкой подошёл к Корнееву.

— Доклад по ситуации.

Корнеев говорил коротко, по-военному. Зона, отказ электроники, агрессивные заражённые, координация, потери ноль, спасённые есть. Он не сказал ни слова о том, что видел у Артёма..

Человек с папкой слушал и делал пометки.

— В городе, — спросил он, — вы слышали голоса?

— Да, — ответил Корнеев. — У некоторых.

— У кого?

Корнеев посмотрел на Юсупова и на гражданских. Потом — на Данилу. Потом — на Артёма. Секунду держал взгляд, будто решал, что сказать.

— У гражданских. У одного специалиста. У остальных — эпизодически, — сказал он.

Данила, стоя на коленях, тихо шепнул Артёму:

— Если он начнёт спрашивать про ту выломанную калитку и суставы заражённых, я скажу, что ты их сломал своей харизмой.

— Заткнись, — выдохнул Артём, но в горле у него дернулась короткая улыбка.

Их вывели в белый вагончик, который служил временным пунктом. Там было тепло, и от этого тепла тело Артёма чуть не сдалось сразу. Сняли верхний слой, проверили кожу, промыли, выдали новые полотенца, дали воду.

В углу стояла Левина. Всё та же — короткая стрижка, взгляд, который режет лишнее.

— Ну что, — сказала она, глядя на их лица. — Вы опять решили доказать миру, что он плохо вас воспитал?

— Мы просто гуляли, — ответил Данила. — Музеи, больницы, памятники… культурная программа.

Левина посмотрела на него так, что культурная программа тут же закончилась.

— Снимай маску частично. Пей. — Она ткнула пальцем в Артёма. — Ты. Ко мне.

Артём подошёл. Левина осмотрела его плечо, пальцами прошлась по боку, и он еле удержался, чтобы не дернуться. Она ощутила это.

— Ребро, — сказала она. — Плюс ушиб плечевого сустава. Ты держался на честном слове.

— Я держался на желании не сдохнуть.

— Неплохая опора, — сухо ответила она. — Но выгорает быстро.

Она достала маленький механический тонометр, проверила давление, посветила в глаза. Зрачки реагировали, но были слегка расширены.

— Ты слышишь голоса? — спросила Левина.

— Нет, — ответил Артём честно.

Левина задержала взгляд на его лице, как будто пыталась заглянуть глубже, чем ей положено.

— В городе у людей была странная реакция на информацию. Звук. Свет. Голоса. В некоторых — навязчивые желания. — Она наклонилась чуть ближе. — Если у тебя начнётся… ты говоришь сразу. Не Даниле, не себе в голову. Мне или Корнееву. Понял?

— Понял.

Левина выпрямилась.

— И ещё. У нас есть новый сигнал. Внутри.

Артём замер.

— Какой сигнал?

Левина кивнула в сторону стола, где лежала карта. Бумажная, уже вся исчеркана карандашом.

— Девять человек. Трое детей. Они сидят в подвале на окраине, в бывшем объекте гражданской обороны. Маяк — ручной, механический. Сигнал слабый, но стабильный. Они живы. И, судя по всему, не сходят с ума так быстро, как остальные.

— Почему вы не пошлёте другую группу? — спросил Артём, хотя уже понимал ответ.

Левина посмотрела на него так, будто он спросил, почему небо не падает.

— Потому что другая группа либо не дойдёт, либо сгорит. Вы уже знаете маршрут. Вы уже были внутри. И у вас есть Корнеев.

— Девять человек и три ребёнка, — повторил Данила. — Отлично. А я только начал верить, что у жизни есть чувство юмора.

Левина повернулась к нему.

— Тебе смешно?

— Мне страшно, — честно сказал Данила. — Я просто не умею говорить это красиво.

Левина на секунду смягчилась. Совсем чуть-чуть.

— Через двадцать минут сбор. Обновление фильтров. Вход — по тому же маршруту, но обход больницы. Там сейчас слишком шумно. — Она посмотрела на Артёма. — Ты решаешь, идёшь или нет.

Артём почувствовал, как у него в груди поднимается усталость, тяжёлая, как мокрое одеяло. Он мог сказать нет. По медицинским показаниям — мог. По здравому смыслу — тоже мог.

Он посмотрел на Ирину, Аркадия, Семёна. Они сидели на лавке, укрытые термоодеялами. Ирина держала в руках стакан и дрожала не от холода — от того, что ещё жила.

Если девять человек там, внутри, и дети… Они не выберутся сами.

— Идём, — сказал Артём.

Данила выдохнул.

— Вот это я понимаю. Только если там дети начнут говорить твоим голосом — я сразу ухожу в монастырь.

— Если там дети начнут говорить моим голосом, я тоже, — мрачно сказал Климов.

Корнеев подошёл, услышал последние слова.

— Собрались. — Он посмотрел на Артёма. — Ты выдержишь?

Артём поднял глаза.

— Выдержу.

Эйда тихо добавила в голове:

Вероятность отказа организма при повторной нагрузке — высокая. Но альтернативы нет. Рекомендация: распределить нагрузку, избегать прямых столкновений.

— Принял, — мысленно ответил Артём. — Только там в городе рекомендации не работают.

Входили снова ночью. На этот раз город встретил их не пустотой, а каким-то липким ощущением внимания. Как будто он запомнил их шаги и теперь прислушивался.

Гул был сильнее. Он шёл не только по зубам — он залезал под череп. Иногда казалось, что мысли слегка смещаются, как стрелка компаса возле магнита.

Юсупов шёл рядом с Власовым и держался так, будто цеплялся за его тень.

— Ты живой? — спросил Власов, не оборачиваясь.

— Я да, — прошептал Юсупов. — Но в голове как будто кто-то листает бумагу. Слышишь? Шуршание.

— Это твои нервы, — буркнул Власов. — Нервы любят шуршать, когда им скучно.

Данила, несмотря на боль в плече, пытался держать тон.

— Если у кого-то в голове начнут играть новости, сразу говорите. Я ненавижу новости.

— Я тоже, — сказала Ирина тихо, хотя её уже не было с ними: гражданских и троих спасённых оставили в карантине. Сейчас шли только военные.

Группа стала меньше: Артём, Данила, Журавлёв, Климов, Витька, Корнеев, Власов, Юсупов. Восьмерка людей в толстых костюмах, которые шуршат на каждом шаге, будто город заранее слышит их дыхание.

Маршрут вёл к окраине, к старому микрорайону, где между многоэтажками стояло невзрачное серое здание без вывески. На карте оно было помечено как Объект ГО. Раньше там, наверное, хранили противогазы и плакаты про ядерную войну. Сейчас там сидели дети, которые не должны были знать, что такое настоящая война.

В одном дворе они увидели кошку. Живую. Она сидела на капоте машины и смотрела на них, не убегая. Это было настолько неуместно, что Артём на секунду остановился.

— Кошка… — прошептал Климов. — Живая.

Данила тихо сказал:

— Если она начнёт говорить, я стреляю. Без обсуждений.

Кошка моргнула и ушла, исчезнув между гаражами, как тень.

— Значит, не всё умерло, — сказал Журавлёв.

— Или не всё живое, — ответил Корнеев.

Подходя к зданию, они заметили странность: вокруг входа не было следов нападений. Ни крови, ни когтей, ни вырванных дверей. Будто заражённые обходили это место стороной. Или не могли подойти.

— Это уже интересно, — пробормотал Власов и поднял прибор. Стрелка дрожала, но фон здесь был ниже.

— Локальная тень, — сказал Юсупов, будто повторяя чью-то фразу из учебника. — Как будто поле слабее.

Эйда подтвердила:

Здесь уровень интерференции ниже. Возможна экранировка. Вероятность: конструкция с высокой долей металла, замкнутые контуры, бетон с арматурой, старые двери.

— Значит, у детей есть шанс, — мысленно ответил Артём.

У входа висела металлическая дверь. Толстая, как у банковского сейфа, с ручкой-маховиком. На ней царапины — старые, не свежие. И под дверью — щель, из которой тянуло тёплым воздухом, пахнущим супом. Настоящим супом. Не гнилью.

Корнеев постучал три раза — коротко, как по договору.

Изнутри раздался шорох. Потом голос. Женский. Уставший.

— Кто?

— Военные. Свои. Мы по сигналу маяка, — ответил Корнеев.

Тишина. Потом цепь звякнула. Дверь открылась на ширину ладони и в щель показалось лицо — худое, грязное, но с живыми глазами. Женщина лет тридцати пяти, с заплетёнными волосами. На руках — ребёнок, лет четырёх, сонный, с грязными щеками.

— Быстро, — прошептала женщина. — Заходите. И закрывайте сразу.

Они вошли.

Внутри было… не уютно, но человечески. Тёплый свет от керосиновой лампы, запах варёной крупы, на полу — матрасы, одеяла. В углу — маленькая печка-буржуйка, на ней кастрюля. На стене — старые плакаты: порядок действий при химической тревоге, как надевать противогаз, как герметизировать помещение. И кто-то дописал поверх карандашом: не слушай стены.

Девять человек. Трое детей. Дети сидели на матрасе и держали в руках игрушки — странно чистые, будто их берегли как святыни. Один мальчик постарше, лет восьми, смотрел на их костюмы и не плакал. Он смотрел настороженно и взрослым взглядом.

— Меня зовут Света, — сказала женщина. — Это мой сын. Там — остальные.

Из глубины комнаты поднялся мужчина, высокий, с бородой, в куртке и с самодельной повязкой на рукаве. Рядом — ещё двое мужчин и две женщины. У одной на руках младенец, который тихо сопел.

— Вы правда военные? — спросил бородатый.

— Да, — сказал Корнеев. — Я капитан Корнеев. Это сержант Лазарев, командир отделения. Мы пришли вывести вас.

Мужчина посмотрел на Артёма, задержал взгляд на его маске, на оружии, на движениях.

— У нас есть условие, — сказал он.

— У вас есть дети, — ответил Данила. — Это уже условие.

Мужчина не улыбнулся.

— Мы не выйдем, если вы не скажете, почему вас не берёт эта дрянь, — произнёс он.

— Нас берёт, — сказал Власов, и в голосе было раздражение. — Просто мы в костюмах.

— Я не про костюмы, — мужчина ткнул пальцем в стену. — Вы слышите это? Гул. Голоса. Там, снаружи, они лезут в голову. А здесь — тише. И мы уже неделю живём. Никто не сорвался. Никто не стал… — он замолчал, подбирая слово, и не нашёл.

Света тихо сказала:

— Они ходят рядом. Стучат. Говорят голосами. Но дверь не ломают. Как будто… не могут.

Климов оглядел помещение.

— Что это за место?

— Старый убежище ГО, — ответила Света. — Тут раньше было всё для учений. А потом закрыли. Мы случайно нашли вход. А дальше… — она опустила глаза. — Дальше мы просто закрылись.

Витька подошёл к стене и постучал по металлу. Звук был глухой.

— Здесь обшивка… — пробормотал он. — И двери толстые. И вентиляция старая, с фильтрами.

Мужчина кивнул.

— Я Илья. Я инженер. Я проверил. Вентиляция идёт через фильтровальный блок, там уголь и что-то ещё. Мы нашли запасные кассеты. А ещё… — он показал на угол, где стояла странная конструкция из металлической сетки. — Мы сделали вторую сетку. Типа экрана. Не знаю, работает ли, но здесь тише.

Эйда сказала в голове Артёма:

Вероятная причина: экранировка снижает информационное воздействие. Дополнительный фактор: фильтры уменьшают концентрацию аэрозоля.

— Почему тогда всех не спасает подвал? — тихо спросил Данила, будто сам себе.

Илья ответил:

— Потому что обычный подвал — это дырка с трубами. Там воздух тот же. А здесь было сделано под войну. И дверь эта… — он погладил маховик. — Её не открыть просто так. И закрыть тоже.

Юсупов нервно усмехнулся:

— Получается, вы спаслись потому, что СССР любил бетон?

— Получается, — сказал Илья. — А теперь вопрос. Почему вы снова пришли? Вы же могли оставить нас тут.

Корнеев честно ответил:

— Потому что контур может сместиться. Потому что завтра вас могут накрыть плотнее. И потому что дети не должны сидеть под землёй, слушая, как стены разговаривают.

Света прижала ребёнка крепче.

— Мы выйдем, — сказала она. — Но если там… если там снаружи они… — она не договорила.

— Будет шумно, — сказал Данила. — Но мы умеем шуметь так, чтобы потом было тихо.

Илья посмотрел на Данилу, и в его взгляде мелькнуло: этот человек шутит не потому что ему весело.

Они быстро распределили порядок. Дети — в середине. Младенца несёт Света, второй ребёнок на руках у другой женщины, старший мальчик идёт сам, но рядом с Журавлёвым. Ещё двое гражданских — пожилой мужчина и худощавая женщина — идут ближе к Власову.

— Дверь открываем и сразу закрываем за собой, — сказал Илья. — Если не успеем — они услышат.

— Они и так услышат, — буркнул Климов.

— Здесь тише, — поправил Илья. — Они как будто слышат хуже. Но стоит открыть — и всё. Они идут.

— Тогда без пауз, — сказал Артём. — Двигаемся быстро и ровно. Не рассыпаемся.

Илья взглянул на него, потом на Корнеева.

— Он у вас главный?

Корнеев ответил коротко:

— По выходу — да. Слушайте его.

Дверь открыли.

И город сразу отозвался.

Гул ударил в голову, как если бы тебе резко надели на уши огромные наушники и включили низкую частоту. У детей дернулись лица. Младенец заскулил.

— Быстро, — прошептал Артём. — Не смотрите по сторонам. Дышим.

Они вышли во двор. И сразу увидели: заражённые стояли на расстоянии, в тени домов. Не бросались. Не подходили. Смотрели.

Стая действительно избегала входа. Но теперь, когда дверь открылась, их внимание стало плотным, как палка.

— Они ждут, — сказал Данила.

— Они хотят детей, — прошептала женщина с младенцем, и голос у неё сорвался.

— Они хотят всё, что дышит, — ответил Власов.

Илья, заметив поведение заражённых, выдохнул:

— Это подтверждает. Пока дверь закрыта — мы как будто в другом слое.

— Потом обсудим, — отрезал Корнеев. — Сейчас движемся.

Маршрут назад был длиннее, потому что они обходили больницу. И он стал тяжелее не из-за расстояния — из-за груза. Дети, люди, страх, который идёт быстрее ног.

На первом перекрёстке всё было тихо. На втором — тени начали двигаться ближе. На третьем — один заражённый вышел прямо на улицу и пошёл параллельно группе, держась на расстоянии метров двадцать.

— Сопровождают, — сказал Журавлёв.

— Считают, — добавил Данила.

Климов тихо спросил Артёма:

— Ты… теперь можешь не скрываться?

Артём коротко кивнул.

— Только не орать. И не делать из этого цирк.

— Я и так в цирке, — пробормотал Климов, глядя на детей. — Только клоуны тут… другие.

Стая сжималась. Не сразу. Плавно. Как вода, которая затекает в щели.

И вот в одном дворе произошло то, чего Артём ждал с самого начала: из подъезда выбежала женщина с пустыми глазами и с куском арматуры в руке. Она не кричала. Она бросилась прямо на мальчика, который шёл рядом с Журавлёвым.

Журавлёв успел только развернуться и заслонить его собой. Арматура ударила по его руке, металл звякнул. Журавлёв выругался — тихо, сквозь зубы — и ударил ножом. Женщина отшатнулась, но не упала.

— Назад! — крикнул Артём.

Дети заскулили. Младенец закричал.

И этот крик был как выстрел.

Из подъездов, из дворов, из тёмных арок начали выбегать новые. Много. Слишком много, чтобы просто пройти.

— В круг! — приказал Корнеев.

Они попытались построиться, но гражданские мешали. Люди жались, дети цеплялись за рукава.

— Илья! — крикнул Артём. — Держи детей внутри группы! Не давай им вырываться!

— Я понял! — Илья подхватил старшего мальчика за плечи, притянул ближе.

Заражённые пошли волной. Они не нападали хаотично. Двое пытались зайти сбоку, трое — сзади, один прыгал вперёд, проверяя оборону, как разведка.

— Они учатся, — сказал Власов сквозь зубы.

— Они не учатся, — сказала Эйда в голове Артёма. — Они уже умеют. Они используют поведенческие паттерны. Возможно, агент усиливает не только моторику, но и когнитивные функции.

— Спасибо, — мысленно ответил Артём. — Очень вовремя.

Он двинулся вперёд.

Теперь скрываться не было смысла. Данила и остальные знали. Здесь были гражданские, которым вряд ли кто-то поверит, посчитав их рассказы за начальную стадию сумасшествия.

Артём вошёл в ближний бой так, как будто тело само вспомнило. Он видел траектории, слышал дыхание заражённых, угадывал рывок ещё до того, как тот начинался. Он ломал кисти, выворачивал руки, бил так, чтобы сбить, а не расплескать силы.

Но их было много. Слишком много.

Климов стрелял, но промахивался чаще, чем хотел. Журавлёв держался, но его рука после удара дрожала. Витька прикрывал с тыла и в какой-то момент вытащил свой механический фонарь и ударил им заражённого по голове, как дубинкой.

— Витька, это фонарь! — заорал Данила.

— Он тяжёлый! — рявкнул Витька и ударил ещё раз.

Власов пытался не допустить, чтобы кто-то вцепился в костюм и сорвал шов. Юсупов, вопреки страху, держался рядом и подбирал образцы по пути — как будто цеплялся за смысл, чтобы не утонуть.

Света, с младенцем на руках, стояла в центре и тихо плакала, но не отпускала ребёнка ни на сантиметр.

И вот тут Артём понял: они вязнут.

Стая не бросалась всей массой. Она давила по краям, изматывая, заставляя расходовать патроны, заставляя двигаться медленно. И чем дольше они стояли, тем больше заражённых подходило издалека, по звуку, по запаху.

— Надо выходить из двора! — крикнул Корнеев. — Сейчас!

— Там перекрёсток открыт? — спросил Артём.

Данила выглянул на секунду и тут же нырнул обратно.

— Там уже тоже! Они заходят с двух улиц! Нас сейчас замкнут!

Артём почувствовал, как внутри поднимается тяжёлое, знакомое давление. Он уже выходил на предел. И знал: дальше будет цена.

— Эйда, — мысленно сказал он. — Варианты.

Вариант А: прорыв через северный проход между гаражами. Вариант Б: подняться на второй уровень по пожарной лестнице и уйти по крышам. Вариант Б рискован для гражданских и детей. Вариант А — лучший. Но тебе понадобится кратковременная перегрузка.

— Делай, — ответил Артём. — Дай мне окно.

Внутри вспыхнула схема, где кто стоит. Где слабое место. Где заражённые на секунду разрывают линию.

— Все за мной! — крикнул Артём. — К гаражам! Сейчас!

— А если там закрыто? — крикнул Илья.

— Витька откроет, — ответил Артём.

— Я?! — Витька на секунду ошалел.

— Ты же любишь замки! — заорал Данила. — Вот тебе замок судьбы!

Они рванули. Дети кричали, младенец плакал так, будто его режут. Заражённые взвыли — не голосом, а каким-то хриплым звуком — и бросились следом.

Проход между гаражами оказался узким, заваленным мусором. Дальше — металлическая решётка. Закрыта. Ржавая. На ней висел замок.

Витька бросился к нему, но руки в перчатках скользили.

— Я не успею! — крикнул он.

— Успеешь, — сказал Артём и встал между решёткой и стаей.

Заражённые уже были в пяти метрах.

Первого Артём встретил ударом, который выбил из него воздух и жизнь. Второго — швырнул в стену так, что тот сполз, оставляя кровавый след. Третий прыгнул, пытаясь схватить за маску. Артём поймал его в воздухе, развернул и ударил об бетон. Голова треснула.

Но их было больше. Они лезли, как вода. Один за другим. Их руки тянулись к швам, к клапанам, к горлу.

Артём чувствовал, что сила уже не даёт преимущества. Она даёт только время. И это время заканчивается.

Климов закричал:

— Сзади!

Артём обернулся и увидел: двое заражённых обошли через соседний двор и теперь заходили на детей. Журавлёв бросился, но не успевал.

Света прижала младенца к груди, глаза у неё стали огромными.

Илья поднял какую-то трубу, дрожа, но стоял.

Артём понял: если сейчас он побежит туда, решётку прорвут и сомнут всех. Если останется — дети погибнут.

Мозг на секунду завис. И тут Эйда сказала:

Твоих текущих ресурсов недостаточно. Вариант: активация высшего слоя. Доступно.

Внутри, на грани зрения, вспыхнуло уведомление. сухой строчкой, как диагноз:

[НАНОКЛАСТЕР: доступно] [Условия: критическая угроза группе, превышение биологического лимита, экстремальная среда] [Риск: высокий]

Артём услышал собственное дыхание. В фильтре оно звучало как паровоз.

— Что это… — выдохнул он.

Это было заложено глубже, чем твои текущие модификации. Самосборка наномеханизмов. Рой. Он даст тебе новый тип адаптации. Но цена будет: боль, потребление ресурсов, возможные необратимые изменения.

— Если я не включу, они умрут, — мысленно ответил Артём.

Вероятность гибели группы без активации — 100%. С активацией — 79%. Выбор.

Артём не любил слова выбор. В войне выбор чаще всего между плохо и хуже. Но здесь было иначе: между тем, чтобы остаться таким, как был, и тем, чтобы остаться живым.

Он посмотрел на детей. Старший мальчик смотрел на него без слёз, но с таким страхом, что Артёму стало невыносимо.

— Включай, — сказал Артём.

И в ту же секунду мир стал узким.

Сначала — боль. Не в ребре, не в плече. Везде. Как будто под кожей кто-то рассыпал горячий песок и начал его перемешивать. В глазах потемнело. Зубы сжались так, что челюсть скрипнула.

— Артём! — крикнул Данила где-то далеко. — Ты чего?!

Артём не ответил. Он не мог. Он чувствовал, как внутри что-то движется. Не кровь. Не мышцы. Что-то другое. Мелкое, множественное, как тысячи иголок.

Эйда держала голос ровным, но Артём почувствовал в нём напряжение, как в натянутом проводе:

Запуск Нанокластера. Распределение по сосудистой сети. Начинается самосборка. Не теряй сознание. Дыши.

— Я сейчас… — Артём попытался вдохнуть и на секунду захлебнулся воздухом. — Я сейчас убью воздух…

Не говори. Делай.

Он открыл глаза. Тьма расступилась, и мир стал резче. Он увидел заражённого справа ещё до того, как тот двинулся. Увидел, как второй тянется к шву на рукаве Власова. Увидел, как третий подбирается к Свете с младенцем.

И он успел.

Он двинулся так быстро, что сам не успел подумать. Рывок — и заражённый, который собирался прыгнуть на детей, уже лежал на земле с проломанной грудью. Второй получил удар в висок и рухнул, как мешок. Третий — которому Данила выстрелил бы, если бы успел — просто исчез из траектории: Артём схватил его и швырнул через плечо, ломая позвоночник о бетон.

Стая отшатнулась на секунду от неожиданности. От того, что добыча вдруг стала хищной.

Данила выдохнул:

— Ну ни хрена себе…

— Замок! — крикнул Артём, и голос у него звучал иначе: ниже, жёстче.

Витька работал, но дрожал.

— Он… он закусил!

— Отойди, — сказал Артём.

Он схватил замок рукой и просто сжал. Металл скрипнул. Потом треснул. Замок рассыпался кусками, как печенье.

Решётка распахнулась.

У Ильи вырвался звук, похожий на смех и плач одновременно.

— Как… — прошептал он. — Как ты…

— Потом, — бросил Артём. — Двигаемся!

Они выскочили в следующий двор. Там было темнее, но воздух словно чуть легче. Стая бросилась следом. Они не отставали.

Теперь Артём чувствовал тело иначе. Боль в ребре… уменьшилась. Не исчезла, но стала глухой, будто её обмотали тканью. В плече что-то тянуло, но движение не ограничивало. И главное — он чувствовал, как внутри работает что-то, что не было мышцей.

Эйда объяснила коротко:

Нанорой гасит болевые сигналы, ускоряет свертывание, укрепляет связки. Это базовый режим. Не пытайся думать о том, как он ощущается.

— Уже поздно, — мысленно ответил Артём. — Он ощущается как… будто внутри меня живёт железная пыль.

Это нормальная интерпретация. Идём дальше.

Дальше было хуже.

Стая загнала их на улицу, где стояли брошенные машины. Между машинами были узкие проходы, и заражённые прыгали по капотам, как по камням в реке.

Журавлёв споткнулся, старший мальчик едва не упал. Артём подхватил его за шиворот и поставил на ноги.

— Дыши, — сказал он мальчику. — Смотри на землю. Не на лица.

Мальчик кивнул. Глаза у него были сухие. Это пугало больше слёз.

Климов получил удар по шлему и упал на колено. Власов потянул его вверх.

— Держись, — прорычал Власов. — Не сейчас.

— Я держусь, — выдохнул Климов. — Я просто… я просто не успеваю быть живым.

Данила огрызнулся:

— Успеешь. Сначала выйдем, потом будешь философствовать.

У перекрёстка их попытались замкнуть снова. Заражённый, тот самый, который свистел, появился на крыше киоска. Он смотрел сверху и свистнул. Из боковых улиц пошли новые.

— Они нас читают, — сказал Корнеев.

Артём почувствовал, что даже с нанороем силы может не хватить. Слишком много целей. Слишком много людей, которых надо тащить.

— Эйда, — мысленно сказал он. — План.

План: выйти к автобусной остановке. Там разрыв в плотности. Далее — прямой коридор к внешнему контуру. Но будет столкновение. Держи скорость. Не останавливайся. Любая остановка увеличит количество атакующих.

— Хорошо, — ответил Артём. — Тогда делаем коридор.

Он рванул вперёд. Не один. Данила и Журавлёв пошли следом, прикрывая. Витька держал детей ближе к центру. Илья сжимал трубу и шёл рядом, как человек, который уже не верит, что выживет, но всё равно идёт.

Бой стал грязным.

Заражённые лезли в упор. Один схватил Артёма за рукав, пытаясь сорвать манжету. Артём ударил его локтем, и кость хрустнула. Второй вцепился зубами в броню на предплечье. Артём всадил пальцы ему в глазницу и вырвал. Это было быстро, мерзко и эффективно. Третий получил удар ногой в колено — сустав вывернуло, и он упал, но продолжал ползти, щёлкая зубами.

Данила рядом матерился так изобретательно, что даже в другой жизни мог бы писать словари.

— Данил, тише, дети! — крикнул Илья, и это прозвучало настолько нелепо, что Данила рявкнул в ответ:

— Пусть учатся! Потом в школе пригодится! У нас новая программа: математика, русский и как не дать себя съесть!

Старший мальчик неожиданно выдохнул — почти смех.

— Дядя, — сказал он тихо. — Вы смешной.

— Я не смешной, — буркнул Данила.

Они прорвались к остановке. Там стоял ржавый автобус, брошенный поперёк. Это было и плохо, и хорошо: автобус перекрывал часть улицы, создавая узкий проход. Если пройти — можно было выйти на прямую линию к контуру.

Но возле автобуса лежали тела. Свежие. И над ними уже копошились заражённые, как падальщики.

— Не смотрим, — сказал Артём, хотя сам видел: у одного тела не было лица. У другого — рук. Третий был разорван так, что внутренности вывалились на асфальт.

Дети всё равно увидели. И у младшего, которого несла женщина, дрогнули губы — тихий, подавленный плач. Но он не орал. Это было хуже: он как будто понял, что крик привлечёт смерть.

— Быстро! — крикнул Корнеев. — Проход!

Заражённые услышали. Они бросились.

И тут Артём понял: если сейчас они встанут на секунду, всё. Их сомнут. Детей утянут. Люди сорвутся.

Он встал в проходе у автобуса и сделал то, что ещё вчера он бы назвал невозможным.

Он использовал рой так, как будто это часть него.

Эйда подсказала:

Усиление связок. Перераспределение нагрузки. Фокус — верхний плечевой пояс. Дыхание короткое.

Артём ухватился за край автобусной двери, которая висела криво, и рванул её, как щит. Металл скрипнул, оторвался. Он развернул дверь и ударил ею по первому заражённому. Тот отлетел. Второй получил по лицу — челюсть разлетелась. Третий врезался в дверь и упал.

Данила заорал:

— Ты сейчас автобус разобрал?!

— Иди! — рявкнул Артём. — Дети вперёд!

Они проскочили. Один за другим. Все девять гражданских и все военные.

— Артём! — крикнул Данила. — Давай!

Артём отступал, отбиваясь дверью, как щитом. Заражённые лезли. Они понимали, что здесь узкое место. Они пытались пролезть боком, пролезть снизу, пролезть сверху по автобусу.

Один прыгнул с крыши автобуса прямо на Артёма. Артём встретил его дверью, но удар был сильный. Он почувствовал, как в плече что-то хрустнуло. На секунду мир поплыл.

Эйлат мгновенно вмешалась:

Фиксация. Микроремонт связок. Снижение болевого сигнала. Держись.

Артём выдохнул и ударил заражённого головой о металл автобуса. Раз. Второй раз — и он обмяк.

Рой внутри будто шевельнулся и подтянул ткань. Боль ушла глубже. Движение вернулось. Это было не исцеление в сказке. Это было как ремонт на коленке: грубо, быстро, с ценой.

— Идём! — крикнул Артём.

Он сорвался с места, догоняя группу.

Стая бежала следом ещё метров двести. Потом — остановилась. Как и в прошлый раз. Будто врезалась в невидимую стену.

На горизонте уже светились прожектора контура. Слышались команды. Гудела броня. И где-то, совсем близко, затрещали автоматные очереди — прикрытие снаружи.

— Лежать! — крикнули им издалека. — На землю! Руки в стороны!

Они упали, кто как мог. Дети упали тоже, прижатые взрослыми. Света закрыла младенца собой.

По ним прошёл веер света. Потом — голос:

— Свои! Забираем!

Из-за бетонных блоков вылетела броня, за ней — двое в костюмах с носилками. Вдалеке ударили миномёты или что-то похожее — коротко, глухо. В стороне города появились вспышки.

Стая в тени дёрнулась, но не пошла. Она смотрела.

Артём, лежа на земле, видел их силуэты. И чувствовал, что они запомнили не только запах.

Они запомнили рой.

Его.

— Поднимаем! — крикнули.

Людей хватали, тащили к коридору дезинфекции. Дети плакали. Старший мальчик держался и только спрашивал шёпотом у Ильи:

— Пап, мы дома?

Илья отвечал так же шёпотом:

— Почти.

Когда Артёма подняли, он почувствовал, что ноги дрожат не от усталости, а от того, что организм всё ещё в боевом режиме, а теперь его пытаются выключить.

Левина появилась как из воздуха.

— Дети сюда! — рявкнула она. — Быстро! В тёплую зону! Кислород! Вода! Никто не трогает их без перчаток!

Она увидела Артёма и замерла на секунду. Глаза её прошлись по его плечу, по рукам, по тому, как он стоит.

— Ты должен был быть не в состоянии идти, — сказала она тихо.

Артём посмотрел на неё сквозь маску.

— Я не в состоянии, — ответил он. — Я просто иду.

Левина хотела сказать что-то ещё, но её отвлекли: дети, мать с младенцем, кто-то упал в обморок.

Артёма повели в вагончик, где снова пахло дезинфекцией и чужим страхом.

Там Данила сел на лавку и снял маску на секунду, чтобы вдохнуть.

— Я не знаю, что хуже, — сказал он хрипло. — То, что в городе люди бегают как звери, или то, что ты автобус разобрал.

— Автобус был старый, — сказал Витька. — Морально устарел.

— Спасибо, Витька, — Данила посмотрел на него. — Ты сейчас меня почти утешил.

Климов сидел на полу и смотрел в одну точку.

— Они… они нас не взяли, потому что мы были в том убежище? — прошептал он. — То есть… это можно остановить стеной? Металлом? Бетоном?

Илья, который сидел рядом, тихо сказал:

— Не остановить. Ослабить. Там, внутри, когда закрыто — тише. Но стоит открыть — и начинается. Значит, это не только воздух. Это как будто… как будто город сам тебя слышит.

Юсупов поднял голову.

— Информационная составляющая, — произнёс он. — Как в докладах. Я думал, это слова. А это… это реально.

Артём молчал. Он ощущал внутри себя новое. Не эмоцию. Не мысль. Присутствие. Мелкое, тихое, плотное. Рой не жужжал, как в кино. Он просто был. И иногда отдавал странным ощущением — будто по сосудам проходит холодная пыль.

Эйда сказала:

Нанокластер активен. Базовые функции работают. Но ты потратил много ресурса. Нужны микроэлементы, металл, энергия. И нужна легенда для медиков.

— Легенда у нас простая, — мысленно ответил Артём. — Я упёртый.

Это не легенда. Это характеристика.

Данила, будто прочитав мысли, наклонился к Артёму.

— Слушай, — сказал он тихо, так, чтобы не слышали лишние. — Я видел, как у тебя плечо хрустнуло. Я видел, как ты продолжил. Я видел… — он сглотнул. — Ты сейчас сам понимаешь, что с тобой произошло?

Артём посмотрел на него.

— Я понимаю одно, — сказал он. — Если это вылезет наружу, нас всех закатают в бетон. И если мы хотим жить — держим рот закрытым. Даже когда очень хочется поговорить.

Данила кивнул.

— Я понял. Я просто… — он попытался усмехнуться и не смог. — Я просто хочу, чтобы ты не превратился в то, что мы там били.

Артём помолчал.

— Я тоже хочу, — сказал он наконец.

В вагончик вошёл человек с папкой — тот самый. За ним — двое в форме повыше, с лицами, которые уже видели всё и не удивляются. Один из них посмотрел на детей в соседней комнате через стекло и чуть дёрнул бровью.

— Девять и трое детей, — сказал человек с папкой. — Подтверждаю.

— Почему они не заражены? — спросил второй, сухо.

Илья поднялся.

— Они были в убежище ГО. Дверь толстая. Фильтры. Металлическая обшивка. Внутри гул слабее. Как будто… — он запнулся, не находя слов. — Как будто воздействие снаружи не пробивает полностью.

Человек с папкой сделал пометку.

— Значит, экранировка и фильтрация.

— И дисциплина, — добавил Илья. — Мы не открывали. Даже когда… когда слышали голоса.

Корнеев стоял ровно.

— Группа выполнила задачу, — сказал он. — Потерь нет. Выжившие доставлены. Агент подтверждён. Координация заражённых подтверждена.

Человек с папкой кивнул и перевёл взгляд на Артёма. На секунду задержал, будто считал.

— Лазарев, — сказал он. — Медслужба докладывала о твоих показателях ещё раньше. Теперь добавится ещё.

Левина, стоявшая у двери, резко сказала:

— Он ранен. Ему нужно обследование.

— Обследуем, — спокойно ответил человек с папкой. — Но сначала — фиксация. Письменные показания. Подробно. Особенно по тому, что происходит с людьми в зоне.

Артём кивнул. Он понимал: сейчас начнётся другое давление. Бумажное. Спокойное. И от него иногда сложнее отбиться, чем от стаи.

Когда офицеры ушли, Власов выдохнул:

— Они нас теперь не отпустят просто так.

— Нас и не должны отпускать, — сказал Корнеев. — Мы теперь носители информации. А информация у нас в стране любима так же, как и секретность.

Витька посмотрел на свои перчатки.

— Дети… — пробормотал он. — Они неделю сидели под землёй. И всё равно живые.

— Потому что дверь не открывали, — тихо сказала Света из соседней комнаты. Она стояла у проёма, держа младенца. — Потому что мы поняли одну вещь: если тебе кажется, что тебя зовут — лучше молчать. Даже если зовёт родной голос.

Эта фраза резанула Артёма, как нож.

Он вспомнил Марину. Голос за дверью. И понял: если воздействие будет дальше развиваться, оно найдёт новые способы. Оно не остановится на голосах.

Эйда сказала:

Угроза эволюционирует. Но теперь у тебя есть новый слой адаптации. Это увеличивает шансы. И увеличивает риски.

— Как всегда, — мысленно ответил Артём.

Он закрыл глаза на секунду и почувствовал, как внутри, под кожей, будто что-то тихо шевелится. Не страшно. Не приятно. Просто факт.