Порченая

Глава 1

— Так-то ты расплатилась с нами за хлеб и кров, паскудница! Ни стыда, ни совести у тебя нету, — голосила мать и за волосы волокла упиравшуюся Заряну на улицу. — Поглядите, люди добрые, какую змеюку пригрели мы на груди — похабницу бесстыжую!

Морозец уже прихватил осеннее жижево сверху, и лёд крошился острыми осколками под босыми ногами рыдавшей девицы.

— Вот! — её толкнули в грудь посреди дороги, и она не удержалась, упала ничком прямо в колёсную колдобину. Грязная, мокрая рубашка облепила тонкий стан, не скрывая более выпиравшего живота. Заряна вскинулась испуганно, озираясь кругом, но родители — красная от злости мать и суровый, как камень, отец — замерли возле калитки, преграждая ей путь обратно.

— Чтоб ноги твоей больше не было в нашем доме! Не позволим позорить нас пузом нагулянным и дитём прижитым. Ступай на все четыре стороны!

Сельчане, привлечённые криками, слетались вороньём, огораживая жадным до зрелищ частоколом место скорбного происшествия — родители выгоняли из дому блудную дочь, понёсшую до замужества. Сама она, промокшая и растрёпанная, похожая на выпавшего из гнездовья птенца, сидела прямо в мутной луже, прижимая руки к груди и отчаянно шаря по собравшимся ищущим взглядом.

Кто-то выкрикнул непотребное слово, указывая пальцем на скорчившуюся посередь дороги несчастную — и следом в неё полетел ком глины. По толпе пронёсся гул одобрения, со всех сторон зазвучали злые выкрики, смешки, проклятия... Рядом с Заряной в грязную воду упал увесистый камень, заставив её взвизгнуть и отскочить в сторону, веселя и распаляя тем самым охочий до развлечений народ.

Она дёрнулась было в сторону, туда, где за первыми рядами самых любопытных ротозеев виднелась кудрявая макушка Радима, того самого, кто подкараулил её, возвращавшуюся из лесу, и затащил в сарай. Углядел он её ещё в березняке, ранним утром, когда корзина и наполовину не наполнилась собранной ягодой. Заряна заметила в кустах тёмную фигуру, но поодаль маячили другие собиратели, поэтому она, помятуя крутой нрав матери, порученное занятие не бросила и послушно продолжила обирать малину до самого полудня. А после, прижимая увесистую ношу к животу, мелкими перебежками потрусила домой, спеша выйти на большую дорогу.

Именно там, на заднем дворе мельницы, её и дождался Радим, единственный сын мельника, налетел неотвратимой судьбой и поволок в укрытие, где и случился постыдный грех... Сама она не соображала ничего от страха и в себя пришла лишь тогда, когда её окатили холодной водой ниже пояса и бросили кусок рогожи для утирания.

— Проболтаешься кому — скажу, что ты сама ко мне бегала, ещё с прошлого года. Поняла? — Радим, получивший своё, на раздавленную страшным осознанием Заряну смотрел свысока, с презрением, и выговаривал нехотя, через губу. — А теперь одевайся и поди отсюдова. И чтоб я тебя здесь больше не видел, бесстыдницу.

— Да как же это? — от возмущения в груди перехватило дыхание. — Ты же сам... Сам! Сам меня сюда затащил и к близости принудил... А теперь выкидываешь прочь, как котёнка паршивого. Не бери грех на душу, Радим, присылай сватов.

— Ишь чего захотела! Порченых девиц замуж не берут, только порядочных и честь блюдущих, — он поднял указательный палец вверх, — как предки завещали, так мы и делаем. Бесчестную я под венец не поведу — и мечтать забудь.

— Да ты сам цветок сорвал, что же теперь отпираешься? — закричала Заряна в отчаянии. — А если я понесу после этого? Тоже скажешь, не твоих рук дело?

— Честные девки дома сидят, под семью замками, а не по лесам в одиночку шастают. Сама виновата, тебе и ответ держать — а моё дело маленькое. Всех, с кем якшался, замуж не возьмёшь, — Радим подхватил её под локоть и поволок на улицу. — Если что, к колдуну сбегаешь. Он тебе травки даст, чтобы плод скинуть. Это теперь не моя забота, сама со своими бабьими делами разбирайся.

От грубых пальцев на коже остались синяки, которые пришлось потом прятать под длинными рукавами рубахи, но само происшествие в тайне сохранить не удалось. Пусть не заметила мать надорванный ворот рубахи, постыдный грех дал о себе знать по осени растущим животом. Вот тогда-то и взъярилась она на непутёвую дочь, оттаскала за волосы и по щекам отхлестала, вымещая злобу на не смевшей перечить и защищаться Заряне. А потом и вовсе велела убираться из дому — так же, как и Радим ранее — вытащила на улицу и устроила непотребство на глазах собравшейся толпы.

Мысли в голове путались, шум и голоса сельчан гулом звучали в ушах, но осознание сказанного и сделанного било в набат: она теперь изгой, отвергнутая Радимом, выгнанная из родительского дома, ненавидимая всеми сельчанами. Тут же в памяти всплыли образы из далёкого детства, когда Заряна, совсем ещё маленькая и не понимавшая сути происходящего, с открытым ртом наблюдала похожую картину на соседней улице. Простоволосая пузатая девка брела по дороге, невидящим взглядом уставившись в багряный горизонт, а со всех сторон в неё летели палки, камни и коровьи лепёшки. Она падала, поднималась — и опять продолжала свой скорбный путь за околицу.

Потом тело её, посинелое и распухшее до неузнаваемости, достали из реки рыбаки, зацепившись багром за рубаху. И никто по ней не плакал, не устраивал поминального обеда — выкопали за кладбищенской оградой яму и свалили туда, как собаку, вместе с нерождённым дитём в животе. И ни таблички, ни могильного камня не потрудились приладить поверх насыпанного холмика, стирая всю память о непутёвой девице, посмевшей нарушить вековые устои и запятнать плотским грехом свою честь.

Почему-то именно сейчас, когда она сидела в ледяной воде, а по спине, плечам и голове то и дело приходились удары от летевшего в неё сора, Заряне припомнился тот давний случай вместе с печальным исходом. Она снова нашла взглядом знакомое лицо Радима, всё ещё надеясь на его порядочность, но тот так же, как остальные, кривился в отвращении и громко выкрикивал злые слова проклятия... Неужели ей теперь одна дорога? За околицу и в лес, где её растерзают дикие звери? Или до реки, которая ещё не успела сковаться льдом и заберёт её жизнь быстро и без боли? А как же ребёнок? Пусть от случайной связи, а не от законного мужа, но он уже жил у неё внутри, и у Заряны не было права забирать и его жизнь тоже.

— Невиноватая я! — выкрикнула она дрожащим голосом. — Меня снасилили!

И тем самым вызвала взрыв хохота среди собравшихся сельчан. Только родители не смеялись: мать трясла кулаками от бессильной ярости, а отец подлетел к ней и схватил за шею, как курёнка.

— Не смей лгать, паскудница, — закричал он, пережимая ей горло мозолистыми пальцами, — покуда я тебя не придушил прямо здесь!

Заряна смотрела в налитые кровью глаза и твердила, как заведённая:

— Невиноватая я, невиноватая...

Хлёсткая оплеуха прервала её на полуслове, и она вновь упала в грязь, утирая кровь с разбитых губ.

— Лучше бы прибил на месте, чем вот так издеваться, — прошептала она. — Нет моей вины. Невиновна я...

В бок влетел носок сапога, заставляя свернуться ежом в попытке защитить живот. Сельчане оживились, предвкушая редкую забаву: не каждый день увидишь, как отец забивает до смерти непутёвую дочь. Обычно таких девиц отпускали с позором, и до смертоубийства не доходило, но эта разгневала родителя и должна была понести наказание за непочтительность. И чтоб другим неповадно было.

Каждый удар сопровождался общим выкриком; исступлённо напрягались глотки, стучали в подмёрзшую земли сапоги и лапти, тоненько вскрикивала избиваемая Заряна... Внезапно всё вокруг стихло, и наступила тишина.

Она растопырила пальцы и осмотрелась сквозь щёлочку: в одном месте кольцо стервятников расступилось, пропуская вперёд высокую фигуру в чёрном балахоне. Лицо пришедшего было скрыто капюшоном, но Заряне с её места были видны борода и часть носа человека, который никогда не принимал участия в сельских сходках, не закупался с ярмарочных обозов и вообще не появлялся в селе без особого приглашения, но который был известен всем от мала до велика.

Он жил за околицей, в одиноком домишке на краю леса, и без сильной нужды никто не осмеливался нарушать его покой. Только далеко за полночь можно было заметить мелькнувшую у забора бабу, которая не побоялась Божьего гнева и наведалась с надобой, замотавши лицо от случайных взглядов. Да и мужики захаживали: кто оберег от разбойников просил сделать, а кому недруга извести пожелалось...

Про него разное болтали по селу; сплетни передавались по кругу, обрастая в пути совсем уж невозможными деталями, но неизменно приводили в ужас недалёких сельчан. Поэтому и сторонились они тёмной фигуры, испуганно переходя на другую сторону улицы при виде мелькнувшего вдали чёрного капюшона. Даже блажной печник, повредившийся в уме после пьяной драки и временами бегавший по селу в чём мать родила, не пугал их безумными выходками так, как этот редкий гость, ненавидимый и почитаемый одновременно.

В село пожаловал колдун.

Глава 2

— Случилось что? — голос из-под надвинутого на лицо капюшона звучал глухо и басовито. Была в нём, спокойном и уверенном, какая-то незримая, но ощутимая сила, которая заставила отца опустить занесённую для удара руку и сделать шаг в сторону.

— Вот, — произнёс он неуверенно, — честь запятнана...

— Это я и так вижу, — колдун говорил и подходил ближе, — бесчестно бить того, кто слабее и не может дать сдачи... А случилось что?

— Так ить... Забрюхатела... Вишь, какое пузо, — он сдвинул шапку на затылок. — Непорядок...

— Непорядок брюхатой и раздетой в холодной воде сидеть, а всем остальным стоять и пялиться... Пошто девку обижаете? Да не её одну, а с дитём вместе?

Вперёд выскочила мать, закрывая собой мужа, и заговорила-зачастила, переходя временами на визг; от неприятного звука колдун в балахоне кривился и хмурил брови — Заряне снизу это хорошо было видно.

— Да разве ж это порядок, ребёнка до свадьбы нагулять? Молчала, паршивка, пока живот на нос не полез — а теперь отпирается! Снасилили, говорит. У! — замахнулась она. — Так бы и прибила, негодницу. Опозорила нас с отцом, нарушила заветы — а нам теперь грехи отмаливать...

Она завыла, как по покойнику, обхватила голову руками и закачалась из стороны в сторону, такими нехитрыми движениями выражая всю скорбь опозоренных родителей.

Толпа загудела ей в такт, лица сельчан преисполнились горем и осуждением. Никто больше не сквернословил и не кидался камнями, с неявным любопытством ожидая, чем же закончится редкое в их местах развлечение. Обычно до прилюдных разбирательств не доходило: нежелательного ребёнка либо вытравливали сразу же, либо исхитрялись скрывать живот до самых родов — а уж потом избавлялись от младенца. Бывало, что и свадьбы залётные играли не осенью, а посреди зимы или даже летом — и на такое в селе тоже закрывали глаза, лишь бы все внешние приличия были соблюдены. За спиной языки чесали, конечно, но в глаза молодых никто не осуждал.

Не выносить сор из избы, что бы ни происходило внутри — вот каким было главное правило жизни. А если глава семьи раздавал тумаки направо и налево, насаждая свою волю, или отчаявшаяся молодая сноха, не в силах отказать настырному свёкру, послушно ложилась под него на сеновале — так это дела внутренние, семейные, в заветах предков не прописанные...

Заряне не повезло с самого начала. Не слишком хваткая, только-только вошедшая в брачный возраст, но ещё не округлившаяся толком и не познавшая бабьих уловок, она не смогла воспротивиться опытному мужику. Затолкать совратителя под венец пузом не получилось бы — уж слишком богат по сравнению с их семьёй был мельник, ни за что не согласился бы взять сыну в жёны ту, кто ровней им не приходилась. Да и самого Радима, высокого и кудрявого, девичье внимание не обходило стороной, поэтому и жил он в своё удовольствие, без намерения связывать себя семейными узами в скором времени.

Признаться строгим родителям Заряна не посмела, до последнего надеясь, что пронесёт и новая жизнь не зародится в её чреве. Не вышло... Утренняя немочь вместе с прекратившимися регулами ясно указали ей на её бедственное положение. Сколько горьких слёз было пролито в подушку, только Богу и Заряне ведомо, но ни разу, ни единого малого мига не задумалась она об убийстве нерождённого младенца.

По правде говоря, даже если бы и решилась на такое, осуществить задуманное у неё не вышло бы: своих денег у неё отродясь не бывало, с другими девицами, у которых можно было бы спросить совета, ей водиться не позволялось — поэтому она просто продолжала жить в постоянном страхе, ложась каждый вечер в постель с надеждой на лучшее и поднимаясь из неё утром с молитвой на губах.

Не пронесло и не рассосалось. Заметила мать в бане торчащий живот, схватила кочергу и отходила по спине отпиравшуюся дочь, пока та не созналась в наступившей беременности... А дальше её выволокли на улицу и принялись бесчестить прилюдно, всем селом, как какого-нибудь душегуба или нечистого на руку торговца.

— Так ребёнка ей не ветром надуло, что же её одну срамите и поносите? — колдун обвёл разом стихшую толпу внимательным взглядом. — Выходи, молодец, раздели с девкой позор, тобой затеянный.

Сельчане заозирались по сторонам, загомонили вполголоса, но людская стена осталась неподвижной: никто не сознался, не выступил вперёд.

— Ну же, что спрятался? Али неохота в холодную воду да камнем по голове?

Заряна видела, как исчезла за людскими головами кудрявая макушка Радима, и опустила глаза вниз, глядя на своё отражение в успокоившейся воде. Нет, не выйдет он, не признает грех... Видно, придётся ей самой ответ держать — за обоих.

— Последний раз спрашиваю, — голос стал громче и отдавался в голове, как звон набата, — берёшь ли ты, согрешивший, на себя ответственность за девку и нерождённого младенца? Отвечай перед богом и людьми!

Вокруг стало так тихо, что можно было расслышать свистящее дыхание хромого пастуха, стоящего по другую сторону дороги.

— Отказываешься от девицы, получается? А ты, — колдун повернулся к отцу, — примешь ли её обратно?

— Не бывать этому! Нет у меня больше дочери. И никогда не было! Пусть идёт на все четыре стороны!

До этого Заряне казалось, что хуже быть уже не может, но горькие слова камнем упали на сердце, сдавили грудь несправедливой обидой... Она опустила голову ещё ниже, и солёная капля, сорвавшаяся вниз, нарушила спокойствие мутной воды. Её собственное отражение разошлось кругами в стороны, растворяясь в луже — совершенно так же, как её собственная жизнь сейчас растворялась, исчезала, делала её невидимой для всех остальных людей в селе. Делала изгоем без роду, без племени, отверженной и ненавидимой падшей девицей.

— Поскольку все отказались, — произнесли над самой её головой, — то я забираю девку себе.

Ей протянули руку — вполне себе молодую и сильную — и она ухватилась за неё грязными пальцами. Вцепилась, как утопающий цепляется в висящие низко над водой ветви ивы, и подняла глаза вверх, чтобы разглядеть нежданного спасителя. Но не успела: её подхватили на руки, как ребёнка, и понесли прочь, только грязь хлюпала под ногами колдуна, да зубы Заряны выбивали дробь — то ли от холода, то ли от страха перед будущим.

Смазанно пролетели по сторонам лица, потом замелькали дома — и вскоре сельские владения сменились кустарником, в котором тут и там белели берёзовые стволы. Колдун шагал быстро, без видимых усилий удерживая ношу в объятиях. На грубой ткани одеяния размазалась грязь от замаранной рубашки Заряны. Сама она едва дышала от сковавшего по рукам и ногам страха — это же колдун! Который поклоняется дьяволу и творит разные тёмные дела под покровом ночи! И забрал её себе, как ненужного щенка, и волен теперь распоряжаться её жизнью, как ему вздумается. Захочет — кровь выпьет, захочет — на цепь посадит... Или ещё чего похуже, о чём она даже думать не могла без содрогания.

Вскоре в ольховом пролеске обозначился силуэт дома, потемневшего от дождя и времени. Заряну занесли в сени, поставили на пол и велели:

— Раздевайся.

Глава 3

— Помилуй, — Заряна скрестила руки на груди, отгораживаясь от чужого взгляда, — помилосердствуй...

— Куда уж больше, — колдун развернулся и распахнул дверь в дом. — Снимай одёжу, я пока воду в лохань налью. Надо тебя от грязи отмыть, прежде чем в жилище впускать.

Отлегло от сердца... Надолго ли, нет ли — не ведала Заряна, лишь проводила испуганным взглядом чёрную фигуру да потянула полы рубахи вверх. Чего уж теперь стесняться? Угулянная она, мужика познавшая — ей ли ломаться, как честной и непорочной...

Она вошла внутрь и замерла у порога, затаив дыхание. Колдун поставил на пол большую деревянную лохань и теперь возился у печи, доставая ухватом из горнила увесистый чугунок. Балахона на нём более надето не было, и Заряна смогла украдкой разглядеть широкие плечи под тёмной рубахой, завязанные в хвост длинные волосы, а потом, когда хозяин повернулся боком, окладистую бороду, доходившую едва ли не до глаз.

На голою девицу колдун не смотрел, просто молча делал своё дело: вылил половину воды из чугунка, добавил из ведра холодной и произнёс в сторону.

— Попробуй, не слишком ли горячо.

Заряна постаралась прикрыться со всех сторон сразу и присесть так, чтобы не открыть чужому взору совсем уж сокровенные места, но хозяин продолжал стоять, отвернувши лицо, и на незваную гостью вовсе не глядел.

— Не горячо, — чуть слышно произнесла она.

— Обожди, не залезай. Ещё одно дело провернуть надо.

Колдун прошёл мимо и стукнул чем-то железным в углу.

— Звать тебя как?

— За-заряной...

— Поскольку от тебя все отказались, то ты теперь осталась сама по себе, чего с бабой быть не может. Она принадлежит либо роду отца по рождению, либо входит в род мужа после свадьбы.

Заряна кивнула, но на неё внимания по-прежнему не обращали, а лишь шуршали мешочками и бряцали склянками всё в том же углу.

— Родитель тебя изгнал из семьи, отец ребёнка в свою не принял, — продолжал говорить колдун низким, размеренным голосом. — Получается, отныне ты сама по себе.

— Ой, — только и смогла вымолвить Заряна, понимая, к чему клонит хозяин. Безродные бабы — пришлые или из сирот — жили обособленно и промышляли плотскими утехами, обеспечивая тем самым пропитание для себя и своих детей. У них в селе тоже такая была, рябая Малашка, и когда она приходила к обозу или заутрене, все остальные сельчане расступались в стороны, будто боясь запачкаться или заразиться от неё чем нехорошим.

— Это что же, — прошептала Заряна, — мне остаётся только по рукам пойти? Если я теперь безродная...

Колдун вновь пропустил её слова мимо ушей и продолжал говорить, будто не слыша девицу вовсе. И выглядел он при этом странно, отрешённо — вот вроде он был здесь, но в то же время отсутствовал. Впору было испугаться, но Заряна уже столько всего перенесла за эту осень и нынешний день, что сил удивляться у неё попросту не осталось. Она стояла у порога, не смея шагнуть в воду, и ждала, когда уже будет можно.

— Раз уж так вышло, что я оказался сегодня в селе и своим присутствием вмешался в твою судьбу, то мне за это и ответ держать.

Колдун приблизился вплотную, и теперь в его руке ясно был виден кривой нож с острым лезвием. Заряна заверещала и кинулась обратно к двери, но её обхватили за талию и удержали на месте.

— Не ори, дурная, — её держали крепко, но бережно, чтобы не передавить дитя в утробе. — Нужно косу отрезать и отсечь тебя от отцовского рода.

И точно — Заряна всхлипнула и втянула носом воздух — во время свадебного обряда невесте отрезали прядь волос и сжигали её, сопровождая ритуал печальными песнопениями. Таким образом, через волосы, прерывалась связь с семьёй, и девушка переходила в род мужа, расплетая косу на две, как и положено мужней жене.

— Хо-хорошо, — кивнула она и повернулась спиной, являя взгляду колдуна багровые полосы, оставшиеся от ударов кочергой, и кровоточащие ссадины, нанесённые камнями. Её потянули за косу, взмахнули ножом — и короткие пряди упали на лицо, знаменуя тем самым её новое положение в обществе...

— Я, Кудеяр, освобождаю тебя, Заряну, от обязательств перед родом отца и предлагаю пойти ко мне в работницы сроком на год. По истечении этого времени мы можем продлить уговор, если оба того пожелаем. Согласна ли ты?

— А, а ребёнок? — Заряна впервые взглянула в лицо спасителя и не нашла в нём ничего страшного или уродливого. Обычное человеческое лицо, как у любого мужика из села, только борода уж больно длинная, и волосы до самой поясницы. У неё самой и то короче были. А теперь вот совсем короткие... Отрезанная коса начала распускаться и висела в пальцах колдуна неровными прядями.

— Волосы сожгу на рассвете, — хозяин, казалось, догадался, о чём она подумала. — А ребёнок пусть растёт. Так каков будет твой ответ?

— Я согласна, — поспешила ответить Заряна без раздумий и лишних расспросов. Даже если придётся расплачиваться телом за постой, так хотя бы под одним мужиком, а не подо всеми желающими. Уж как-нибудь перетерпит ради куска хлеба и крыши над головой. И ради ребёнка тоже.

— Залезай и мойся, — рядом с лоханью поставили плошку с остатками мыла и положили лыковое мочало. — Потом поговорим, не сегодня.

Вода неприятно обожгла саднящую кожу, мыло защипало раны, но Заряна терпела и мылась так усердно, как будто от этого зависела её жизнь. Ей же сказали, что нужно быть чистой, чтобы жить здесь — значит, надо слушаться. Если раньше она выполняла поручения родителей и зависела от их воли, то теперь заботу о ней взял на себя колдун, Кудеяр, поэтому гневить его нельзя. Она обтёрлась предложенной утиркой и натянула рубаху — длинную, широкую, мужицкую... Всё, теперь она была чиста.

Кудеяр добавил в глиняную кружку мёда и размешивал его, глядя сквозь гостью, губы его беззвучно шевелились.

— Готово, — произнёс он и протянул напиток Заряне, — пей.

— Что это? — она осторожно взяла горячую кружку и принюхалась: пахло мёдом и чем-то горьким.

— Травяной настой. Ты на холоде долго раздетой пробыла. Пей, чтобы не захворать. А потом иди в кровать.

Горячее питьё колом встало в горле, и ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы опорожнить посуду, как было велено. На негнущихся ногах она прошла вглубь дома и присела на краешек единственного в избе ложа. Что ж, вот и пришло время расплачиваться за спасение.

Заряна не знала, как нужно вести себя в постели, поэтому просто легла на спину и раздвинула ноги, согнув их в коленях. Руки она вытянула вдоль тела и с надеждой посмотрела на хозяина.

— Ты чего? Плохо тебе? Нутро тянет?

— Нет, не тянет. Я просто не умею... ну, с мужиком. У меня и было-то всего один раз. Не гневайся, прошу.

— Нужна ты мне, как собаке пятая лапа, — лицо Кудеяра по-прежнему ничего не выражало. — Давай не дури. Спи.

Глава 4

Заряна проснулась за полночь, когда на улице была кромешная тьма, а со стороны кухни виднелся слабый свет лучины и слышался негромкий разговор. Говорили двое: басовитый голос хозяина дома она узнала сразу, а вот второй, девичий, был ей незнаком. Она бы так и осталась тихо лежать в постели, да вот незадача — позарез захотелось сходить до ветру. Выпитый перед сном настой давал о себе знать телесными позывами, и она подождала ещё немного, надеясь на скорый уход гостьи, ничего не дождалась и встала с кровати.

Из-за деревянной перегородки были хорошо видны склонившиеся над столом фигуры.

— Сейчас, как до дому дойдёшь, выпей воды целый ковш да пальцы в горло пихни, чтобы всё обратно вышло. Запомни, снадобье пить только голодной, чтобы внутри никакой еды не оставалось. Поняла меня?

Кудеяр говорил размеренно, как по книге читал, а сидевшая напротив девица внимала его словам, время от времени согласно покачивая головой.

— Так вот, когда пузо очистится, выпьешь первую стеклянницу. Целиком, до дна. Будет жечь во рту и внутри, но ты терпи, запивать не смей. Если уж совсем невмоготу станет, воды в рот набери и подержи, чтобы унять огонь — а потом сплюнь, не глотай.

— Ой, прямо огнём жечь будет? А если ледышку взять?

— Утром, как петух пропоёт, — колдун продолжал говорить, не обращая внимания на слова гостьи, — пей вторую и опять терпи. На этот раз печь станет сильнее. Перед вечерней дойкой выпивай в третий раз и ближе к полуночи иди в баню. Так жарко натопленную, чтобы тело еле-еле могло выносить жар. Там тебя пусть хлещут веником, нагоняют пару — а ты всё равно терпи и воды ни капли не пей. Если сделаешь хоть глоток, то всё дело прахом пойдёт.

— Выходит, не есть и не пить ни ночью, ни днём?

— Когда утром рези начнутся, не пугайся, — вопрос девицы остался без ответа. — И крови тоже. Когда всё выйдет, заверни в тряпицу и прикопай в лесу под дубом. И больше ко мне с этой надобой не приходи: я более одного раза за такое не берусь.

Он поднял голову и посмотрел ей в лицо. Видимо, было что-то такое в его взгляде, что гостья отпрянула и едва не упала с лавки, в последний момент ухватившись за край стола.

— Помни, вина за содеянное на тебя ляжет и будет лежать тяжким грузом всю жизнь, а потом и в посмертии. Такой грех не отмолить и прощения не выпросить. Если готова, забирай стеклянницы.

Девица прижала руку ко рту, раздумывая, а потом решилась и сгребла снадобье дрожащими пальцами.

— А с тобой расплатиться?

— Расплачивайся, — ответили ей, — по работе и оплата.

Гостья вскочила из-за стола, и в её тонкой, гибкой фигуре Заряна угадала Любомилу, младшую дочь сельского старосты, которую нынче просватали за богатого купца из города. Скоро и свадьбу должны были сыграть, аккурат, как полузимник вступит в права. Что же делала чужая невеста здесь, в доме холостого мужика, да ещё одна и ночью? Какое такое снадобье ей понадобилось, что пришла к колдуну, презрев страхи и сомнения?

Любомила тем временем не терялась — спустила исподнее, подол задрала и на стол улеглась, выставив напоказ голый зад.

— По работе и оплата, — она повела плечами и глянула на Кудеяра исподлобья, лукаво так глянула, призывно.

— До бабьих телес мне дела нет, — колдун даже не шелохнулся. — Одевайся.

Любомила вскочила, и Заряне показалось, что щёки её покрылись румянцем — то ли от злости, то ли от стыда.

— Не знаешь, от чего отказываешься, — сердито выговорила она и оправила на себе одежду. — Когда ещё такой случай подвернётся? Ты дураком-то не будь.

— Ты ко мне зачем пришла? Вот и помни об этом.

— Да ты, видать, немощный, — выкрикнула Любомила, развязывая кошель, — не могёшь, потому и отказываешься от того, что для других дар небес.

Она бросила на стол две монеты, и одна из них покатилась по деревянной поверхности, достигла края и упала на пол.

— Не принимают высшие силы твою плату, — Кудеяр вновь посмотрел на гостью, — пока ещё есть время, можешь переменить решение.

Красивое лицо исказилось ненавистью. Любомила схватила со стола то, за чем приходила, и выскочила из избы, громко хлопнув дверью.

— Ну, и зачем ты подглядываешь? Хочешь, чтобы я тебя в баню жить отправил?

У Заряны внутри всё похолодело: как, как он смог углядеть её в темноте, да ещё не оборачиваясь? Неужели и в самом деле нутром чуял?

— Да мне до ветру сходить захотелось, — призналась она, выходя на свет, — но не посмела мешать разговору, стояла и ждала, пока вы закончите. Не серчай, не было у меня никакого злого умысла. Никому не скажу, что тут видела и слышала, клянусь.

— Ты обожди с клятвами-то, — Кудеяр, наконец, встал из-за стола, — слово-то не воробей — если вылетело, то уже не поймаешь. Надо придумать чего, чтобы ты просителей не видела и меня за работой. Незачем это девке, к тому же брюхатой.

Он прошёл за печку, в угол, где обычно хранилась всякая утварь, и вернулся с небольшим ведёрком.

— Сюда оправься. Нечего по холоду бегать, тебе поберечься надо.

И вышел в сени. Видать, не хотел смущать её своим присутствием, подумалось Заряне. Она сходила в ведро, как было велено, и уселась на краешек лавки, дожидаясь возвращения хозяина.

— Чего не спишь? — сурово зыркнул тот из-под бровей. — Проголодалась?

— Нет, — Заряна сунула ладони меж колен, согревая холодные пальцы. — Кудеяр, а зачем Любомила приходила?

— А тебе какое дело?

Колдун приблизился и вперил в неё внимательный взгляд тёмных глаз, в которых яркими точками отражалась лучина. Заряне сначала привиделось, что глаза у него сами светятся, как у кота или дикого зверя, и она даже успела перепугаться до полусмерти. А потом присмотрелась получше, и поняла, что они самые обычные, человеческие.

— Ну, просто у неё свадьба скоро, а она ночью к мужику пришла и себя предлагала. Как такое возможно?

— Возможно, — эхом отозвался Кудеяр. — Зачастую всё не так, как нам кажется.

— Но, — начала было Заряна, но хозяин взмахнул рукой, прерывая её на полуслове.

— Не твоего ума это дело, — молвил строго, даже сурово. — От моих забот подальше держись, чтобы ненароком не зацепило. А теперь спать иди, для тебя утро вечера мудренее.

— А для тебя нет? — вновь не смогла она сдержать своё любопытство.

— Ночь — моё время. Так ты идёшь или мне хворостину взять?

— Ой, — опомнилась Заряна и выбежала из-за стола, — не надо, я уже ушла. А ты сам где спать будешь, если я твою постель заняла?

— На лавке, — просто ответили ей, — мне не привыкать.

Она лежала в кровати, прислушиваясь к скрипам и шорохам незнакомого дома. Где-то под крышей, на чердаке, завывал ветер; стучали в окно ольховые ветви. Но с кухни, с той самой лавки, на которой спал сейчас хозяин жилища, доносилось до её слуха негромкое похрапывание, и этот звук отчего-то успокаивал и делал её пребывание в новом месте менее пугающим.

Глава 5

Полетели дни за днями, и вот уже зима расправила над селом белые крылья, насыпав без меры снега и завывая в печной трубе морозными ночами. За ночь стужа совсем распоясалась, намела сугробов по самые окна и даже дверь в дом придавила изрядной тяжестью.

Заряна проснулась, выглянула на улицу и побежала переодеваться в тёплое одеяние, которое она собственноручно перешила из того, что хранилось в сундуках хозяина. Чего там только не было: обычная, каждодневная одежда из небелёного льна; праздничные, расшитые цветными нитками рубахи; тёплые платки из козьего пуха, ажурные, будто паутинки; овечьи тулупы с валяными онучами... И даже соболья душегрея из кроваво-алой парчи в золотых узорах, отороченная по краю бурым мехом с чёрным подшёрстком.

— Это откуда такое богатство? — у Заряны даже ноги ослабели, так она поразилась увиденному. Пришлось присесть на край сундука, чтобы не упасть.

Кудеяр скользнул по вынутой одёже равнодушным взглядом.

— За работу расплатились. Там где-то и бусы должны быть, и черевички нарядные. Из города сюда приезжали, за подмогу отдарились знатно. Накопилось за все года порядочно.

Заряна не удержалась, нырнула в сундук по пояс и нащупала на самом дне завёрнутые в мешочек тяжёлые бусины. Она глянула на хозяина, спрашивая о позволении, и развязала верёвочку: на ладонь выпала длинная нитка крупного, ровного жемчуга — не того, речного, который добывался в их краях и стоил небольших денег, а дорогого, виденного ею у купцов на ярмарках. Тут же покоилось многорядное монисто из покрытых серебром округлых стеклянных бусин, перемежавшихся серебряными же монетками. Заряна, как зачарованная, водила пальцем по гладким бокам, и никак не могла для себя определить, что же было прекраснее: молочно-белый жемчуг или оправленное в металл стекло.

— Какая красота, — прошептала она чуть слышно.

— Родишь, выберешь себе подарок, как и положено, — пробасил колдун из своего угла, где обычно творил свои тайные дела, — там ещё что-то такое есть. Посмотри сама, я в бабьих радостях не разумею.

Пришлось по-собачьи покопаться в заполненном наполовину сундуке, выуживая на свет божий расшитые бисером бархатные черевички и ещё один увесистый мешочек, глухо звякнувший металлом. Внутри хранился полный набор из серебра: обруч на шею, наручи и рясны, которые крепились к ленте-очелью или платку мужней бабы. Массивные, тяжёлые, они были затейливо украшены перевитыми, в волос толщиной, прутками скани, зернью и эмалью. Заряна даже представить себе не могла такое богатство, которому впору было храниться в шкатулках у бояр и прочей городской знати. А тут, в небольшом домишке колдуна, оно лежало на дне сундука, никем не надёванное, никому не показанное...

— Можно, — она сама испугалась своей наглости, но тяга к манящему великолепию оказалась сильнее, — можно примерить? Я осторожно.

— Сюда подай, — отозвался Кудеяр, — надо почистить их от прежних хозяев. Завтра утром верну, и можешь мерить.

Колдун ночью по обыкновению не спал, либо принимая гостей, либо покидая дом по своим нечистым делам. Где он был и чем занимался — о том Заряне не докладывался. Но зачастую, когда он возвращался на утренней зорьке, чуткий девичий нос угадывал на нём запахи земли и крови. Спрашивать о чужих заботах позволено не было, поэтому Заряна с усердием послушной домохозяйки встречала его поклоном и выставляла на стол завтрак: кашу, картошку, репу, хлеб... Скоромного Кудеяр сторонился, но для постоялицы приносил и кур забитых, и рыбу, и молоко с яйцами. Временами, глядя в окно на засыпанный снегом двор и пса в конуре, Заряна представляла, что была она не просто подобрышем, взятым в дом из жалости, а порядочной мужней женой, которая ожидала возвращения супружника, намыв и натерев полы и поставив в печь ужин. Эх, мечты, мечты...

Заряна подкинула дров в почти прогоревшую за ночь печь, закуталась в тёплый платок, оставив щёлочку для глаз, и вышла на улицу, чтобы раскидать засыпавший дорожки снег. Виго, здоровенный, почти с телёнка пёс, радостно вильнул хвостом и гавкнул, приветствуя знакомицу.

— Что, опять зайцев в лесу давил? — спросила Заряна, заметив обагрённый кровью снег и клочки белого меха возле конуры. — Озяб, поди...

Живот, ощутимо выпиравший вперёд, мешал наклоняться, поэтому работала она налегке, не набирая полную лопату, как учила её в свою бытность мать, а лишь срезая верхушку — и так несколько раз подряд.

— Ходить, знамо, надо, — рассудил Кудеяр, застав её в начале зимы за этим занятием, — но без излишнего рвения. Если есть желание, копайся, но себя не неволь. Снег я и сам раскидать могу.

После жизни в родительском доме, где на ней была и скотина, и уборка, и готовка, здесь, у колдуна, жизнь оказалась не в пример легче и беззаботнее. Прошлое постепенно подёргивалось туманом и растворялось в памяти. Случалось, ночью приходили во сне страшные картины, когда вновь оказывалась она в луже посередь дороги, а окружавшие люди смеялись, щерили зубатые пасти и тянули к ней когтистые лапы. Она вздрагивала и шарила по одеялу испуганно, ища подтверждения нынешней реальности — да, она дома, в ольховом перелеске, и ничто ей не угрожало.

Вечером, когда хозяин кончил трапезу и поблагодарил работницу за ужин, та внезапно, будто её в спину толкнули, выпалила вопрос, что не давал ей покою всё это время:

— Кудеяр, почему ты спас меня? Столько девиц к тебе приходит с горестями, с последней надеждою... Но ты никому не предлагаешь остаться, а только порошки и склянки даёшь — и всё на этом. А меня в дом взял, постель свою отдал, одеваешь, кормишь и работой не неволишь. Почему?

— Ну, — он посмотрел на свои сцепленные в замок пальцы, — ежели бы ты пришла, то тоже получила требуемое и отправилась восвояси.

— Ты что! — горячо возразила Заряна. — Я бы не пришла. Ребёнка вытравить — грех на душу взять. Как потом жить после этого?

Лицо колдуна скривилось в усмешке. Не злой или ехидной, нет — печаль в ней пряталась. Печаль и горечь...

— Не всем это ведомо. Для кого-то запятнанная честь и людское осуждение страшнее вечных мук. Потому что оно с человеком случается здесь и сейчас, а расплата за грехи — когда-то потом. Это и баб касается, и мужиков... Поэтому я всегда предупреждаю, даю человеку время одуматься. А уж какой выбор он сделает, от меня не зависит.

— Я поняла. Любомиле надо было ребёнка скинуть, чтобы будущий муж свадьбу не отменил. Поэтому она к тебе пришла и теперь, наверное, от мужа понесла.

— Не понесла, — Кудеяр помедлил, — и свадьбы не было. Померла она. В бане угорела, сказывают.

Заряна прижала руку ко рту и уставилась на него в замешательстве.

— Да как же так-то? Неужто из-за твоих настоек?

Колдун вздохнул и качнул головой. А потом заговорил — и речь его была непривычно многословной, наполненной потаённой болью, которую Заряна ощущала даже на расстоянии.

— Нет, глупая, настойки мои тут ни при чём. Она сама выбрала свою судьбу. А когда я указал ей на знак свыше и предложил одуматься — она не послушала и поступила по-своему. Ничего не бывает просто так. От людской воли мало что зависит — это я тебе точно говорю.

— Значит, ты и меня не просто так спас? — озарило её пониманием. — Тоже высшие силы подсказали?

Кудеяр встал из-за стола, подошёл и встал за её спиной.

— Совесть подсказала, — он провёл рукой по коротким волосам. — Увидел чистую душу, которую пытались в грязи извалять и камнями изничтожить. Но не касалась грязь чистой души, а камни ранили только тело... Не смог я пройти мимо, оставив всё как есть, вмешался... Понимаешь?

Глава 6

Ближе к весне живот сделался совсем уж необъятным, вызывая в Заряне беспокойство перед грядущими родами. Пусть неизбежные и проходящие, но родовые муки, о которых взрослые бабы шушукались вполголоса, страшили её, нерожалую, неизвестностью и долгими часами мучений.

— Чего бояться того, что ещё не наступило? Только зазря себе душу рвать, — невозмутимо ответил колдун на её неясные жалобы. — Придёт время — и будешь бояться. А сейчас лучше ложкой работай шустрее, а то что-то ты совсем в весе не прибавила, только живот вырос, да нос торчит.

Острый носик сызмальства был ненавидим Заряной, и сейчас, когда ей вот так, мимоходом, указали на телесный изъян, она неожиданно для себя расплакалась. Да прямо навзрыд, будто что непоправимое произошло.

— Ты чего? — опешил Кудеяр, и маска величавости дрогнула на его лице. — Чего ревёшь? Болит что?

Заряна утирала рукавом мокрые щёки и рывками хватала воздух, с каждым словом колдуна рыдая всё пуще.

— Да-а-а, хорошо тому, кто красивым родился... Их все любят и жалеют. Что же мне, страшной и носатой, делать? Как жить на белом свете такой уродиной?

Хозяин поднял лучину вверх и наклонился над столом, потянувшись к ней рукой.

— Нормальный у тебя нос, — он обхватил пальцами подбородок и приподнял повыше, чтобы сподручнее было разглядывать лицо, — тоненький и востренький, как у лисички. Что ты на себя наговариваешь? Совсем дурочка?

— Жалеешь, да? — шмыгнула она носом. — Жалеешь меня?

— Разве это плохо?

Заряна осеклась. Почему-то эти слова, вовсе не утешительные, а даже наоборот, оказали на неё чудесное воздействие. Нет, она не перестала считать себя некрасивой и несчастливой, но эта поддержка, выказанная вот так, ненароком, отчего-то отозвалась тёплой волной в груди и комом осела в горле.

Она сжала руку Кудеяра в своих пальцах и прошептала, глядя тому прямо в глаза:

— Хороший ты человек, Кудеяр, хоть и колдун, — помедлила немного и добавила: — Почему же у тебя семьи нет? Жены, детей?

— Не положено нам семьёй обзаводиться, — он вынул ладонь из захвата. — Ничто не должно мешать избранному пути.

Вот как, оказывается... Не потому он одинок, что бабы его сторонятся, а другое тому причиной — ремесло колдуна и тайные знания.

— А как же вы тогда дар передаёте, если продолжать род вам воспрещается? Тебя же обучал кто-то? Кто?

Кудеяр отвёл взгляд, осмотрел стены, пол, потолок — как будто впервые оказался в этой избе — и вновь остановился на лице с покрасневшим от слёз носом.

— Прежний колдун и обучал. Который здесь до меня жил. А его самого — тоже предшественник.

Заряна задумалась, в уме складывая нескладываемое, и всё никак не могла взять в толк, как так вышло.

— Так вы что, неродные между собой, получается?

— Получается.

— Как же ты к колдуну попал? Украл он тебя?

Лицо Кудеяра посмурнело. Как туча набегала летом на голубое небо, делая всё вокруг тёмным и неприветливым, так и его лицо омрачилось от неприятных воспоминаний.

— Зачем красть, когда вокруг полно младенцев, родителям не нужных. Почитай, в каждом селе такие есть. Сироты, бродяги, калеки — и воровать никого не надо.

Заряна прижала ладонь к лицу и округлила глаза. Вот она какая, страшная правда... А она и не задумывалась об этом, когда видела нищих, стоящих с протянутой рукой возле храма.

— Выходит, ты сам к колдуну в ученики пошёл? Ради куска хлеба?

— Нет, — Кудеяр качнул головой и вдруг улыбнулся в бороду: — Много будешь знать, скоро состаришься.

А потом взял и ткнул ей пальцем в нос, нажимая на самый кончик.

— Какая хитрая лисица, всю правду ей расскажи. Мала ещё и глупа, хоть и пузатая.

Да, пузатая... И незамужняя. Заряна вздохнула и едва удержала внутри подступившие к глазам слёзы. Не зря же говорят, что брюхатым горевать и печалиться нельзя — вот и ей не следует. Она сглотнула незваную горечь и растянула губы, из-под ресниц наблюдая за хозяином дома.

Его усы тоже топорщились, указывая на спрятанную улыбку, поэтому Заряна набралась смелости и произнесла:

— Бабам, которые дитя носят, надобно смотреть на красивое, чтобы младенчик тоже красовитым был. Можно мне сундук открыть и нарядами полюбоваться?

— Любуйся, жалко, что ли? — хмыкнул Кудеяр. — Можешь даже носить, если что подойдёт. Только сначала мне дай для очищения.

— А бусы? Бусы можно? — затаив дыхание, высказала она сокровенное девичье желание. — Я не порву, не испорчу, обет даю.

Колдун вновь покачал головой, на сей раз осуждающе.

— Говорил же тебе: никаких клятв и обетов. Нечего словами зазря раскидываться. Поняла меня? — выговорил он, добавив в голос строгости.

— Да-да, — Заряна послушно кивнула в ответ и поскребла ложкой по тарелке, собирая остатки каши. — Ну, я пошла? Сундук открывать.

И выскочила из-за стола, не дожидаясь ответа, даже живот ей не помешал... А уж там развернулась вволю, по очереди вынимая и прикидывая на себя одёжу и украшения. Выбрав то, что пришлось впору или было велико, она собрала всё в охапку и притащила в угол колдуна. Тот при виде пузатого муравья на тонких ножках и с кипой в руках только крякнул.

Так и ходила она красивой и нарядной, пока не пришло её время. Кудеяр заранее выспросил про сроки, чтобы понимать, когда нужно быть готовым к пополнению.

— С повитухой я уже договорился. Кликну её, когда всё начнётся. Не страшись, без помощи не останешься.

— Всё равно страшусь, — бледнела Заряна, и все поджилки в её теле разом поджимались и принимались дрожать. А особо трясучие пускали дрожь дальше, заставляя её клацать зубами от нервов.

— Ну, хочешь, бабу какую бывалую позовём, пусть она тебе расскажет, как всё происходит. И побудет с тобой ночью, когда меня дома нет. Я тебе в этом деле не помощник.

— Не надо бабу, — бурчала она и отворачивалась в сторону, сердито поджимая губы. Ишь, чего удумал — бабу! Чтобы она тут ходила и высматривала. Не бывать этому!

Заряна ревниво зыркала исподлобья и брала себя в руки, усмиряя дрожь.

— Сама справлюсь. Если что, Виго позову. Всё живое существо, пусть и пёс.

Так и вышло. Проснулась она ночью, когда была дома одна, и ощутила, как потеплела и взмокла под ней постель. Следом прихватило живот, будто ягод незрелых наелась, и принялось ныть всё сильнее. Заряна полежала какое-то время, прислушиваясь к телу, а поняв, что само не пройдёт и начались роды, вылезла из-под одеяла и принялась стаскивать с себя мокрое...

Небо окрасилось утренним светом, когда Кудеяр перешагнул порог дома. Его шею тут же обхватили руками и повисли на нём, как на дереве. В щёку уткнулось мокрое лицо:

— А-а-а, сил моих больше нет... Помираю... Будто ножами меня режут... да всё без продыху ...

— Началось? Сейчас бабку позову, обожди...

— Не-е-ет, — заголосили ему в ухо, — не уходи... Не оставляй меня одну-у...

Глава 7

— Да как же? — Кудеяр попытался отцепить от себя её руки. — Я такому ремеслу не обучен и что делать — не знаю. Пусти! Добегу, пока время есть.

В ответ Заряна прижалась ещё сильнее и зашептала-запыхтела, обдавая ему ухо горячим дыханием.

— Нету больше времени. Едва не с вечера всё началось, — она напряглась и затихла, пережидая охватившую тело муку, — живот заболел, и вытекло всё. Сейчас уже беспрестанно прихватывает, дышать не успеваю. Чую, поздно за помощью бежать, на подходе дитя.

Кудеяр посуровел лицом. Ясное дело, что появление на свет ребёнка — таинство изначальное, повторяемое из поколения в поколение, из века в век, с самого сотворения неба и земли. И бабы, приводящие в мир новую жизнь, должны обладать изрядным запасом сил, чтобы справиться с этим даже в одиночку, по природному зову... Но Заряна, такая маленькая, такая бесхитростная, такая... невинная, вызывала в его угасшей душе неожиданное желание помочь, позаботиться, разделить с нею боль...

Многих баб повидал он на своём веку, разными они были: молодыми и старыми, бесстрашными и робкими, совестливыми и не знавшими жалости к тем, за чьей смертью приходили они к нему. Но все эти чужие дочери, жёны и матери, за годы колдунства слившиеся в единообразное унылое существо с человеческим лицом, тенью скользили мимо, не затрагивая внутри него ни единой живой струнки, не волнуя плоть, не горяча кровь... Временами ему казалось, что ничего живого, людского, мужицкого в нём уже не осталось — всё оно было выжжено дотла, подёрнулось пеплом и застыло-замерло на веки вечные.

И лишь однажды, заслышав поодаль гомон и смех толпы, он свернул в проулок и увидел ту, чей несчастный облик заставил всколыхнуться давно схороненные в душе надежды, а теперь вот прорастал искренним чувством, как нежная травка на пепелище. И что делать с этим осознанием, с этим поздним и ненужным притяжением, он не знал и впервые в его взрослой, самостоятельной жизни испытывал страх и оторопь. Легко вершить чужие судьбы не своими руками, будучи лишь проводником человеческой воли к высшим силам. Но когда рядом мучилась и стонала та, к кому прикипело сердце за эти месяцы, за чьё благополучие он поручился — не получалось хранить ясный разум и твёрдую волю, хоть ты тресни.

— Сейчас, — он подхватил её на руки, — сейчас... Давай на кровать тебя уложу, а сам пока печь растоплю, чтобы воды согреть. Да и холодно в доме, для младенца холодно. Слышишь меня?

Заряна кусала кровившую губу и шмыгала обсопливленным носом, по-прежнему крепко удерживая его за шею.

— Ты же понимаешь, что я не смогу этого сделать с тобой на руках, — медленно и терпеливо, как неразумному ребёнку, растолковывал он, — да и самому мне обмыться надобно, с улицы вертался.

— С погоста, поди, — всхлипнула Заряна ему в грудь, — землёй от тебя пахнет.

— О чём и разговор, — продолжал уговаривать её Кудеяр, — ну куда я с грязными руками полезу? Нельзя ведь. Ни тебя, ни младенчика трогать. Надо чистому быть, раздеться, разуться, сменить одёжу...

Заряна ослабила хватку и подняла голову. И точно — колдун даже шапку снять не успел. Как зашёл в избу в уличной одежде, так и остался в ней, не смея тревожить её благополучие. Усовестилась она своей слабости и малодушия, но вслух сказала:

— Да, так и есть. Согласна. Печь надо и воды. И руки. Неси меня на кровать.

Кудеяр перевёл дух и прошествовал вглубь жилища, где развороченным гнездом предстала перед ним постель.

— Взмокло всё, — поведала Заряна, — пришлось снять.

— Это нестрашно, — её поставили на пол, — ты же подождёшь, пока я застелю чистое?

— Знамо дело, подожду, — она ухватилась за спинку кровати и согнулась, переживая родовую муку. Кудеяр окинул взглядом побелевшие от напряжения пальцы, перекошенное болью лицо — и рванул ворот армяка.

— Потерпи, я скоро.

Виго беспокойно крутился в конуре, не находя места, и разворачивал уши в сторону дома, когда оттуда раздавался очередной крик, полный мучений. Сначала он просто сторожко прислушивался к непривычному звуку, а потом вылез на улицу, подбежал ближе и задрал морду к ясному небу, вторя страдалице протяжным воем...

Очередной вопль оборвался на высокой ноте — и внезапно наступила тишина. Виго запрыгнул на крыльцо, ожидая хозяев, но из дома никто не вышел. Он поскрёб дверь, гавкнул, стремясь обратить на себя внимание, но не получил ответа. Пёс свернул за угол, становясь на задние лапы, чтобы увидеть людей через окно. Но яркое полуденное солнце, залившее светом всё вокруг, не позволило ему разглядеть внутренность дома, скрытую в полумраке. Он снова гавкнул, призывая к порядку, и сел на задние лапы, ожидая услышать хоть что-нибудь ещё.

— Мальчик, — Кудеяр положил младенца роженице на живот и тяжело опустился в изножье. Руки его, окровавленные по локоть, подрагивали, а лицо, хмурое и осунувшееся, блестело от пота.

— А это что? — Заряна тронула пальцем пуповину.

— Этим вы с ним соединяетесь. Неужто раньше не видала? У скотины домашней? Сейчас до повитухи дойду, она придёт и перережет. И вас с дитём осмотрит.

— А что с дитём? — встрепенулась она и попыталась привстать на локтях, но тут же улёглась назад, кривясь от боли.

— Да хорошо всё: пищит, дышит... Просто нужно всё верно сделать, чтобы не навредить неумелым действом.

— Обожди, — Заряна вперилась блестевшими глазами в его лицо, — раз мужик родился, то тебе его в мир и принимать. Других мужиков тут нет.

— Не могу я, говорил же, — ответил Кудеяр глухо и взгляд отвёл.

— Не сыном, не о том прошу, — она вытянула вперёд руку и коснулась его колена, — возьми воспитанником. Никого у него нет, кроме меня. Случись что, сиротой останется. Помилосердствуй, пожалей, как меня пожалел.

Не шелохнулся Кудеяр. Застыла его фигура недвижимо, как камень, молчал он и глядел в сторону. Залаял за окном Виго, словно призывая хозяина к ответу — и тот оттаял, обернулся к роженице.

— Так и быть, — произнёс он смиренно. — Сам я это затеял, самому мне и отвечать.

Потянул завязки рубахи, сгрёб её с себя через голову и накрыл-завернул в неё младенца, не потревожив пуповину.

— Раз рубаху отдал, то и имя дай, — не унималась Заряна, — негоже человеку без имени.

Колдун встал с кровати и взял в руки замотанного в рубаху ребёнка, придерживая под голову. Не думал, не гадал он, что будет когда-либо держать на руках новорождённого младенца и решать его судьбу. Но желание вмешаться и помочь девице шевельнуло нити их судеб, повлекло за собой закономерные последствия... Поэтому не стал он более сомневаться, отринул ненужные мысли и вгляделся в сонные глаза дитяти.

— Я, Кудеяр, нарекаю тебя, младенца, рождённого Заряной, которая находится под моей защитой, Ульяном* и принимаю под свою защиту. Расти сильным, здоровым, почитай родительницу. Держи, — он вернул сына Заряне и направился к выходу. Та прижала к себе маленькое тельце, втягивая смешанный запах собственной крови, мужского пота и третий — нежный, младенческий, поцеловала кудрявые волосы и вздохнула с облегчением. Самое страшное осталось позади.

*Ульян — кудрявый

Глава 8

Весна окутала стылую землю долгожданным теплом, растопила и осушила поля, развешала серёжки на берёзах и вовсю радовала слух многоголосым птичьим пением. Хорошо всё складывалось — и снаружи, где наливалась силой молодая зелень, и внутри, где названный Ульяном сынок подрастал, круглел телом и с пониманием хватал её за выбившиеся из короткой косы пряди.

То, чего страшилась Заряна, не осуществилось. Не оказалась она выгнанной на улицу уставшим от младенческого ора хозяином, не мучилась телесно от последствий родов, не просиживала ночами над беспокойным сыном... Всё сложилось совсем не так, как думалось ранее. Жизнь продолжала течь размеренной рекой, просто в её поток влился новый ручеёк — сынок — своим появлением на свет привнеся новый смысл, новое значение...

Бывало, так захватывала-заливала изнутри нежность, что она набрасывалась на Ульяна, покрывая поцелуями всё, что оказывалось поблизости: щёчка ли, пяточка или сладкий пупочек. И ничего дороже и важнее не было для неё на всём белом свете. Скажи ей кто: пойди и умри за ребёнка своего — и она встала бы и пошла, если бы того потребовали...

К счастью, никто от неё ничего не требовал. Кудеяр с наступлением тепла полностью переселился в баню, перенеся туда все свои травки, склянки и снадобья. Посетителей тоже там принимал, как дневал и ночевал. Домой, в избу, заходил лишь поесть да справиться, не нужно ли чего ей или младенцу.

— Пошто сбежал? — Заряна выламывала пальцы тревожно. — Мешаем тебе? Жить не даём спокойно?

— Полно, — колдун размешивал кашу, чтобы та поскорее простыла, — не думай на свой счёт. Дела мои тёмные, для младенца враждебные. Не хочу травить его нечистым духом — мал он ещё, защиты не имеет. Не дай бог, заболеет или другое что... Пока там поживу, а дальше видно будет.

Как только Заряна оправилась после родов и вернулась к хозяйственным делам, Кудеяр привёл во двор комолую козу на верёвочке. Вымя её, объёмистое и увесистое, едва ли не касалось земли.

— Вот, занимайся, — велел он, передавая скотину, — две седьмицы назад объягнилась, в самом раздое. Ребёнку много молока потребуется, тебе одной не выкормить.

Заряна погладила костистую хребтину и посмотрела в жёлтый глаз животинки. Та выглядела смирной и тревоги не выказывала.

— Звать её как?

— Знать не знаю, — пожал плечами колдун. — Я не спросил, а хозяева не сказали. Как назовёшь, так и будет. Сарай имеется, солома с давних времён осталась. Виго я скажу, чтоб козу не гонял и тебе помогал управляться.

Так и повелось с того времени: рано утром топила она печь, ставила туда кашу, чтоб была готова к возвращению — и отправлялись они с Ульяном и псом за забор, в ближайший перелесок, где щипала траву Снежка — так назвала она козу, а они с сыном сидели под деревом. Виго в это время носился по окрестностям, распугивая белок и гоняя мышей из нор.

Как только подступала жара, совершали они обратный путь, чтобы переждать знойное время в прохладе дома или стойла. А вечером, когда остывал воздух, вновь уходили со двора пасти козу. Вроде бы нехитрое дело — сиди себе под деревом да ребёнка на руках держи, но эти вылазки стали для засидевшейся в четырёх стенах Заряны настоящим спасением. Нет, никаких случайных прохожих, забредших по незнанию к жилищу колдуна, она не встречала, но перемена обстановки вместе со свежим воздухом раскрасили её щёки румянцем, возвращая бодрость телу и крепость духу.

Виго поодаль лаял на ежа, свернувшегося в клубок, и остервенело рыл землю задними лапами. Пришлось встать и поманить пса варёным яйцом, взятым с собой для перекуса.

— Ты что творишь, неугомонный? — выговаривала она сердито. — Какой интерес ежа пугать? Он не развернётся и не побежит, так и будет лежать иголками в стороны. Иди вон лучше кусты проверь, вдруг там кто затаился, змея какая или лягушка...

Заряна вернулась на любимое место под раздвоенной берёзой и уселась на подстилку, прикладывая к груди Ульяна. Тот, разбуженный шумом не ко времени, куксился и тёр кулаками покрасневшие глаза.

— Баю-бай, — затянула она колыбельную, — м-м-м...

В траве стрекотали кузнечики, временами смолкая и вновь подбираясь к высоким нотам. Ветви берёзы колыхались от ветерка над её головой, то и дело задевая макушку. Её эти ненавязчивые прикосновения не раздражали, наоборот, были приятны. Казалось Заряне, что кто-то большой и сильный гладит её по волосам огромной ладонью — ласково, нежно, с любовью... Так мог бы ласкать её родной отец, любимый муж или... Кудеяр... Но ни одна из этих грёз не могла осуществиться: родители от неё отказались, замуж её, порченую, никто не возьмёт, а Кудеяр — она вздохнула — а Кудеяр если погладит, то только утешая или успокаивая, будто малое дитя... Но совсем не так, как мечталось ей порою в нескромных то ли снах, то ли видениях...

Не заметила она, как задремала, убаюканная собственной колыбельной, но и во сне продолжала удерживать Ульяна на коленях, обнимая обеими руками. Внезапно тёплая тяжесть пропала, и она тут же, как от толчка, проснулась.

Взгляд уткнулся в мужские ноги, обутые в сапоги, несмотря на летнюю жару; она подняла глаза выше, на знакомую фигуру — и едва не вскрикнула от испуга. Над ней возвышался Радим. Он держал Ульяна под мышки, внимательно разглядывая ребёнка.

— Надо же, — произнёс он, и выражение его лица сменилось на удивлённое, — и в самом деле мой щенок.

Заряна вскочила на ноги, но выхватить Ульяна из чужих рук не смогла — Радим переместил его выше, рассмеявшись от неловких попыток девицы дотянуться до сына.

— Скачешь, как блоха, — заливался он, продолжая дразнить мать, — ну-ка, отними!

И вновь поднимал ношу высоко, забавляясь.

— Прекрати! — закричала Заряна. — Отдай!

— А то что? Что будет, если не отдам? Отрастишь крылья и взлетишь?

Заряна стукнула его кулаком по спине, дёрнула за рукав — и тут же получила ногой в живот, сгибаясь пополам от боли.

— Думаешь, если колдуну подставляешься, то всё тебе можно? — уже не весело, а зло произнёс он. — Руки свои при себе держи, а то, не ровен час, споткнусь и выроню ублюдка... Вот так.

Он подкинул Ульяна в воздух и схватил за рубашку, не позволяя упасть вниз.

— Смотри-ка, поймал, — злая ухмылка исказила его лицо, — а если ещё раз?

И вновь подбросил ребёнка вверх. Заряна зашлась в крике, и ей вторил громкий рёв сына, которого вновь поймали и теперь держали за ноги, вниз головой.

— Чего орёшь? Жалко, что ли? Ублюдку незачем жить на белом свете, позоря родителей своим существованием. Лучше бы спаси...

Он не договорил, споткнувшись на полуслове. Примчавшийся на крики Виго вцепился в его ногу повыше колена, крепко удерживая на месте и порыкивая, когда тот начинал дёргаться. Холщовая ткань штанов окрасилась кровью.

— Убери пса! — закричал Радим. — А не то...

Заряна ударила его в живот что было сил и выхватила Ульяна, тут же отбегая на безопасное расстояние.

— Виго, взять! — выкрикнула она, и пёс послушно отпустил ногу, подпрыгнул — и завалил человека на спину ударом передних лап. Шею Радима стиснули зубы, вонзившись в кожу, но не вырывая горло. Пёс ждал. А Заряна укачивала на руках рыдавшего сына и всё никак не решалась отдать последнюю команду...

Глава 9

— Кудеяр, — она дождалась, пока колдун закончит трапезу, и только после этого задала вопрос, мучивший её с самого утра, — что будет, если убить человека?

Тот, по обыкновению, задумался на какое-то время, а затем отставил пустую посуду в сторону и заговорил:

— По вине и грех. Если убить врага на поле боя или разбойника, напавшего вероломно, то не спросят высшие силы за пролитую кровь. Защита это, как ни крути. Родной ли земли, близких людей или самого себя — без разницы. Ежели человек прежде не имел умысла забрать чужую жизнь, а лишь оборонялся, то невиновен он, даже если нападавший отдал богу душу. Не грех это: никогда им не был, нет и не будет.

Злонамеренное же смертоубийство, совершённое с ясным умом и твёрдой решимостью, весит несоизмеримо больше — за него сполна спросится. В этой ли жизни, в следующей, но расплата неминуема, как приход зимы или восход солнца.

— А как... как придётся расплачиваться? — Заряна сглотнула и потупилась. — Тоже пасть от чьей-то руки?

— И такое случается, — кивнул колдун. — Но если убивец много душ загубил, то даже всех его жизней может не хватить, чтобы искупить злодеяние. Тогда вина падёт на весь род, уже потомки его будут держать ответ.

Заряна ахнула, глянула на сына встревоженно и прижала ладонь к губам.

— Так ведь они не виноваты! — воскликнула она. — Почему им такая кара достанется?

— По крови, знамо дело. Кровь, она ведь не водица, в ней много всего намешано. Родственники кровью соединяются, по ней же грехи передаются. Искупление вроде как тоже, но я на своём веку такого не встречал, — он перевёл внимательный взгляд на девицу: — Отчего тебя эти знания интересовать стали? Случилось что?

Заряна краснела, бледнела, но всё-таки раскрыла правду об утреннем приходе Радима. Пока рассказывала, и покричать успела от возмущения, и поплакать. А в конце и вовсе перешла на шёпот:

— Не смогла я, понимаешь? Не смогла, пусть и очень зла на него была. И вроде бы не своей рукой горло ему резала, а собачьими зубами рвала — но всё равно не решилась забрать его жизнь... Вот так...

Кудеяр хмурил брови, слушая сбивчивые признания, а потом не выдержал, поднялся с лавки и встал за спиной, прижимая к себе сгорбленное тело.

— И правильно сделала, — пробасил он в темечко, — осталась на светлой стороне, не замарала рук и души грехом смертоубийства. И Ульяна уберегла от последствий неразумного поступка... Пусть с отцом ему не задалось, но зато с матерью повезло.

— И опекуном, — прошелестела Заряна, развернулась и обхватила колдуна обеими руками, утыкаясь мокрым лицом тому в живот. — И мне повезло тоже...

Он провёл рукой по волосам, успокаивая; вторая тем временем огладила плечо и прошлась вдоль спины неожиданной лаской. Заряна разрыдалась ещё пуще.

— Ну чего ты, чего? — Кудеяр отцепил от себя тонкие пальцы, присел и обхватил ладонями заплаканное лицо, ловя её взгляд. Она уворачивалась, стыдясь своей слабости, рвалась из горячих рук — а затем примирилась с собой, вцепилась в ворот чужой рубахи и подняла на колдуна полные слёз глаза.

— Веришь, нет, но даже в родительском доме не чувствовала я такой заботы, — заговорила она быстро, горячечно, — вроде бы были у меня родители, а вроде бы и нет. Двое нас родилось за один раз: я первой шла, а следом брат мой... И вышло так, что первенец крепким и живучим оказался, а второй в тот же день преставился. Видать, потому родители меня невзлюбили, что ненужная девка выжила, а долгожданный наследник — нет. Не вру я тебе, не темню намеренно, но нелюбовь родительскую приняла я сполна. С самого детства только и делали, что куском попрекали и в обноски рядили. Ладно бы, росла я шкодливой или ленивой — так нет же! Трудилась наравне со старшими, никогда от работы не отлынивала — но ни разу ни слова доброго не слышала в свою сторону. Отец, бывало, меня и не замечал вовсе: вот она есть я, а для него будто невидима — мимо пройдёт, даже взглядом не одарит... А мать — наоборот: по любой причине вожжами охаживала, даже если никакой сильной вины за мной и не было. Помню, подоила я корову, занесла ведро в дом, да возле печи поставила, как заведено было. Она сама задела его, опрокинула — а виноватой меня выставила. Я после той порки неделю отлёживалась, с лавки встать не могла... Всё мечтала помереть побыстрее.

Она мотнула головой, не позволяя Кудеяру говорить и продолжила:

— Знаю, что грешно такое думать, но, веришь, настолько белый свет мне опостылел, что дум других внутри не осталось. А сколько таких случаев за всю жизнь накопилось — не счесть... Будто не дочь я им родная, а приживалка дальняя, которую на улицу не выгонишь, чтобы грех на душу не брать, но и в доме терпеть не можешь, потому как объедает, обпивает, да ещё и на одёжу тратиться...

Короткая косица распустилась, распалась на отдельные пряди от прикосновений руки, и Кудеяр сам не заметил, как запустил пальцы в волосы, и теперь поглаживал шею, обводя по кругу выступавшие косточки.

— Не то чтобы я сильно задумывалась об этом. Да и некогда было думами заниматься: вся скотина и огород на мне, только успевай поворачиваться. Но как бы я ни старалась, что бы ни делала — так и не смогла заслужить ни любви, ни ласки, — Заряна опустила глаза вниз, — а ты с лихвой даришь их мне, не требуя ничего взамен... Никогда вообразить себе не могла, что здесь, в доме колдуна, которого все боятся и поминают лишь шёпотом, найду я то, чего была лишена в родительском доме, — она сглотнула горький ком, — что здесь обо мне будут заботиться, утешать, разговаривать... Что здесь меня примут такой, какая я есть, пузатая ли, с ребёнком ли... уступят свою постель и нарядят, как не всякую любимую дитятю наряжают. Что будут баловать, носить на руках, разделят со мною страх и боль... Что здесь меня будут любить, — Заряна посмотрела Кудеяру прямо в глаза, и во взгляде её, уверенном и твёрдом, не осталось больше ни капли сомнения, — и что сама я полюблю в ответ...

Колдун отшатнулся, как от удара, отпрянул в сторону — и теперь он, взрослый, сильный мужик, выглядел растерянным и испуганным. Кудеяр перевёл ошарашенный взгляд на Заряну, скомкал на груди рубаху — и выбежал из избы прочь.

Ульян проснулся от громкого стука и завозился в люльке, привлекая внимание родительницы. Пришлось ей брать себя в руки и заниматься ребёнком. Заряна вытерла сопливый нос и склонилась над колыбелью:

— Вот так, Ульян, не смогла я сдержать своё сердце, само оно из груди выпрыгнуло. Да только не приняли его, оставили нетронутым посередь горницы. Придётся, видать, подбирать, да обратно под рёбра впихивать...

Кудеяр бежал, не разбирая дороги, и лишь когда сосны закрыли ветвями небо и окружили его самого своими телами, остановился и перевёл дух. Перед глазами по-прежнему маячило заплаканное личико, а пальцы всё ещё помнили нежность кожи и гладкость волос... Он привалился к сосновому частоколу и закрыл лицо руками.

Взметнулся ввысь отчаянный крик, взвились с ветвей вороны, вторя ему своим карканьем — и упал он на усыпанную хвоей землю, да так и пролежал ничком, не двигаясь, до самого вечера. А когда солнце коснулось земли, встал и уверенно отправился назад, чтобы воплотить в жизнь задуманное.

Вот трава, окроплённая кровью из прокушенной Виго ноги — именно то, что ему и было нужно. Кудеяр сорвал всю, что нашёл, ловко ориентируясь в сумерках привыкшими к ночи глазами, и принялся плести куклу, приговаривая что-то на непонятном языке. Несколько раз поднимал он голову к небу, будто спрашивая о чём-то, и возвращался к работе, получив безмолвный ответ. Впервые в жизни воплощал он своими руками свою же, а не чью-то чужую волю, и оттого на душе его было легко и тяжко одновременно.

Когда совсем стемнело и небо ответило ему покатившейся вниз звездой, колдун тяжело поднялся с земли и отправился на погост, где посадил травяную куколку на сосновую ветку, и ушёл, не оглядываясь...

Луна выползла из-за тучи, освещая пустынное, страшное любому живому человеку место. Где-то поодаль раздался волчий вой, ему тут же вторил собачий лай со стороны села — и вскоре всё стихло. Лишь небольшой ветерок прилетел со стороны реки, качнул своим крылом колючую хвою — и упала вниз сидевшая на ветке кукла. Никто не поймал её в падении...

Глава 10

С того разговора переменилось всё. Кудеяр перестал трапезничать с ней за одним столом, а лишь накладывал еду в миску и уносил её в баню, где сидел в одиночестве, как сыч на суку. Заряна истерзалась вся и беспрестанно корила себя за неосторожные слова, вырвавшиеся из груди. Знала ведь, что для колдуна сердечные дела под запретом, а всё туда же — вылезла со своею правдою и осталась теперь с нею один на один, если не считать сына. Заняла, получается, чужой дом, а хозяина наружу выставила — ни дать ни взять, тать, хитростью пробравшийся в жилище под покровом ночи.

— Ты обиделся на слова мои, Кудеяр? — вновь не сдержала она порыва однажды днём, когда колдун наполнил миску и отрезал ломоть хлеба. — Подожди, не уходи. Хоть словом обмолвись, прошу. Извелася я, измаялась от неизвестности, а ты всё молчишь да отворачиваешься.

Она встала на пороге, преграждая выход, и с замиранием сердца ждала ответа.

— Не лезь туда, куда не следует, — отозвался Кудеяр глухо, глядя в сторону. — Я тебя работницей взял, а не девкой для утех, так что не надо этих пустых разговоров. Не нужно этого ни мне, ни тебе. Даст бог, мужик хороший посватается, и выдам тебя замуж, как положено. А до того времени хвостом крутить тебе не позволю.

Заряна так и села там, где стояла — на приступок порожка.

— Что ты такое говоришь? Какого ещё мужика? Какой взамуж?

— Да любого, — махнул он рукой, обводя круг в воздухе, — который люб, на того укажи. Привяжу его к тебе и станете жить в любви и согласии, да деток нянчить.

— Ты в своём ли уме, Кудеяр? — прошептала Заряна побелевшими губами. — Откуда такие думы в твоей голове? Если надоели мы тебе, мешаем жить спокойно — так и скажи, не надо лишнего выдумывать.

И замолчала, не найдя больше слов, так сильно жгла её изнутри несправедливая обида. Молчал и хозяин. То ли нечего было ему сказать, то ли не хотел он встревать в разговор против воли, но отвернулся и сжал деревянную миску крепко в руке — того и гляди, лопнет она и пойдёт трещинами...

Тихо стало в избе. Только слышно было, как жужжала под потолком муха, да Виго зевнул на улице, прищёлкнув зубами. А ещё спешный перестук сердца, которой, как казалось Заряне, билось сейчас во всём теле: в руках, ногах, голове и животе — да так сильно, что могло поспорить громкостью с сельским набатом...

Только не слышал колдун этого стука. Замер, не шелохнувшись, а желваки ходили туда-сюда на заросших щеках. И так страшно и грозно выглядел он при этом, что испугалась Заряна своих слов, да вот беда — вылетевши изо рта, не могли они теперь вернуться обратно, повиснув между ними стеной непонимания в человеческий рост. А то и выше...

Билось сердце, жужжала муха, молчал Кудеяр... А затем перевёл на неё взгляд прищуренных глаз, и она вздрогнула: такими тёмными и бездонными показались они ей в этот миг. Посмотрел колдун сурово из-под нахмуренных бровей, пожевал бороду и ответил-таки, по-человечески ответил.

— Не гоню и гнать не стану — вот тебе моё слово. Как уговаривались на год, так и будет. А если к тому времени не изменится ничего, то ещё на год сговоримся. Ясно тебе?

Заряна кивнула. Тот разговор, самый первый после её появления в этом доме, навсегда отпечатался в памяти. А ещё стыд показаться нагишом перед чужим мужиком и странное ощущение лёгкости от отсутствия волос на голове.

— Хорошо, — продолжил тем временем Кудеяр. — Не забывай, кто я и чем занимаюсь. Сила мне дарована свыше, и в этих руках, — он посмотрел на свои ладони, — держу я жизни и смерти людей. По силе даётся и ответственность. Ты по малолетству и житейской глупости многого ещё не разумеешь, поэтому и привязалась ко мне, как пёс привязывается к спасшему его человеку. И путаешь благодарность с сердечным влечением. Запомни, Заряна, не тот я мужик, с которым тебе по пути. Отринь эти мысли и по сторонам оглядись. Если есть желание, можешь в село выходить — я предупрежу, чтоб тебя там не тронули.

Заряна молчала, и только ресницы её взлетали вверх-вниз, будто бы пыталась она сдержать себя и не расплакаться.

— Как же так, — чуть слышно произнесла она, — получается, не дорога я тебе? А зачем тогда это всё? Поселил бы в хлеву, и дело с концом.

— Долг платежом красен, — припечатал Кудеяр словами, как каменной плитой. — Прежний колдун оказал милость и младенца, которого ему на порог подбросили, не в отхожей яме упокоил, а выкормил из соски, вырастил и ремеслу обучил. Долг у меня перед судьбой, понимаешь? Вот и плачу по счетам. Дай пройти, — он двинул оторопевшую девицу в сторону и вышел из избы.

На улице тут же заголосил Виго, приветствуя хозяина, а Заряна так и сидела на приступке, не в силах подняться. Получается, не в ней дело было, а просто воля случая? И встреть Кудеяр какую другую девку в луже, а не её саму, то поступил бы так же? От раздумий разболелась голова, и она сжала пальцами виски, согнувшись пополам, чтобы уткнуться лицом в колени.

Нет никакой любви, Заряна, и никогда не было. Показалось тебе, глупой, приняла ты желаемое за действительное, а на самом деле тобой просто долг высшим силам выплачивали. И ничего более...

Хотелось плакать и сетовать на судьбу. А ещё чтобы по голове погладили и сказали, что всё будет хорошо. И обязательно разъяснили, что это самое хорошо значило. Потому что сама она никак не могла взять в толк, почему радость от спасения сменилась теперь печалью. Казалось бы, живи себе да радуйся, катайся сыром в масле на всём готовом... Но нет, что-то внутри не давало жить спокойно и беспрестанно требовало большего.

А это самое большее трепало сейчас пса по ушам, по кусочку скармливая взятый из дому хлеб. Вот — слёзы всё равно прорвались наружу — Виго же гладил и ласкал, почему же ей, такому же живому существу, отказывал он во внимании и ласке? Заряна вытерла мокрые глаза и подошла к окну, наблюдая со стороны за собачьим счастьем — единением с хозяином. И завидно сделалось ей от чужой радости, и тут же стыд обуял за малодушие. Вздохнула она, успокаиваясь, и принялась убирать со стола — пора было выгонять козу на выпас.

К вечеру похолодало, и не стали они задерживаться в перелеске надолго, чтобы не застудить одетого не по погоде Ульяна. На подходах к дому Виго настороженно заводил носом и поднял на хозяйку чёрные глаза.

— Что такое? — спросила Заряна и погладила пса по шее. Тот гавкнул в ответ и подбежал к окну, за которым маячили людские силуэты. Кто-то наведался к колдуну в гости, но тот принял их не в бане, как обычно, а в самой избе. Что бы это значило?

Она зашла в сени и замерла, прислушиваясь: так и есть, внутри жилища явственно слышались два чужих голоса — басовитый мужской и тонкий женский, а ещё привычный глуховатый выговор колдуна. Заряна открыла дверь, шагнула внутрь — и к ней тут же бросилась незнакомая баба, дородная и нарядная. Она протянула руки к Ульяну и заголосила визгливо:

— А кто тут такой хорошенький? Кто такой пригоженький? Ты глянь, ведь одно лицо, — умилилась она, — и глазки, и кудри. И носик!

Ещё миг — и баба схватила бы ребёнка под мышки, но Заряна не дала ей этого сделать, отвернувшись и прикрыв сына плечом.

— Ну, полно, погостила и хватит, — не растерялась гостья и обратилась уже к самой Заряне: — Собирайся! Тебе теперь есть, куда пойти.

— Да обожди ты пугать девку, — раздался второй незнакомый голос, и Заряна перевела взгляд на говорившего. Этот человек был ей знаком — и плешивой головой, и толстым пузом, и всегда недовольным выражением лица. Которое сейчас отчего-то улыбалось и смотрело на неё почти ласково. Или на Ульяна — этого она разобрать не могла.

— К тебе, Заряна, сваты пришли, — подал голос Кудеяр из тёмного угла. — Мельник просит тебя для своего сына.