Пораженец

Глава 1

Лето 1910

— Артельными крестьянами в ходе беспорядков были разрушены и разграблены местные продовольственные магазины и запасы хлеба, купленные правительством, — отчитывал меня сидевший за столом.

Удивительное дело, российская власть вплоть до моего времени почему-то считала себя вправе приказывать учреждениям совсем не государственным. Не законы принимать, не налогами и льготами добиваться нужного, а вот именно приказывать — “Эй, ты! Ну-ка, быро встал и сделал тут хорошо!”

Вот и сейчас я с интересом разглядывал своего визави. Высокий лоб, твердый взгляд, человек, безусловно, смелый и волевой, самому помазаннику перечить не боится, но как дело доходит до тех, кого он считает нижестоящими, все равно нет-нет да и вылезет извечное “Я начальник, ты дурак”. Мог бы предложить старшему по возрасту присесть, но отчитывает из-за стола, будто подчиненного.

Ничего, есть у нас методы и на Костю Сапрыкина.

— Считаю своим долгом отметить, что вам подали неполные сведения. Вот, не соизволите ли ознакомиться, наша статистика начиная с 1904 года, — и я начал вынимать из сумки и раскладывать таблицы и графики на стоящем сбоку столе для совещаний, отчего хозяин кабинета хоть с недовольством, но был вынужден встать и подойти.

А ведь он молодой еще, сколько ему, сорок девять? Не пожил совсем. И не поживет, если будет так буром переть, сожрут, и не посмотрят на должность.

— Вот Калужская губерния, вот Московская, вот Нижегородская, — показывал я листы со столбиками данных и, что было гораздо более наглядным, графики и диаграммы. Тут вообще предпочитали все оформлять в виде заунывных таблиц, через которые приходилось продираться, ломая глаза, а тучи цифр частенько прятали суть. Инфографика делала пока первые шаги, и я ее сколько можно подстегивал — готовил презентации сам, обкатывал на домашних и соратниках и по результатам адаптировал под нынешнее восприятие. Получалось неплохо, во всяком случае, основная мысль, которую требовалось донести, была видна сразу.

— Вот сводные графики по уездам, как видите, наблюдаемая зависимость — чем больше охват артелями, тем меньше аграрных беспорядков. Служащие по министерству внутренних дел использовали данные без разбивки по уездам, отчего в некоторых отчетах возникала иллюзия влияния артелей на количество выступлений. И на этом основании запрещали многие артельные начинания.

— Насколько я мог разобраться в делах министерства, некоторые препятствия встретили те артели, которые были уличены в деятельности другого рода.

— По этим артелям есть дополнительная сводка. “Деятельность другого рода” это по преимуществу создание агрономических школ и распространение методической литературы, дозволенной министерством.

Собеседник неохотно взял пачку листов, пошуршал страницами и постепенно углубился в них, время от времени поджимая губы, отчего гуляли кончики знаменитых усов.

В наступившей паузе я рассматривал кабинет. А ничего так, скромненько, здоровенный письменный стол, лампа под тканевым абажуром, дальше, у стены — поставец с православным крестом, и все из темного дерева, нынче прямо мания делать и без того тяжеловесную мебель зрительно более массивной.

На столе непременный письменный прибор, бумаги, карандаши в стаканчике и… ножницы. Эта деталь вдруг примирила меня с начальственным поведением, никак не могу себе представить, чтобы в мое время человек такого ранга держал на столе степлер или там дырокол. Даже поначалу игравшие в демократов Роман Аркадьевич и Сергей Юрьевич, коим довелось представлять проекты нашей с Серегой строительной фирмы, такого себе не могли позволить, друзья-олигархи засмеют, не барское это дело.

Да и кабинеты были побольше, побольше. Подозреваю, правда, что они использовались для понтов и пускания пыли в глаза, а настоящие дела вершили где-то в другом месте.

— И вот еще, не по теме разговора, но вам, возможно, будет интересно, — я положил на стол тонкую папочку.

— Что это?

— Досье на очень любопытного господина.

Вскрыл его Савинков.

Началось с того, что Борис обратил внимание на одного из членов Жилищного общества, проживавшего в Марьиной Роще и вдруг сменившего свою немецкую фамилию Бадров на совсем уж русскую Бодров, хотя и оригинальная звучала вполне по-славянски.

Но также носитель официально поменял и все остальное и значился теперь Кондратом Федоровичем, а не Конрадом Фридрихом. Притом вокруг, особенно среди образованного класса, никого не удивляло множество фамилий Саблер, Шварц, Кнопп, Габлер, Мекк, Эйнем, Циндель, Вогау или там Шавгаузер. Точно так же полным-полно немцев было и среди армейского офицерства. И возник естественный вопрос — а зачем герру Бадрову такая полная русификация?

И ладно бы году в 1915, когда русские немцы массово меняли фамилии, но до Мировой войны еще сколько лет! Меня это зацепило, так что я посоветовал Савинкову потренировать молодняк на новоявленном русском.

И молодняк не подвел. Господин Бодров, как оказалось, очень любил гулянки со знакомыми, причем тратил денег заметно больше, чем зарабатывал. А еще всплыло, что круг этих знакомых у него очень своеобразный — офицеры штаба Гренадерского корпуса, чиновники генерал-губернатора, чины военного министерства, инженеры некоторых заводов. И дамы полусвета, с которыми Кондрат Фридрихович поддерживал близкие отношения, дело вроде бы для состоятельного холостяка обычное, но тут каждая из них была на содержании крупных чинов, как на подбор.

Ну а то, что Конрад Федорович встречается с приезжающими в Москву подданными Германской империи, но почему-то не афиширует эти встречи, стало последней каплей. По отработанной схеме к нему в дом поступила горничная из кадров Жилищного общества и вскоре пропали и последние сомнения — мы нащупали немецкую сеть. За полгода работы обнаружили еще пятерых агентов и резидента, но вот представить документы так, чтобы это не вызвало ненужных подозрений, могли только на Бадрова.

— Я просмотрю все это, — хозяин кабинета развернулся к своему столу, давая знать, что аудиенция закончена.

И все-таки подал руку.

Пожатие получилось странным, что у него, что у меня правая рука работали плохо, отчего вдруг в глазах его мелькнул злой огонек.

Секунду я недоумевал, а потом сообразил — он же решил, что я его передразниваю!

— Прошу прощения, был ранен, кисть сжимается не полностью.

Огонек мгновенно погас.

— Ранены? Когда же?

— Несколько лет назад.

— Не на баррикадах ли в Москве? — саркастически сощурился правый глаз.

— Нет, в Женеве. Меня пытался убить некий господин Азеф.

— Даже так… Хорошо, не уезжайте из Петербурга. Вам сообщат.

Я поклонился и вышел, продолжая умиляться этим бюрократическим штучкам — когда сообщат? что сообщат? Сиди, мол, на заднице ровно и ожидай команды от начальства. Ладно, хватит бурчать, хоть первую позицию “артели это зло” удалось пошатнуть, а далее посмотрим.

***

Что этот разговор состоится, стало ясно довольно давно, еще с памятного указа о роспуске первой думы, и одновременным появлением второго указа, “Министру Внутренних дел, Двора Нашего в звании камергера, действительному статскому советнику Столыпину — Всемилостивейше повелеваем быть председателем Совета Министров”.

Чем дольше я смотрел на его деятельность, тем больше приходил к мысли, что России было бы неплохо иметь такого главу правительства во время Первой Мировой войны. Мужик решительный, неглупый, понятное дело, что не социалист даже близко, но в грядущей драке важны не политические убеждения, а твердость и стойкость. И уж всяко он будет лучше, чем пять (или шесть? сколько там их было?) никакущих премьеров за два с половиной года войны, до падения самодержавия.

Так что готовиться к встрече мы начали еще с 1907 года, собирая всю возможную информацию о Петре Аркадьевиче и время от времени намеренно “попадая ему на глаза”.

Например, мы не развеивали росшее в среде губернского чиновничества мнение “артели препятствуют аграрной реформе”, поскольку-де тормозят перевод земли в частное владение. Три раза “ха-ха”, там и без нас очередь на разверстку и нарезку участков стояла на три года вперед, в основном из-за нехватки землемеров. Ну, мы и не торопили, заодно претворяя в жизнь известный принцип “Работает? Не трогай”, а вот местным начальникам не терпелось отчитаться о поголовной коллективизации, в смысле, наоборот, о поголовном упразднении общины и наделении крестьян землей. И наверх шла информация именно в этом ключе, дескать, артели способствуют сохранению общины, а мы тем временем набирали и обрабатывали свою статистику.

Нет, конечно, был некоторый риск, что за нас возьмутся по-взрослому и до разговора со Столыпиным дело не дойдет, но что-то я сомневался. За двенадцать лет артельного и кооперативного движения мы набрали массу заведомо больше критической, придушить движение будет очень и очень непросто. Десятимиллионный рубеж был пройден еще в 1906 году, а сейчас только в артелях числилось примерно двадцать пять миллионов человек, а в потребительских кооперативах так и вообще свыше сорока. Четверть населения страны, около тридцати тысяч протоколхозов, не хрен собачий! Почти полностью “кооперативные” Петербургская, Вологодская и Вятская губернии, мощнейший Сибирский союз маслоделов, крупные союзы артелей в Московской, Владимирской, Киевской и Полтавской губерниях, кредитные, ссудные и сберегательные кассы… И как вишенка на торте — Московский народный банк, с отделениями в Лондоне, Харбине и Нью-Йорке.

Нашими же стараниями в руки Столыпину попал и отчет о моем выступлении перед студентами Императорского Технического училища, когда лохматый и ехидный скептик задал вопрос о моем отношении к т.н. “Саратовской истории”.

Тамошняя группа, именовавшая себя анархистами, два года оставалась неуловимой, отчего ее заносило все дальше и дальше. Уже на излете революции они не придумали ничего лучшего, как “приговорить” губернатора и заявить, что отравят всю семью — его самого, жену и детей, включая самого младшего, двухлетнего. Мне тогда пришлось убеждать соратников, что это уже не революция и не анархизм и добиться решения о выдаче группы, пока они не натворили дел.

— Так как же вы считаете, господин Скамов, нравственно ли поступили те товарищи, которые предали полиции революционеров, пусть и заблуждавшихся?

— Я так полагаю, что вы знакомы с известной статьей господина Большева, написанной как раз по этому поводу, и должен сказать, что полностью разделяю его мнение по этому случаю. Для тех же, кто не знаком со статьей, процитирую по памяти: “Понимая причины столь сильной ненависти, ведущей к таким заявлениям, считаю, что настоящий революционер должен оставаться в рамках гуманного социалистического учения и не переходить определенные границы.

При всем нашем отрицательном отношении к террору и террористам, должен отметить, что нравственным и моральным был поступок Созонова, отказавшегося от исполнения акта над великим князем Сергеем Александровичем, когда увидел в карете с последним его жену и детей. И что настолько же аморальны и безнравственны доморощенные саратовские террористы.

Мы боремся за социализм, за более справедливый и гуманный строй жизни и в нем точно нет места тем, кто злоумышляет против двухлетнего ребенка. Самим этим умыслом они исторгают себя из рода человеческого, нам остается лишь изгнать их из революционного сообщества”.

Статья эта наделала в свое время немало шуму, особенно возмущались “крайние”, по преимуществу анархисты, эсеры-максималисты и моя врагиня Брешко-Брешковская, но в целом революционное сообщество с ней согласилось.

Даже написанная через год “Стратегическое отступление” была принята куда как спокойнее. Я постарался сформулировать задачи и методы на период до Мировой войны и парадоксальным образом пришел к ленинскому лозунгу “Учиться, учиться и еще раз учиться!”, только не коммунизму, как было (или будет?) в первоисточнике, а социализму. Учиться профсоюзным и кооперативным техникам, создавать и укреплять структуры “подпольного государства”, готовить ребят для советов уполномоченных, получать обычное образование и всегда помнить, что впереди — Большая Война.

О ней я долбил вообще каждому встречному и размахивал в подтверждение книжкой Блиоха, упирая на те места, которые хорошо согласовались с реальностью, отчего в московском обществе укоренилось мнение, что инженер Скамов на старости лет обзавелся “пунктиком”. Особого толка от широкого охвата тут я не ждал, но те, кто поумнее, прислушивались. Они тоже не могли не видеть неприятных признаков, а правильно донесенная концепция Большой Войны позволяла уложить фактики в непротиворечивую схему.

Но поначалу, в основном, отмахивались. Дескать, эра гуманизма, гаагские-женевские конвенции, новые средства уничтожения сделают войну бессмысленной и так далее. Вот точно belle epoque людям глаза застит.

Даже с Болдыревым пришлось собачиться на эту тему, а уж он-то имеет доступ к информации такой, что другим и подумать страшно. Впрочем, сцепились мы с ним по другому поводу, из-за пулеметов.

Про мадсены на Сахалине он знал, про то, что ссыльные туда шли в основном за боевку, а не литературу, ему поведал Зубатов. Было бы странно предполагать, что профессиональный разведчик не сумеет сложить два и два и не сделает вывод о том, откуда взялись лихие ребята, помножившие на ноль экспедицию Римана. Тем более, что это было частью нашей операции прикрытия — и беглые, и “пропавшие без вести” на острове, объявившиеся потом в Иркутске и далее по Транссибу, и неизвестные шхуны, все работало на то, чтобы создать впечатление, что пулеметы расползлись по России только с Сахалина, а не приехали контрабандными путями из Европы.

Взъелся он тогда на меня страшно, я уж думал, что на дуэль вызовет, как минимум — явился ко мне на Знаменский при полном параде и потребовал объяснений. Я ему выкатил фотографии того, что творили семеновцы — некоторые мы не решились публиковать, а тут показал, так сказать, полную версию. Что было в Кровавое воскресенье у Зеленого моста он и сам знал, я только дополнил показаниями свидетелей и опять же фотографиями.

— Вы, Михаил Дмитриевич, как я вижу, принадлежите как минимум к Союзу Правды, — расколол меня Болдырев.

А чего, собственно, еще ожидать, если я сам на это шел? Рисковал, конечно. Но Лавр давно меня знает и если не он, то кто же? Умный, честный, из низов, как раз такие офицеры Генерального штаба и разведки и стояли за большевистским переворотом.

— Не буду скрывать, Лавр Максимович, у меня есть кое-какое влияние в социалистических кругах. Но смею вас заверить, что я его в первую очередь употребил на то, чтобы отвратить передовую молодежь от идей террора. А тут бессудными убийствами, да еще с особой жестокостью и цинизмом, занимались вовсе не революционеры, а та самая гвардейская сволочь, которую и вы не любите. Зажрались они там у вас в Питере, нет бы в Маньчжурии пороху нюхнуть или что-нибудь полезное сделать.

— Можно подумать, ваши социалисты полезное делают, — хмыкнул полковник.

— Делают, представьте себе. И страховые кассы, и фабрично-заводские школы, и кооперативы и много чего еще. Или вот, посмотрите, — вытащил я из стола и протянул Лавру папку с материалами по Бадрову-Бодрову. — Искали провокатора, а нашли целую шпионскую сеть.

Болдырев принял бумаги, по мере пролистывания выражение его менялось со скептического на заинтересованное.

— Решили, значит, откупиться немецкими агентами. Не понимаю, вы же против существующего строя?

— Я за Россию. Ссылать боевиков на Сахалин Зубатова надоумил я, можете у него справиться. Пулеметы… тоже не без моей помощи. Но вот положа руку на сердце, скажите как военный — вот нет на острове ни боевиков, ни пулеметов. Чем бы все закончилось?

Болдырев подумал и нехотя констатировал:

— Просрали бы Сахалин. И так на соплях еле-еле вытянули.

— Так и здесь. Все, что я делаю, я делаю для того чтобы Россия была сильней.

— Да-да, все, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства, — зло усмехнулся Лавр.

— Именно, разве что бумаги за подписью Ришелье мне и не хватает.

— И офицеров для этого убиваете?

— Не офицеров, а свихнувшихся садистов. И тоже чтобы страна была сильнее, потому как если не пресекать подобного, то солдатики будут офицерам в спины стрелять, когда начнется большая война.

Вот после этих роковых слов, как говорится, и подтвердилась драка, хорошо хоть словесная — проспорили мы до третьего часа ночи и весь следующий день, сделав перерыв только на сон. Даже за едой не прекращали, отчего Наталья велела накрывать нам в кабинете, чтобы не портить аппетит остальным.

Пару раз пробовал зайти Митя, но мы гнали его и продолжали жонглировать справочниками и картами.

— Ну раз прогнозы вам неплохо удаются, как вы видите развитие событий?

— Начнется все с мелких кризисов вроде Танжерского, споров о сферах влияния и так далее. Там канонерка, здесь границы колоний, — я сделал паузу, припоминая, что там было перед Мировой войной. Сараево, Гаврила Принцип, а, да, это же Босния! — Потом что-нибудь случится в Европе, например, Австро-Венгрия аннексирует Герцеговину…

Болдырев не стал возражать, видимо, он был осведомлен о происходящем в высших сферах двуединой монархии, только дернул бровью.

— Потом… потом, наверное, начнут отщипывать куски Османской империи. Италия давно зарится на Ливию, коли отхватит территорию — на Балканах желающие ущучить турок в очередь встанут. Кто там у нас? Болгария, Сербия, Черногория, Греция…

— Да, в такой конфигурации туркам оборонять Румелию при атаке со всех сторон будет практически невозможно. Полагаете, Балканский союз, над которым работает наш МИД, сможет стать фактором европейской политики?

— Вряд ли, как только они лишатся внешнего врага, немедленно вылезут внутренние противоречия.

— Например? Хотя… если представить, что Турция лишилась европейских вилайетов, — начал рассуждать Лавр, — на первый план выйдет проблема Албании, да и Фракии тоже, ее считают “своею” и греки, и болгары… Как вы думаете, а славянское братство не удержит Болгарию и Сербию от спора за Македонию?

— Да никакое братство не устоит, если речь идет о наживе.

— А российское влияние?

— Российское влияние было прочно, когда в Болгарии стояли наши войска, — отрезал я. — Или будет прочным, если страна привязана к России кредитами, поставками, экономикой. Или если без поддержки России будет хуже, чем с ней. А так… будут кланяться, выпрашивать преференции, подпевать про славянское единство, но делать по-своему. В общем, нечего и уповать на братство. Оно так, приятное дополнение к экономике и военной мощи.

Вот после этого разговора сводки от Лавра, шедшие наверх, тоже приобрели тональность “Война скоро!”, а Медведник, сдавший экзамены за курс Алексеевского училища, пришел служить под его командой. Так что после аудиенции у Столыпина я прогулялся до Троицкой улицы, где обитал Генерального штаба полковник, вернее, уже генерал-майор Болдырев.

Зигзаги на погоны он получил буквально вчера и теперь предполагалось небольшое празднование в “узком кругу”. Гостей кроме меня было четыре человека, и я, как выяснилось, знал половину.

— Егор, что-то ты быстро в капитаны вышел?

— Так меня с Георгием царь сразу поручиком пожаловал, год назад штабса получил по выслуге, а недавно капитана, как там, дай бог памяти, “Каждый георгиевский кавалер производится в один из следующих чинов лишь однажды в течение всей службы. Производство в чин не приурочивается к какому-либо сроку, причем определение времени использования сего преимущества предоставляется самому кавалеру”.

— Ого! — порадовался я за нашего орла. — Кстати, а кто этот полковник, я определенно его где-то видел…

— Минутку, я вас представлю. — Медведник подвел ко мне невысокого офицера, затянутого в мундир с твердым стоячим воротником.

Жесткие волнистые волосы, округлое лицо, непременные усы и забавное пенсне... точно где-то видел.

— Михаил Дмитриевич, позвольте вам представить моего доброго гения, полковника Лебедева, без его помощи я бы не смог сдать офицерский экзамен.

— А мы знакомы, — протянул руку полковник и развеял мое недоумение, — в библиотеке у Белевских, двенадцать, что ли, лет назад, я тогда был поручиком.

— Господи, ну конечно! Павел Павлович, я правильно помню?

— Точно так, я тогда вашими прогнозами очень впечатлился, впрочем, и сейчас их весьма ценю, — слегка поклонился Лебедев и неожиданно спросил, — Дочка еще у Семена Аркадьевича была, редкая красавица, все молодые офицеры по ней вздыхали. Не знаете, где она сейчас?

— Почему же, знаю, — я укоризненно посмотрел на прыснувшего Егора, — ныне госпожа Скамова, у нас двое дочерей и приемный сын.

— Вот вы хват! — рассмеялся Лебедев. — Ну что же, передавайте мой нижайший поклон Наталье Семеновне.

Через малое время мы уселись за стол и приступили к тостам, когда задребезжал дверной звонок и появился еще один гость:

— Лавр Максимович, господа, я буквально на минуту, сами знаете, в Петербурге всего на два дня, служба, — невысокий щуплый полковник с калмыцкими глазами поздравил свежеиспеченного генерала, хлопнул с нами стопку водки и тут же умчался.

И этого я где-то видел… да что ж такое, весь вечер дежавю.

— Егор, а это кто был?

— Наш военный агент в Китае полковник Корнилов, тезка хозяина.

Глава 2

Лето 1910

Через пару дней моего сидения в Питере, за которые я успел визитировать всех своих здешних знакомцев, прибыл порученец, прилизанный гвардейский хлыщ. Он живо напомнил мне барона фон Зальца, с кем мы закусились в самом начале моей эпопеи из-за внимания моей жены, Наташи, тогда еще барышни на выданье. Барон, кстати, при всей моей неприязни, честно сложил голову под Мукденом, за чужие спины не прятался.

В письме Столыпин извинялся (во как!), что не сможет выделить времени в ближайшие дни и спрашивал, насколько быстро я могу оказаться в столице, буде возникнет необходимость. Ну что же, я отписал, что готов прибыть на следующий день после вызова, если нахожусь в Москве и начал собираться домой.

Собирался и думал — надо же, Корнилова видел. Кого еще подкинет мне попаданческая судьба? В Вену, что ли, съездить, на одного там художника-сиротку посмотреть? Или вот, в Италию я все равно собираюсь, Горького навестить, а там водится один интересный журналист-социалист по имени Бенито Муссолини. Хотя нынче максима “не мир тесен, а слой узок” действует как бы не лучше, чем через сто лет — почитай, все сколько-нибудь известные люди знают друг друга если не через одно, то через два рукопожатия. Все ученые в переписке, все политики в парламентах-интернационалах, все журналисты из газеты в газету... Так что ничего удивительного в этой встрече у Болдырева не было — два разведчика, примерно в равных чинах, оба казаки, должен был и раньше сообразить, что они неизбежно знакомы.

Ехал я в этот раз из Питера почти по царски, в салон-вагоне. Нет, на свой еще не наработал, а вот один мой приятель-железнодорожник да, сподобился. Ему такое средство передвижения теперь по должности положено — путейский генерал, действительный статский советник, директор департамента в министерстве, вся грудь в орденах. Да не просто в орденах, на шее у него висел Владимир с мечами, чем его превосходительство Василий Петрович весьма гордился на фоне чиновной и железнодорожной братии, коим перекрещенные клинки не светили.

Было в этом некоторое лукавство, ибо носить полагалось только самую старшую награду, Станислава первой степени, которую Собко получил за вполне мирную достройку Транссиба. А вот предыдущую да, за боевое отличие — склепав несколько бронепоездов в Харбине, он с одним из них выдвинулся посмотреть на свое творение в деле. Под Мукденом попал в замес и два часа, пока не подоспел на выручку второй бронепоезд, заменял раненого заряжающего. Ну а поскольку Куропаткин все равно собирался его за блиндировики награждать Владимиром третьей степени, то просто довесил мечи. Сам Вася вспоминал об этом со смешочками, в основном упирая на то, как с его ростом непросто приходилось в тесной бронебашне, но орден все равно носил напоказ.

На короткой остановке в Окуловке секретарь принес телеграмму — со станции Бологое почтительно осведомлялись у господина директора, возможно ли задержать его поезд на два часа ввиду большого напряжения в движении.

— Телеграфируйте что у нас не экстренная поездка, нарушать движение не будем, — добродушно ответил Собко и обратился уже ко мне, — как раз ноги разомнем, прогуляемся, погоды вон какие стоят!

В Бологом нас завели на запасной путь, куда не замедлил явиться начальник станции, дабы лично предстать перед начальственными очами — правила чиновного этикета никто не отменял.

Поручкавшись, мы под извинения местного путейца, что не подали к платформе, ступили с лесенки вагона на землю и двинули в сторону озера, слушая железнодорожные новости и отчеты. Минут через десять доклад закончился, мы как раз достигли берега и наш информатор был милостиво отпущен к исполнению своих обязанностей.

— Вот что в моем нынешнем положении порой бесит, так это все эти поклоны и реверансы, — наблюдая за поспешно удалявшимся в сторону вокзала, заметил Собко. — Маньчжурские отношения вспоминаю прямо со слезами, до чего там все проще было.

— Терпите, Ваше превосходительство, — поддел я Васю.

Тот развернулся и даром что не взял меня за грудки.

— Ты меня превосходительством не попрекай! Я не за чины и награды служу, а ради дела!

— Знаю-знаю, Василий Петрович, не кипятись, пойдем-ка лучше, глянем, что там за ротонда, — махнул я рукой в сторону небольшой стройки метрах в тридцати от уреза воды.

Каменщики выкладывали арки над узкими тройными окнами крестообразного здания.

— Бог в помощь, не подскажете, что возводите? — задал вопрос Собко десятнику.

Тот повернулся к нам от работы, увидел петлицы, звезду Станислава и завис на несколько секунд — уж больно плохо вязалось обращение с генеральским рангом — но спохватился, скинул картуз и перекрестился:

— Спаси бог, поминальную часовню.

— В память чего?

— Так пожар у нас был, — насупил брови мужик, — Бологовский синематограф, может, слышали?

Еще бы не слышать, год назад тут сгорело восемьдесят человек и еще человек двадцать было обожжено. Трагедия случилась из-за взрыва газа в светильнике киноаппарата, зал имел один узкий выход… Что самое ужасное — среди погибших было много детей.

Теперь уже снял фуражку и перекрестился Собко, я счел за благо последовать его примеру.

— Спасибо, не будем мешать, — поклонился часовне генерал, и мы тронулись наверх, к Покровскому собору.

— Черт те что, — вымолвил через несколько минут Вася. — Такая катастрофа и на пустом же месте! Вот чего стоило не загромождать проход?

— Знаешь, я сам так чуть не сгорел лет пять назад, — вспомнил я историю нашего с Савинковым “похода в кино”. — Едва сел, гляжу, установка с открытым огнем, кругом дерево да нитроцеллюлоза, запасных выходов нет, плюнул на все и скорей наружу. Едва вышел — полыхнуло... Механика со всем его хозяйством обязательно надо в негорючую выгородку помещать, двери широкие делать...

— А что же ты молчал? Почему не писал, не требовал изменить правила, если все понимаешь?

— Четырнадцать прошений и докладных записок. Че-тыр-над-цать, — зло отчеканил я по слогам. — Знаешь, сколько я получил ответов?

Собко сжал зубы и посмотрел в сторону.

— Два. “Министерство не считает возможным вмешиваться” и “Канцелярия генерал-губернатора полагает существующие правила достаточными”, остальные как в песок ушли, — я плюнул и матерно выругался. — Извини, Вася, зла порой не хватает на бюрократию нашу. Пока у самих под задницей не загорится, хрен почешутся.

Пока мы в молчании шли обратно до станции, рядом с министерским поездом встали под погрузку товарные вагоны, куда крепкие мужики споро перекидывали содержимое диковинных телег. Собственно, необычным была только каркасная решетка, в ее ячейках помещались ящики, часть разгруженного ранее стояла штабелем чуть поодаль, на уклоне.

По мере приближения стало видно, что вся пирамида имеет опасный крен в нашу сторону. Грузчики, увлеченные работой, этот край не видели и продолжали свое дело, так что когда верхние ящики со скрипом начали заваливаться, кроме нас рядом никого не оказалось.

— Вася, держи! — кинулся я к стопке и успел в последний момент, когда вся конструкция уже начала движение вниз.

Собко двумя широкими шагами подскочил ко мне и удержал верхние два ящика, до которых я не мог достать.

— Эй, мужики! Падает!

Первым среагировал молодой парень, стоявший с тетрадкой в раскрытой двери вагона, бросил записи, спрыгнул на насыпь и кинулся к нам, по дороге скликая остальных.

Минута — и набежавшие грузчики разметали кривой штабель и перенесли его на ровное место.

— Никола, бурундей ты эдакий, опять поддон не подложил? Вычтем! — рявкнул учетчик на одного из мужиков и обратился уже к нам. — Вот спасибо, господа хорошие…

Но тут Вася закончил отряхиваться от стружки и предстал во всей своей красе и славе.

И точно как десятник ранее, собеседник впал в ступор — не каждый день в Бологое приезжают такие чины и уж точно носители орденских звезд не бросаются подпирать ящики.

А я углядел на ящиках знакомую эмблему — девочку с бутылкой молока.

— Союз молочных артелей? А куда отправляете?

— Сейчас в Москву, а так и в Питер тоже… — несколько заторможенно ответил учетчик и вдруг заулыбался. — Ой, вы же Скамов! Я вас на кооперативном съезде видел!

— Он самый, — протянул я руку, — будем знакомы, Михаил Дмитриевич.

— Сеня я, Семен Ляхов, — поправился парень, пожимая ее.

— Собко, Василий Петрович, — присоединился и его превосходительство, Сеня пожал ему руку с некоторой опаской. Грузчики предпочли поклониться издали и обождать, пока там начальство договорит, заодно подымить самокрутками.

— Что грузите?

— Масло, сметану, молоко.

— Молоко? А не портится? — заинтересовался Вася.

— Не, — радостно ответил Семен, — у нас тут заводик артельный, на паях, мы по методу Пастера молоко нагреваем, неделю стоять может! А отправляем быстро, утренняя дойка через сутки на продаже в столицах.

— И что, берут? Полно ведь свежего? — продолжал допытываться Собко.

— Образованные хорошо берут, — учетчик зыркнул на нас, пытаясь понять, не обидел ли, но мы не отреагировали и он продолжил.

— Молока покамест немного отправляем, еще толком с возвратной тарой не наладили. Вот, — вынул он из проволочного ящика квадратную литровую бутылку. И продолжил, предупреждая следующий вопрос: — По тринадцать копеек идет, три копейки сама бутылка с пробкой.

Вася повертел в руках бутыль, ковырнул пальцем пружинную защелку, запечатанную маркой с той же молочной эмблемой.

— Это, я так понимаю, чтобы видно было, что не вскрывалось? — потыкал он пальцем в наклейку. — А попробовать дадите?

— Никак не могу, у меня все по счету, — виновато улыбнулся Ляхов, но вдруг расцвел. — А вон, на станции лавка от союза, там наше молоко каждый день, и самое свежее! И все остальное, и даже свинина тушеная в банках есть, недавно делать начали!

— Ваше превосходительство! Ваше превосходительство! — прервали нас крики, от поезда торопился секретарь. — Телеграмма из министерства!

Собко поморщился и двинулся навстречу.

— Ну, бывай, Сеня!

— Спасибо, Михал Дмитрич, — улыбнулся учетчик и не удержавшись, спросил, понизив голос, — А он правда действительный статский?

— Правда-правда, он и с паровозными бригадами ездит, и на бронепоезде воевал, и в мастерских в любой угол влезть может. Правильный человек, трудяга, его все путейцы знают и любят.

— Надо же, — недоверчиво покачал головой парень. — Ну, счастливой дороги!

— И тебе удачи! — помахал я на прощание.

В вагоне Вася выговаривал секретарю.

— Я же просил в неофициальной обстановке именовать меня Василием Петровичем!

— Прошу простить, виноват. Чай готов, прикажете подавать?

Вагон тронулся, звякнули подстаканники и ложечки, проплыл мимо перрон, где нас проводил лично начальник станции и снова застучали колеса.

Чаевничать (или кофейничать в Васином случае) мы устроились за столом. Даже министерский салон-вагон потряхивало и если сидеть на диванах, то весь кипяток мог оказаться на брюках.

— Даа, Миша, как твои артели развернулись… А скажи мне, друг ситный, как у вас насчет кулаков?

— В смысле? — оторвался я от стакана.

— Ну я знаю, что все новые предприятия на селе обычно вступают в конфронтацию с лавочниками да кулаками, того же Гарина-Михайловского вспомни.

— Ааа, вот ты о чем… Мы предпочитаем их в наши системы встраивать, сотрудничество всегда лучше, чем вражда.

— И что, получается? — спросил Собко, поигрывая ложечкой в чашке с черным кофе.

— Ну, кто поумней, понимают, особенно, как деньги начинают считать. Их ведь перекупщики да оптовики точно так же дурят, как и всех остальных, — ответил я и выпил стопочку коньяку.

— А, ну-ну, так я и поверил, что прямо все так гладко.

— Не все, конечно, но мы же co-operative, сиречь совместное действие, — закусил я лимоном. — а когда против тебя весь мир, то устоять невозможно.

— Ну, смотря кому! Вон, есть такие крестьяне, что владеют тысячей десятин земли!

— И много их? На всю Россию — несколько сотен, а нас — миллионы. Такая ответочка прилететь может, никому мало не покажется.

Так мы спорили еще примерно час, пока разговор опять не свернул по накатанной на близкую войну. Уж Васю-то я накачивал побольше остальных, начав с изложения плана Шлиффена, замаскированного под мои прогнозы. Дескать, единственный шанс Германии в войне на два фронта — в молниеносной кампании разгромить Францию и, пока Россия возится с мобилизацией, перебросить войска против нее.

И что наши бравые генералы, так блестяще показавшие себя в Маньчжурии и на которых Вася насмотрелся лично, вряд ли смогут противостоять немецкому катку. И что Министерству путей сообщения придется заниматься эвакуацией — вывозить людей, заводы, ценности, а для этого нужны и другие дороги и другая организация дела.

Поначалу Собко отмахивался, зато потом, когда я насел на него и заставил собирать данные по железнодорожному строительству в Германии, мнение свое поменял. Немцы модернизацией дорог занимались планомерно и системно, вот уж где Ordnung проявлялся в полную силу, так что стоило только обобщить информацию и опытный путеец со всей очевидностью увидел, что пропускная способность дорог увеличивается не вообще, а конкретно так в направлении запад-восток. И что способность эта у немцев российскую, скажем мягко, заметно превосходит — немцы могут гнать к фронту чуть ли не втрое больше эшелонов.

И Вася начал пропихивать наверх докладные записки насчет улучшения уже нашего путевого хозяйства и даже сумел положить такую на стол председателю Совета министров, не забыв упомянуть, что его на эти мысли навел инженер Скамов.

Вообще, после того как развеялся дым классовых сражений и стало ясно, что следующая большая задача — выйти сильнее из Первой Мировой, я долго думал, а что, собственно, я могу сделать в своем нынешнем положении? И надумал вот что.

Ахиллесова пята русской армии — связь и управление. И тут я кое-что смог, еще в 1906 году Петр Николаевич Лебедев навел меня на одну умную еврейскую голову и через два года мы с Семеном Айзенштайном основали “Общество беспроволочных телеграфов и телефонов”. Новой фирме контора Бари и питерское отделение Строительного общества спроектировали и построили целый радиозавод на Лопухинской улице — пятиэтажное здание с цехами, склады и службы. А в этом году я, опять же по рекомендации Лебедева, убедил работавшего в Страсбурге Николая Папалекси стать техническим руководителем завода и переехать поближе, на Петроградскую сторону.

Уже в прошлом году ОБТТ выдало искровую станцию, бившую на 200 километров, сейчас получило господряд на цепочку радиотелеграфов вдоль побережья Северного Ледовитого океана, а в качестве задела на будущее ускоренно велась работа над портативной рацией. Вот прям точно как говорилось в книжке “Физики шутят” — полупортативный это снабженный ручкой для переноски, а портативный — имеющий две ручки. Ничего, по нынешним временам и конно-вьючная радиостанция это большой прогресс.

И транспорт. Тут, помимо влияния на Собко, я давно задружился с Юлием Меллером, одним из первых российских автомобилестроителей и насовывал ему все свои патенты по теме. После того, как я предсказал падение популярности паровых авто и взлет бензиновых, он тоже начал прислушиваться и сейчас наш главный проект выходил на большой старт.

И медицина. Кто серьезно книжки про Войну читал, тот не мог пройти мимо организации работы медсанбатов. Сортировка и эвакуация, основные принципы сейчас лишь складываются и тут можно попробовать кое-что сдвинуть, через того же Боткина или через Веру Гедройц, она сейчас в Царскосельском дворцовом госпитале работает, с императрицей дружит, стихи пишет. Не знаю, какая из нее поэтесса, а вот военно-полевой хирург что надо.

И разведка. Ну, тут почти хорошо, Лавр меня слушает внимательно и многое принимает. Не все, конечно, но и так неплохо. Опять же, Медведник у него под боком и Зубатов в консультантах (Егор, правда, охренел, когда об этом узнал, прямо как Савинков). И очень неплохой опыт работы против японцев. Так что сводки от Болдырева уже давно работали в нужном направлении.

И животноводство! То есть артели, с ними-то как раз все понятно — развивать, улучшать, повышать, так сказать, укреплять продовольственную базу. Пусть даже мы сейчас перепроизводство устроим, но ведь с началом войны мужики на фронт уйдут, урожайность просядет, так что запас прочности очень нужен, здесь переборщить не получится.

А еще со всеми этими грандиозными планами надо перетаскивать эмигрантский центр из Швейцарии в Швецию, чтобы когда загрохочут по всей Европе пушки, не оказаться “в кольце фронтов” и потом не мараться со всякими пломбированными вагонами. И европейских социалистов пинать, чтобы в шовинизм не скатывались, а то ведь позорище какое — Интернационал сколько резолюций принял, что надо бороться против развязывания войны, а коли полыхнет, использовать ее для борьбы за социальную революцию, а толку? Стоило начаться бойне, как все наперегонки кинулись свои правительства поддерживать, ну, не прямо все, но даже самые упертые от борьбы временно отказались.

В размышлениях и разговорах мы докатились до Москвы, и стоило нам сойти на платформу Николаевского вокзала, как вокруг господина директора департамента взвился вихрь железнодорожного люда, кто по делу, кто лишний раз оказаться на глазах у начальства. А ведь действительно, сколько таких, как Собко на все железные дороги страны? Человек пять, много десять? Да, ему помогли наши проекты, но Вася и так инженер отличный и работяга, не будь сцепки, путеукладчика и бронепоездов, все равно бы карьеру сделал.

Вообще, в “генералы” многие соратники выбились, но вот не факт что смогли бы без меня. Как подумаешь, что Паша-то Свинцов, кузякинец от сохи — банкир, председатель правления Московского народного банка и теперь его звать не иначе как Павел Дормидонтович, так прямо оторопь берет. И не только природной сметкой и чутьем поднялся, за плечами финансовые курсы. Да не одни, даже в Швейцарии успел поучиться, хоть и мучался там с языком изрядно, хорошо хоть эмигранты наши помогали.

Исай Андронов заматерел, раздался вширь и руководил не только редакцией “Правды”, но и всей сетью издательства “Знание” в Европе. Ага, мы решили взять дело печати Горького и других русских писателей в свои руки, а не доверять всяким там парвусам. Несмотря на весьма высокие гонорары, издательство работало с большой прибылью и было одним из основных наших финансовых каналов — там, где ходят большие тысячи, легко спрятать маленькие. Сам Горький уехал на Капри и понемногу отдалялся от издательства, так что Исай постепенно перенимал его полномочия.

А Савелий Губанов? Был тощим и длинным как жердь сутулым студиозусом, а ныне солидный председатель Всероссийского союза льна. Причем это только видимая часть, невидимая же еще круче — фактический глава неформального Центросоюза российских кооперативов, на официальное создание которого мы никак не могли выбить разрешения от властей.

С разрешениями вообще была беда. Например, при декларированной еще Манифестом свободе, создать рабочий профсоюз было практически невозможно — то нельзя, это нельзя, ожидайте утверждения министром, а его ждать можно несколько лет. Но на всякую хитрую гайку найдется болт с резьбой, тем более, что технология резьбы была обкатана давным-давно и не кем попало, а самим Октавианом Августом.

Республика, говорите? Сенат и народ римский? Никаких верховных правителей в системе не предусмотрено? Ну и ладно. Зато Гай Гаевич может назначить себя на строго республиканские должности — принцепс Сената, народный трибун, ежегодный консул, верховный понтифик и на всякий случай главнокомандующий. Одновременно. И даже диктаторские полномочия, как у Юлия Цезаря, уже не нужны.

Вот и мы пошли проверенной древнеримской дорожкой. Профсоюз нельзя? Не очень-то и хотелось. Зато можно совет уполномоченных, больничную и страховую кассы, общество фабрично-заводского образования, просветительские кружки и много чего еще. А что правление у всех этих разных организаций на девяносто процентов из одних и тех же людей — ну так что же, это уважаемые рабочие, вот их и выбрали. Понятно, что это был эрзац со своими недостатками, но де-факто профсоюзы создавались и действовали.

Лучше всего в смысле разрешений дело обстояло в Жилищном обществе, ныне Всероссийском. Дома и кварталы его множились, в одной только Москве, помимо Марьиной Рощи, мы застроили Анненгофскую рощу, сметенную смерчем 1904 года, Хамовники, смытые наводнением 1908-го, Дорогомилово и понемногу начали продвигаться вдоль Петербургского шоссе в сторону Всехсвятского. Кроме Первопрестольной, наши кварталы уже были в Киеве, Одессе, Варшаве, Риге, Лодзи, а отдельные дома — еще в двух десятках городов, вплоть до Благовещенска. И это не считая поселков, так сказать, дочернего “Жилищного для фабрично-заводских рабочих общества”.

А рулил строительством еще один наш генерал — Саша Кузнецов, с которым мы столько часов простояли за кульманами чертежной в Марьиной Роще...

Глава 3

Осень 1910

Если все получится, то в будущих книжках по истории революции эту встречу наверняка назовут Вторым Будапештским совещанием.

Русских эмигрантов тут исчезающе мало, в первую очередь, из-за языка. Вокруг мадьяры, по-немецки многие понимают, но именно что понимают, полноценного общения, как в Праге или Цюрихе, не будет. Студентов русских тоже не видно — местный университет не Сорбонна и не Геттинген, просто столице гордой Венгрии без университета нельзя, вот и сделали “щоб було”.

А раз нет студентов, эмигрантов и связанной с ними движухи, нет и внимания со стороны Охранного отделения. Зато есть гостиницы, вокзалы, достопримечательности и хорошее вино.

И крепкая социал-демократическая партия, причем ее левое крыло всегда готово помочь социалистам из России. Всего-то дел — прийти к директору Центральной библиотеки и показать рекомендательное письмо от кого-нибудь из членов Интернационала. И товарищ Эрвин поможет.

И отлично подскажет, где можно собраться узким кругом, чтобы гарантированно без посторонних глаз и ушей. Вот мы по названному адресу и прибыли, дом тридцать шесть, улица Жигмонда, то есть местного короля и германского императора Сигизмунда Люксембургского.

— Так, заседание верховного капитула “Ордена красной звезды, серпа и молота” предлагаю считать открытым.

— Вот вам все шуточки, Сосед, а в масоны люди потянулись. Даже эсеры оказались не чужды новым веяниям, — спустился в горячую ванну Андронов.

— Неудивительно, революция отступила, ощущения, что самодержавие вот-вот рухнет нет, эйфории борьбы тоже нет, — заметила торчавшая над водой голова Муравского. — Вот народ и смотрит, куда бы прибиться.

— Ну и тащить их в наши легальные проекты, — взмахнул рукой я. — Артели, строительство, правозащита, политпомощь. Или действительно, создайте “Орден серпа и молота” и напустите туману вокруг.

— Тумана у нас и тут хватает и вообще, эта непролетарская обстановочка расслабляет, — буркнул Губанов, вытирая поднятые мной брызги. — Давайте к делу, товарищи.

— К делу так к делу, — я еще раз обвел глазами ребят и снова чуть не заржал.

Нынешние купальные костюмы для мужчин это что-то особенного, гибрид треников до колен с майкой-алкоголичкой, да еще в широкую полоску. Чисто каникулы Бонифация, хорошо хоть буйно-кудрявых среди нас нет. — Но на всякий случай хочу заметить, что обстановочка заказана на мои личные, расходов из общей кассы тут нет.

Плескались мы в “частных апартаментах”, примерно так мне перевели их название с венгерского, благо купальня Святого Луки была велика и обширна. Вокруг двух открытых бассейнов стояли сплошной стеной несколько песочного цвета домов с круглыми окнами-иллюминаторами первого этажа, за которым пряталось то, что в мое время называли бы спа-отелем.

Солиднейший швейцар, по количеству галунов и золотого шитья годный в фельдмаршалы небольшого государства, проводил нас к не менее представительной стойке ресепшена. Дальше нас поместили в раздевалку, откуда открывались двери в прохладный бассейн, ванну с горячей минеральной водой, душевую и комнату отдыха. Практически сауна, только все мраморное и статуй понатыкано. И самое главное, сюда нельзя попасть просто так, нужно заказывать заранее, да и цена кусается, если кто-то и притащил маловероятный хвост, то филеры сто пудов остались снаружи.

— Что впереди большая война, все согласны, возражений нет? — я посмотрел на собравшихся , все кивнули. — Тогда по порядку, первым Никитич.

Красин начал с ревизии нашей организации. При том, что у эсеров и эсдеков отошли от дел примерно по двадцать-тридцать процентов активистов, не говоря уж о сочувствующих, у практиков потери оказались ниже, всего процентов десять. Теперь во всех крупных и губернских городах были наши группы, им на подмогу в любой момент могли прийти пять летучих отрядов из самых опытных ребят. Контакты с агитаторами сведены до минимума, у них работа на людях, неизбежны провалы, но отлично пашет “конвейер”. Взятые в помощники руководителям пацаны за год-два набирают опыта и переходят на самостоятельную работу, как говорится, на земле. Обученных и понимающих все больше и больше, низовые комитеты вполне автономны. Техники хватает, “польские чемоданчики” нужны только для возмещения потерь, доставка через границу налажена. Но власти понемногу перекрывают Финляндию, хотя окно Германа будет открыто еще долго, если не зарываться.

Вот за что люблю инженеров — все строго по делу, никаких “мыслею по древу”. Пять минут — и Леонид закругляется.

— Основная задача, как мне видится — готовить пропаганду в армии. Солдатские брошюры, лубки, и так далее. Может, что-то через артели запустить, сразу рекрутам?

Губанов кивнул Красину:

— Можно, через эсеровские ячейки. Там молодняка хватает, выберем, научим, если в армию заберут, сразу готовые агитаторы будут. Опять же, в артелях много отслуживших, а в казачьих областях таких через одного, мы их в сторожа вербуем.

— И еще. Сейчас спад, в спящий режим перевели изрядно активистов, хуже всего с боевиками, им без дела — нож острый. Мы как-то протянули три года, но сейчас край. Кого могли, распихали в сторожа артелей и Жилищного общества, но очень надо пристроить еще сотни три человек, а то многие в разнос пойдут.

— Учиться. Стипендию какую учредить, если средства есть, — предложил Андронов.

— А повоевать они не хотят? — так, пришло время моих офигительных прогнозов. — А то предвижу несколько небольших войн.

Собрание зашевелилось, по купели пошли волны.

— Наверняка Италия попытается отщипнуть у Турции Киренаику и Триполитанию, — начал я вечер воспоминаний.

Меня, помнится, в этой войне больше всего зацепило первое применение аэропланов в бою.

— А если у римлян получится, то и болгары-сербы-греки не утерпят и кинутся дербанить Румелию. И будет отличный шанс набраться боевого опыта под лозунгами “славянского братства”.

— Тогда начинаем выводить боевиков на Балканы, — резюмировал Красин. — Я все, теперь Крамер?

Савинков отмахнулся и показал на Губанова. Тот подвсплыл, поудобнее устроился на подводной скамеечке и начал.

— Большая проблема нарастает, младшие сыновья.

— То есть? — удивился молчавший доселе Носарь.

Гриша оказался крайне ценным работником и отличным организатором, особо я был ему благодарен за то, что в Петроградском совете он сумел отодвинуть от руководства известного швейцарского эмигранта Троцкого. Впрочем, тут была общая заслуга, поскольку Парвуса не допустили в Россию Никитич и “буры”, а без такого лидера Бронштейну пробиться было непросто.

— После перехода земли в частное владение ее наследуют только старшие сыновья. Так сказать, крестьянский майорат. И если раньше младшие сыновья все равно считались членами общины, то сейчас нет.

— И что ты предлагаешь?

— Мы пока не торопим разверстку, но людей надо пристраивать. Малая часть на новые мастерские и заводики пойдет. Могли бы и больше открывать, но для этого позарез нужен легальный Центросоюз, без него мы и трети не делаем чего можем, — Савелий с надеждой глянул на меня.

Ну да, я тут за главного, мне и отдуваться.

— Готовьте статистику, надеюсь, будет у меня разговор на самом верху. Крамер?

Савинков поведал о ходе большой игры с охранкой. Картотека Московского отделения дала нам выход на многих агентов и, самое главное, на их кураторов. И кое-кто теперь давал сведения нам, причем одних Борис вербовал от имени дворцовой полиции, других — от военной разведки, третьих — от жандармерии, четвертых — от неназываемых толстосумов и так далее . А такие “перебежчики” как Меньщиков, Бакай или даже директор департамента полиции Лопухин только помогли нам прикрыть источник сведений. Так что охранка работала все больше по самым упертым террористам, а мы благополучно развели Азефа, павшего в засаде четыре года назад. Ну, не совсем благополучно, конечно — Коля Муравский получил ранение в живот, а я в руку, но собранные доказательства у товарищей эсеров никаких сомнений не вызвали и Боевую Организацию наконец-то распустили нахрен.

А еще эти документы, заявления Лопухина и полученные от информаторов сведения о том, что Азефа науськивали с самого верха, я передал тихому отставнику Зубатову. Сергей Васильевич испытал большой диссонанс между своей верой в устои и тем, как нагло их попирали власть имущие и после четырехчасового разговора согласился нам помогать. А уж какой диссонанс испытал Савинков, когда я познакомил его с новым консультантом...

Впрочем, он быстро включил бывшего шефа охранки в работу, а сам за последний год навел прямо-таки идеальный порядок в конспирации. Шифры теперь меняются каждый месяц, каналы доставки каждые три месяца, всех сколько-нибудь серьезных активистов проверяют постоянно, причем и проверяемые, и проверяющие выполняют с виду обычные партийные поручения и о сути не догадываются. А о результатах докладывают совсем другие люди. И чем выше человек в организации стоит, тем чаще и серьезнее его прощупывают.

Ну и немцы, но тут Борис сильно недоволен и прав, еще как прав, не наше дело шпионов ловить, этим должно заниматься государство, ну так я и начал спихивать это на Болдырева.

Вода становилась все горячей и горячей и Коля Муравский предложил пересесть за стол, а то у него начал зудеть шрам от пули, так что мы вылезли из бассейна.

Андронов, обернувшись простыней на манер тоги, простер руку и выдал:

— О, римляне, сограждане, друзья! Меня своим вниманьем удостойте!

Недавний перевод Шекспира вызвал смешки, а Исай продолжил про наши издательские и типографские дела. Поскольку сеть печатен получилась густая, а “польские чемоданчики” закрывали потребность в мелких тиражах, мы для сохранности перешли на “трехпольную систему” — из трех типографий на подполье работает только одна. При опасности провала издание немедленно переносят в следующую, при большой загрузке подключают две. Ничего, придет еще время, когда и всех трех будет мало.

Издательство “Знание” и особенно его европейские филиалы исправно приносят деньги, а сочетание легальных и нелегальных типографий дает еще больший простор для маневра. Ну и “телефонный терроризм” продолжаем, стучим сами на себя, но понемногу, лишь бы охранка не скучала и на посторонние мысли не отвлекалась.

Потом Носарь рассказал о профсоюзах и о том, что есть нужда в обученных людях, надо бы школу какую поставить. И литературу по профдвижению отдельно издавать. Но тут получилось как в армии — инициатива имеет инициатора, его и нагрузили, профсоюзную школу решили делать под Стокгольмом, там все знакомо и наработки есть.

А депутат Государственной Думы Муравский все больше молчал, да и что ему говорить, его-то деятельность вся на виду, от судебной до парламентской.

— Ну что же, неплохо. Главной задачей на ближайшие три-четыре года ставим подготовку организации к войне. Агитация в армии, подготовка рекрутов…

— ...обмен бумажных денег на золото и серебро, — подсказал Савинков.

А ведь точно, молодец, война — всегда инфляция. А золото — надежный актив, не подешевеет.

— Обязательно! Применим, так сказать, буржуйскую хитрость на пользу пролетарской революции. И вот еще что, товарищи. Все наши операции нужно из Германии, Австрии, Швейцарии переносить в Швецию. Возможно, из Англии и Франции тоже.

— Так вы же говорили, что они союзники будут? — удивился Носарь.

— Вот по просьбе союзной державы и арестуют тех, кто против войны, — пояснил Красин.

— А кроме Швеции, Дания там или Греция?

А вот чтоб я помнил, они вообще в войне участвовали или нет? В Греции король двоюродный брат Николая, но женат на родной сестре Вильгельма, поди, угадай, за кого он будет.

— Турки в войну влезут, к бабке не ходи, ход в Грецию закроют, Данию примем как запасной вариант.

Ну вот. Наши цели ясны, задачи определены, заодно и помылись. Надо будет Эрвину спасибо сказать за такой отличный совет.

Впрочем, он подсказал еще одно место, куда мы отправились повышать культурный уровень, на этот раз втроем.

***

Изображение в ростовом зеркале, что украшало фойе кабаре “Орфеум”, изъянов не имело, но я все равно чувствовал себя неуютно, люблю одежду посвободнее. А все эти навороты вроде застегнутого на все пуговицы тугого жилета да накрахмаленных до жестяной твердости манишки и стоячего воротника только раздражали. Красин выглядел идеально, он вообще большой щеголь и даже прокатный фрак ему не мешает, как в нем родился. Савинков тоже смотрелся неплохо, не настолько хорошо, как Красин, но недурно, недурно, разве что все время давил усмешку, глядя на нас.

А куда деваться — ложа, оперетта, “Веселая вдова”, отличное место, чтобы обсудить секретный план. Для полной маскировки не хватало только дам, но будем считать, что мы поклонники Мицци Гюнтер, специально приехавшей из Вены, чтобы спеть партию Ганны Главари. Даже корзину с цветами заготовили.

— Итак, товарищи буржуи, что у нас с кассой?

— Текущие траты закрываем, товарищ буржуй, — в тон парировал Савинков и выдал расклады.

Часть наших расходов лежала на артелях и жилищном обществе, деньги также шли из комиссионных фирм, издательства, от продажи газет и литературы. Сохранились и крупные жертвователи — Морозов, вичугские фабриканты, но даже часть революционеров предпочла отойти от движения, а уж симпатизантов проредило дай боже и от бурной реки их взносов остался тоненький ручеек. Хорошо хоть на Политпомощь хватало.

А вот алмазы закончились, и случись какие экстренные расходы, закрыть их будет нечем, придется либо эксами заниматься, либо ограничивать деятельность.

— Значит, надо активнее трясти либералов. Нам всего-то три года протянуть, а там легче будет, — сказал я вбок, всем своим видом демонстрируя крайнюю заинтересованность опереточным дуэтом простака и субретки.

— Почему три? — отвлекся от сцены Красин.

— А как война начнется, немцы сами с деньгами прибегут, только возьмите.

— Как японцы?

— Да, только денег будет еще больше. Так что надо бы сейчас уже продумать, как эти деньги взять, самим не запачкаться, а немцам дулю с маком выкатить.

— Вот, кстати, о немцах, — наклонился к нам Савинков. — Затраты на слежку за ними можно и урезать, не наше это дело.

— А нам англичане заплатят, — я хищно усмехнулся. — Буры как, готовы к новым подвигам?

Борис и Леонид заинтересованно переглянулись

— Не все, но человек пять наберем. Остальные кто женился, кого просто так не сдернешь, вроде того же Егора или Никиты.

— Контакты с ирландцами живы?

— А как же, ребята с британскими паспортами очень помогают.

— Ну и отлично.

И я рассказал, что помнил про “Великое ограбление поезда”. В реале оно состоялось где-то в конце пятидесятых, что ли, но я потихоньку навел справки и схема работала уже сейчас. Британцы со своей верностью традициям ничего не меняли с конца XIX века: раз в несколько недель из Глазго в Лондон отправляли вагон с ветхими купюрами на уничтожение, а номера банкнот переписывали уже в Лондоне. И самый кайф был в том, что если их изъять, то можно запустить в оборот снова. Правда, денег возили по разному — когда тысяч триста, а когда и пару миллионов.

— С ума сойти, это же в десять раз больше, если в рублях! — прикинул Никитич.

— Ну, все хватать не надо, что-то ирландцам, что-то разбросать, как в Кимберли.

— Тут меньше, чем за год не управиться. Надо наблюдателей внедрить, дать им поработать, выбрать время и место… — Савинков, судя по всему, уже начал прикидывать детали операции.

— Поезд, значит... А знаете, есть у меня очень подходящий знакомый, Юрий Ломоносов, работал с нами, сейчас от подполья отошел. Большой специалист в железных дорогах, можно сделать предложение, от которого он не сможет отказаться, — процитировал мою присказку Красин. — У вас же связи в МПС имеются?

— Да, Собко, директор департамента.

— Сможете потом уговорить его принять Ломоносова на службу?

— Наверняка.

Обсудив некоторые подробности, мы наконец сосредоточились на происходящем на сцене. А там маленькое государство пыталось избежать дефолта, женив героя-любовника на приме, изображавшей богатую вдову с состоянием больше, чем весь бюджет Понтеведро.

— Погодите… Понтеведро, костюмы балканские, это же намек на Монтенегро, на Черногорию?

— Ну да, у них долг в черт-те сколько миллионов, вот и высмеивают.

— Мда, даже в оперетте не скроешься от злобы дня.

— Что поделать. Кстати, это хорошо объясняет, почему российская дипломатия на Балканах провалится — должны-то не нам, кредиторы Австрия и Франция, вот они и будут музыку заказывать, — не преминул я провести очередной урок политграмоты.

Красин после успешной женитьбы графа Данило на веселой вдове и выходов артистов на поклоны отговорился больной головой и укатил на извозчике, а мы с Борисом решили пройтись по местному Бродвею. Респектабельная публика валила из театров и закручивалась у входов в рестораны, в этой толчее еще два господина были никому не интересны.

— Вот все хочу спросить, Сосед, откуда вы все это знаете? И Кимберли, и поезд, и Джордж Лесли? И аналитика ваша безошибочная...

А мальчик-то вырос.

И задает очень правильные, хоть и щекотливые донельзя вопросы. И смотрит так искоса, оценивающе, хотя десять лет закрывал глаза. Да и то, сколько можно не замечать мои странности? Лезет, лезет чуждость моя этому времени, внимательный и системный наблюдатель ее рано или поздно видит.

— Читал много. А прогнозы… черт его знает, в какой-то момент понимаю, что будет именно так, вроде озарения. Вы мне вот что скажите, Крамер. Что Гришу вы проверяли, это понятно, а вот остальных? — предпочел я съехать с опасной темы. — Никитича, например?

Савинков поиграл желваками.

— Я всех проверяю.

— И меня?

Наш контрразведчик в изумлении остановился посреди улицы Надьмезе.

— Нет… вас — нет.

— А почему? Вдруг я на англичан работаю, например?

— Да ну, бросьте, Сосед! А Кимберли, а сейчас вот?

— Кимберли, говорите… А как еще втюхать вам мешок алмазов и чтобы никто ничего не заподозрил?

— Но зачем???

— Да черт их знает. Гадит англичанка и все тут.

— Тьфу на вас, — в сердцах плюнул Савинков. — Вот умеете вы все с ног на голову перевернуть!

— А вы не стесняйтесь, проверяйте и меня тоже.

Борис опять остановился.

— Но как? Вы же все эти способы знаете, сами им учили!

— Ну так придумайте новые, надо развиваться, изобретать, создавать новое. А то вдруг я чей-нибудь агент, — и я дружески пихнул Савинкова локтем.

***

Из Будапешта Губанов двинулся в Прагу, Андронов в Мюнхен, Коля Муравский отправился в Краков, Носарь в Бухарест и дальше морем в Одессу. А вот Савинков и Красин поехали в Белград и Софию, оценить обстановку на месте.

А я — в Швейцарию, проведать одного там гения и парочку студентов.

Работа патентных контор была налажена не просто как часы, а как местный хронометр. Капавшие Эйнштейну проценты начисто сняли с него заботы по обеспечению семьи с двумя детьми и Альберт по самую свою буйную шевелюру зарылся в физику, развивая сделанное пятью годами ранее. Научное сообщество потихоньку впитывало его идеи, даже несогласные считали его выдающимся ученым, еще бы, такую замысловатую теорию придумать. Заодно он принял должность профессора Цюрихского университета, где читал лекции в том числе и Митяю, студенту уже третьего курса. И первокурснику Михненко.

Оба они работали в качестве стажеров в патентной конторе, выполняли разные поручения надзиравшего за ними Никиты Вельяминова, но заодно изучали подобранную мной литературу.

Нестора выцепил в 1906 году Муравский — молодого анархиста упекли за участие в экспроприации, но Коля по моей просьбе употребил все свои возможности и в 1907 году Михненко по болезни вышел на свободу, а через год его переправили сюда.

Никита поведал, как Нестор провел два года подсобником, столяром и сапожником, но выучил-таки немецкий в достаточной степени, чтобы поступить в университет вольнослушателем. Странное дело, но ему гораздо легче давался французский, притом, что на этом языке больше говорят в Женеве, а не в Цюрихе.

А еще Никита выдал просто замечательную новость — заработал “список Жаботинского”, перечень евреев-революционеров, чей переезд в Палестину я считал весьма желательным. И Зеев сумел убедить многих, что они будут гораздо полезнее (и целее) в окрестностях Иерусалима, нежели в России.

В общем, недавно через Средиземное море отправились Гриша Радомысльский, один из помощников Ленина, и Розалия Залкинд . Если я не перепутал фамилии, это те, которого знали как товарищей Зиновьева и Землячку.

Глава 4

Осень 1910

Хрен тебе, господин инженер, Франция с Морозовым и прочие Капри с Италиями — Столыпин возжаждал увидеть меня через неделю, причем в частном порядке. Такие приглашения дорогого стоят, пришлось собираться и ехать. Разослал телеграммы, в первую голову Савелию — срочно готовить цифры и статистику.

Передали мне их уже в Питере, где в гостинице “Англия” меня дожидалось приглашение прибыть назавтра к десяти часам на Аптекарский остров.

Поутру город подарил отличную погоду — ни ветерка и золотой шар в небе, такой непривычный местным. Сорок минут я и двое местных охранников колесили, любуясь питерскими красотами — Исакием, Адмиралтейством, кирпичного цвета Зимним, Петропавловкой. Проплыли мимо Городской училищный дом Петра Великого, где заканчивали отделку и памятный завод Нобеля на другом берегу Невки, Ботанический сад и вот мы у ворот дачи премьер-министра.

Извозчик уехал, ребята встали снаружи, а я двинулся внутрь, мимо проводивших меня колючими взглядами сторожей. Стоило мне поставить ногу на первую ступеньку крыльца, как из двери появился хозяин.

— Добрый день, Михаил Дмитриевич, если не возражаете, пройдемся, день уж больно хороший.

Возражения, судя по тому, что он вышел в пальто, не предполагались.

— С удовольствием.

И мы двинулись по набережной в сторону Каменного острова. Шагах в двадцати позади неспешно трюхала коляска премьера с возничим и перцем при форме, шашке и кобуре — адъютантом или как его там, а еще дальше топали мои ребята.

— Это ваши люди идут следом? — насторожился премьер.

— Да, Жилищное общество выделяет охрану.

— Даже так?

— Мне очень не понравилось, когда меня убивали.

— Извините за любопытство, но как вам удалось… — Столыпин замялся, — выжить?

— Приемный сын и господин Муравский вовремя подоспели, — ну не буду же я рассказывать про всю операцию, с засадой ребят Никиты Вельяминова? — Так что очень советую обзавестись телохранителями, буйных с револьверами пока хватает.

— Я сознаю свою правоту, и потому господа террористы меня не запугают.

— Как знаете, мертвому, конечно, спокойней, да уж больно скучно.

Премьер не стал изливать на меня сарказм и, наконец, перешел к делу:

— Я просмотрел ваши бумаги.

В ответ я поднял повыше свою сумку и потряс ей, как бы говоря, что у меня есть еще. Кстати, сумка — большой минус его безопасности, никто даже не удосужился проверить содержимое.

— У меня сложилось двоякое впечатление. С одной стороны, ваши артели устранили чересполосицу, отчего почти отпала нужда выделения участков отдельных крестьян к одному месту. Де-факто артели покупают землю и действуют как собственник, которого правительство и хочет создать.

— Именно так, нам без разницы, кто вносит землю в артель, община одним большим куском или несколько мелких владельцев.

Столыпин кивнул и продолжил.

— Ваш Московский банк облегчает деятельность банка Крестьянского, принимая на себя часть кредитования и страхования крестьянских хозяйств. Но есть и конфликты с желающими выделится из общины.

— Все так, конфликты такого рода есть везде, не только в артелях.

Это была общая ситуация — после указа с витиеватым названием “О дополнении некоторых постановлений действующего закона, касающихся крестьянского землевладения и землепользования” из общин в первую голову выходили либо крепкие собственники в надежде построить отдельное товарное хозяйство, эдакие потенциальные фермеры, либо голь перекатная, чтобы продать полученный участок. И такое выделение частенько вело к напряжению в деревне, а то и выливалось в разборки и хорошо, если только с кольями.

Второй бедой было то, что прежде в общину входила вся семья, а вот выделенный участок становился личной собственностью главы семейства. При том, что и раньше в деревнях был неслабый конфликт поколений, когда все горбатились на старшего, сейчас он стал еще острее, поскольку наследовал землю только один из детей, а остальным выпадал шиш.

Но эта проблема была как-то вне зрения Петра Аркадьевича, его больше волновала административная функция общины. Нас она тоже волновала, в том смысле, что на сельское общество были навешены и хозяйственные, и фискальные, и властные задачи, да еще под мелочной опекой над волостями уездных и губернских присутствий.

— Уже два года, как правительство представило в Думу проект реформы местного суда и местного же управления, — рассказывал Столыпин, вышагивая вдоль Невки. — Но когда его примут, не могу даже предположить, закон об обеспечении рабочих на случай болезни рассматривается уже три года, и конца этому не видно, Дума работоспособна только частично.

Я не стал говорить о том, что Дума в России это проклятое место, вроде АвтоВАЗа.

— Знаете, Михаил Дмитриевич, распустить первую Думу было непросто, некоторые мне в глаза называли это "авантюрой", — премьера неожиданно пробило на откровение. — Сейчас те же люди считают авантюрой мое желание сохранить Думу нынешнюю. При том, что говоря тривиально, среди депутатов сидят такие личности, которым хочется дать в морду.

Чудом, просто чудом я не заржал, хотя распирало ужасно, и внимательно слушал.

— И я себя спрашиваю: есть ли шанс на успех? Есть ли вообще смысл над этим стараться?

— Конечно, есть, Петр Аркадьевич. Все самые успешные страны, даже монархии, так или иначе стоят на демократии. Жизнь благодаря прогрессу становится все сложнее и вскоре никакое правительство не сможет контролировать все и вся, неизбежно часть управления нужно будет отдать вниз, самим людям.

— Было бы странно слышать иное от социалиста, — хмыкнул премьер.

— Я убеждений не скрываю. Только воплощать свои идеи я предпочитаю не террором и переворотами.

— Да, мне докладывали, вы склонны более к созидательной деятельности. И внедряете социалистические принципы в артелях.

— А как иначе? Артель есть коллективное хозяйство, а социализм есть не что иное, как учение о коллективном хозяйствовании. И представленные нами данные показывают, что мы немало сделали в части улучшения жизни в деревне.

И тут я поймал кураж и начал рассказывать о том, насколько выросла урожайность, какие виды консервов производят в наших деревнях, что вокруг Питера и Москвы все крупные птичники построены членами Союза птицеводства, как артели продают лен напрямую в Англию, а масло в Европу, как мы повышаем степень передела сырья и строим новые заводики и мастерские, и что нам мешает в полную силу развернуться запрет на организацию общероссийского союза кооператоров. И все время порывался достать из сумки папки со сводками. Рассказал и про политику сотрудничества, что с нами даже те, кто не входят в артели, зарабатывают больше.

— Полагаете, поголовное объединение крестьян в артели может решить аграрную проблему?

— Измельчение уделов и невысокую продуктивность — да, а вот вторую часть проблемы нет.

— Что вы разумеете под второй частью? — даже остановился Столыпин.

— В среде крестьянства, причем всего, а не только артельного, живет глубоко укорененное непризнание права собственности помещиков на землю.

— Но в этих видах изданы были законы о предоставлении крестьянам земель государственных! На тот же предмет, для обеспечения крестьянского благосостояния, Государь повелел передать земли удельные и кабинетские.

Да, честно говоря, я был удивлен, на сколь большие жертвы пошло самодержавие — одна только отмена выкупных платежей вынимала из государственного кармана порядка 100 миллионов рублей ежегодно (расходовались они, правда, без толку — на выплаты помещикам, причем на десятилетия вперед). Ну и выделение части личных царских земель для обеспечения реформы. И громадный объем работ и расходов по землеустройству. Приперло, иначе не скажешь.

— К тому же, на правительстве, решившем не допускать даже попыток крестьянских насилий и беспорядков, лежало нравственное обязательство указать крестьянам законный выход в их нужде.

— Так артели заняты тем же самым! Почему же правительство не дает нам развиваться?

— Вы имеете в виду Центросоюз? И как вы намерены его создавать?

— Законным порядком, — развел я руками, — съезд, выборы, утверждение устава. Всероссийское объединение сможет создавать крупные предприятия, на коих могу работать не унаследовавшие землю крестьяне. Даже в 1905 году нам стоили больших трудов удерживать артельных от разгрома барских усадеб, а ныне с каждым годом в деревне все больше безземельных молодых крестьян.

Тем временем мы дошли почти до стрелки Малой Невки, впереди, за территорией Императорского института экспериментальной медицины, где трудился академик Павлов, замаячили корпуса нашего радиозавода.

— Петр Аркадьевич, не желаете на производство радиостанций взглянуть?

Столыпин выудил карманные часы, взглянул на них и отказался. Но подсластил пилюлю, даже, скорее, сахаром засыпал:

— Когда вы сможете предоставить доклад по созданию Центросоюза?

— Папка у меня с собой.

— Как вернемся, передайте секретарю.

Вот свезло, так свезло, и всю обратную дорогу я заливал в высокопоставленные уши про еще один большой проект — коли уж поперло, то грех было упустить такой шанс.

Москву регулярно затапливало, река заливала Замоскворечье, низинные участки в Дорогомилове, Хамовниках и так далее. Побороть это можно было известным способом — построить в верховьях водохранилище и регулировать сток, но беда в том, что под воду при этом уходила заметная часть артельных угодий в Можайском уезде. Жилищное общество аккумулировало вокруг несколько больших владений (мы меняли неприбыльные поместья на квартиры в наших домах), кооператоры прикинули экономику, и Саша Кузнецов составил проект. В него вошли наши наработки, рекомендации ученых Петровской академии и советы кузякинских мужиков, из того самого, затеянного еще двенадцать лет тому назад первого колхоза.

Там же потихоньку складывалось и нечто вроде крестьянских Советов, решавших задачи вроде постройки школ, рекрутского набора, сбора налогов, а власть формальная, в виде старост и волостных правлений, фактически только визировала принятое в артелях решение. Принцип общей пользы крестьяне распробовали и драки деревня на деревню из-за передела покосов или там лесных угодий ушли в прошлое, во всяком случае, в образцово-показательном Можайском уезде, за которым был наш особый надзор. Нет, дрались, конечно, дрались, как без этого — но все больше ради удали молодецкой, стенками на Дмитриев день и Масленицу или в какой другой праздник, по уговору.

Наш проект предлагал комплексное решение — и перенос артелей с будущего водохранилища на новые земли, и строительство там агрогорода на основе новейших достижений науки и техники, и новая власть, и плотина с электростанцией. Но водохранилище накрывало и чужие земли — помещиков вроде фон Мекка, отруба, церкви, кладбища и так далее. А такую проблему без государственного участия нам было не вытянуть.

— И только представьте себе, Петр Аркадьевич, деревня будущего, с электричеством, с водопроводом, с новейшим производством, с базой для Сельхозакадемии, с техникой! Образец для всей России будет!

— Ну, предположим, государство поддержит этот проект, вы найдете земли для переселения, а что делать с теми, кто не пожелает переезжать?

— Когда строили Транссиб, государство нашло способы.

— У вас там мужицкая республика выйдет.

— Так Россия страна мужицкая, вот и покажем ей, какой новая жизнь… — я не договорил, потому как краем глаза увидел, что из-за Преображенской церкви, под грохот копыт несется пролетка.

Она круто свернула на набережную, с нее спрыгнули два седока: щуплый и высокий и, на ходу доставая пистолеты, кинулись в нашу сторону.

Мда, до дверей его подъезда оставалось уж немного…

Мозг удивительным образом охватил всю картину, резко, на глубину, в деталях:

Сухой стук, потом еще раз, с крестов взвилась стая галок.

Возле уха резко свистнуло, я машинально полез за оружием.

Адъютант зачем-то привстал в коляске.

Первый охранник одним плавным движением опустился на колено, второй широко расставил ноги и оба наводили тяжелые браунинги.

Заплясали веселые огоньки на срезах стволов, зазвенели по булыжникам гильзы.

Адъютант ступил на землю.

Бегущего к нам с вытянутой рукой высокого боевика будто толкнуло, он повалился на землю, нелепо разбросав ноги. Щуплый запнулся о них и кубарем полетел на мостовую.

Я тащил, тащил и тащил свой пистолет наружу.

Возчик на пролетке обернулся назад и поднял из-за облучка черный саквояж.

Адъютант судорожно скреб кобуру… “заколодило, случается и не у таких лопухов”...

Щуплый террорист хлопнулся мордой на скользкий булыжник, проехал по нему метра два, упущенный револьвер крутился и подпрыгивал на камнях.

Наконец-то адъютант расстегнул кобуру, а я вытащил ствол.

Охранники перенесли огонь на возчика — тот уронил саквояж на мостовую.

На месте пролетки вспух ослепительно яркий оранжевый шар.

Ударило по ушам, всех нас бросило на землю.

Сверху посыпались комья, каменная крошка и части пролетки.

Прямо перед носом премьера шлепнулось окровавленное человеческое предплечье в тлеющем рукаве.

Как-то сразу пропала резкость, стал слышен неумолчный ор галок.

Кучер Столыпина, держась за коляску, поднимался на четвереньки и раскрыв рот переводил взгляд с дымящейся воронки на нас и настороженных охранников, водивших стволами по сторонам.

Адъютант заполошно вскочил, кинулся к премьеру, высекая искры подковками сапог, звеня шпорами и путаясь в шашке и в полах шинели:

— Петр Аркадьевич, у вас кровь!

Столыпин приложил руку к рассеченной брови, глянул мутным взглядом на красные пятна на перчатке и пробормотал:

— Ничего, ничего, царапина, жене не говорить…

Возле обломков пролетки, метрах в тридцати от нас, лежала покореженная туша лошади, воняло порохом, гарью и почему-то свежей землей...

Твою мать, ведь могут решить, что это все подстроено, а я ведь вызвал охранников только для того, чтобы лишний раз капнуть на мозги премьеру…

На большой, обшитой досками двухэтажной даче Столыпина второй час шла суета.

Приезжали и уезжали врачи, полицейские, чиновники, фельдъегеря, какого-то черта пригнали караул из соседних лейб-гренадерских казарм и теперь в саду топорщили в небо винтовки солдаты в шинелях с синими петлицами. В комнатку на первом этаже, занятую жандармским следователем, поочередно дергали адъютанта, охранников и кучера.

Высокий террорист получил две пули, щуплый отделался ушибами, обоих уже повязали, перевязали и определили под стражу.

Приперлись пожарные, неясно только за каким хреном. Одно счастье, что газетчиков хозяин велел не допускать и они роились за оградой, на набережной.

На веранде первого этажа личный врач заканчивал накладывать пластырь на бровь Столыпина — рассечение было, пожалуй, самым большим успехом нападавших, все остальные отделались мелкими царапинами. Разве что придется списать пальто, посеченное в нескольких местах осколками булыжника, во всяком случае, в таком виде в приличное место не пустят.

Расторопные слуги, бросая в нашу сторону любопытные взгляды, быстро накрыли на столике чай и удалились, оставив нас в компании врача, который, впрочем, с удовлетворением оглядел дело рук своих и тоже откланялся, ему предстояло осматривать остальных

Тем не менее, в комнату постоянно кто-то заходил или заглядывал, пока хозяин не рявкнул и не приказал своему камердинеру встать у двери и никого не пускать.

— Коли у нас вдруг нашлось время, — поднес руку к брови премьер, но вовремя спохватился и отдернул ее, — расскажите о большой войне.

Только я раскрыл рот, как на веранду проник Крыжановский, заместитель Столыпина по министерству внутренних дел, прибывший за распоряжениями. Пока он почтительно слушал премьера, я вспоминал то, что нам было о нем известно.

Человек умный, но, скажем так, беспринципный. Он был автором множества “столыпинских” законов и указов, занимая при шефе должность вроде начальника штаба и мозгового центра, что позволяло ему обделывать свои делишки в тени фигуры Петра Аркадьевича. Загадочное свойство бюрократии в России — как толковый чиновник, так непременно нечист на руку.

Вон, чтобы далеко не ходить, второй зам Столыпина по МВД, Владимир Гурко, погорел на поставках с задранными ценами. Откат доказать не сумели, но навесили обвинение в нерадении и превышении власти, и уволили. Но человечек-то свой, папа целый фельдмаршал, не хрен собачий, уже через год высочайше помиловали, а через два и судимость сняли.

Или вот, недавнее дело московского градоначальника Рейнбота, генерал-майора Свиты. С одной стороны наладил работу полиции, закупил для нее недостающее оружие и даже велосипеды, обойдя при этом десять тысяч ограничений и предписаний, с другой создал систему получения взяток, да с таким размахом, что тоже пришлось назначать сенатскую комиссию, выпихивать с должности и отдавать под суд. Впрочем, судя по скорости процесса, дело просто спускают на тормозах, того и гляди, влепят стрррашное наказание в виде полугода под арестом, а там и вообще простят.

После короткого разговора Крыжановский убыл, а мы вернулись к теме о войне.

За прошедшие годы я свою “презентацию” отшлифовал, подобрал неубиваемые доказательства, подкрепленные статистикой, данными Собко и так далее, добавь проектор и плакаты — и не стыдно на конференции выступить. Вот это все я и вывалил на Столыпина и, надеюсь, смог произвести нужное впечатление.

Он помолчал, опять потянулся к брови и опять отдернул руку, задумчиво посмотрел за окно, где садовыми фигурами стояли гренадеры с примкнутыми штыками (очень, очень нужная мера, ага) и повернулся ко мне:

— Кстати, давно хотел спросить, мне докладывали, что вы повлияли на фракцию трудовиков в части вопроса о сооружении Амурской дороги. Какими соображениями вы при этом руководствовались?

— В первую очередь тем, что стратегическая дорога не должна проходить по чужой территории.

— Да, через семьдесят пять лет Китайская дорога переходит к Китаю по арендному договору, а через тридцать один год Китай вправе ее выкупить и наверное выкупит.

— Если будет существовать, как единое государство.

— Поясните, — потребовал Столыпин.

— Циньский порядок прогнил, но крупной, общенациональной силы заместить его пока нет, поэтому, скорее всего, страна распадется на ряд областей во главе с местными военными начальниками.

— И вы предполагаете, что Россия должна будет участвовать в китайских делах?

— Ни в коем случае, этот кусок не по зубам, нам и Корея колом в горле встала. А вот укрепить наше влияние в Маньчжурии будет более чем уместно. Две железных дороги, у нас лес, у маньчжур зерно, может выйти крепкая связка.

Потом мы перешли опять к военным делам и я попытался изложить свои соображения о радио, автомобилях и прочем, но был остановлен словами:

— Устройство армии и флота — прерогатива Государя Императора.

Видимо, пришла пора закругляться. Что ж, и на том спасибо, что выслушал.

Я поднялся, простился и доковылял до телохранителей, только что отпущенных следователем.

— Спасибо, братцы, выручили.

— Авжеж так, Михал Митрич, алэ ж воны диты якись, меньшой ажно револьвер сронил, — прогудел первый на чем-то похожем на суржик, — от конячку насправди жаль.

— Вы откуда родом-то?

— С Кубани, с Линии, здесь по ентой, как ее, ротации! — второй говорил чище, видимо, жил в Питере дольше, чем первый.

Глава 5

Осень 1910

А еще я строил. Много.

Как начал в конторе Бари, так все больше и больше с каждым годом. Разве что во время революции стройки почти замерли, не до того было. Но зато как мы развернулись после, сколько дел у Строительного общества за последнюю пару лет! Пожалуй, это были лучшие проекты в моей жизни.

Одних гиперболоидов инженера Шухова полсотни, от водокачек до маяков. Прямо сейчас натасканные на прежних конструкциях бригады возводили на выставочном поле напротив Петровского парка радиобашню высотой в сто пятьдесят метров. Хотели-то мы триста пятьдесят и вполне могли переплюнуть Густава Эйфеля, но… деньги, деньги! Дали только на уменьшенный вариант, пришлось четыре яруса срезать. Опять же, рядом летное поле, сто пятьдесят еще туда-сюда, а вдвое выше уже сильно небезопасно.

А с каким кайфом мы считали стальной каркас восьмиэтажного ЦУМа, пардон, магазина “Мюр и Мерилиз”, вставшего между Большим и Малым театрами! Поперло, поперло, городская дума перестала кривить морду при виде семи и более этажей! В Марьиной роще нам поначалу и девять не разрешили, а сейчас совсем рядом с Тверской Эрик Нирнзее строил почти что небоскреб — целых двенадцать! Обскакал, чертов немец, обскакал.

Впрочем, и мы не в накладе — в Хамовниках вдоль Москвы-реки дома подняли восьмиэтажные. И там впервые вместо замкнутых дворов применили строчную застройку, так знакомую мне по советскому массовому жилью. Двадцать пять длинных корпусов встали с севера на юг, чтобы солнце освещало квартиры утром и вечером. Пространство между расположенными в шахматном порядке кооперативами заняли клубы-столовые, детские сады, мини-парки, отличный район получился. Как достроили — началось целое паломничество европейских архитекторов, недели не проходило без гостей. Круче всех прислало делегацию берлинское бюро Петера Беренса — он сам и трое его практикантов, принимал их Кузнецов, я по стройкам разъезжал, а как потом имена узнал, все локти себе искусал, что такую возможность упустил. А так бы висела у меня в кабинете фотография — Беренс, Гропиус, ван дер Роэ, Жаннере и Скамов. Чисто “Гомер, Мильтон и Паниковский”.

Привычку иметь запертый въезд во двор-колодец мы побороли, создали общую ограду на квартал и посадили на ворота наших сторожей в знакомой всей Москве униформе. Ладно, пока так, а в прекрасной социалистической России будущего закрытые территории изведем. А то как вспомню покинутый в XXI веке город, так вздрогну — заборы, шлагбаумы, заборы, шлагбаумы… и видеокамеры на каждом углу. Решительно никакой возможности сбрасывать хвост в проходных дворах.

А мосты! Ярославский, Муромский, Финляндский в Питере (наконец-то!), Мокринский виадук — везде руку приложил. После расчетов по Кичкасскому мосту сам Белелюбский приглашал поработать с ним над проектом железнодорожного перехода через Волгу в Симбирске. Чуть не заплакал, до того хотелось, еще немного и спихнул бы подполье на Савинкова и Краснова, а сам в инженерные дела с головой, но нельзя, нельзя.

Всего ведь не охватишь, опять же, сколько наших после первой революции в тину забилось, а я эту кашу сам заваривал, сам и расхлебывать должен.

Так что лез я не во все проекты, промку Саша Кузнецов ставил почти без меня — да и то, там мы все стандартизировали, сиди себе, собирай из готовых деталей подходящий объем. А цехов и даже заводов строилось много, очень много.

Ну и дом. Свой, по собственным чертежам, на вырост, в Сокольниках, вот уж где я оторвался по полной и, так сказать, “опередил свое время” лет на сорок-пятьдесят, такое даже Баухаузу в голову не придет. Или как раз теперь и придет — не утерпит ведь эта троица практикантов Беренса, приедет смотреть.

Суровый рационализм, никаких украшательских финтифлюшек, гладкие светлые поверхности, крутые односкатные крыши, бетонный козырек наискосок над входом… Для высокихх, от пола до потолка, окон и дверей на крытую террасу второго этажа дорабатывали обычные рамы — мало того, что их ставили парами, так еще каждая имела по два стекла, изнутри и снаружи, эдакий “четверной стеклопакет” вышел. Вообще, я очень тщательно отработал теплоизоляцию, насколько это на нынешних “войлочно-каучуковых” технологиях возможно.

Главный дом, гостевой флигель, хозблок и гараж стояли стена к стене буквой “П”. В солидном цоколе разместили нефтяной котел отопления и подключили к нему генератор и насос, а скважину пробурили прямо на участке. Туда же, в полуподвал, уехали чуланы, тренажеры и домашняя прачечная, для которой по моим эскизам построили стиральную машину. Под этим громким названием я разумел оцинкованную бочку с верхней мешалкой, с приводом от электромотора или просто от ручки. Ну и пара валков для отжима, ничего особенного, но почему-то поначалу именно стиралка стала самой большой достопримечательностью дома, даже большей, чем пылесос.

Да-да, но не этот кошмар с компрессором без малого на гусеничном ходу, которое я видел в Лондоне. Сидел я себе в гостинице, а тут приехал фургон, от него протянули в окна шланги метров по тридцать, прицепили к ним сопла, включили, адская машина взревела так, что стекла зазвенели… Сильно меня эта техника удивила, полез я тогда разбираться, а как разобрался — сразу запатентовал вполне привычную конструкцию с вентилятором, мешком и щеткой на шланге.

Аглаю от этих новшеств прямо-таки распирало от гордости, еще бы, у нее (у горничной! Только подумайте!) трижды брали интервью газетчики — про стиралку, пылесос и электрополотер. Ну, с полотером-то все проще простого было, моторчик крутит три щетки, всего-то делов. Были у меня мысли насчет электрофена, но не рискнул — влажные волосы, электричество, с изоляцией не все еще отработано, ну его нафиг, патент застолбил, а делают пусть другие.

Электрическую плиту тоже не стал, потому как единственный доступный ныне нагревательный элемент — открытая спираль, так что пусть пока газовая, на привозных баллонах. Ну и резервную дровяную предусмотрел, и возможность отопления печкой тоже, а то не дай бог случится “боевой восемнадцатый год” с топливным кризисом, а мы тут такие красивые все из будущего, но ничего не работает. А так с дровами переживем, коли совсем припрет — в Сокольниках деревьев много, а воду вручную накачаем.

Гараж на два места, с ямой, слева-справа от которой врыли подземные баки для нефти, полная автономия на полгода. Флигель с двумя квартирами для гостей, над хозблоком еще три, где обитали семейные пары — Ираида с Терентием да Аглая с Иваном, сторожем Жилищного общества — и наша новенькая, бонна Даша.

Ну и Скамовых пятеро — я с Наташей, Митя, трехлетняя Маня и годовалая Соня.

Митя как Дашу увидел, так и встал, как на стену налетел, до того на сестру, пропавшую лет двенадцать назад, походила, да и звали так же. Но нет, Сомовы крестьяне калужские, а Даша из тверских дворян. Семья у нее была совсем небогатая, из Выдропужска, и Даша закончила даже не институт благородных девиц, а Елизаветинское училище. Названия своего города почему-то стеснялась и краснела, когда спрашивали. А Митя к ней так и не привык пока — как видит, так мрачнеет.

Двадцать четыре месяца стройки и наладки, всего-то два года и ушло. Но зато теперь у нас было два пулемета, семьдесят пять тайников, пять мощнейших дробовиков Winchester M97 в штурмовом варианте по моему заказу — без приклада и с коротким стволом, гора пистолетов, четыре винтовки и ящик патронов. И еще две кладовые, куда влезали запасы еды на те же полгода. Не то, чтобы это все было нужно в доме, но раз начал строить “мою крепость”, то надо идти до конца. Единственное, что меня беспокоило — это сектора обстрела. В мире нет ничего более безответственного, чем неверно спроектированные окна первого этажа.

Но я надеялся, что все сделал правильно и если что, в доме можно будет продержаться.

А вообще за четыре года я насчитал всего две недели, когда не лазил по стройкам.

Лазил и вчера, совсем рядом с заводом Бари.

Большое строительство я и раньше видел, но обычно мы возводили разом один, максимум два цеха или квартала, а тут целых два завода, да еще каких, да с нуля!

Картина впечатляла, особенно размахом.

На самом краю бывшей Тюфелевой рощи стоял забор с воротами, над которыми реяла горделивая надпись “Фабрика товарищества Автомобильного московского общества”. В общем-то, пока это был единственный функционирующий объект завода. Даже построенное здание управления занимала контора строительства, а вокруг раскинулись работы гектаров на восемьдесят, а то и на квадратный километр.

Добрая тысяча людей копала котлованы, укладывала основания под внутризаводские дороги, гудел паровой кран, поднимая секцию фермы на опоры, на отводной ветке свистел паровозик, тянувший платформы с металлоконструкциями от завода Бари. Чуть в стороне пыхтел цементно-бетонный узел, где отливали фундаментные и стеновые блоки.

Впервые мы соединили все наши наработки в полном цикле строительства крупного объекта — модульную сетку, каркас из стандартных элементов, стены из легких бетонных блоков, поточную систему, отработанную на жилых кварталах, сетевые графики и почти все, что я знал из практики управления.

Притарахтел и встал на обочину “Мерседес-Симплекс”, из которого выбрались Сергей и Степан Рябушинские. Уже на втором шаге они влезли в размякшую землю и теперь с досадой посматривали на мои сапоги.

— Доброго здоровья, господа.

— И вам не хворать, — улыбнулся Сергей. — Как идет строительство?

— Опережаем график на пять дней.

— Что уже построено?

— Как обычно, жилые бараки и управление.

Братья покивали головами. “Американскую” методу теперь знают по всей стране и частенько используют.

— Следом завершаем учебные классы.

— Зачем? — нахмурился Степан.

— На завод потребуются грамотные рабочие, вот и учим тех подсобников, кто желает.

— Так это сколько же времени на автомастера учить!

— А нам много автомастеров не надо, автомобили будем собирать потоком, по способу американского промышленника Форда. Все действия разбиты на простейшие операции, каждую выполняет один рабочий.

Эх, им бы “Новые времена” показать, да жаль, Чаплин их еще не снял.

— Как работа над проектом автомобиля? — продолжил расспросы старший из братьев.

— Дорабатываем на заводе “Дукс”, там же испытываем отдельные узлы.

В конструкцию я ввалил все, что имел и знал по теме — патенты на бензиновый и масляный фильтры, реечную рулевую передачу и даже неведомый пока бампер. Сильное впечатление произвела и концепция легкосъемного колеса, а также комплект из домкрата и запаски — колоссальной головной болью автомобилистов были проколы, в основном, из-за потерянных на дорогах подковных гвоздей, а насмерть присобаченные колеса превращали замену спустившей шины в непростой силовой аттракцион.

Но больше всего испытатели оценили привычные мне органы управления.

Тут об эргономике имели весьма смутное представление и автомобиль вполне мог иметь восемь (восемь!) рычагов управления. Топливный кран и регулятор подачи могли заботливо вынести к правому заднему сиденью, зеркальце уровня воды в системе охлаждения назад, под локоть водителя и так далее.

Именно про вождение таких машины написал недавний Нобелевский лауреат Редъярд Киплинг, один из первых автомобилистов Англии: “Если бы я был лучезарным павлином, в хвосте которого две сотни воспаленных глаз, они понадобились бы мне все до единого для этой работенки!”

Так что газ-тормоз-сцепление, рукоятка передач на руле, ручник, панель приборов с кранами и переключателями стали прорывным ноу-хау.

— Испытания проходят удачно?

— Не совсем, пока не получается глушитель.

Я помнил, что там в основе перфорированные стенки, но где, сколько, каких? Возможно, придется меняться патентами с тем, кто его уже создал.

До вечера братья шагали вместе со мной по площадкам, заляпали свои брюки по колено, но в целом покинули стройку весьма довольными увиденным.

Автомобильную эпопею я затеял давно.

Еще не гремели классовые бои, а я уже отслеживал московский рынок автомототехники. Как в любом свежем деле, сулившим хоть какие-то прибыли, невероятную толчею создали энтузиасты и доморощенные кулибины. Похоже, самобеглые повозки клепали все, кто обладал способностью отличать шарнир от шестеренки. Сотни фирм, названия которых я никогда раньше и не знал, вроде Делонэ-Бельвиль, Ганза, Пикар-Пикте, Адлер, Даррак, Торпедо, Штейдель, Шарро, Минерва, Берлие, Дион-Бутон заполняли страницы каталогов, причем каждое их угробищное творение рекламировалось как самое удобное и потрясающее, прямо-таки совершенство в металле. Даже производитель пулеметов Гочкисс и те самые братья Наган не избежали этой повальной моды. Среди сонма марок и компаний изредка мелькали более знакомые Бенц, Мерседес, Олдс и, разумеется, приснопамятный Лорен-Дитрих.

Хуже, что творцы пока не нащупали основные принципы и ваяли кто во что горазд — попадались автомобили с паровыми двигателями, с управлением ручкой, эдаким, прости господи, стимпанковским джойстиком, и даже совсем дикие для меня устройства с фиксированной скоростью — едет она восемь километров в час, вот и ладушки, а больше или меньше — ни-ни.

Производили авто электрические, двухдвигательные и черт его знает какие еще. Я даже опечалился, а не обойдут ли эти изобретательные сукины сыны десятка три моих патентов, лежащих как раз в мэйнстриме автостроения. И понял, что если хочу что-то сделать хорошо, то надо впрягаться самому.

Еще в 1902 году я сумел отговорить Юрия Меллера, владельца завода “Дукс” от производства паромобилей, что Юрий Александрович каждый раз с благодарностью вспоминал при наших встречах и по сей день.

К 1908 году многое уже сделали лидеры — кардан, барабанные тормоза, магнето, вот я и подготовил папочку со всем этим богатством, приправил своими патентами и нарисовал, так сказать, концепт-кар. Не могу сказать, что я сильно понимаю в автомобилях, но кто из моего поколения не стоял в восхищении около родительского или соседского гаража, где старшие возились с главным символом принадлежности к советскому “высшему обществу” — “москвичом”, “копейкой” или даже “шахой”? Кто из влезших в бизнес в начале девяностых не столкнулся с почти полным отсутствием сервиса на подержанные иномарки и не ремонтировал свою таратайку самостоятельно?

Наш же двор имел особую причину для гордости — унаследованный соседом трофейный “Опель-Кадет”. Вот с ним-то дядя Вова и возился по выходным, время от времени доверяя пацанам подержать ключи, а то и покрутить гайки. Когда нам исполнилось по двенадцать-тринадцать и он стал воспринимать нас как нормальных помощников, машина давно отметила сорокалетний юбилей.

Из родного до такого возраста дожили рама и кузов, а в остальном чудо техники состояло из деталей “Москвича-401”, репарационного клона “Кадета”, да еще с вкраплениями совсем чуждых имплантов.

Вот с эскизным проектом на основе такого опелька я и приступил к челночной дипломатии.

Первым я окучивал как раз Меллера, с ним мы проспорили часа три над концептом, и еще часа три на следующий день над проектом автозавода. Переносить производство Юрий, естественно, не хотел, но в создание передовой по нынешним временам машины поверил и с некоторыми оговорками решил принять участие в деле.

Вторым в списке значился Эммануил Людвигович Нобель, знакомый мне со страшного дня Кровавого воскресенья, когда на его заводе “Русский дизель” работал наш штаб.

Он с интересом просмотрел мои наброски, задал несколько технических вопросов, а затем перешел к главному:

— А зачем вам в этом деле “Бранобель”?

— Бензин.

— Простите?

— Топливо для двигателей внутреннего сгорания.

Эммануил задумчиво потеребил бороду. При нынешнем крекинге выход бензина был невелик, еще совсем недавно его продавали как антисептик пузырьками в аптеках, ну пятна он еще хорошо выводил, но серьезным коммерческим продуктом пока не был.

— Если я правильно понял, вы предлагаете создать рынок для бензина и вывести его с третьих ролей на авансцену?

Люблю иметь дело с умными людьми, особенно инженерами. А если еще и с коммерческой жилкой…

— Да. Вот, посмотрите, — я раскинул на столе заказанные в Штатах фотографии первых автозаправочных станций. — Американцы сейчас впереди всех в автомобильном деле, мы догоняем. Рано или поздно мы придем к тем же решениям, но уже сейчас можно застолбить за собой рынок и развивать не только производство машин и крекинг нефти, но и обслуживание техники.

Я знал, что Нобель поймет такой подход — их собственная фирма на нем и выросла, создав полный цикл от разведки нефти до сбыта продуктов из нее, ну и по ходу дела превратила керосин из экзотики в массовый дешевый продукт, нужный в каждом доме.

И он понял, даже несмотря на то, что его любимые дизеля оставались в стороне, но я это учел и намекнул, что если их сделать компактнее, то они могут очень пригодиться на грузовиках и особенно на тракторах.

Третьим в мои хищные лапы попал свой брат-прочнист Дима Рябушинский, фанат аэродинамики, ему я поведал план создания завода двигателей и таким образом вышел на его братьев.

Я не помнил, кто именно из них в моей истории стал основателем АМО, поэтому обратился ко всем сразу, ну, за исключением Николаши, тот с головой ушел в искусство и красивую жизнь. Павел был занят текстильным производством, Михаил банковскими делами, так что главный разговор я провел с Владимиром, Сергеем и Степаном.

Начал, как уже привык, с большой войны и с того, что она создаст колоссальную потребность в средствах транспорта.

Про войну я талдычил всем, кому не лень, потрясая для убедительности книгой Блиоха и тыкая в те места из нее, которые совпадали с полученным на русско-японской войне опытом — пулеметы, бронепоезда, окопы на сотни километров, колючая проволока и прочее. И добавляя свои “прогнозы”, которые, несмотря на то, что я помнил далеко не все, сбывались с довольно большой точностью.

— Ваши соображения насчет войны весьма любопытны, — начал старший, Сергей, — не могу сказать, что вы меня полностью убедили, но вот идея поставок автомобилей Военному ведомству мне кажется заманчивой.

Еще бы, госзаказ, любимое дело всех буржуев.

— Сколько автомобилей, по вашему мнению, должен производить завод?

— Не менее пятисот в первый год.

При цифре “пятьсот” собрание покачнулось. Это же громадная, запредельно большая для России цифра! Раскрученный “Руссо-Балт” за все десять лет своего существования столько не произвел — машин четыреста, что ли…

— И как вы намерены обеспечить сбыт такого количества? — скептически поджал губы Владимир.

И я выложил на стол тузы из рукава.

— Вот анализ на основе данных, предоставленных союзами артелей и кооперативов, по ним годовая потребность в грузовых автомобилях составляет минимум триста пятьдесят штук, именно на эту цифру я и ориентировался. А при благоприятных условиях — до семисот.

— И вы уверены, что купят при цене в три тысячи рублей?

— Там ниже указано, что уже сейчас в артелях работают около тысячи паровых плугов, почти пятьсот тракторов и свыше ста автомобилей, а также паровые молотилки, локомобили и другая столь же дорогая техника в немалом числе. Вот еще справка Николая Карловича фон Мекка, председателя Московского клуба автолюбителей, он считает, что при цене на автомобиль в три-четыре тысячи рублей можно будет продавать не менее четырехсот легковых машин в год, расчеты прилагаются.

— Так это придется делать отдельно грузовик и отдельно авто!

— Нисколько. В основе лежат одна рама двух типоразмеров, одна трансмиссия, два мотора, и две кабины. На выходе получаем сразу четыре автомобиля — кабриолет, лимузин, легкий и тяжелый грузовик.

— А облегченные двигатели, — влез Дима, — позарез нужны авиации.

— Сиди уж, — пробурчал Степан, — все бы тебе с аэропланами играться.

Но я видел, что цифры пробрали его до печенок и поспешил подпустить малость лести:

— На сегодня пайщиками готовы вступить конструкторское бюро завода “Дукс”, товарищество “Бранобель”, союзы артелей и ряд частных акционеров. Мы можем начинать уже сейчас, но хотелось бы видеть среди основателей и дом Рябушинских, людей опытных в деловом мире, любящих технику и с поддержкой крупного банка.

Вот я их и уболтал. Моя доля составила всего пять процентов, Рябушинские и Нобель откусили по тридцать, артелям досталось двадцать, Меллеру тоже пять, остальное разошлось по мелочам. Неплохой расклад, никто из тяжеловесов не доминирует, если, конечно, они не сговорятся.

Глава 6

Зима 1910-1911

Возвращение Зубатова к “работе” пошло ему на пользу и сейчас он выглядел подтянуто, а не как полный старик три года назад. Тогда, оставшись без дела во владимирской ссылке он понемногу опускался, несмотря на старания Александры Николаевны, его жены, и все меньше следил за собой.

Помогли мемуары — вначале через силу, а потом, когда втянулся, Сергей Васильевич строчил ежедневно, ходил в городскую библиотеку и выписывал нужные книги и журналы. Отличное сочинение получилось, кстати говоря, немало нам помогло.

А уж когда мы уболтали бывшего шефа охранки работать на революцию… Есть разные типы людей, одни не могут жить без выпивки, другие без адреналина, а вот Зубатову нужны были вербовки и оперативные комбинации. Так что в свои без малого пятьдесят он почти расцвел.

— Ну-с, Михал Дмитриевич, шах, — конь перепрыгнул с белой на черную клетку, как в старые времена в Московском художественном кружке.

— А мы его слоном. Бью.

— А мы... А мы… ладье… аааа, хитрец какой, вижу вашу ловушку, вижу! Вот так.

Во Владимир я приехал по делам Жилищного общества. Губернский истеблишмент, долгое время с завистью смотревший на наши кварталы, наконец-то соорганизовался и создал кооператив. Размах, конечно, с московским не сравнить — планировался всего-навсего один четырехэтажный дом, но для тридцатитысячного города и это было хорошо.

А еще конспиративная встреча с товарищами из Иваново, ревизия в здешнем союзе артелей, разговор в земстве, вдруг возжаждавшем капитальный мост через Клязьму и еще парочка местных дел. Как говорится, чтобы два (три, четыре) раза не вставать. Ну и в села Орехово, Зуево и Никольское, которые вместе были раза в два, а то и в три крупней Владимира, на обратном ходу заехать.

— Скукотища тут смертная, — жаловался тем временем Зубатов. — Если бы не вы, наверное, горькую запил. Да и как тут не запьешь — заведения на каждом углу…

— Да, я заметил…

— В пять раз больше, чем в среднем по России! На взрослую душу — шесть ведер водки в год!

Ни хрена себе, это сколько же в литрах получается, семьдесят пять? Здоровы владимирцы горькую хлестать...

— А вы, Сергей Васильевич, утешайтесь тем, что сосланы сюда вслед за самим Герценом.

— Все вам шуточки. А тут, кроме библиотеки да театра в Народном доме, ничего нет. Электростанцию только два года как сподобились построить. Летом хоть с удочкой посидеть можно, а сейчас? По Шелопаевке вдоль Больших рядов гулять?

— А давайте мы вас в Европу переправим, в Швейцарию?

Зубатов поднял ошеломленный взгляд, а я продолжил:

— Только представьте — первоклассные озера, гористый воздух и кругом сплошные французы, а?

— Бросьте, я под надзором. Да и семья… — ага, отрицание, начал искать отговорки.

А ведь внезапно брошенная фраза может стать неплохим вариантом, тогда в любой момент можно будет издать его книгу, не подставляя автора.

— Да тут люди с сибирской каторги бегут, не то что из Владимира. Бумаги на чужое имя, окно на границе, только подумайте, какое приключение!

— А жена? — во-от, торг, он, походу, уже согласен.

— Заранее выедет в Европу на лечение. Есть доктора, напишут нужное заключение, подадите прошение о паспорте и в поезд. А через месячишко и вы следом. Контора патентная работает, проценты из фирм капают, средства есть, — я прямо чувствовал, как у меня раздваивается язык, вместо слов раздается шипение и чешуйчатый хвост подпихивает Зубатову яблоко, — дом купите, даже по Европе успеете поездить, пока не началось.

Сергей медленно покачал головой, ему-то мои прогнозы про войну без надобности, он и в планшете много чего видел.

***

А пока он там думал да собирался, в Европу поехал я, доделывать что не успел из-за вызова Столыпина.

И не куда-нибудь, а в Ниццу, великокняжеский заповедник. Нет, не бомбы бросать, а на встречу с Морозовым. В Цюрихе я забрал Митю и мы двинулись на Милан, через Сен-Готардский тоннель. По дороге в городах концерты давали, с большим успехом. В смысле все время, пока поезд тащился вверх и вниз по альпийской колее и дальше, через Милан и Турин и вдоль Средиземного моря, говорили о смысле жизни.

— Почему все-таки землеудобрительные вещества, Михаил Дмитриевич? — несмотря на то, что Митя считал меня отцом, обращался он все равно по имени-отчеству. Впрочем, сейчас обращение к родителям на “вы” в порядке вещей.

— Очень большие перспективы, Дмитрий Михайлович, — улыбнулся я парню.

Вернее, уже крепкому молодому мужчине, за два года в университете он вытянулся и заматерел, что ли. Никита Вельяминов гонял его в хвост и в гриву и по делам, и на тренировки, и по учебе, Митя вкалывал без просыпу, оттягиваясь только во время редких наездов в Москву. Даже волосы потемнели и глаза немного, покажи калужской родне, так и не узнают…

— А лучше как доедем, спросишь у хозяев.

На вокзале встречала нас дивная парочка, Морозов и Федоров, которого мы приставили к Савве Тимофеевичу после событий в Москве и вала угроз от черносотенцев. Вернее, командировали мы поначалу не Ваню, но четыре первых кандидата с текстильным магнатом не ужились, Морозов пробовал не ужить и Федорова, что закончилось чуть ли не дракой. Как ни странно, именно это и примирило Савву с телохранителем — понравилось упертость и что Ваня не прогнулся. Да и выглядели они сейчас под стать друг другу, невысокий коренастый Федоров и похудевший, но все равно монументальный Морозов.

С 1905 года Савва проводил в Европе куда больше времени, чем в России, жена его в Москве крутила роман с градоначальником Рейнботом, пока того не отрешили от должности и не упекли под суд. Ну и на фоне разъезда с женой у блудного сына улучшились отношения с матерью, Марией Федоровной, главой клана Морозовых. И новое, большое дело с хорошим потенциалом тоже влияло, а может, зверобой помог, во всяком случае, того нервяка, что я в нем помнил с нашего знакомства, уже не было. Да, ультракупеческая внешность улетучилась, сейчас он выглядел как и положено инженеру, разве что щеки малость обвисли, но за бородой почти незаметно.

Мы облобызались, охлопались, повосторгались друг другом, Морозов распорядился насчет багажа и показал рукой на выход с перрона. Мы с Савой впереди, а сзади Федоров и вцепившийся в него радостный Митя, еще бы, сколько лет не виделись

На улице вокруг извозчиков колготилась прибывшая с поездом и встречающая публика, толпу прорезали носильщики с портпледами и кофрами, за углом вокзала грузили багаж — диван, чемодан, саквояж, картину, корзину, картонку... Без маленьких собачонок тоже не обошлось, несколько дам держали на руках мохнатые недоразумения семейства псовых, точь-в-точь как в покинутом мной времени.

— Что же вы не на великокняжеском поезде, так?

— На каком? — переспросил я, что-то такого в расписании не помню...

— Так называют поезд Петербург-Ницца, — в словах Савы слышалось явное неодобрение, даже презрение ко всей этой своре дармоедов императорской крови.

О да. “Принцы, принцы, всюду принцы!”, как писал Мопассан. Отечественная аристократия сильно полюбила этот городок, да и весь Лазурный берег. Тут тебе и единственное русское кладбище за пределами России и пляж под названием “Маля”, в честь той самой Малечки Кшесинской, пассии трех великих князей, и множество вилл, построенных русскими. Век другой — картина все та же.

— Пойдемте...

— Пешком?

— Представьте себе. Этот вот, — Морозов махнул веснушчатой рукой в сторону Федорова, — заставляет... так?..

Ваня набычился, но в глазах играли веселые искорки.

— Так почему же Ницца? — поспешил я спросить, не дожидаясь очередной перепалки слесаря с миллионером. — Коли вы так бездельников-аристократов не любите?

— А мы завтра отсюда в Грас уедем... так?..

По дороге Морозов рассказал мне, что тамошняя фирма “Роберте” влезла было в производство удобрений, но не преуспела, изначальный бизнес, сырье для парфюмерии, приносил заметно больше выгоды. Вот они и решили отказаться от лишнего и сейчас можно было выкупить оборудование и патенты подешевле. А вот немцы, лидеры в химической промышленности, уже год как закручивают гайки и тормозят частные и государственные контракты с Россией — еще один фактик в копилку доказательств близкой войны.

Наутро мы двинулись в Грас.

— Савва Тимофеевич, а вот гляньте, мне из Америки прислали, вам, как химику может быть интересно, — я достал из своей малость потертой сумки, уже третьей, две другие сносил напрочь, пачку бумаг и положил их на столик купе.

— Способ получения нерастворимых продуктов из фенола и формальдегида, — зарылся в них Савва, — нерастворим... не проводит электричества... не пропускает воду, твердый, Бэйкленд Лео, исходное сырье... так?.. фенол, то есть карболка… Интересный материал.

Морозов потер мочку уха, прищурил глаз и после паузы и погрозил в пространство указательным пальцем:

— А ведь у нас то же самое пытаются сделать... за Клязьмой, в Дубровке, у Брашнина на фабрике, от моей Никольской мануфактуры... так?.. в трех верстах.

— Фенолформальдегидные смолы из нефтяных дистиллятов? — блеснул познаниями Митя.

— Они самые.

И два химика углубились в обсуждения, в которых мы с Ваней ни черта не понимали. Только изредка проскакивали знакомые мне слова — полимеризация, пластическая масса, реакция.

— Так что же, Савва Тимофеевич, — влез я в паузу, — имеет смысл этим заниматься?

— Интересный материал, — повторил Морозов, — так?.. думаю, что электрическим компаниям много чего сделать можно будет... Надо бы к брашнинским присмотреться.

На завод мы с Митей не пошли, просто погуляли по городку, погрелись на здешнем зимнем солнышке, благо противного ветра не было и уже к вечеру все вместе сели на обратный поезд в Ниццу и продолжили химические разговоры.

Митя наконец-то смог задать свои вопросы Морозову про удобрения.

— Так?.. Митя, богатое это дело...

— Большие прибыли, Савва Тимофеевич?

— Не в деньгах дело, пользы много. Россия страна крестьянская... на сельском хозяйстве стоит, значит, будут удобрения, будут и урожаи. Опять же, Михал Дмитрич всем уши прожужжал... так?.. про близкую войну.

— А при чем тут война?

— Ты же химик, так? Азотные соединения это же пороха, взрывчатка, красители, да мало ли что. — сожмурился Морозов как довольный кот. — И все еще впереди... ничего, как развернемся, всю Россию удивим!

— А вот немцы грозятся азот из воздуха получать! — выпалил Митя.

— Это кто ж тебе такое сказал, так?

— Товарищ на стажировку в университет Карлсруэ ездил, там профессор Габер над этим работает и результаты уже есть!

Габер… Габер… это не тот ли самый синтез аммиака, на котором немцы всю Мировую войну выезжали?

— Сам занимается или на кого-то работает?

— Вроде на завод баварский, не помню…

— Бадише Анилин унд Сода Фабрик? — Морозов весь сосредоточился и подался вперед, насколько это было возможно в нашем сидячем купе.

— Да, точно, — растерянно выдохнул Митя, — а вы откуда знаете?

— Там больше некому. Любопытно, чрезвычайно любопытно…

Вот надо бы уточнить и узнать, тот ли это синтез, а если тот, может, как-то технологию добыть. У нас-то все сплошь чилийская селитра, а с ней вроде был какой-то крупный облом в самом начале войны. Да, впрочем, с чем только обломов не было.

— Митя, а ты своего товарища поспрашивай, только так, вскользь, чтобы не подумал, что интересуешься. Ну и других, кто в это самое Карлс… Карсл… — неожиданно запнулся я.

— Карлсруэ, — подсказал Митя.

— Да-да, и всех, кто туда, ездит, тоже аккуратно расспроси. И сразу дай мне знать.

— И мне тоже, так?

— И Савве Тимофеевичу тоже.

Как ни странно, в теплом Провансе ночью было холодно, рамы-то одинарные, все в расчете на южный климат. Зимой в номера подавали грелки и длинные мешочки, набитые песком — класть под двери, чтобы не дуло. Дуло, конечно, исчезло, но сильно теплее не стало, так и кутался всю ночь в два одеяла, но на удивление отлично выспался.

И даже видел вещий сон. Про бакелит, ту самую американскую пластмассу. И про карболит, как его называли у нас. Вот в старых-старых фильмах у американских детективов и советских наркомов такие черные телефоны на столах стоят, так это как раз бакелит. И про феродо приснилось, тормозные колодки из бакелита и асбеста.

Интересно мозг работает, может, надо чаще на холоде спать?

А так Мите сразу две дороги в жизни — как закончит через два года университет, может азотом заниматься, может пластмассами, и там и там впереди планеты всей. Ну, не всей, но на острие прогресса уж точно.

Утром неугомонный Морозов потащил нас гулять на Colline du Chateau. Виды оттуда, конечно, потрясающие — замки-то строили на возвышенностях, вот с этой известковой скалы такие панорамы открывались, что закачаешься.

От самого замка и более поздних бастионов почти ничего не осталось, срыли по приказу Короля-солнце, но Савва Тимофеевич нашел, чем удивить. Чуть ниже по склону лежало старое кладбище Шато, на аллеях которого, среди беломраморного изобилия, стояла черная статуя длинноволосого бородатого человека в старомодном сюртуке и со скрещенными на груди руками.

— Вот, известный колокольных дел мастер... так?.. на всю Россию трезвон поднял!

Бог ты мой, да это Герцен!

— Concession a perpetuite, — я уставился на выбитые на постаменте буквы, пытаясь расшифровать этот девиз, но затупил и завис.

— Вечное владение... писал, писал, по эмиграциям скитался, а всего себе вечного выписал могилу на кладбище.

— Ну, не скажите. Российское болото взбаламутил.

— А толку? Нам должно работать... только работа дает смысл в жизни, работа обогащает мир и человека...

— То есть, работать ради прибыли? — влез Митя со своим максимализмом.

— Нет, не деньгами... так?.. а сознание мое, меня как личность. Ради одной прибыли работать неинтересно. Ну купишь особняк, выезд богатый, или там брильянтов...

Я мысленно продолжил — футбольный клуб, яхту в двести метров, остров на Карибах…

— А дальше-то что? С собой не заберешь... так?.. вон там, видишь? Вилла Valrose, три года вся Ницца с округой строила. Фон Дервиза, воротила был первейший… Нахапал на казенных железнодорожных подрядах, дом в несколько миллионов встал… И что? Тридцати лет не прошло, как помер — и уже не помнят… А вот твои немцы если смогут, всю землю накормят… так?.. это по настоящему, это надолго.

Угу. И еще понаделают отравляющих газов.

***

Морозов и Федоров на вокзале усадили Митю в поезд на Цюрих, а меня отправили в другую сторону.

Вот тут пожалеешь, что латыни не учился — с итальянцами на немецком или английском объясняться бессмысленно. На французском же через пень-колоду, но с грехом пополам и пересадками добрался я до Бари, где начинается “каблук” итальянского сапога. И до глухой виа Лючера на задворках станции, куда я попал уже совсем в темноте. Сам бы я ее хрен нашел, заблудился в местных закоулках, да выручила, как обычно, международная солидарность трудящихся — встретили меня еще на вокзале тутошние анархисты, встретили и довели до нужного места.

На путях посвистывали паровозы и лязгали буфера вагонов на сортировке, за углом, судя по крикам, происходил семейный скандал. Или не скандал — в Апулии народ экспрессивный, может, они так друг другу радуются.

С номерами на домах было совсем худо, но улочка небольшая и вскоре я остановился у маленького домика, вполне подходившего под описание. За окнами, прикрытыми ставнями-жалюзи, несколько голосов тянули печальную песню, шедшую совсем вразрез с моими представлениями об итальянских мелодиях. Но после небольшой паузы хор внезапно грянул разудалую Hey, hey, daloy politsey и после слов Daloy samoderzhavyets v’rasey я понял, что пришел по адресу.

В последний раз с Маней Вильбушевич мы виделись лет восемь тому назад, когда Зубатову прикрутили фитилек и он был вынужден распустить Еврейскую независимую рабочую партию, а я переправлял активистов в Палестину. Маша поначалу пыталась осесть в Италии, но вскоре перебралась в Яффу, вышла там замуж, стала организатором отрядов самообороны, пропагандировала создание протокиббуцев, в общем, была при деле.

Из России буквально за день до меня прибыла группа Иосифа Трумпельдора, которого мы выцепили еще в японских лагерях военнопленных. Ну в самом же деле, выдающаяся личность — мало ему, что еврей, так еще и Георгиевсикй кавалер! Правда, полный бант достался ему ценой потери левой руки, но боевого характера это никак не изменило и после возвращения из плена он по-прежнему агитировал за переезд в Палестину и создание там… артелей. Ага, сельскохозяйственных. Ну наш же человек, сто процентов, как такому не помочь? Да, через Одессу было бы короче, но у Маши случились дела в Италии, и мне надо было туда же, так что я оплатил группе Иосифа проезд до Бари и организовал встречу.

— Добрый вечер, Михаил Дмитриевич! — обрадованно вскочила Маша, такая же веселая и круглолицая, как и раньше.

— И вам шалом алейхем!

— Алейхем шалом... добрый вечер… шалем у-враха… — вразнобой ответили мне.

— Уже перезнакомились?

— Да, спасибо! Иосиф точно тот человек, который нам был нужен!

Мы помянули некоторых общих знакомых, Маша рассказала о Гоце, взявшем на себя всю работу по созданию и обеспечению подпольной структуры на Ближнем Востоке, а я передал ей свежий списочек выехавших в Палестину. И напомнил про Гришу Радомысльского, присовокупив, что он хороший организатор, только его, бывает, заносит, и надо в кулаке держать. Маша кивнула и перешла к делу.

— Мы сейчас формируем организацию самообороны, очень нужны люди, особенно понимающие в военном деле, вот как Иосиф.

— Я помню, и всех, кого могу, направляю к вам.

— И оружие нужно.

— Тетенька, дайте воды напиться, а то так есть хочется, что переночевать негде… — неожиданно поддел Машу солдатской шуткой Трумпельдор, придав своему вытянутому лицу максимально просящее выражение, но она только рассмеялась.

— Винтовки Краг-Йоргенсена подойдут? — мы потихоньку избавлялись от разнобоя и запасов всякого экзотического оружия. Сколько-то мосинок да наганов были у нас и раньше, новые добывали разными криминальными методами или покупали у вороватых интендантов и складских фельдфебелей.

— Нам все подойдет.

— С Крита забрать сможете?

— Далековато, но, думаю, сможем.

— Тогда передадим еще десяток пулеметов Мадсена, патрон тот же. Пулеметы не новые, но вполне рабочие.

Иосиф прямо расцвел и радостно потеребил ежик своих коротких волос. А потом Маша рассказала о самой большой проблеме переселенцев. Турецкая администрация не разрешала строить на честно купленной для еврейских артелей земле. И получалось, что все лежит впусте — добираться работать в поле из городов было невозможно, слишком много времени уходило на дорогу.

— И что, никакой лазейки? Вы же хитрые ребята, наверняка можно турок как-то обдурить.

— Да есть там одна дырка в законах, но узкая-узкая. Если возвести здание от заката до рассвета, за одну ночь, то его не трогают.

— Так за чем же дело стало? — брякнул я не подумав, а потом сообразил, что до массированного применения техники и легкосборных конструкций еще далеко. Но, в конце концов, сионист я или нет, инженер или где? Неужели не сделаю такой проект под местные условия? И пока Маша и собравшиеся удивленно на меня смотрели, продолжил. — Мы вот щитовые домики не торопясь наловчились за два дня собирать. Полагаю, у вас тоже можно что-то подобное придумать. Отпишите мне, что есть из материалов, может, какие строительные машины или механизмы, сколько людей вы можете собрать, а я прикину. Во всяком случае, несколько сторожек и наблюдательную башню за ночь возвести можно.

Мы обсудили детали, которые смогли вспомнить, а потом меня веселой компанией проводили до центра Бари, тут все было рядом, полкилометра туда, полкилометра обратно и распрощались.

Глава 7

Весна 1911

К лучшей на острове гостинице “Куисисана” вела длинная щель полутораметровой ширины с гордым названием “виа”. Несмотря на статус улицы, годилась она разве для некрупного ослика с парой полупустых мешков, набей мешки поплотнее — и не пройдет, не говоря уж о повозке. Понятно, что об автомобилях тогда слыхом не слыхивали, но как они тут при Тиберии жили, с такой ослиной логистикой, остров-то императорский?

Впрочем, как и в любом поселении на горе, тут все построено на экономии пространства — дома наезжали друг на друга, а улочки больше походили на коридоры. Даже городская площадь Капри была меньше, чем дома многих олигархов, в которых мне когда-то довелось работать, а главный собор Святого Стефана так сразу и не найдешь, он спрятался в очередной щели, куда попасть можно по мощеной лесенке за углом дома.

Одно счастье, обиталище Горького близко, по чуть более широкому проходу немножко в горку, до той самой площади, направо не доходя до башни с часами, и вверх по ступенькам на виа Лонгано, до поворота на виа Сопрамонте. Вот слева и вилла “Спинола”, триста метров все путешествие.

Сюда Горький с Андреевой перебрались два года назад, раньше они снимали дом на южном берегу, но уж больно там средневеково было — ни электричества, ни отопления, зимой грелись жаровнями. На новом месте с этим попроще, хотя бы камин и газовое освещение есть. А вот с питьевой водой на острове швах, возят в цистернах из Неаполя и Сорренто. Недаром здоровенная вилла Тиберия построена вокруг бассейна для сбора дождевой воды — небольшого такого, соток на девять всего.

А вообще что император, что великий пролетарский писатель выбрали отличное место. Климат изумительный, страна в числе “держав”, то бишь с цивилизацией более-менее, на острове народу меньше, чем на материке… Живи, нюхай целебный морской воздух, да пиши. Что Горький и делал — порадовал пьесой “Васса Железнова” да повестью “Матвей Кожемякин”, и каждый день, размеренно и непрерывно, трудился над текстами.

А еще там в комнатке с видом на море временно проживал и второй литератор — Старик, изредка гостивший на острове.

— Маша, вы героическая женщина, — чмокнул я ручку Андреевой, — решительно не понимаю, как вы управляетесь со всем этим кавардаком, да еще успеваете писать и переводить.

Даже сейчас, на переломе от зимы к весне, гости бывали в доме чуть ли не ежедневно, а уж что творилось тут летом! Говорят, один турист даже принял виллу за ресторанчик и зашел поесть — и его накормили.

— Да уж, — прогудел Горький, — только наверху и спрячешься, а Маша внизу оборону держит.

— Ну, раз так, давайте-ка мы со Стариком пройдемся, чтобы разговорами вам не мешать.

— Надеюсь, не в горы? — саркастически глянул на меня Ильич.

— Нет, я тут нашел одну маленькую тратторию, там играют в шахматы.

Был у меня один неприятный разговор. Слишком многие после эйфории первой революции, когда казалось, что вот-вот, еще одно усилие и победа, а вместо этого наступил большой облом, пустились кто в разгул, кто в мистику, кто просто оставил движение, не избежал этого и Ленин.

Наши ребята отрабатывали трех агентов охранки и по ходу дела выяснилось, что он слишком часто стал ходить по ресторанам и кафе, ссориться с Надей, да и нервных срывов несколько было. Вот это все, как только мы устроились за столиком с шахматами, я и выкатил под соусом, что дел выше крыши, долой пессимизм, да здравствует пролетарская революция.

— Ну и кто вам это все сказал? — с вызовом спросил Старик

— Например, Парвус, — не преминул я вбить лишний клинышек, — он весьма удивлен вашими словами о неудавшейся революции и о пролетариате.

— Рабочий класс у нас еще гнилой, говно, — внезапно взорвался Володя. — Дальше своего носа ничего не видит.

— А другого рабочего класса у нас нет, — белые и черные фигуры тем временем вели свой танец на доске. — Думаете, в Германии лучше? Расспросите Бебеля или Розу Люксембург, боюсь, там тоже самое. Класс надо воспитывать, а вы сами говорили, что только революционная интеллигенция может осознать проблему и повести пролетариев за собой. Ходите.

— Гм-гм… Воспитывать… а смысл? Мне все чаще кажется, что революция проиграла.

— Нет, Старик, это был всего лишь дебют.

Ленин махнул рукой и пустился перечислять нарастающие проблемы. В России со всей очевидностью складывался супер-монополистический капитализм, прямо по классике — буржуазия объединялась в тресты, картели и синдикаты. Как грибы росли всякие “Продаметы”, Общества спичечной торговли, объединения “Медь” и “Гвоздь”, возникали военно-промышленные группы и банковские монополии. Формально они были вне закона, но прекрасно себе существовали, да еще и вовсю пользовались поддержкой правительства. А оно, в свою очередь, цеплялось за “православие, самодержавие, народность”, за идею “народа-богоносца”, сильно не любило либералов, не говоря уж о тех, кто левее. И давило рабочих и крестьян, прикрываясь “единением православного царя со своим народом”, да еще негласно подпитывало черную сотню.

И тут меня как озарило — а ведь России прямо-таки повезло с Николаем!

Вернее, с тем, что он не был решительным и харизматичным лидером, как его отец. Ведь все, все было на мази, оставалось только добавить вождя — и вуаля, полный комплект для формирования фашистского режима, со всеми пирогами, от традиционализма до милитаризма! А если еще вспомнить, что Александр III евреев, прямо скажем, не любил…

Б-р-р. Прямо шерсть дыбом.

Отличный был шанс обскакать нацистов, одно счастье, что в России, которую мы потеряли, расизм не прижился, а так все до мелочей, даже оккультные общества и предсказатель при дворе. Крупные финансовые монополии уже проклюнулись, а за годы Первой Мировой они еще силенок наберут, неизбежный рост в те же годы национализма, к ним добавим пережитки военно-феодального государства…

Корнилов в диктаторы — из той же оперы. И туда же изданная после революции эмигрантами в Харбине книжка “Первый русский фашист Петр Аркадьевич Столыпин”, все в тютельку. И вопрос “а нафига вообще было делать революцию?” получает неожиданный ответ — хотя бы потому, что фашистскую Россию (хорошо-хорошо, не фашистскую, а национально-авторитарную или там корпоративистскую, не в названии дело) англосаксы мочили бы хлеще, чем Германию. И вместе с немцами, между прочим. Ишь, русские недочеловеки в уберменши возжелали!

Вот и получается, что со Столыпиным нам светит крайне неприятный режим, а без Столыпина — куча проблем в Первой мировой. Куда ни кинь, всюду клин. Верно говорят, что не бывает выбора между хорошим и плохим решениями, выбор обычно между хреновым и очень хреновым.

В этих мыслях фигуры я двигал наобум и партию безобразным манером слил, Ленин даже попенял мне. Расставили снова, и тут я сел на своего любимого конька, начал про грядущую бойню, уже в свете постигшего меня озарения. Что не время, мол, расслабляться. Что ждут нас, товарищ, классовые битвы неслыханной силы и размаха и к ним надо быть готовым. Не скажу, что Ильич воспрял, но как-то повеселел и отвечал живее, да и следующую партию тоже выиграл.

Мы продолжили матч, время от времени камерьере приносил нам что-то из еды и даже новый кувшинчик вина, а после моего пассажа о том, что все социал-демократы Европы кинутся поддерживать свои правительства в этой войне, разговор естественно перекинулся на национальный вопрос.

— Вы же знаете, Сосед, что все эти освободительные движения — чистый буржуазный национализм. Поглядите хотя бы кто там во главе, та же самая интеллигенция и либералы, только в Москве у них идея “свободы”, а во Львове — “самостийности”. И точно так же, как царское правительство подпитывает тамошних русофилов, так австрийское — наших украинофилов.

Надо же. А ведь стоило Ильичу в моей истории перебраться в 1912 году на территорию австро-венгерской Галиции, как он тут же стал радикальным сторонником украинской независимости и писал, что “ Галиция — единственный уголок украинской свободы”. Ничего, тут у нас никакого “Ленина в Польше” не будет. Нафиг-нафиг.

— Вена тем самым пытается решить сразу три проблемы: ослабить претензии Российской империи как лидера славянства, предотвратить влияние России среди чехов, словаков, русинов и так далее, а также получить противовес полякам, доминирующим на востоке империи.

— А как же право на самоопределение? — задал я контрольный вопрос.

— Да, мы декларируем такое право, это исключение из нашей общей посылки централизма. Исключение безусловно необходимое перед лицом черносотенного великорусского национализма.

— А что вы думаете насчет федеративного объединения? — спрашивал я быстрее, чем делал ходы в игре. Как я помню, национальная концепция сложилась у собеседника тогда же, в Австро-Венгрии, именно из тех времен растут ноги у деления СССР на республики, республички и республикусечки. Ведь даже национальные сельсоветы были, без малого национальные дома и дворы, ей-богу!

Старик без промедления отрезал:

— Я в принципе против федерации, она ослабляет экономическую связь, это негодный тип для одного государства.

— Пожалуй. В случае Украины с Россией это даже больше, чем просто экономическая связь. Тут даже не двуединая империя, тут просто единство и его сила больше, чем сумма сил Украины и России по отдельности.

— Гм, во времена Тараса Бульбы, — Старик было потянулся за конем, но отдернул руку и двинул слона, — двести с лишним лет Россию и Украину, за которой тогда стояла мощная Речьпосполита, трепал даже не османский султан, а небольшой полукочевой народец. А стоило объединиться, — и Крым укротили, и турок за можай загнали. А если разъединить, то опять удавка ляжет на горло, не татарская, так чья-нибудь еще, посовременней. Так что только вместе, никакой потачки националистам.

— Прямо никакой-никакой, а культурную автономию?

— Национальная культура — это морок, навязываемый буржуазией, — вот любит Ильич резкие определения, хоть ты тресни. Уж сколько его от “полемического задора” отучаем, а все равно прорывается. — Поэтому национально-культурная автономия разделяет пролетариат гораздо сильнее, чем любые государственные границы и декларации независимости.

— А, вы опять про национальную и пролетарскую культуры… Жаль, что вы не математик, есть такой термин — пересечение множеств. Ну нет в природе жестких границ, часть национальной культуры входит в пролетарскую и наоборот.

— Этот принцип, особенно разделение государственных школ по национальностям, вреден с точки зрения и демократии, и классовой борьбы пролетариата.

— На мой взгляд, культурная автономия неизбежна, мы обязаны проявить уважение к каждому народу, все должны иметь возможность учить детей родному языку. Иначе мы получим большое недоверие между коренной нацией и всеми остальными. Что не отменяет необходимости учить общий язык государства.

Ну и потому еще, что культурная автономия распространяется, так сказать, естественным путем — кто может ее потянуть, тот и пользуется. А территориальная… Отделять одного — значит, отделять и другого, а где остановится? Почему калмыкам, например, положена республика, а более многочисленным грекам и аварцам — нет? Почему искусственно создана Еврейская область, а Польская — нет, ведь поляков в Союзе было даже больше, чем эстонцев?

За весь двадцатый век идея “берите суверенитета, сколько сможете” несколько раз заводила в дебри — и “басмаческая” элита в Туркестане, и репрессии Сталина, дабы восстановить управление в национальных республиках (лекарство горше болезни, да), и развеселые девяностые, так что нафиг-нафиг. Максимум — федерация, как в Германии XXI века.

И опять я зудел о победе социализма в одной стране, ну никакой из меня теоретик, обосновать толком не могу, приходится компенсировать настойчивостью. Что начнется мировая революция с нас и придется долго держаться против буржуазного порядка во всем мире, а на это способна только крупная, сильная страна. Хорошо бы, конечно, чтобы с Германии, ее не так жалко, бгг, да там капитализм больно силен, а вот в России всего в плепорцию. Единая и почти что неделимая, вот такой парадокс.

— Полагаю, Польшу и Финляндию придется отделить, две компактные территории с мощным стремлением к независимости. Но на условиях этнической границы и безопасности для Петербурга. И сохранить их в качестве дружественных стран, нам они могут оказаться полезными как буфер против остальной Европы, — ага, это я выворачиваю идею “санитарного кордона” наизнанку.

Причем ведь вполне возможная ситуация была, и в Польше социалисты, и в Финляндии тамошние эсдеки куда как сильны были, да только и тех, и других националисты задавили, наглядевшись на революцию и Гражданскую в России.

— И в Средней Азии сохранить Хиву и Бухару как протектораты.

— Считаете, что обойдемся цивилизаторским воздействием? — прищурился Ильич и сразу стал похож на чингизида.

— Так если вокруг социализм, куда они денутся?

— Да, мне товарищи пишут, что местные старики очень недовольны “урусами” в том смысле, что женщины и молодежь видят новую, прогрессивную модель общества. Сохранить экстерриториальные русские анклавы, издавать газеты на местных языках, принимать молодежь на работу и в школы… Архиинтересно может получиться!

Шкуру неубитого медведя мы делили, размахивая руками почти как итальянцы, еще пару часов, употребив под это дело четыре кувшинчика вина. Надо же, Ленину на разгульный образ жизни пенял а сам… Впрочем, строчка в резюме “нажрался с вождем мирового пролетариата” того стоит.

Когда я расплатился и поднялся из-за стола, стало понятно, что до резюме еще дожить надо — при ясной голове ноги не держали, обычное коварное действие легкого вина. Старик тоже покачнулся и рассмеялся, звонко, как он умел.

— Давайте-ка я вас провожу до Горького и сам проветрюсь.

И мы тронулись вверх по горбатым улочкам, подпирая и перебивая друг друга, смеясь и даже под конец запели “Из-за острова на стрежень”, с чем и ввалились на “Спинолу”, к полному изумлению хозяев. Андреева заявила, что без провожатого меня не отпустит и кликнула соседского мальчишку. Лаццарони успешно довел и сдал меня на руки портье, тот поглядел и не стал вываливать на меня очередной ворох телеграмм, придержал до утра.

Через день мы отправляли Ленина обратно в Швейцарию, вместе с записанными по его просьбе соображеними по национальному вопросу.

По дороге на пристань, куда ежедневно ходил пароходик из Неаполя, я еще раз напомнил, что необходимо переносить всю деятельность в Швецию.

Ильич тяжело вздохнул.

— У меня со Швецией связаны неприятные воспоминания. В сентябре был я в Стокгольме, мама приехала повидаться, и с ней Маняша, сестра. А я как раз выступал перед товарищами и мама захотела на меня на публике посмотреть, никогда раньше не видела, — он вздохнул, сжал руку в кулак, помолчал и все-таки продолжил. — Выступил я хорошо, только смотрю, мама сильно побледнела и в лице изменилась, а Маняша мне потом ее слова передала. Саша, говорит, вылитый Саша, как живой. И что интонации мои и жесты точь-в-точь как у Саши на суде, в последнем слове...

— Сколько вашей маме лет?

— Семьдесят пять.

— Почтенный возраст. Не бойтесь, Старик, мы ее волновать не будем, мы просто сделаем революцию и все. А центр все-таки нужно перевести в Швецию.

Помахали платочками, а я, глядя вдаль на волны Неаполитанского залива, решил устроить себе небольшие каникулы, всего неделю, хоть и угрызался совестью — мои-то в холодной Москве сидят, а я на теплом Капри. Надо будет летом их в Крым отправить, что ли… Девочкам будет полезно на солнце.

И вообще, может, ну ее нафиг, эту Швецию? Делать революцию тут, на Капри, перенести сюда эмиграцию, красота же — море, солнце, веселое итальянское разгильдяйство, а? Бешеные наши явно поспокойнее станут. Эх, мечты. мечты...

На следующий день на “освободившееся” место приехал Воробей, Александр Богданов, интереснейшая личность. И сразу же начал втирать Горькому, что нужно бросить всю легальную работу и заниматься только подпольем. Тоже следствие “проигранной революции” — заносит то в богостроительство, то вот в требования уйти из Думы, отозвать всех эсдеков из легальных предприятий движения...

Подполье оно, конечно, хорошо, да только ребята Савинкова чуть ли не каждую неделю там по нескольку полицейских агентов вычисляют. Польза от этого тоже есть, кого разоблачают, кого перевербовывают, кого дезой кормят. Но сказать это Богданову мне никак невозможно, я для него просто известный инженер в гостях у Горького, в лучшем случае — деятель кооперативного движения.

Опять приходится все время контролировать себя, Воробью, как и прочим “литераторам”, лишнего лучше не знать, целее будут и сами, и дела наши скорбные. Так что мы все больше беседовали о необходимости идейных споров, да о пролетарской культуре, которую Богданов полагал отдельной от буржуазной.

— Ну вот, Александр Александрович, та самая вилла Тиберия, — махнул я рукой, стоя на площадке церкви Марии Соккорсо. — Культура даже не буржуазная, а рабовладельческая. И что, скажете пролетариату Витрувий и его творения не нужны?

— Нужен, нужен, только критически переосмысленный.

— Вот убейте меня, я не понимаю, как можно критически переосмыслить каноны архитектуры или законы Ньютона, которые, кстати, тоже часть культуры. Все, все выработанное человечеством — фундамент для будущих поколений.

Но спорить инженеру с философом — пустое занятие, философ затянет на свой уровень и там задавит опытом, так что мы перешли к шахматам и опять я оказался бит.

Но на Богданове мои каприйские знакомства не закончились.

Провожать его мы пошли все вместе - Горький, Андреева и я с ними. Пароход из Неаполя привозил новых туристов, почту, быстро разгружал воду и другие товары и уже через час уходил обратно. Мы появились к прибытию, чтобы посмотреть на веселую суету маленького порта.

При виде нас с борта начал махать шляпой итальянец лет тридцати с квадратным лицом и высокими залысинами, и уже на сходнях он весело прокричал:

— Buongiorno, signore Massimo! Buongiorno, signora Maria! Buongiorno a tutti!

— Buona sera! — несколько невпопад ответил Горький.

Андреева закатила глаза и тихонько объяснила мне, что у Алексея Максимовича совершенно нет таланта к языкам, что те несколько итальянских слов, которые он знает, он путает и применяет, как бог на душу положит.

Тем временем пассажир добрался до нас и принялся трясти руки.

— Познакомьтесь, это наш итальянский друг, член Социалистической партии и редактор “Классовой борьбы” Бенито Муссолини.

Да что ж это такое, все “сбывается по слову моему”? Года не прошло, как прикидывал, сможет мне эту встречу судьба подкинуть или нет.

Так что шепнул я Богданову на прощание “А легальная работа все равно необходима”, и пошел общаться с дуче. Или не с дуче, мы еще поглядим, как тут карта ляжет. Личность яркая, попробуем в социалистах удержать, левая Италия нам ох как полезна будет…

В шахматы он, правда, не играл, но журналистом оказался необычайно плодовитым — строчил в день по две-три статьи! И это не считая разговоров, обедов, прогулок, крайне энергичный человек. Беседовали мы на французском, который он знал отлично.

— Понятие свободы не является абсолютным, — жестикулировал он даже больше, чем средний итальянец, — потому что ничто в жизни не является абсолютным.

— Свобода, как мне кажется, не идеал, а всего лишь мера человеческой солидарности.

И что-то его в этой формуле зацепило, он продолжал говорить про разную свободу в мирное и военное время, но глаза его смотрели вдаль. А меня зацепило упоминание войны и я тут же сел ему на ухо со своими прогнозами, тем более, что первой в них вляпается Италия — драка с Турцией буквально на носу.