Попробуй выиграть ( черновик )

Глава 1 Точка отчёта

«Этот трек играл на похоронной церемонии, и чтоб гости плясали, все не филонили, со всей дури, чтоб силы не экономили. Послушай мой совет в формате mp3».

Эстер Моро напевала эту странную мелодию, шагая по тёмным дворам, переулкам и пустынным улицам. Голос её тихо растворялся в ночной тишине, смешиваясь с шорохом собственных шагов. Она обладала удивительной способностью – мгновенно запоминать любую местность, будто в голове у неё была встроенная карта, выжженная на подкорке. Любой лабиринт спальных районов, путаница закоулков или хаотичная застройка промзон отпечатывались в её памяти чётко и навсегда. И она считала это чем-то вроде дара – единственного, что досталось ей по-настоящему.

Внезапно тишину разорвали звуки полицейской сирены. Они звучали тоскливо и навязчиво, отражаясь эхом от стен гаражей, врезаясь в ночь острым лезвием.

«Ц! Опять уже четвёртый раз за эту неделю», – пробормотала Эстер.

Где-то глубоко внутри она была уверена, что облава не за ней. Но инстинкт, воспитанный годами выживания в этих тёмных дворах, громко кричал: беги. И она побежала.

У неё был ещё один дар, отточенный ещё в далёком детстве, в играх с дворовыми мальчишками и погонях от сторожей на заброшенной стройке, – быстрый, почти бесшумный бег. Ноги сами несли её вперёд, ступая туда, где асфальт не скрипит, где не хрустнет стекло под подошвой. Она бежала вдоль тёмных парковок, заставленных машинами, похожими на спящих зверей, мимо закрытых магазинов с потухшими витринами, в которых отражались лишь жёлтые пятна фонарей. Сирена за спиной то затихала, то вспыхивала с новой силой, но Эстер не сбавляла темпа. Она нырнула в арку, затем ещё в одну, проскочила через проход между гаражами, где пахло бензином и ржавчиной, и через минуту звуки погони растаяли в лабиринте, который знала только она.

И вот она оказалась в до боли знакомом районе. Там, где каждый угол отзывался в груди щемящей тоской. Вон и круглосуточный магазин с вечно горящей неоновой вывеской, и знакомый подъезд с облупившейся краской на двери. Поднимаясь по лестнице мимо обшарпанных дверей, мимо запахов чужих жизней – жареной картошки, табака, кошачьей мочи, – Эстер наконец набрела на свою «любимую» дверь. Та, как обычно, была не заперта – мать вечно забывала закрывать, когда напивалась до беспамятства.

Скинув с плеча сумку, она бесшумно вошла в прихожую, потом на кухню. Там спала пьяная мать – тяжело, вповалку на продавленном диване, свесив одну руку почти до пола. Из приоткрытого рта вырывался хриплый храп, в воздухе висел густой перегар. Эстер замерла на секунду, глядя на неё. Чувства не было – ни жалости, ни злости, ни любви. Только пустота и привычная тяжесть в груди. Затем она тихо проскользнула в свою комнату. Схватила одеяло, подушку – всё быстро, без лишнего шума – и запихнула в сумку. Выскользнула за дверь так же бесшумно, как и вошла, стараясь даже дышать через раз.

Через пожарную лестницу она поднялась на крышу. А на крыше был её настоящий дом. Небольшое убежище, почти каморка, пристроенная к вентиляционной шахте, где она ночевала и проводила всё свободное время. Тут пахло пылью, ржавым железом и свободой. Эстер бросила сумку у стены, устроилась поудобнее, прислонившись спиной к шершавому кирпичу, который за день нагрелся и теперь отдавал ей своё тепло, и подняла глаза к небу. Где-то вдалеке всё ещё выли сирены, но здесь, под звёздами, было тихо и почти спокойно. Город лежал внизу, как тёмное море, в котором то тут, то там зажигались жёлтые окна-маяки.

«С днём рождения меня», – пробормотала Эстер.

Никто не ответил. Только ветер шевельнул волосы.

На следующее утро Эстер очнулась от чужих голосов за стеной. Она не сразу поняла, где находится – сознание выныривало из сна медленно, цепляясь за остатки тепла. Но голоса были реальными. Чужими. Громкими. В голову ударила тревога, и она мгновенно вскочила – быстро, бесшумно, по-звериному собранно. Сердце заколотилось где-то в горле. Схватила сумку, запихнула туда всё, что успела, и замерла, прислушиваясь. Голоса звучали совсем рядом. Метрах в десяти. Она понимала: если её нашли – значит, пора уходить. Навсегда. Иначе будет хуже. Иначе – клетка.

Прислушавшись, Эстер различила обрывки разговора и всё поняла: на крыше стояли полицейские. Чуть приоткрыв дверь своего убежища, она оценила обстановку. Трое сотрудников в форме и один мужчина в гражданском. Кого-то из них он ей смутно напоминал – то ли видела в лифте, то ли во дворе. Сосед. Раздумывать было некогда: двоих, может, и успела бы вырубить, если подойти сзади и бить наверняка, но против четверых шансов не было. Нужно было ускользнуть.

Она дождалась момента, когда все отвернулись, – один смотрел в сторону шоссе, двое о чём-то спорили, четвёртый стоял спиной, загородив обзор. Эстер выскользнула из укрытия и рванула к лестнице. Сердце бешено колотилось о рёбра, волосы растрепались на бегу, липли к мокрому лбу. Спустившись на пару пролётов, она затаилась за лестничным маршем, вжалась в холодную стену – и услышала, как голоса наверху приближаются. Шаги загремели по металлическим ступеням пожарной лестницы. Полицейские спускались.

До неё донеслись лишь обрывки фраз: «Да я ж тебе говорю, точно что-то видел! Вы что, я не настолько слепой! Какая-то девчонка там пряталась, я сам видел!» Эстер похолодела. Это был её сосед. Тот самый, что вечно лезет не в своё дело, вечно что-то высматривает из окна, хочет как лучше, а по глупости только подставляет. Он даже не осознавал, что сейчас натворил. Для него это была помощь полиции, помощь порядку. Для неё – приговор. Она решила: нужно бежать. Если её найдут сейчас – мало не покажется.

Бесшумно, не оглядываясь, она проскользнула по лестнице вниз, до своей двери. Трясущимися руками нащупала замок, кое-как открыла и влетела в квартиру. Из кухни донеслось шарканье матери – та уже проснулась, возилась с посудой. Эстер метнулась в угол за вешалкой и затаилась, стараясь даже не дышать.

Пронесло. Мать глянула за дверь, покрутила головой, принюхалась, как старая собака, и, не заметив ничего подозрительного, вернулась на кухню шаркающей походкой. Эстер выдохнула – так тихо, что сама себя не услышала.

Сегодня была утренняя тренировка по волейболу. Она бесшумно проскользнула из коридора в свою комнату, выложила из сумки всё, что унесла с собой из бывшего убежища. Вещи – одеяло, подушка, пара мелочей – смотрелись теперь чужеродно на привычном полу, на выцветшем линолеуме. Давно нужно было оттуда уходить, но всё как-то не решалась. А теперь решилось само. В груди неприятно сжималось, ныло где-то под сердцем – плохое предчувствие, липкое и тягучее, как смола. Эстер отмахнулась. Не до этого сейчас.

Она вышла на улицу, и утро ударило в лицо теплом и светом. Солнце уже поднялось, заливало двор золотом, где-то в кронах деревьев заливались птицы, а на площадке орали и носились дети, будто и не было никакой ночи, никакой опасности. Обычный день. Только почему-то казался необычным. Эстер шла по наполненным жизнью улицам и чувствовала, как город обтекает её, не задевая. Люди спешили по делам, гремели трамваи, где-то играла музыка из открытого окна. Она направлялась на тренировку – единственное место, которое никогда бы не бросила. Единственное, что держало на плаву.

Пройдя несколько кварталов, она остановилась перед знакомым зданием. Старая советская постройка, облицованная плиткой, с широкими окнами спортзала на втором этаже. Эстер запрокинула голову, глядя на вывеску, на эти окна, за которыми столько раз взлетал мяч и столько раз падал её пот на деревянный пол, – и вдруг в голове холодной вспышкой пронеслось странное предчувствие: скоро она не будет здесь. Совсем. Откуда это взялось – Эстер понятия не имела. Просто знание, пришедшее из ниоткуда. Но решила твёрдо: провести этот день как последний.

В раздевалке было пусто и тихо, только пахло старым деревом, потом и хлоркой от душевых. Она медленно переоделась, провела ладонью по шершавой скамье, провела пальцем по трещине на кафеле – попрощалась? – и вошла в зал. Тот самый. Любимый. Светлый, с высокими потолками, знакомой разметкой на полу, со старой облупившейся баскетбольной линией под волейбольной разметкой, и с сеткой, которая ждала ударов. Лучи солнца падали на пол широкими полосами, в них танцевала пыль.

На этой тренировке Эстер отдалась игре сильнее, чем за всё последнее время. Каждый прыжок, каждый удар, каждая подача – словно выплёскивала наружу всё, что накопилось: страх, тревогу, злость, предчувствие потери, ночную гонку по крышам, трясущиеся руки у двери. Мяч влетал в площадку с глухим хлопком, отскакивал от пола, и на секунду становилось легче. Тренер даже удивился – остановился, посмотрел на неё, покачал головой. Давно не видел её такой заведённой. А Эстер просто знала: возможно, это в последний раз. И хотела запомнить каждое мгновение: звук мяча, скрип кроссовок, тяжёлое дыхание команды, крики, поддержку, чувство, когда ты часть чего-то большего, чем просто ты.

Под конец тренировки Эстер заметила: Дарья Сергеевна смотрит на группу с какой-то странной опаской. А может, даже с сожалением. Взгляд у неё был тяжёлый, больной – будто она знает то, чего не хочет говорить, но скоро придётся. Будто прощается глазами. Эстер лихорадочно прокручивала в голове варианты того, что могло случиться. Кто-то узнал про крышу? Про полицию? Или что-то с матерью? Но ничего не могла вспомнить. Вроде всё было как обычно.

После тренировки Дарья Сергеевна собрала всех в круг. «Вы все молодцы, – начала она тихо, обводя взглядом знакомые лица. На секунду её взгляд задержался на Эстер – и в нём мелькнуло что-то странное. То ли жалость, то ли тревога. – И у меня к вам есть новость». Эстер насторожилась. Внутри всё сжалось в тугой узел, холодок пробежал по спине. Она не любила неожиданности. Они всегда были плохими.

«Сегодня прошло совещание. Некоторых из вас выберут участвовать на кубке, – тренер сделала паузу, будто подбирая слова, будто каждое давалось ей с трудом. – Но вас распределят по разным командам. Понимаете? Есть команды, в которых не хватает игроков, и их доберут из вас. Кого-то оставят здесь, кого-то отправят в другие клубы. Возможно, даже в другие города». Эстер будто холодной водой окатило. Шок сковал тело, сердце на секунду остановилось, а потом забилось где-то в горле, перекрывая дыхание.

Другие города. Другие команды. Ей никак нельзя было уходить отсюда. Никак. Здесь была её жизнь – пусть паршивая, пусть с матерью-алкоголичкой и ночёвками на крыше, с вечным страхом и недосыпом, но это был её город. Единственное место, где она знала каждый закоулок, каждую дыру в заборе, каждую крышу, где можно спрятаться и выжить. Где у неё была команда. Где она была не просто цифрой в документе. У неё было два варианта: либо она остаётся в «Невском», либо придётся уехать. Совсем. И тогда исчезнет такой человек, как Эстер Моро. Растворится, будто её и не было. Придётся всё начинать с нуля где-то в чужом городе, под чужой легендой, без крыш, без убежищ, без единственного места, которое считала своим.

Ступор прервал голос тренера: «Завтра поступят списки тех, кого выбрали, и в какую команду вы попадёте. Никаких соревнований не будет – они выбирают по анкетам и видео, которое я им отправлю. Я уже всё передала. Решение не за мной. – Она вздохнула, и этот вздох прозвучал как признание собственного бессилия. – А сейчас идите переодеваться. И помните: вы лучшие. Кем бы вы ни стали и куда бы ни уехали». Последние слова прозвучали как прощание.

В голове у Эстер началась дикая, неразберимая паника. Мысли метались, как птицы в клетке, бились о черепную коробку, не находя выхода. Если вдруг ей придётся уехать – понадобится подтверждение родителей. Подпись матери, согласие, куча бумаг, справки, разрешения. Но... стоп. Эта проблема решаема. Она много раз подделывала документы: и паспортные данные, и социальные бумаги, и школьные справки, и даже больничные, когда нужно было прогулять. Руки помнили, как выводить нужные подписи, как ставить печати, как старить бумагу, как подбирать похожий почерк. Мать всё равно ничего не замечала – ей было всё равно, пока в дверь не стучали. Но дело было даже не в документах. Дело было в том, что она не хотела уезжать. Не хотела терять это место. Единственное место, где она была просто Эстер – игрок, спортсменка, часть команды. Где её звали по имени, а не цыкали вслед. Где тренер иногда клала руку на плечо и говорила: «Молодец».

Она вышла из зала последней, задержалась в дверях, окинула взглядом пустую площадку. Солнечные лучи падали на знакомый пол длинными золотыми полосами, на сетку, на скамейку, где она столько раз сидела, переводя дух и прижимая холодную бутылку с водой к разгорячённому лбу. «Только не это, – подумала Эстер. – Только не сейчас, когда я почти нашла себя».

Она шла по улице, ничего не видя и не слыша. Город обтекал её – люди, машины, витрины, голоса, сигналы – всё стало размытым фоном, как старая плёнка, на которой остались только пятна света и тени. В голове на бешеной скорости прокручивалось одно и то же, заезженная пластинка: что-то не так. Что-то очень не так. Она нутром чувствовала, кожей, каждой клеткой. Она понимала, что её положение крайнее. Хуже некуда. Если в добавок ко всему – к полиции на крыше, к соседу-стукачу, к пьяной матери, к вечному страху, – ей придётся уехать из этого города, точно не поздоровится. Здесь, в этих дворах, на этих крышах, в этом зале, она хотя бы знала, как выживать. Здесь было за что цепляться: школа, где её уже привыкли не замечать, команда, где она была своей, и даже эта дурацкая работа в забегаловке, на которой платили наличными без вопросов, лишь бы мыла посуду и не отсвечивала. А новый город – это пустота. Это начинать с нуля, не зная ни одной щели, ни одного подъезда с проходным двором, ни одной крыши, где можно спрятаться. Это чужие люди, чужие законы, чужая полиция, которая быстрее найдёт беспризорницу. В новом городе у Эстер оставалась только надежда. А надежда – это слишком ненадёжная штука, чтобы на неё рассчитывать. Тонкая нитка, которая рвётся в самый неподходящий момент.

Вдруг её пронзило. Резко, как током, как ударом под дых. Эстер остановилась посреди тротуара, и кто-то сзади выругался, обходя её. Она не слышала. Паника взорвалась в груди, перехватила горло, заставила сердце провалиться куда-то в живот, в ледяную пустоту. До неё дошло.

Все эти совпадения. Нет. Они не могут быть случайными. Кровь резко прилила к голове, в ушах зашумело, перед глазами поплыли круги. Полиция сегодня утром на крыше. И этот внезапный переезд с командой. Совещание, о котором Дарья Сергеевна говорила с таким тяжёлым лицом. Полиция приезжала к игрокам. Чтобы оповестить родителей. Чтобы собрать документы. Чтобы убедиться, что всё в порядке. Она вспомнила обрывки разговоров, которые слышала краем уха в раздевалке неделю назад: к кому-то приходили домой, кому-то звонили, предупреждали о сборах, о том, что нужно согласие родителей, что без него никуда не поедешь. А если полиция придёт к её матери? Если они постучат в ту самую обшарпанную дверь с облупившейся краской, за которой на кухне сидит пьяная женщина, от которой за версту разит перегаром, которая уже неделю не мылась и не выходила на улицу? Если они увидят, в каких условиях живёт Эстер? Если поймут, что никакой нормальной семьи нет, а есть только мать, которую лишат родительских прав за полсекунды, за один взгляд на эту квартиру?

Эстер рванула с места. Она бежала со всех ног, хотя сил уже не было – тренировка выжала всё, но адреналин гнал вперёд. Вечер опускался на город, зажигались фонари, бросая длинные тени на асфальт, выхватывая из темноты лужи и мусорные баки. Она летела мимо арок, откуда тянуло сыростью, прелыми листьями и кошками, мимо парковок, куда одна за другой заезжали машины после тяжёлого трудового дня – люди возвращались домой, к семьям, к ужину, к нормальной жизни, к телевизору и тёплым тапочкам. А она бежала в свою нормальную жизнь – в ад.

Если её мать лишат прав, ей придётся отправиться в детский дом. Туда, куда она поклялась никогда не возвращаться. Она ненавидела его всей душой, каждым нервом, каждой клеткой тела, каждым воспоминанием. Тех, кто там работал – с их слащавыми улыбками и равнодушными глазами, тех, кто там жил – с их жестокостью и тоской, эти стены, эти запахи хлорки и дешёвой еды, эти правила, эти очереди в душ и эти кровати, на которых спали по двое, в обнимку с чужим горем. Детский дом был хуже улицы. На улице ты хотя бы сам решаешь, когда бежать и где прятаться. А там – клетка.

Эстер влетела в свой двор, запыхавшаяся, с колотящимся сердцем, которое, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди, с мокрой от пота спиной и трясущимися ногами. И остановилась. У подъезда стояла полицейская машина. Мигалка не горела, но её было видно издалека – белая с синей полосой, хищная, чужая. Рядом – ещё одна, гражданская, неприметная, но Эстер знала: такие тоже бывают только у них. Она посмотрела наверх. На третьем этаже, в их окне, горел яркий свет – слишком яркий для их квартиры.

Из подъезда вышли двое в форме. Между ними шла её мать – сгорбленная, растрёпанная, в старом халате, который вечно был ей велик. Она что-то бормотала, размахивала руками, но полицейские вели её к машине молча, профессионально, будто груз. А за ними шла женщина в строгом костюме – из тех, что Эстер видела только в кабинетах и на картинках. Социальный работник. В руках у неё была папка. В этой папке была вся её жизнь – и приговор.

Эстер спряталась за угол мусорных баков, вжалась в стену, прикрыла рот рукой, чтобы не закричать. Она не успела. Мать сажали в машину. Та даже не сопротивлялась по-настоящему – просто пьяно мычала и цеплялась за дверцу. Полицейский аккуратно, но жёстко усадил её внутрь. Эстер смотрела и не могла пошевелиться. В голове билась только одна мысль: детский дом. Детский дом. Детский дом.

Женщина в костюме обернулась, окинула взглядом двор – и Эстер показалось, что она смотрит прямо на неё. Прямо в глаза. Но та отвернулась, села в гражданскую машину, и через минуту обе машины тронулись, выехали со двора и растворились в вечерних огнях. Во дворе стало тихо.

Эстер медленно сползла по стене вниз, села прямо на грязный асфальт, обхватила колени руками и замерла. Где-то вдалеке всё ещё выли сирены, но здесь, в этом дворе, было тихо. Пусто. Чужо. Её мать не умерла. Её мать просто забрали. И это было даже страшнее. Потому что теперь у Эстер не осталось ничего. Ни дома, ни матери, ни права остаться в этом городе. Ничего, кроме детского дома, который ждал её где-то там, за поворотом. И впервые за несколько лет она не знала, куда бежать.

Глава 2 Вкус пепла

Эстер Моро поднялась с холодного асфальта. Она дождалась, пока полицейские машины уедут достаточно далеко – туда, где их сирены растворились в вечернем городе, смешались с чужими огнями и чужой жизнью. Только тогда она позволила себе встать. Сердце колотилось как бешеное, выскакивало из груди, билось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Её собственное тело не подчинялось ей – кровь перетекала тяжёлыми толчками, голова отказывалась воспринимать реальность, мысли рвались на куски, не складывались в целое. Руки похолодели, хотя вечер был тёплым, даже душным. Она прижала ладони к лицу и почувствовала, что они ледяные. Чужие.

Проблема Эстер была решаема. Она умела решать проблемы. Всегда. И сейчас выход был только один – побег. Из города. Из страны. Из этой жизни, которая трещала по швам и рассыпалась в пыль. Конечно, было трудно оставлять этот городок – укромный, до боли знакомый, с его дворами-лабиринтами и крышами, на которых она провела столько ночей. Но своя жизнь была важнее. Эстер решила: она проживёт. Во что бы то ни стало. Даже если для этого придётся исчезнуть навсегда.

И вдруг её пронзило. Новая команда. Мысль ударила резко, как током, заставив замереть на месте. Её могут забрать в другой город. Не по её воле – по воле тренеров, бумаг, решений, которые принимают взрослые люди в кабинетах. Но если это случится... Если её отправят куда-то, где не знают, кто она и откуда... Может, это шанс? Она сильно надеялась, что команде и тренеру будет без разницы на её документы. На её положение. На то, что матери больше нет, а опекунов не предвидится. Может, там, в другом городе, всё начнётся заново? Может, никто не будет спрашивать, где её дом и есть ли он вообще?

Эстер не заметила, как ноги принесли её к круглосуточному магазину. Неоновая вывеска мигала устало, как и всё в этом районе. Она заходила сюда часто – но обычно по поручению матери: за хлебом, за водкой, за сигаретами для неё. Никогда просто так. Никогда для себя. Дверь противно пискнула, пропуская внутрь. За кассой стояла уставшая кассирша – женщина лет пятидесяти с опухшими глазами и вечно недовольным лицом. Она лениво жевала булку и даже не подняла голову, когда Эстер подошла к прилавку.

– Здрасьте, что вам? – пробубнила кассирша, не жуя, а давясь словами.

– Мне... пожалуйста, сигарет.

Слова вылетели раньше, чем Эстер поняла, что говорит. Она никогда не курила. Ни разу в жизни. Но сейчас почему-то захотелось. Или не захотелось, а просто руки просили занять себя чем-то. Губы – затянуться. Лёгкие – наполниться дымом, чтобы заглушить этот противный ком в груди.

– Какие? – кассирша наконец подняла глаза.

– Не знаю... – растерялась Эстер. – Самые обычные.

Женщина вздохнула, как от тяжёлой работы, и бросила на прилавок дешёвую пачку. Красную, мятую, с дурацким названием.

– С вас 243 рубля. Карта, наличка?

– Наличка.

Эстер пошарила по карманам джинсов, нащупала скомканные купюры, подсчитала сколько нужно. Деньги перекочевали в усталые руки кассирши, а на прилавок легла пачка. Чирк-шорх – и она уже в кармане.

На улице было всё так же тепло, но Эстер зябко повела плечами. Она открыла пачку – та противно хрустнула новой бумагой, достала одну тонкую белую сигарету, зажала в губах. Зажигалка нашлась в другом кармане – старая, ещё материна, с облупившимся рисунком. Щелчок. Огонь. Первая затяжка. Дым заполнил рот, горло, лёгкие. Запах был до боли знакомым. Мать. Её руки. Её сигареты по утрам, когда она просыпалась и первым делом тянулась к пачке, даже не открывая глаза. Запах детства. Странно, но он не отвратил – он успокоил.

Эстер медленно пошла к дому. Сигарета тлела в пальцах, пепел падал на асфальт, смешивался с пылью и вечерними тенями. Она шла и думала. О том, что квартиру теперь точно заберут. Мать лишили прав – значит, жильё пойдёт государству, а её отправят туда, куда отправляют таких, как она. В детский дом. В клетку. Нужно забрать вещи. Всё, что можно. Пока не опечатали, пока не пришли за ней. Но сегодня... Сегодня она позволит себе одну ночь. Одну ночь в нормальной постели, под крышей, которая ещё считается её. Пусть пахнет перегаром и пустыми бутылками – это её запах. Её жизнь. Её последняя ночь здесь.

Она поднялась по лестнице, мимо знакомых обшарпанных дверей, мимо запахов чужих ужинов и чужих ссор. Толкнула свою дверь – та, как обычно, была не заперта. Скинула с плеча тяжёлую сумку прямо в прихожей, прошла в комнату, упала на старый продавленный диван. Рядом стояли пустые бутылки – зелёное стекло отсвечивало в свете уличного фонаря. Пахло перегаром, застарелым потом и чем-то кислым. Та же атмосфера, в которой она выросла. Та же, от которой бежала на крышу. Но сейчас Эстер не хотела бежать. Не было сил. Она закрыла глаза, вдохнула этот запах и через минуту провалилась в тяжёлый, чёрный, без снов, сон.

***

Эстер очнулась оттого, что в разбитое окно на кухне бил солнечный свет. Он резал глаза даже сквозь сомкнутые веки, жёлтый, наглый, требовательный. Она не сразу поняла, где находится – привычное утреннее замешательство, когда мозг лихорадочно перебирает варианты: крыша, подъезд, чужой подвал. Но запах перегара и вид пустых бутылок на полу быстро вернули реальность. Она дома. В последний раз.

Тело ломило после ночи на продавленном диване, во рту было сухо и горько – то ли от сигареты, то ли от всего сразу. Эстер села, свесив ноги на пол, и несколько минут просто сидела, глядя в стену. В голове было пусто и одновременно тесно от мыслей, которые никак не хотели складываться в порядок. Нужно собираться. Она встала, прошла в свою комнату – маленькую, заставленную старым хламом, где её личного было только то, что помещалось в ту самую сумку. Эстер открыла шкаф, вытащила вещи, которые могли пригодиться: две футболки, тёплую кофту, запасные джинсы, бельё. Всё это полетело в сумку поверх одеяла и подушки. Документы. Она полезла в тайник – щель между плинтусом и стеной, где хранила самое важное. Паспорт – поддельный, на другое имя, сделанный ещё год назад. Оригинал она тоже взяла – вдруг пригодится. Несколько мятых купюр, которые удалось отложить с работы. Всё.

Она обвела комнату взглядом. Здесь не было ничего, что жалко оставлять. Ни одной вещи, за которую сердце бы зацепилось. Странное чувство – когда ты свободен от привязанностей, потому что привязываться не к чему. Это не свобода, это пустота. Но сегодня Эстер решила считать это свободой.

Выходя из квартиры, она задержалась на пороге, обернулась. Матери не было – та ночевала где-то в другом месте, может, у собутыльников, может, в вытрезвителе. Эстер не знала и не хотела знать. Она просто смотрела на эту дверь, за которой прошло её детство, и чувствовала только одно: закрывая её сейчас, она закрывает целую жизнь. Жалко? Нет. Страшно? Да. Но отступать некуда.

Улица встретила её всё тем же солнцем, всё теми же звуками – где-то лаяла собака, где-то орали дети, где-то женщина звала кого-то с балкона. Жизнь продолжалась, и Эстер шла в этой жизни, сама не зная, куда именно. Ноги сами привели её к знакомому зданию. Спортзал. Тот самый, где она была не беспризорницей, а игроком. Где тренер иногда клал руку на плечо и говорил «молодец». Где она была частью. Эстер остановилась напротив входа, подняла голову к окнам, за которыми столько раз взлетал мяч, и замерла.

Мысли метались. Если её заберут в другой город – это шанс. Настоящий шанс начать всё заново, там, где никто не знает про мать, про крышу, про детский дом за поворотом. Там она сможет стать кем-то другим. Не той, кого ищут, не той, кого прячут, а просто Эстер – спортсменкой, игроком, человеком с будущим. Но если не выйдет... Она сжала в кармане паспорт на чужое имя. Если не выйдет, есть другой вариант. Побег. Из страны, из этой жизни, из всего. Деньги, документы, пара дней на подготовку – и её след простыл. Никто не найдёт. Она умеет исчезать.

Она толкнула дверь спортзала и шагнула внутрь. В раздевалке уже было шумно – девчонки переодевались, болтали, смеялись, кто-то рассказывал про вчерашнее свидание, кто-то жаловался на учёбу. Обычный день. Обычная жизнь. Только для Эстер всё было иначе. Она молча прошла к своей скамейке, бросила сумку, начала переодеваться на автомате, не глядя по сторонам. Пальцы плохо слушались, шнурки не хотели завязываться, но она справилась. Главное – не думать. Главное – просто делать.

В зале уже разминались. Мячи хлопали о пол, Дарья Сергеевна стояла у сетки с планшетом в руках – невысокая, подтянутая, с вечно собранными в тугой пучок светлыми волосами и внимательным взглядом, от которого, казалось, ничего не ускользало. Она была строгой, но справедливой, и Эстер уважала её за это. Дарья Сергеевна никогда не лезла в душу, не задавала лишних вопросов, но всегда замечала, если кто-то выкладывался не полностью или, наоборот, падал без сил.

– Так, все ко мне, – Дарья Сергеевна хлопнула в ладоши, и гул в зале стих. – Есть разговор.

Сердце Эстер пропустило удар. Она встала в круг вместе со всеми, стараясь дышать ровно, стараясь не выдать себя. Рядом стояли знакомые лица – Катя, вечно смешливая и беззаботная, Лена, которая постоянно переживала из-за подачи, Ира, молчаливая и сосредоточенная. Они не знали. Никто не знал, что для неё этот день может стать последним.

– Пришли списки, – Дарья Сергеевна обвела взглядом команду, и в её глазах мелькнуло что-то странное. То ли гордость, то ли сожаление. – Те, кого выбрали на кубок. Распределение по командам.

В зале повисла тишина. Эстер слышала, как стучит её собственное сердце – гулко, слишком гулко, наверное, все слышат.

– Смирнова, – начала Дарья Сергеевна, – ты в «Восход». Козлова, остаёшься в «Невском». Петрова, «Луч».

Имена звучали одно за другим. Кто-то выдыхал с облегчением, кто-то вздыхал разочарованно, кто-то обнимался от радости. Эстер стояла и ждала. Каждое имя, которое произносила тренер, отзывалось в груди то надеждой, то страхом.

– Моро.

Эстер замерла.

– Ты в «Совы». Динамия. Тренер Хикари.

В голове зашумело. Динамия. Другой город. Другая жизнь. «Совы» – она слышала про них. Сильная команда, серьёзный уровень. И тренер Хикари – про него ходили разные слухи, но все сходились в одном: он жёсткий, требовательный, иногда даже безжалостный, но если берёт игрока – значит, видит в нём что-то особенное.

Эстер смотрела на Дарью Сергеевну и не могла пошевелиться. Тренер смотрела на неё в ответ – долго, внимательно, будто видела что-то, чего не видели остальные.

– После тренировки зайди ко мне, – добавила Дарья Сергеевна тише, почти шёпотом, но Эстер услышала.

Дальше всё было как в тумане. Тренировка, разминка, упражнения – тело работало на автомате, а мысли были где-то далеко. В Динамии. В поезде, который увезёт её отсюда. В паспорте, который лежал в сумке. В детском доме, который остался за спиной. И ещё – в «Совах». В новой команде. В новом тренере по имени Хикари, о котором она ничего не знала, но который только что перевернул её жизнь.

Когда тренировка закончилась и все потянулись в раздевалку, Эстер осталась стоять у сетки. Дарья Сергеевна подошла к ней, встала рядом, молча глядя на пустой зал.

– Ты знала? – спросила Эстер тихо. – Про меня. Про мать. Про всё.

Дарья Сергеевна помолчала, потом повернулась и посмотрела ей прямо в глаза.

– Я знаю, что ты талантливая. Я знаю, что ты сильная. И я знаю, что у тебя есть шанс. – Она говорила спокойно, без лишних эмоций. – Что было там, в твоей жизни, меня не касается. Касается только то, что ты можешь сделать здесь и дальше. Документы... Я помогу. Сделаем вид, что всё в порядке. Никто не будет копать, если ты будешь играть. Тем более – Хикари. Он смотрит на игру, а не на бумажки. Поверь, я его знаю.

У Эстер перехватило горло. Она смотрела на Дарью Сергеевну и не верила. Тренер – та, кто никогда не лезла в душу, кто всегда была строгой и ровной, – предлагала ей помощь. Не жалость. Не вопросы. Просто помощь.

– Почему? – выдохнула Эстер.

Дарья Сергеевна усмехнулась уголками губ.

– Потому что я тоже когда-то была тобой. Только без крыши. – Она помолчала. – Иди. Собирайся. Через три дня поезд. И запомни: ты не беспризорница. Ты игрок. Игрок команды «Совы». И никто не имеет права сказать тебе другое. А Хикари... он тебя не бросит. Он злой, но справедливый. Если ты ему нужна как игрок – он за тебя горой.

Она развернулась и пошла к выходу, оставив Эстер одну посреди пустого зала. Солнце всё так же падало на пол, пыль танцевала в лучах, а Эстер стояла и смотрела на сетку, за которой начиналась новая жизнь. В руке она сжимала паспорт – тот самый, поддельный. Теперь, наверное, не пригодится. Теперь у неё будет настоящий. Настоящее имя. Настоящая команда. Настоящая жизнь. И тренер, который уже знает про неё и всё равно сказал «ты игрок».

Эстер выдохнула – впервые за долгое время свободно, глубоко, без страха. Потом подняла сумку и пошла к выходу. Впереди была Динамия. Впереди были «Совы». Впереди был Хикари. Впереди было всё.

Глава 3 Комната на 2 этаже

Дни пролетели незаметно. Эстер почти не спала – собирала вещи, перепроверяла документы, мысленно прощалась с каждым углом этого города, который знала лучше собственных пальцев. Она обошла все свои места: крышу, где провела столько ночей, дворы-лабиринты, в которых пряталась от полиции, даже тот самый круглосуточный магазин, где купила свою первую и последнюю сигарету. Заходить внутрь не стала – просто постояла напротив, глядя на уставшую неоновую вывеску, и пошла дальше. Теперь всё это оставалось здесь, в прошлом.

Вокзал встретил её гулом голосов, запахом дешёвого кофе и вечной суетой. Люди спешили, тащили чемоданы, дети плакали, носильщики перекрикивались друг с другом. Эстер стояла с сумкой у ног, вглядываясь в табло отправлений, и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой узел. Динамия. Почти двое суток пути. Там её никто не ждёт. Там будет новый тренер, новая команда, новая жизнь. И никаких гарантий, что эта жизнь не рухнет так же быстро, как старая.

В кармане куртки лежал паспорт – настоящий, который Дарья Сергеевна помогла оформить через какие-то свои связи. Эстер даже не спрашивала как. Просто приняла как факт: теперь она существует официально. Теперь она есть. Эстер Моро, игрок.

– Девушка, вы садиться будете или так и будете стоять? – проводница с уставшим лицом уже держала в руках её билет.

Эстер кивнула, подхватила сумку и шагнула в вагон.

Поезд тронулся незаметно – просто поплыли назад перрон, здание вокзала, знакомые многоэтажки, а потом и они кончились, уступив место лесам. Эстер сидела у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как уходит её прошлое. За окном проплывали берёзовые рощи, перелески, речушки с деревянными мостками, маленькие станции с одноэтажными домиками, заросшие поля и заброшенные деревни, где из труб уже никто не дымил. Где-то там, среди этих домов с заколоченными окнами, могла бы жить и она – если бы всё сложилось иначе.

Соседи по купе попались неразговорчивые – пожилая пара, которая всю дорогу читала и молчала, да молодой парень, спавший почти без просыпу. Эстер это устраивало. Она и сама не хотела говорить. Только смотрела в окно, только думала. Обо всём сразу. О матери, которая осталась где-то там, в пьяном угаре, без прав, без будущего. О соседе-стукаче, из-за которого всё рухнуло. О Дарье Сергеевне, которая протянула руку, когда тонуть уже не было сил. О том, что её жизнь теперь – чистый лист, и она сама решает, что на нём писать.

Эстер не заметила, как уснула. Поезд убаюкивал, колёса стучали мерно и привычно, за окном темнело, и она провалилась в тяжёлый, но спокойный сон – без снов, без кошмаров, впервые за долгое время.

Утром она проснулась от того, что в купе стало светлее. Выглянула в окно – и поняла, что за ночь пейзаж изменился. Леса кончились, потянулись аккуратные поля, а потом начались пригороды, которые становились всё гуще, всё ближе друг к другу. Поезд замедлялся. Эстер почувствовала, как внутри снова сжимается холодный комок. Скоро выходить.

– Москва, – объявила проводница, проходя по вагону. – Москва, прибываем.

Эстер вышла на перрон и замерла. Москва встретила её незнакомо, но очень мило. Вокзал был огромным – она никогда не видела ничего подобного. Высокие сводчатые потолки, чистые полы, зеркальные витрины, эскалаторы, уходящие куда-то вниз, в подземные переходы. Люди здесь двигались быстрее, чем в её городе, – все куда-то спешили, что-то обсуждали по телефонам, неслись по своим делам, даже не глядя по сторонам. А над всем этим сиял свет – мягкий, золотистый, льющийся из огромных окон и с потолка, отражающийся в мраморе и стекле. Эстер остановилась посреди зала, задрав голову, и почувствовала себя крошечной. Её родной вокзал казался теперь серым и тесным по сравнению с этим величием. Здесь было красиво. Слишком красиво. Слишком чисто. Слишком чужо.

Она сделала глубокий вдох и побрела по указателям, то и дело оглядываясь по сторонам, как потерявшийся котёнок. Где-то в глубине души теплилась надежда, что всё получится, но на поверхности лежала липкая, тягучая неуверенность. Она не знала, куда идти. Не знала, правильно ли делает. Просто шла, потому что надо было идти.

***

Динамия встретила её серым небом и ледяным ветром. Эстер вышла из вагона, вдохнула колючий воздух и поняла: здесь всё по-настоящему. Здесь не будет поблажек. Здесь придётся выживать по-новому. Она оглядела перрон – здесь было тише, проще, без московской суеты. И сразу увидела девушку с табличкой в руках. На табличке было написано крупными буквами: «МОРО». Эстер замерла. Девушка была похожа на маленькое солнышко – яркие русые волосы с рыжинкой рассыпались по плечам золотистыми прядями, а глаза, зелёные, как молодая листва, светились и плясали, будто в них поселились черти. Она прыгала на месте, размахивала табличкой как флагом и то и дело оглядывалась по сторонам, наполняя всё вокруг собой, своей энергией, своим светом. А когда заметила Эстер, замерла на секунду, а потом расплылась в широченной улыбке.

– Эстер? – заорала она так, что обернулись даже носильщики. – Ты Эстер, да? Точно она! Я сразу поняла! По глазам!

И прежде чем Эстер успела что-то ответить, девушка уже стояла рядом, схватила её за руку и затрясла с такой силой, что сумка едва не слетела с плеча.

– Я Кира! Кира Хаттори! Тренер сказал тебя встретить, представляешь? Говорит, поезд прибывает, иди встречай новенькую, а я такая – окей, встречу! Ты надолго? А почему с одной сумкой? А сколько тебе лет? А играешь давно? На какой позиции? А ела что-нибудь в поезде? Там такая гадость, я знаю!

Эстер растерянно моргала, пытаясь обработать поток информации, который обрушился на неё за пять секунд. Она даже не знала, с чего начать отвечать. И вообще, стоит ли.

– Я... э...

– Ой, да ладно, потом расскажешь! – Кира махнула рукой, будто отгоняла муху. – Пошли, тут машина, Хикари просил отвезти тебя в общагу. Представляешь, сам просил! Он вообще редко кого просит. Ты, наверное, крутая? Или он просто добрый сегодня? Нет, он не бывает добрым. Странно.

Она говорила без остановки, таща Эстер за собой через весь перрон, и её рыжие волосы то и дело выбивались из хвоста, но она не обращала на них внимания. Эстер едва успевала переставлять ноги и поражалась энергии этой девчонки – Кира казалась жидким огнём, взрывным, ярким, непредсказуемым, и совершенно невыносимым. Эстер уже хотелось, чтобы она заткнулась хотя бы на минуту.

Машина оказалась старой, потрёпанной, с облезлой краской – видимо, та самая, на которой обычно ездил Хикари. Кира плюхнулась за руль, хлопнула дверцей и повернулась к Эстер:

– Пристегнись! Хикари сказал, если я разобью эту тачку, он меня убьёт, а он не шутит, когда говорит про убить – я проверяла.

Эстер послушно пристегнулась. Ей было всё равно, куда её везут и что будет дальше. Ну, общага. Ну, команда. Ну, тренировки. Какая разница. Она просто сидела на пассажирском сиденье и смотрела в окно, пока город проплывал мимо.

Кира лихо вырулила с парковки, лавируя между машинами и что-то напевая себе под нос, потом снова повернулась к Эстер:

– Слушай, а ты какая? Ну, по жизни? У нас тут команда небольшая – всего восемь человек, вместе с тобой. Хикари говорит, что меньше – лучше, легче работать. Все свои уже, все друг друга знают. Я, кстати, странная, это факт, есть пара тихих, есть парочка психованных, есть одна, которая вообще не разговаривает, но мы её любим. А ты?

Эстер пожала плечами.

– Не знаю, – сказала она без особого интереса. – Просто хочу играть.

Кира вдруг резко затормозила на светофоре и уставилась на неё своими зелёными глазами, которые вдруг стали серьёзными, даже пронзительными.

– О. Ты серьёзно? Просто играть?

– Просто играть, – повторила Эстер равнодушно.

Кира смотрела на неё ещё пару секунд, а потом снова расплылась в улыбке.

– Хорошо. Это хорошо. Значит, сработаемся. Хикари никого не жалеет, но если ты правда хочешь просто играть – может, и останешься. Я, кстати, тоже хочу просто играть, и ещё орать, и бесить всех – это мои дополнительные таланты.

Эстер не ответила. Она смотрела на мелькающие за окном дома и думала о своём. О том, что всё это ей не нужно. Что она не просила, чтобы её куда-то везли и селили. Что она справлялась и без всего этого. Но теперь деваться некуда.

Кира, кажется, не заметила её молчания – или просто не придала значения.

– Так, слушай. Сейчас заселим тебя в общагу. В кампус. У нас тут общежитие – и девочки, и мальчики живут, но этажи разные. Мальчишки на первом, мы на втором. Комнаты у нас трёхместные. Я с Норной жила, но у нас как раз место освободилось, так что ты теперь с нами будешь.

Кира распахнула дверь комнаты, и Эстер увидела просторное помещение с тремя кроватями, большим окном и плакатами на стенах. На одной из кроватей сидела девушка с длинными тёмными волосами, заплетёнными в косу, и читала книгу. Она подняла глаза – спокойные, внимательные – и чуть заметно кивнула.

– Это Норна, – Кира махнула рукой в её сторону. – Она у нас тихая, спокойная, не особо разговорчивая, но хорошая. Не лезет, не достаёт, идеальная соседка, кстати. А я – громкая, вещи везде раскидываю, музыку люблю на всю, но вы привыкнете. Или нет, но это уже ваши проблемы.

Норна чуть улыбнулась уголками губ и снова опустила глаза в книгу. Эстер оглядела комнату – здесь было чисто, уютно, пахло деревом и чем-то ещё, неуловимо домашним. На подоконнике стоял маленький кактус, на стене висело расписание тренировок.

– Кровать твоя – вон та, у окна, – Кира показала рукой. – Шкаф свободный есть, вещи разбирай. И слушай: завтра в семь тренировка. Хикари злой, если опаздываешь – я знаю, я опаздывала, два раза, больше не опаздываю, жить-то хочется.

Она засмеялась, и в её смехе было что-то такое, от чего Эстер вдруг почувствовала – может, здесь и правда можно начать заново. Может, не всё ещё потеряно.

Эстер медленно прошла к своей кровати, поставила сумку, села на край. Норна молчала, погружённая в книгу, Кира уже рылась в телефоне, что-то бормоча себе под нос. И в этой обыденности, в этом «ничего особенного» вдруг почувствовалось что-то... похожее на дом. Или на то, что могло бы им стать.

Глава 4 Семь утра

Эстер проснулась в своё любимое время – 4:30 утра. Хотя она почти и не спала. Смотрела в потолок, слушала тихое дыхание Норны с соседней кровати и приглушённое сопение Киры, которая спала, раскинувшись звёздочкой и заняв половину комнаты. В окно пробивались первые лучи солнца – август как никак, светает рано, и этот мягкий золотистый свет ложился на пол длинными полосами, обещая тёплый день.

Эстер повернулась на бок, подтянула колени к груди и замерла. Она пока ещё не видела Хикари – только слышала про него от Дарьи Сергеевны, только видела его имя в документах. И не знала, как он её воспримет. Что скажет, когда увидит впервые. Посмотрит с одобрением или с сомнением. Скажет что-то или просто промолчит, как тот тренер из прошлого, который однажды посмотрел на неё и сказал: «Худая слишком, мышц нет, куда тебе».

В голове крутилась гора вопросов. Нет, не гора – целый хребет. Как пройдёт первая тренировка? Увидит ли Хикари, что она может? Или сразу спишет, как бесперспективную? А что, если она не справится? Что, если все эти годы она просто зря тратила время?

Эстер зажмурилась и приказала себе заткнуться. Она не имела права на эти мысли. Не сейчас. Не после всего.

Было ещё кое-что, о чём она старалась не думать, но что всё равно лезло в голову. Сейчас август. А через месяц начнётся учёба. Новая школа. Новые учителя. Новые люди, которые будут смотреть на неё, задавать вопросы, заполнять какие-то бумаги. Эстер сжала зубы. Со школой она разберётся потом. Сейчас главное – тренировка.

Она тихо села на кровати, свесила ноги и посидела так минуту, привыкая к утру. Кира дрыхла без задних ног, Норна спала спокойно и ровно, и в комнате было так тихо, что слышалось, как за окном чирикают воробьи.

Эстер встала, бесшумно вытащила из сумки форму «Сов» – тёмно-синюю футболку и шорты – и выскользнула в коридор. В общаге было тихо, только где-то внизу, на первом этаже, кто-то кашлянул и снова затих. Она быстро умылась в общей душевой, натянула форму, завязала волосы в тугой хвост. Посмотрела на себя в мутное зеркало над раковиной. Бледная, круги под глазами, но взгляд цепкий, собранный. Сойдёт.

Когда она вернулась в комнату, Кира уже ворочалась, натягивая одеяло на голову.

– Ты чё встала так рано? – донеслось из-под одеяла глухо, с лёгким раздражением. – Там ещё темно...

– Уже светает, – тихо ответила Эстер.

– Вот когда полным-полно будет – тогда и вставай, – проворчала Кира и снова затихла.

Эстер чуть заметно улыбнулась. В этом ворчании не было злости – просто Кира была Кирой. Она села на свою кровать, сложила руки на коленях и стала ждать. Ждать, когда проснутся другие. Ждать, когда начнётся её первая тренировка. Ждать, когда она наконец увидит Хикари.

Сердце стучало ровно, но где-то глубоко внутри грызло беспокойство. Эстер знала, что справится. Она всегда справлялась. Но сейчас почему-то было страшнее, чем когда она убегала от полиции. Потому что тогда она знала, куда бежать. А сейчас не знала, что её ждёт.

Скоро семь. Скоро всё начнётся.

Глава 5 Карманы

Эстер Моро шагала по общаге кругами, рассматривая её старые подоконники, облупившиеся стены, тяжёлые двери и фотографии, развешанные вдоль коридора. Они висели здесь, наверное, годами – чёрно-белые, цветные, большие и маленькие.

На них были изображены, как Эстер догадалась, игроки прошлых лет. Кто-то с кубком, кто-то в прыжке, кто-то просто в форме, глядящий в камеру с усталой, но счастливой улыбкой. А в самом конце, на самом видном месте, висела общая фотография – вся команда, плечом к плечу, стоят рядом как семья. Эстер задержалась перед ней дольше всего. Вглядывалась в лица, пыталась представить, каково это – быть частью чего-то целого.

Пока она рассматривала, время пролетело незаметно. Она не слышала, как за её спиной открылась дверь, как хлопнула, как кто-то зевнул и потянулся.

Очнулась только тогда, когда рядом возникла Кира – заспанная, с торчащими во все стороны рыжими волосами и опухшими после сна глазами.

– Ты чё тут ходишь как привидение? – пробурчала Кира, щурясь от света. – Пошли уже, опоздаем.

Через время они уже шли к залу. Кира всю дорогу возмущалась, что не успела накраситься, что волосы не уложила, что форма сидит не так и вообще она выглядит как чучело.

– Слушааай, Эстер, – протянула Кира, когда они свернули за угол.

– Да? – Эстер покосилась на неё.

– Я тут заметила... – Кира замялась, что было для неё странно. – Ты с одной сумкой приехала. И за это время я видела, что у тебя в ней только мало вещей. И они все какие-то... мрачные, что ли.

Эстер не ответила. Шла прямо, глядя перед собой.

– И почему ты всегда носишь закрытую одежду? – продолжала Кира, не замечая или не желая замечать, как напряглись плечи Эстер. – Фигуры стесняешься?

Или...

Она скривилась, корча рожу, явно пытаясь пошутить, но Эстер уже ничего не слышала.

Её пробило током. Кровь перетекла так быстро, что в глазах потемнело. Тело стало чужим, тяжёлым, непослушным – руки еле двигались, пальцы онемели. Только сейчас она поняла, на что подписалась. Только сейчас осознала, что здесь, в новой жизни, среди новых людей, придётся быть осторожной. Каждую секунду. Каждый день. Потому что стоит кому-то увидеть – и всё рухнет.

Она машинально сжала руки в кулаки, спрятала их в карманы толстовки, хотя на улице было тепло. Под тканью, под длинными рукавами, под этим вечным защитным слоем, который она носила даже в жару, было то, что нельзя показывать. Все её руки были изрезаны. Старые шрамы, новые, тонкие ниточки, которые складывались в карту боли, которую она носила с собой годами.

Но страшнее шрамов были мысли. Те, что приходили по ночам, когда город затихал и оставалась только она и её голова, полная тяжёлого, липкого, чёрного. Мысли о том, чтобы всё закончить. Чтобы просто перестать быть. Чтобы исчезнуть, раствориться, упасть в пустоту и не просыпаться больше никогда. Они приходили не впервые – они были с ней так долго, что она почти привыкла. Почти научилась их отгонять. Но иногда они становились громче.

Школьные психологи и психиатры приписывали ей множество заболеваний – депрессия, тревожное расстройство, пограничное состояние. Они давали таблетки, которые делали её сонной и пустой, говорили слова, которые она переставала слышать после пятой минуты. Она пыталась принимать медикаменты, но становилось только хуже. Тогда она просто перестала. И никому не сказала.

Дарья Сергеевна знала. Всё знала. Она видела руки, когда Эстер однажды забылась и закатала рукав после тренировки. Но страшнее было другое. Однажды, год назад, Дарья Сергеевна зашла в раздевалку после того, как все разошлись. Зашла почему-то – может, забыла ключи, может, что-то подсказало. Эстер стояла на скамейке, вцепившись руками в волейбольную сетку, привязанную к крюку в потолке. Она не слышала, как открылась дверь. Не слышала шагов. Только почувствовала, как сильные руки обхватили её за талию, рванули вниз, прижали к себе, не давая дёрнуться

Дарья Сергеевна ничего не сказала тогда. Просто держала её, пока Эстер не перестала дрожать. Потом усадила на скамейку, села рядом, молча, и смотрела, как уходят минуты. А когда Эстер наконец подняла глаза, тренер сказала только одно: «Не смей. Ты мне нужна живая». И больше они никогда к этому не возвращались.

Но Дарья Сергеевна знала. Знала прекрасно. И теперь Эстер мучительно думала: сказала ли она Хикари? Рассказала ли, кого на самом деле отправляет в его команду? Или решила, что это не важно? Или надеялась, что здесь, в другом городе, среди новых людей, Эстер сможет начать заново?

Она не знала. И это незнание пугало больше, чем что-либо.

– Эстер? – голос Киры донёсся будто издалека. – Ты чего? Побелела вся. Эй, ты меня слышишь?

Эстер моргнула. Кира смотрела на неё встревоженно, её зелёные глаза стали серьёзными, без обычной игривости.

– Всё нормально, – выдавила Эстер. – Просто... голова закружилась. Не выспалась.

– Ой, – Кира выдохнула и тут же заулыбалась. – Ну так надо было спать, а не по коридорам шастать! Пошли, кофе купим по дороге, Хикари не заметит.

Она схватила Эстер за руку – поверх толстовки, на запястье – и потащила вперёд. Эстер позволила себя вести. Но всю дорогу до спортзала она думала об одном: что будет, если Хикари знает. И что будет, если не знает. И как долго она сможет прятать руки в карманах и себя – за этой новой жизнью, которая пока держалась на тонкой нитке.

Глава 6 Номер 4

Они подошли к залу. Эстер подняла голову и замерла. Здание было огромным – она знала это ещё по дороге, когда они шли сюда, но одно дело видеть его издалека, и совсем другое – стоять у входа, чувствуя, как давит эта махина. Высокие стены, широкие двери, запах свежей краски и чего-то ещё, неуловимо спортивного. Она не рассчитывала, что тут будет настолько просторно. Но когда они вошли внутрь, Эстер поняла: она не представляла масштаба совсем.

Это был не зал. Это были трибуны. Они тянулись вверх, уходили куда-то под самый потолок, и Эстер, задрав голову, почувствовала себя крошечной. Где-то наверху горели лампы, заливавшие площадку ровным белым светом. Паркет блестел, разметка была свежей, сетка натянута туго и ждала. А в центре уже стояли несколько человек в форме «Сов» – разминались, перебрасывались мячами, переговаривались. Эстер не разглядывала их. Она пыталась унять дыхание, которое сбилось от одной только мысли о том, что сейчас начнётся.

Кира тащила её за собой по коридору в сторону раздевалки, что-то говорила про форму и про то, что «Хикари терпеть не может, когда опаздывают, даже на минуту». Эстер кивала, не слушая, и вдруг подняла глаза. В конце коридора стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, в чёрной футболке и спортивных штанах. Ему было лет под двадцать – двадцать пять, может, чуть больше – Эстер не умела определять возраст взрослых, они для неё всегда были просто «старше». В руках он держал папку. На ней было написано крупными буквами: «МОРО».

Эстер замерла. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. Это был Хикари. Она узнала его сразу, хотя никогда не видела ни одной фотографии. Что-то было в нём такое – прямая спина, спокойный взгляд, уверенность, с которой он стоял, – что не оставляло сомнений. Он не смотрел на неё. Читал что-то в папке, водил пальцем по строкам, и Эстер вдруг остро, до боли, захотелось узнать, что там написано. Её имя. Её прошлое. Её диагнозы. Всё, что рассказала ему Дарья Сергеевна – или не рассказала.

– О, Хикари уже тут, – прошептала Кира, и в её голосе вдруг появилась какая-то серьёзность, которой Эстер раньше не слышала. – Давай быстрее, переодеваться.

Эстер двинулась за ней, но ноги стали ватными. Она чувствовала его присутствие спиной, затылком, каждой клеткой. Он всё ещё не поднимал глаз. Может, не заметил. Может, специально. Эстер не знала, что хуже.

Они свернули в раздевалку. Это было небольшое помещение со скамейками, шкафчиками и большим зеркалом во всю стену. Кира тут же начала стягивать с себя уличную одежду, что-то бормоча про «эти дурацкие шнурки» и «почему всегда всё не вовремя». Эстер дождалась, пока Кира отвернётся к шкафчику, и быстро, бесшумно, как училась делать годами, натянула нарукавники. Тонкие, чёрные, почти незаметные под тканью формы. Они плотно обхватывали предплечья, скрывая всё, что нельзя было показывать. Она молилась, чтобы никто не заметил. Чтобы никто не спросил. Чтобы никто не дёрнул за край, не закатал рукав, не увидел. Никто не заметил. Или сделал вид. Эстер выдохнула, поправила форму, завязала волосы туже. В зеркале на неё смотрела чужая девушка – бледная, с поджатыми губами и глазами, в которых застыло что-то тяжёлое. Эстер отвернулась.

– Всё, готова? – Кира уже стояла в дверях, вся подобранная, с ярким хвостом на макушке. – Пошли, пока Хикари не начал нас искать. Он не любит ждать. И не любит, когда его ждут. Вообще ничего не любит, кроме волейбола. И кофе. Но волейбол на первом месте.

Она засмеялась, но Эстер не ответила на улыбку. Она смотрела на дверь, за которой ждал Хикари, и чувствовала, как внутри всё сжимается. Эстер шагнула в коридор. Хикари стоял на том же месте, но теперь поднял голову. Его взгляд – спокойный, тёмный, ничего не выражающий – скользнул по Кире, потом остановился на Эстер. На секунду ей показалось, что он смотрит прямо сквозь неё, видит всё – и руки под нарукавниками, и шрамы, и ту ночь в раздевалке, и мысли, которые она старалась спрятать глубже всех вещей. Но потом он просто кивнул – коротко, будто ставил галочку в своей папке – и сказал:

– Моро. Жду на площадке через пять минут.

Он развернулся и пошёл в зал, даже не оглянувшись. Эстер стояла, чувствуя, как колотится сердце. Кира дёрнула её за локоть.

– Ну чего встала? Сказал же – пять минут. Пойдём, я покажу, где чьё место.

Они вышли в зал. Свет лился сверху, заливая паркет жёлто-белым сиянием. Эстер сделала шаг и почувствовала, как подошвы кроссовок мягко касаются покрытия. Запах – дерево, пот, резина – ударил в нос, и вдруг всё стало знакомым. Не чужим. Не страшным.

Хикари стоял у сетки, скрестив руки на груди. Он жестом пригласил её подойти. Эстер шагнула вперёд, чувствуя на себе взгляды остальных игроков – кто-то с любопытством, кто-то равнодушно, кто-то просто ждал, когда начнётся тренировка.

– Так, – Хикари откашлялся, окинул команду взглядом и кивнул в сторону Эстер. – Это наш новый игрок. Номер четыре. Эстер Моро. Прошу принять.

Несколько человек кивнули, кто-то сказал «привет», Кира подмигнула с противоположной стороны площадки. Эстер не ответила. Она смотрела на Хикари, который уже переводил взгляд на планшет в руках.

– А теперь, – он поднял голову, – Кира и Юра на связку. Остальные – на нападение. Моро, ты в нападении. Посмотрим, на что способна.

Эстер кивнула. Сердце колотилось, но руки не дрожали. Странно. Обычно перед важным у неё тряслись руки. Сейчас – нет. Может, потому что это было единственное место, где она не боялась. Единственное место, где всё имело смысл.

Она вышла на позицию. Огляделась по сторонам и только сейчас заметила: она была ниже остальных. Почти самая низкая среди всех. Девчонки в команде – поджарые, высокие, с длинными руками, созданными для блоков и мощных ударов. Парни – тем более. А она стояла среди них, маленькая, незаметная, с виду – девочка, которую легко не заметить. Но Эстер знала: рост – это не главное. Главное – прыжок. А прыгать она умела.

Кира встала на подачу, подбросила мяч – и игра началась. Первые секунды Эстер просто двигалась, привыкала к площадке, к новым лицам, к тому, как мяч летит от одного игрока к другому. А потом Кира отдала пас – высокий, удобный – прямо ей в руки.

Эстер взлетела. Она не думала. Не просчитывала. Просто сделала то, что умела лучше всего – прыгнула выше, чем кто-либо на этой площадке мог ожидать, размахнулась, ударила. Мяч с глухим хлопком влетел в чужую половину, отскочил от пола и укатился в угол. На площадке повисла тишина. Потом кто-то присвистнул.

– Ого, – сказал парень в чёрной форме, который стоял на приёме. – Ну, привет.

Хикари ничего не сказал. Но Эстер заметила, как он чуть приподнял бровь и что-то быстро записал в планшете.

Дальше всё пошло само. Пас за пасом, удар за ударом. Эстер отдавалась игре полностью – без остатка. Мяч летел, отскакивал от её ладони, врезался в пол, в сетку, в руки соперников. Она чувствовала, как работает каждая мышца, как воздух входит в лёгкие и выходит, как пот стекает по спине, как волосы выбиваются из хвоста и липнут ко лбу. И в этом не было ничего лишнего. Ни страха, ни прошлого, ни вопросов, которые мучили её всю дорогу. Только мяч, только площадка, только она и этот миг. Здесь её маленький рост не имел значения. Здесь она брала своим прыжком, своей скоростью, своей яростью, которую годами копила внутри.

Эстер чувствовала свободу. Единственное, что у неё получалось хорошо. Единственное, что держало её на плаву всё это время. Здесь, в этом свете, на этом паркете, среди чужих людей, которые пока даже не знали её имени, она была просто игроком. Не беспризорницей. Не девочкой со шрамами. Не той, кого отправляли от одной семьи к другой, от одного диагноза к следующему. Просто игроком. И это было единственное, что имело значение.

Тренировка шла своим чередом. Эстер летала по площадке, била, принимала, падала, вставала. Кира иногда подбадривала её с другой стороны, иногда материлась, когда мяч уходил в аут. Норна молча отрабатывала своё, сосредоточенная и спокойная. Парни на нападении работали жёстко, но без злости – просто играли, как умели.

А Хикари стоял у сетки и смотрел. Не улыбался, не хвалил, не ругал. Просто смотрел и иногда делал пометки в своём планшете. И Эстер почему-то не хотелось знать, что он пишет. Главное, что она была здесь. Главное, что она играла.

Когда тренировка закончилась, Эстер опустилась на скамейку, тяжело дыша. Ноги гудели, руки дрожали, но это была хорошая дрожь – от усталости, от выброса адреналина, от того, что она выложилась полностью. Кира плюхнулась рядом, вытирая лицо футболкой.

– Ну ты и даёшь, – сказала она, тяжело дыша. – Где так научилась?

Эстер пожала плечами. Она не знала, что ответить. Не могла объяснить, что научилась этому в тех единственных часах, когда можно было не думать о боли. Что это было единственное спасение.

– Ладно, – Кира не стала ждать ответа. – Пошли в душ, а то я сейчас растекаюсь по полу.

Она встала и потянула Эстер за собой. Эстер позволила себя вести. В голове было пусто и легко. Впервые за долгое время. Впервые за эти дни, когда она боялась, что Хикари знает. Впервые за последние годы, когда она вообще что-то боялась.

Выходя из зала, она оглянулась. Хикари всё ещё стоял у сетки, что-то разбирал с игроками, не глядя в её сторону. Эстер выдохнула и пошла за Кирой.

Сегодня она была здесь. Играла. Дышала. И этого было достаточно.

Глава 7 Состав

Переодеваясь, Эстер думала о составе команды. «Совы» никогда не славились нормальными игроками – так говорили, так было. Она слышала это ещё в своём городе, от тренеров, от соперников. «Совы» – это середняки, которые собираются только к кубку, а в остальное время существуют сами по себе. Но сейчас, глядя на пустые шкафчики в раздевалке, Эстер понимала: здесь всё иначе. Или она надеялась, что иначе.

На тренировку пришло всего шестеро. Вместе с ней. Она огляделась, пока Кира возилась с шнурками, и попыталась запомнить лица. Двое парней разминались у стены, перекидывая мяч и что-то обсуждая вполголоса. Один из них был высоким, светловолосым, с цепким взглядом – сразу видно, игрок опытный. Другой – пониже, коренастый, с вечно хмурым лицом, будто всё вокруг его раздражало. Эстер решила пока к ним не подходить.

– Так, – Кира хлопнула её по плечу, вырывая из мыслей. – Пошли, я тебя представлю.

Они вышли в коридор, и Эстер сразу заметила: людей здесь было больше. Гораздо больше, чем в раздевалке. Кто-то шёл с другой тренировки, кто-то просто болтал у стен, кто-то стоял с сумками, обсуждая что-то своё. Эстер настороженно оглядывалась, стараясь не встречаться ни с кем взглядом.

– Оооо, а вот и наша новенькая! – раздалось сбоку.

Эстер обернулась. К ней подходил парень – тот самый, высокий и светловолосый. Он улыбался широко и открыто, без той настороженности, с которой обычно смотрят на новичков.

– Как я помню, ты Эстер, да? – он остановился напротив, протянул руку. – Юрий Хаггери. Приятно познакомиться.

Он наклонился чуть вперёд, улыбнулся ещё шире и пожал её руку. Рукопожатие было твёрдым, уверенным, но без желания переломать пальцы – просто приветствие. Эстер кивнула, не зная, что сказать.

– Так, а ну кыш! – Кира встала между ними, отодвигая Юрия плечом. – Мне нужно её ещё со всеми познакомить. Потом будешь.

Юрий поднял руки в примирительном жесте, улыбнулся и отошёл, но Эстер заметила, как он бросил на неё быстрый взгляд через плечо – будто запоминал.

– Ну что, – Кира вытащила из кармана скомканный листок бумаги и расправила его на стене. – Смотри. Нас шесть человек. Вот номера.

Эстер вгляделась в неровные строчки, написанные Кириным почерком:

1 — Юрий Хаггери

2 — Мария Рейн

3 — Лорс Морен

4 — Эстер Моро

5 — Кира Хаттори

6 — Вильям Хаттори

Тренер: Кирилл Хикари

Эстер задержалась взглядом на последней строчке. Хикари – тренер. Кирилл Хикари. Она знала его только как Хикари, без имени. Теперь имя появилось, и почему-то стало немного спокойнее.

– А Лорс и Вильям – это кто? – спросила она, разглядывая список.

– Лорс – это тот, что с Юрием обычно играет, – Кира мотнула головой в сторону коридора. – Вечно злой, но безобидный. А Вильям... – она замялась, и в её голосе появилось что-то неуловимо другое. – Вильям – это мой брат.

Эстер посмотрела на неё. Кира отвела взгляд, пожала плечами.

– Да, брат. Тоже в команде. Не спрашивай, это долгая история.

– Я и не спрашиваю, – тихо сказала Эстер.

Кира улыбнулась – чуть слабее, чем обычно, но всё так же тепло.

– Ладно, пошли. Тренировка скоро. Хикари не любит, когда ждут.

Она потянула Эстер рукав, и они пошли к залу. Эстер обернулась на список, оставшийся висеть на стене. Шесть человек. Не двадцать, как обещала Кира в тот первый день. Всего шесть. И теперь она – четвёртая. Она не знала, хорошо это или плохо. Но почему-то на душе стало спокойнее. Маленькая команда – значит, все будут на виду. Не спрятаться, не раствориться. Но, может, это и к лучшему. Может, здесь она наконец перестанет быть невидимкой.

Они уже почти дошли до дверей зала, когда сзади раздались быстрые шаги. Эстер не успела обернуться – перед ней выросла фигура парня, перегородив дорогу.

– Опа, – протянул он, сканируя её взглядом сверху вниз. – Ещё одна девочка. Зачем? Тоже сто пудов сбежит.

Эстер замерла. Парень был выше её сантиметров на восемь-десять, с каштаново-рыжими волосами, растрёпанными и непослушными, и яркими синими глазами, в которых плясали нахальные искры. Он улыбался – той самой идиотской улыбкой, которая одновременно бесила и заставляла сомневаться, серьёзно ли он вообще что-то говорит.

Эстер не успела ничего ответить. Кира, стоявшая рядом, в мгновение ока превратилась из болтливой подружки в разъярённую фурию.

– Так, а ну вон с глаз долой! – прошипела она, загораживая Эстер собой. – Только попробуй её тронуть – голову оторву!

– Что ты, что ты, – парень отступил на шаг, выставив ладони в примирительном жесте, но улыбка с его лица не исчезла. – Не злись. Я всего лишь хотел с ней познакомиться.

Кира продолжала сверлить его взглядом, готовая в любой момент броситься в атаку. Эстер смотрела на них и не понимала, шутят они или серьёзно ненавидят друг друга.

– Это что, Вильям? – спросила она тихо, чтобы не привлекать лишнего внимания.

– Ага, – Кира скривилась, как от зубной боли. – Братец. Идиотский братец.

Вильям, услышав своё имя, расплылся в ещё более широкой улыбке и шагнул вперёд, протягивая руку.

– Вильям Хаттори, – представился он с такой торжественностью, будто объявлял о выходе на сцену. – Тот самый. Знаменитый. Неотразимый.

Кира закатила глаза.

– Идиотский, – повторила она с нажимом. – И неотразимый только для тех, у кого нет вкуса.

Вильям проигнорировал её слова и продолжал смотреть на Эстер, не убирая руки.

– Так что, новенькая? Ты надолго? Или как все – месяц-другой и в закат?

Эстер не знала, что ответить. В его голосе не было злости, скорее – проверка. Он будто бросал вызов, ждал реакции, ждал, что она скажет. Она посмотрела на его руку, потом на его нахальные синие глаза, потом на Киру, которая стояла рядом, готовая в любой момент вступиться.

– Я никуда не собираюсь сбегать, – сказала Эстер ровно и пожала его руку. Коротко, сухо, без улыбки.

Вильям на секунду замер, удивлённо приподнял бровь, а потом его улыбка стала чуть шире, чуть искреннее.

– Ну, посмотрим, – сказал он и, подмигнув, убрал руку. – Добро пожаловать в команду.

Он развернулся и ушёл в зал, насвистывая что-то себе под нос. Кира смотрела ему вслед с убийственным выражением лица.

– Придурок, – буркнула она. – Не обращай на него внимания. Он всех так встречает. Особенно новеньких.

– Я поняла, – сказала Эстер.

Но почему-то на душе стало не тяжелее, а легче. Вильям был наглым, бестактным, но в его словах не было настоящей злости. Просто проверка. Эстер проходила проверки и похуже.

Они вошли в зал. Хикари уже стоял у сетки, скрестив руки на груди. Он окинул взглядом собравшихся – Эстер, Кира, Вильям, Юрий, Лорс и тихая Норна, которая уже стояла в углу и разминалась – и коротко кивнул.

– В круг, – сказал он без лишних слов.

Тренировка началась. Сначала разминка – бег, прыжки, растяжка. Потом упражнения с мячом. Хикари поставил их в пары, и Эстер оказалась с Юрием. Он оказался хорошим связующим – пасовал точно, удобно, и Эстер быстро поймала ритм. Мяч летел, она била, и в каждом ударе было что-то освобождающее.

Потом Хикари переставил их. Эстер попала в пару к Лорсу – тому самому хмурому парню. Он не сказал ей ни слова, просто молча работал, и Эстер это устраивало. Они отбивали мяч друг другу, и в этой тишине было что-то своё, понятное без слов.

А потом на площадку вышел Вильям. Он встал напротив Эстер, и Кира, наблюдавшая со стороны, напряглась.

– Давай, новенькая, – Вильям подбросил мяч, – покажи, на что способна.

Эстер не ответила. Она просто ждала. Мяч полетел – резко, с выкрутом, явно с расчётом, что она не достанет. Эстер прыгнула. Выше, чем он ожидал. Выше, чем кто-либо на этой площадке. Мяч с глухим хлопком ушёл в его половину, отскочил от пола и укатился к стене.

На площадке повисла тишина. Потом Вильям присвистнул.

– Ну, – сказал он, глядя на неё новыми глазами. – Может, и не сбежит.

Кира с противоположной стороны показала ему кулак, но Эстер заметила, что она тоже улыбается. Даже Лорс, кажется, чуть приподнял бровь – или это только показалось.

Хикари стоял у сетки и смотрел. Не улыбался, не хвалил. Но когда их взгляды встретились, он чуть заметно кивнул. Эстер выдохнула и встала на позицию.

Тренировка продолжалась. Эстер отдавалась игре полностью. Она бегала, прыгала, била, принимала, падала, вставала. Кира иногда подбадривала её, иногда материлась, когда мяч уходил в аут. Юрий играл чисто, без лишних движений. Лорс молча делал своё дело. Норна, которую Эстер почти не замечала до этого, оказалась надёжным защитником – принимала почти всё, что летело в её сторону. А Вильям... Вильям иногда провоцировал, иногда подкалывал, но играл жёстко, профессионально. Эстер поняла, что за его дурашливостью скрывается настоящий игрок.

Когда тренировка закончилась, Эстер опустилась на скамейку, тяжело дыша. Ноги гудели, руки дрожали, но это была хорошая дрожь – от усталости, от выброса адреналина, от того, что она выложилась полностью. Кира плюхнулась рядом, вытирая лицо футболкой.

– Ну ты и даёшь, – сказала она, тяжело дыша. – Где так научилась?

Эстер пожала плечами. Она не знала, что ответить. Не могла объяснить, что научилась этому в тех единственных часах, когда можно было не думать о боли. Что это было единственное спасение.

– Ладно, – Кира не стала ждать ответа. – Пошли в душ, а то я сейчас растекаюсь по полу.

Она встала и потянула Эстер за собой. Эстер позволила себя вести. В голове было пусто и легко. Впервые за долгое время.

Выходя из зала, она оглянулась. Хикари всё ещё стоял у сетки, что-то разбирал с игроками. Юрий что-то говорил ему, показывая на планшете. Лорс слушал молча. Вильям уже убежал в раздевалку, что-то выкрикивая на ходу. А Норна собирала мячи у стены, тихая и незаметная, но Эстер заметила, как та бросила на неё быстрый взгляд и чуть заметно улыбнулась.

Эстер выдохнула и пошла за Кирой.

Сегодня она была здесь. Играла. Дышала. Была частью чего-то. И этого было достаточно.

Глава 8 Та самая "Р"

Эстер зашла вместе с Кирой в раздевалку. В самой раздевалке было довольной просторно – переодевались там всего три человека. Три. Это было странно. Непривычно. Эстер оглядела пустые скамейки, свободные шкафчики, тишину, которая не давила, а скорее успокаивала. Но одновременно это сильно напомнило ей о школьных тренировках, где занимались по двадцать, по тридцать человек, и в раздевалке никогда не было свободного места. Кто-то всегда толкался, кто-то кричал, кто-то вечно лез не в свою очередь. А здесь – тихо, пусто, только она, Кира и Норна, которая уже сидела на скамейке, стягивая наколенники.

Эстер вдруг почувствовала себя... странно. Она сама не понимала, странно ли ей оттого, что здесь так мало людей, или оттого, что она вообще здесь оказалась. Или оттого, что тренировка прошла, а она всё ещё не верила, что это происходит на самом деле. Она села на скамейку, расшнуровала кроссовку, выдохнула.

И вдруг что-то крикнуло прямо над ухом. Эстер дёрнулась, чуть не свалившись со скамейки.

– Ай! – вырвалось у неё.

– Не ай, а Эстер! – поправила её Кира, которая подкралась сзади и теперь стояла с довольной физиономией. – Слушай, Эстер, я тут заметила...

Кира вдруг замялась. Это было так на неё не похоже – обычно она говорила без остановки и не выбирала слов. А тут замямлила, заёрзала, затеребила край футболки.

– Я заметила, что пока мы играли... у тебя есть... – она запнулась, посмотрела на Эстер, потом в сторону, потом снова на Эстер. – Ты говоришь букву «Р» не так, как мы. У тебя она... ну... как будто на французский манер, что ли. Такая... мягкая, что ли. Ты специально так говоришь?

Эстер замерла. Она смотрела на Киру, а в голове всё оборвалось. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле, тяжело, гулко. Она чувствовала, как кровь приливает к лицу, как немеют пальцы.

Кира смотрела на неё большими зелёными глазами, в которых не было ни насмешки, ни злорадства. Только любопытство. Обычное, безобидное любопытство. Но для Эстер оно было как удар под дых.

– Моя «Р»? – переспросила она, и голос прозвучал чужо, неестественно. – Моя «Р»? Да нет, я... а... ты про это?

Она отвернулась, сделала вид, что возится со шнурками, хотя они были уже развязаны. Пальцы дрожали. Она ненавидела этот вопрос. Ненавидела, когда кто-то обращал на это внимание. В школе над ней смеялись. В детском доме дразнили. Её «Р» всегда была такой – не картавой, нет, а именно мягкой, горловой, как будто она говорила на другом языке.

И она знала, откуда это ей передалось. В их дом часто приводили мужчин. Мать приводила. Эстер старалась не запоминать их лица, не запоминать имена, не запоминать вообще ничего, что с ними было связано. Но одного она запомнила. Француза. Он был высоким, с тёмными волосами и странной улыбкой, которая не касалась глаз. Он говорил по-русски с сильным акцентом, и его «Р» была такой же – мягкой, горловой, чужой. Он часто сидел на кухне, пил кофе, курил и иногда, когда мать выходила, обращался к Эстер. Она не помнила, о чём они говорили. Но она запомнила, как он говорит. Запомнила эту «Р». Она впитала её, как губка, сама того не замечая. Француз ушёл так же внезапно, как и появился, а эта «Р» осталась. Прижилась. Стала её.

Она могла её убрать. Научилась за годы. Могла говорить правильно, твёрдо, как все. Но во время тренировки, когда всё тело работало на пределе, когда мысли были только о мяче, о прыжке, об ударе – она забывала. Контроль ослабевал, и эта мягкая, чужая, совсем не русская «Р» вылезала наружу. Как сейчас. Когда она общалась с Кирой, расслабилась, перестала следить за каждым словом – и Кира услышала. Услышала то, что Эстер так старательно прятала.

– Я просто... – Кира присела рядом на корточки, заглядывая в лицо. – Я просто спросила. Это же не страшно. У меня подруга в школе так говорила, у неё мама из Франции. Но у тебя не так, у тебя... ну, своё. Мило как-то. Мягко. Я просто хотела сказать, что это не страшно. И если хочешь, я могу помочь. Могу упражнения показать, чтобы твёрже было.

Эстер медленно подняла голову. Кира сидела перед ней на корточках, растрёпанная, в мятой футболке, с дурацким хвостом на макушке, и смотрела серьёзно. Без жалости. Без насмешки. Просто смотрела.

– Не надо, – сказала Эстер тихо. – Я уже привыкла.

– Ну как хочешь, – Кира пожала плечами и вдруг улыбнулась, снова становясь собой. – Но если передумаешь – обращайся. Я из тебя за месяц настоящую дикторшу сделаю!

Она вскочила, подмигнула и убежала к своему шкафчику, что-то напевая себе под нос. Эстер осталась сидеть на скамейке, глядя в одну точку.

Норна, которая всё это время молча переодевалась в углу, подняла на неё глаза, помолчала и сказала тихо:

– Она права. Это не страшно.

Потом взяла свою сумку и вышла, оставив Эстер одну с Кирой. Кира возилась у шкафчика, что-то бормоча себе под нос, потом вдруг обернулась.

– Слушай, а можешь специально так сказать? Ну, чтобы я услышала, как это звучит? – попросила она, и в её глазах загорелось то самое детское любопытство, от которого невозможно было отмахнуться. – Ну пожалуйста! Я никогда такую «Р» вживую не слышала, только в кино.

Эстер вздохнула. Кира не отстанет, это было понятно. Она всегда не отставала, пока не получала то, что хотела.

– Ладно, – сказала Эстер. – Что сказать?

– Ну... – Кира задумалась. – Скажи «рыба». Или «рак». Или просто «ррррр»!

Эстер снова вздохнула, помолчала секунду, а потом сказала, специально растягивая, выпуская наружу то, что всегда прятала:

– Ррррыба.

Звук получился мягким, чуть вибрирующим, горловым – совсем не таким, как у других. Кира засмеялась – не насмешливо, а искренне, с восторгом.

– Класс! А ещё «рррак»!

Эстер не успела ответить. В коридоре послышались шаги. Кира вдруг напряглась, замерла, прислушиваясь. Шаги были тяжёлыми, отчётливыми, с какой-то особенной звенящей поступью – то ли ботинки такие, то ли сам человек ходил так, будто хотел, чтобы его слышали. Кира узнала эти шаги за миллисекунду. Это был её брат.

– Чёрт, – прошептала она. – Вильям.

Она вскочила, подбежала к двери, но не успела – дверь распахнулась раньше, чем она до неё добежала.

На пороге стоял Вильям. Высокий, чуть выше сестры на полголовы, с каштаново-рыжими волосами, которые вечно торчали в разные стороны, и с той самой идиотской улыбкой, которая, казалось, никогда не сходила с его лица. Он опирался плечом о дверной косяк, скрестив руки на груди, и выглядел так, будто всё происходящее было для него развлечением.

– О, – сказал он, заглядывая в раздевалку. – А я слышал, тут новенькая секретничает. Про какую-то «Р» говорили. Французскую, да?

Эстер не двинулась с места. Она спокойно сидела на скамейке, даже не подняв головы. Она чувствовала странную отстранённость – ту самую, которая приходила вместе с таблетками. Утром, перед тренировкой, она приняла свою обычную дозу. Маленькие белые кружочки, которые Дарья Сергеевна давала ей ещё в том городе. Психиатр сказал – стабилизаторы настроения. Они не лечили, они просто... отключали. Делали так, что внутри наступала тишина. Там, где раньше всё кипело, бурлило, готово было выплеснуться – теперь была только ровная, спокойная гладь. Эстер знала, что это неправильно. Знала, что врачи говорили о побочных эффектах. Но ей было всё равно. Потому что с таблетками она могла дышать. Могла не чувствовать. Могла быть спокойной. И сейчас, когда Вильям стоял перед ней с этой своей дурацкой улыбкой, готовый над ней посмеяться, она ничего не чувствовала. Ни злости, ни обиды, ни боли. Просто... пустота. И это было даже хорошо.

– Вильям, выйди, – сказала Кира, вставая между ним и Эстер.

– Да ладно, – он отодвинул её плечом и шагнул внутрь. – Я просто хочу послушать. Говорят, у тебя там акцент? Давай, скажи что-нибудь.

Эстер медленно подняла голову. Посмотрела на него спокойно, без эмоций. Таблетки делали своё дело – внутри была тишина. Ничего не дрожало, не кипело, не готово было вырваться.

– Тебе делать нечего? – сказала она ровно. – Иди, куда шёл.

Вильям на секунду опешил от такого равнодушия. Он привык, что люди либо смеются, либо злятся, либо смущаются. А тут – просто пустота. Как будто она его не замечает. Как будто он для неё – пустое место.

– Ну давай, – не сдавался он, делая ещё шаг. – Скажи «рыба». Или «рак». Или просто «рррр».

Эстер встала, взяла свою сумку, перекинула её через плечо. Посмотрела на Вильяма – холодно, без интереса.

– Если хочешь кого-то дразнить, найди другого, – сказала она и направилась к выходу, даже не взглянув на него.

– Эй! – он шагнул ей наперерез. – Я просто...

– Ты просто мешаешь, – Эстер обошла его, даже не замедлив шага. – Иди, развлекайся где-нибудь в другом месте.

Она вышла в коридор и пошла по направлению к выходу. Кира бросила на брата убийственный взгляд и выбежала следом.

– Эстер, подожди!

Но Эстер уже скрылась за поворотом.

Вильям остался стоять в раздевалке один. Он смотрел на дверь, за которой исчезла Эстер, и чувствовал... что? Злость? Нет. Обиду? Тоже нет. Что-то другое. Она не злилась. Не плакала. Не набрасывалась на него с кулаками. Она просто... ушла. Как будто он был для неё пустым местом. Как будто его слова её даже не задели. И почему-то именно это задело его самого.

Он провёл рукой по лицу, потёр переносицу. Что с ним не так? Почему ему вдруг стало так важно, чтобы она на него отреагировала? Почему он полез к ней? Чего он вообще добивался?

Он не знал. Не понимал. Он только чувствовал, что где-то внутри, на самом дне, засело что-то странное, непривычное. Какое-то беспокойство. Какая-то пустота, которую она оставила, просто уйдя. Он вышел в коридор, глянул в сторону, где скрылась Эстер. Её уже не было видно. Он постоял, потом медленно побрёл в противоположную сторону, засунув руки в карманы.

Она его не задела. Вообще. А вот он... он почему-то зацепился. И от этого становилось не по себе.

***

Эстер вышла на улицу, вдохнула вечерний воздух. Кира догнала её уже на крыльце.

– Ты как? – спросила она, заглядывая в лицо.

– Превосходно, – Эстер пожала плечами. – Идём.

Они пошли по дорожке к общежитию. Кира оглядывалась, будто ждала, что Эстер начнёт жаловаться, злиться, плакать. Но та шла спокойно, глядя перед собой. Внутри была тишина. Та самая тишина, которую давали таблетки. Эстер знала, что это ненадолго – через пару часов эффект пройдёт, и тогда, возможно, всё навалится снова. Но сейчас, в этот момент, ей было хорошо. Или не хорошо, а просто... никак. Спокойно. Пусто. И это пустота была лучше, чем любая боль.

– Он просто... – начала Кира.

– Забей, – перебила Эстер. – пусть идёт нахуй

Она действительно так думала. Вильям сказал глупости – ну и что? С таблетками внутри не было ни злости, ни обиды, ничего. Он не первый, кто смеётся над её «Р», и наверняка не последний. Но это уже не имело значения. Она не будет прятаться что-то там доказать

Кира бросила на неё быстрый взгляд, но ничего не сказала. Только улыбнулась уголками губ и пошла рядом.

– Правильно, – сказала она тихо. – Забей.

Они шли по аллее, и Эстер чувствовала, как внутри наступает странное чувство?Спокойствие? Таблетки .Что без них всё могло быть иначе. Она прекрасно знала точ происходит когда она принимает таблетки. Смех, или же надменность .

Глава 9 Бумаги

Кира и Эстер шли по дорожке к общежитию. Вечер опускался на Динамию быстро – августовское небо темнело стремительно, будто кто-то выключал свет за кулисами. Фонари ещё не зажглись, и аллея тонула в сиреневых сумерках, где деревья казались чёрными, а скамейки – призрачными.

– Ну и день, – Кира выдохнула, закидывая сумку на плечо. – Я с Вильямом потом сама разберусь. Не переживай.

Эстер не ответила. Она чувствовала, как внутри потихоньку отступает та странная пустота, которую давали таблетки, и на её место приходит что-то другое – не злость, нет, скорее усталость. Она просто хотела дойти до комнаты, лечь и не думать ни о чём.

В конце аллеи показалась фигура. Высокая, прямая, в чёрной куртке нараспашку. Хикари стоял у входа в общежитие, скрестив руки на груди, и смотрел в их сторону. Даже в сумерках его было видно – он стоял так, будто ждал. Эстер невольно замедлила шаг.

– Эстер, – окликнул он, когда они подошли ближе. Голос спокойный, без лишних эмоций. – Задержись. Зайди в тренерский кабинет.

Эстер переглянулась с Кирой. Та пожала плечами – сама не знала, в чём дело.

– Я сейчас, – сказала Эстер тихо.

– Лады, – Кира кивнула, покосилась на Хикари и быстро пошла к входу, бросив на прощание: – Если что – я в комнате.

Хикари развернулся и пошёл в сторону административного корпуса, не оглядываясь. Эстер пошла за ним. Они миновали главное здание, свернули в боковой корпус, где пахло старым деревом и бумагой. Кабинет тренера оказался на втором этаже, в конце длинного коридора. Хикари открыл дверь, пропуская её вперёд.

Внутри было тесно, но уютно. Стол, заваленный бумагами, два стула, на стенах – фотографии команд прошлых лет, расписание, какие-то тактические схемы. На подоконнике стояла кружка с остывшим чаем. Хикари сел за стол, указал Эстер на стул напротив.

– Присаживайся.

Она села. В кабинете было тихо, только где-то за стеной гудел старый холодильник. Хикари порылся в папке, вытащил несколько листов, разложил перед ней.

– Нужно подписать бумаги, – сказал он, протягивая ручку. – Контракт на три года. За это время ты остаёшься в команде, живёшь в общежитии. Я отвечаю за твою безопасность, за проживание, за всё, что касается спорта.

Эстер взяла ручку. Пальцы не дрожали, но внутри что-то сжалось. Три года. Это было больше, чем она когда-либо могла обещать кому-то. Это был не просто контракт – это был дом. Настоящий. С бумагами, подписями, с человеком, который брал за неё ответственность.

– Читай внимательно, – Хикари подвинул к ней листы. – Если есть вопросы – спрашивай.

Эстер пробежала глазами по строчкам. Условия проживания, медицинское сопровождение, учебный процесс. Всё было чётко, сухо, по-деловому. Ничего лишнего. Никаких сантиментов. Только факты.

– Школа? – спросила она, поднимая глаза.

– В Динамии, – ответил Хикари. – Университет. Учебный корпус рядом со стадионом. Расписание подстроено под тренировки. Учителя в курсе.

Эстер кивнула. Университет. Она даже не думала об этом раньше. В её голове учёба всегда была чем-то второстепенным, тем, что можно перетерпеть, переждать. Но здесь, в этом городе, в этой команде, ей предлагали учиться по-настоящему. И это было... странно. Хорошо.

Она поставила подпись на каждом листе, туда, где показывал Хикари. Ручка скользила по бумаге, оставляя чёрные, ровные буквы. Эстер Моро. Теперь это имя было здесь, на этих листах, которые определяли её будущее.

Хикари собрал бумаги, убрал в папку, потом достал из ящика стола ключи – маленькие, на металлическом кольце.

– Ключи от общежития, – сказал он, протягивая их. – От комнаты и от входной двери. Не теряй.

Эстер взяла ключи. Они были холодными и тяжёлыми на ладони. Настоящие ключи от настоящего дома. Или того, что могло им стать.

– На этом всё, – Хикари откинулся на спинку стула. – Можешь идти. Завтра в семь тренировка. Не опаздывай.

Эстер встала, но не ушла сразу. Посмотрела на него – на этого человека, который взял её в команду, не зная почти ничего. Который подписал с ней контракт на три года. Который сказал «я отвечаю за твою безопасность» так, будто это было само собой разумеющимся.

– Спасибо, – сказала она тихо.

Хикари поднял на неё глаза. В его взгляде не было ни жалости, ни снисхождения. Только спокойствие и, может быть, что-то похожее на уважение.

– Не благодари. Оправдаешь – будем считать, что не зря. Всё, иди.

Эстер кивнула и вышла в коридор. Дверь за ней закрылась с глухим щелчком.

***

Она шла по длинному коридору административного корпуса, всё ещё сжимая в руке ключи. В голове было пусто и легко – таблетки ещё не отпустили до конца, и все мысли казались далёкими, приглушёнными. Она думала о бумагах, о трёх годах, о том, что теперь у неё есть ключи. Настоящие ключи. От настоящего дома.

Эстер спустилась на первый этаж и толкнула тяжёлую дверь, выходя на улицу. Вечер уже опустился на Динамию – фонари горели жёлтым, разливая по аллеям неровный свет, воздух стал прохладным, пахло листвой и приближающейся осенью. Она сделала несколько шагов по дорожке, уже представляя, как войдёт в комнату, как Кира начнёт расспрашивать, как она скажет: «Всё нормально, просто бумаги».

И тут она почувствовала, что за её спиной кто-то есть.

Эстер не услышала шагов – они прозвучали слишком поздно, когда человек уже был рядом. Она вздрогнула от неожиданности, когда чьи-то руки легли ей на плечи – не грубо, но уверенно, будто их обладатель имел на это полное право. От резкого движения ключи звякнули, и Эстер замерла, чувствуя, как сердце на секунду пропустило удар. Она постаралась не подать виду, но лёгкая дрожь всё равно пробежала по спине.

– Осторожно, – раздался голос прямо над ухом. Низкий, с лёгкой насмешкой.

Эстер обернулась. Вильям стоял так близко, что она чувствовала его дыхание. Он наклонился, нависая над ней, и его каштаново-рыжие волосы почти касались её плеча.

– Чего тебе? – спросила она ровно, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Да так, – он не убирал рук, но и не сжимал, просто держал. – Просто хотел спросить. Как тебя зовут? Настоящее имя.

Эстер промолчала. Она смотрела прямо перед собой, не оборачиваясь.

– Эстер, – ответил он сам за неё. – Эстер Моро. Интересно. А из какой ты семьи? Откуда приехала?

Молчание. Эстер не двигалась, не смотрела на него, просто стояла, чувствуя тяжесть его рук на плечах.

– Что, молчишь? – Вильям чуть наклонил голову, пытаясь заглянуть ей в лицо. – Секреты?

– Тебе какая разница? – Эстер наконец повернулась, сбросив его руки движением плеча. – Отвали.

– Ну и злая же ты, – он усмехнулся, но почему-то не обиделся. – Ладно, не хочешь – не говори. Я просто так спросил.

Он отступил на шаг, засунул руки в карманы и посмотрел на неё с каким-то новым, непривычным выражением. Эстер уже собралась уходить, когда он вдруг сказал:

– Кстати, твоя комната на первом этаже. Справа от лестницы.

Эстер замерла. Она точно знала, что её комната на втором этаже. Кира показывала ей в первый день – второй этаж, длинный коридор, комната в конце. Вильям говорил про первый этаж. Там были комнаты мальчиков. Его комната. С Юрием. Он пытался её подставить.

Она медленно повернулась к нему. В его глазах мелькнуло что-то – то ли надежда, то ли предвкушение. Он ждал, что она ошибётся. Что поверит. Что пойдёт туда, где ей не место. Эстер смотрела на него спокойно, без злости, без обиды. Таблетки делали своё дело – внутри было ровно и пусто. Ей было всё равно на его игры.

– Спасибо, – сказала она коротко и пошла к общежитию, даже не обернувшись.

Она не повелась. Не показала, что её задели его слова. Просто поблагодарила и ушла. Потому что он не стоил её эмоций. Потому что она знала, где её комната. Потому что он был для неё пустым местом.

Вильям остался стоять на дорожке. Он смотрел, как она уходит, и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Она не повелась. Она просто сказала «спасибо» и ушла. Спокойно. Равнодушно. Как будто его слова ничего для неё не значили. И от этого становилось не по себе. Он хотел, чтобы она ошиблась. Чтобы пришла в его комнату, растерялась, смутилась. Чтобы он мог над ней посмеяться. А она просто... прошла мимо. Как будто его даже не было.

Он постоял ещё минуту, потом развернулся и медленно побрёл к общежитию. В голове была путаница. Он не понимал, что с ним происходит. Почему ему так важно, чтобы она на него отреагировала? Почему он вообще полез к ней? И почему сейчас, когда она ушла, ему хочется догнать её, сказать что-то ещё, но он не знает, что?

Он не знал. И не хотел знать. Но от этого не становилось легче.

***

Эстер вошла в общежитие, поднялась на второй этаж. Комната была там, где и должна быть – в конце коридора, справа. Кира уже лежала на кровати, уткнувшись в телефон. Увидев Эстер, она отложила его и села.

– Ну что? – спросила она. – Долго тебя держал. Что случилось?

– Ничего, – Эстер скинула сумку, села на свою кровать. – Бумаги подписала. Контракт на три года.

Кира присвистнула.

– Ого. Три года. Это серьёзно.

– Да, – Эстер посмотрела на ключи, которые всё ещё держала в руке. – Он сказал, что отвечает за мою безопасность.

– Ну, Хикари – он такой, – Кира пожала плечами. – Если уж взялся, то до конца. Это он серьёзно.

Эстер кивнула, положила ключи на тумбочку. Норна сидела на своей кровати с книгой, как всегда, но подняла голову и посмотрела на Эстер внимательно, чуть дольше обычного.

– Ты как? – спросила она тихо.

– Нормально, – Эстер улыбнулась – чуть-чуть, уголками губ. – Устала только.

– Ложись спать, – сказала Норна и снова вернулась к книге.

Кира уже снова уткнулась в телефон, но через минуту подняла голову.

– Эстер, – позвала она.

– М?

– Ты молодец. Что не повелась на Вильяма. И что вообще... ну, что ты здесь.

Эстер посмотрела на неё. Кира улыбалась – светло, искренне, и в её глазах не было обычной дурашливости.

– Спасибо, – сказала Эстер.

– Ладно, – Кира махнула рукой и снова уткнулась в экран. – Спи давай. Завтра рано вставать.

Эстер легла, укрылась одеялом, сжала в кулаке край. За окном темнело небо, фонари светили жёлтым, где-то вдалеке лаяла собака. В комнате было тихо – только тихое дыхание Норны и редкое постукивание пальцев Киры по телефону.

Она закрыла глаза. Три года. Школа. Команда. Ключи. Это было больше, чем она когда-либо имела. И сейчас, в этой тишине, среди этих людей, она впервые за долгое время чувствовала, что, возможно, всё будет хорошо.

А Вильям? Пусть идёт куда хочет. Она не будет о нём думать. Не сейчас. Не сегодня.

Глава 10 Утро

Было раннее-раннее утро. За окном ещё только начинало сереть, птицы только пробовали голоса, и в общежитии было тихо – никто не проснулся, даже самые привычные к ранним подъёмам. Эстер открыла глаза сама, без будильника, и несколько минут просто лежала, глядя в потолок, слушая, как ровно дышат Кира и Норна.

Она проснулась специально. Знала, что нужно принять таблетки, и хотела сделать это так, чтобы никто не видел. Не потому, что стыдно – просто не хотела лишних вопросов. Не хотела объяснять, зачем ей эти маленькие белые кружочки, которые делают внутри тихо. Не хотела видеть жалость в глазах или, хуже, любопытство.

Она тихо села на кровати, свесила ноги. Кира спала, разметавшись, уткнувшись лицом в подушку. Норна лежала ровно, как всегда, её дыхание было спокойным и глубоким. Эстер прислушалась – ни шороха, ни шагов в коридоре. Можно было идти.

Но вместо того чтобы встать, она замерла. Мысли нахлынули сами, не спросив разрешения. Она вспомнила Дарью Сергеевну. Ту, которая знала всё. Которая видела её руки, которая нашла её тогда, в раздевалке, когда она стояла на скамейке, вцепившись в сетку. Которая держала её, пока та не перестала дрожать. Которая знала про таблетки, знала про диагнозы, знала про всё, что Эстер пыталась спрятать.

И теперь Эстер мучительно думала: рассказала ли Дарья Сергеевна Хикари? Передала ли ему все эти бумаги, все эти справки, все эти диагнозы, которые психиатры выписывали годами? Или оставила это при себе, надеясь, что здесь, в новом городе, в новой команде, Эстер сможет начать заново? Она не знала. И это незнание держало её крепче, чем любые цепи. Она прокручивала в голове каждую секунду разговора с Хикари вчера в кабинете. Он был спокоен, ровен, ни разу не спросил ничего личного. Но может, он просто ждал? Или уже знал и не считал нужным поднимать эту тему? Эстер не могла понять. И от этого становилось только хуже.

Она помотала головой, отгоняя мысли. Сейчас не время. Нужно идти, пока никто не проснулся.

Эстер бесшумно встала, взяла с тумбочки маленькую коробочку – ту, что привезла с собой, завернув в самые старые вещи, чтобы никто не нашёл, – и выскользнула в коридор.

Ванная была в конце коридора, женская, общая. Туда никто не мог войти без стука, только девочки, а из мальчиков никто не имел привычки вставать так рано – Эстер проверила это за несколько дней. Она зашла внутрь, закрыла дверь на щеколду, прислонилась спиной к холодной стене.

Здесь было тихо. Свет она не включала – серого утреннего света, пробивающегося из маленького окна под потолком, хватало, чтобы видеть. Она открыла коробочку, достала одну таблетку. Маленькую, белую, ничем не примечательную. Положила на язык, запила водой из-под крана, прикрыла глаза.

Внутри разливалась привычная пустота. Не сразу, не резко – постепенно, как вода заполняет сосуд. Сначала уходит тревога, потом сомнения, потом всё остальное. И наступает тишина. Та самая, ради которой она это всё и делала.

Эстер постояла ещё минуту, убрала коробочку в карман толстовки, вышла в коридор. Общежитие всё ещё спало. Она вернулась в комнату, легла, натянула одеяло. Кира даже не пошевелилась. Норна спала так же ровно.

Эстер закрыла глаза. Таблетки начинали действовать – мысли становились далёкими, приглушёнными. Она думала о Хикари. Знает или нет? И если знает – что он видит, когда смотрит на неё? Игрока? Проблему? Или просто девочку, которую нужно спасать? Она не знала. Но сейчас, под действием таблеток, это было неважно. Внутри было тихо. И она могла просто лежать и ждать, когда проснутся другие.

***

Когда наконец наступило время вставать, Эстер потянулась, села на кровати и бросила взгляд на часы. До тренировки оставалось полчаса. Пора будить Киру.

Она повернулась к её кровати – и замерла.

Кровать Киры была пуста. Одеяло смято, подушка примята, но самой Киры – нет. Эстер моргнула, протёрла глаза, будто надеялась, что это просто недосып, что сейчас она увидит знакомую рыжую голову, торчащую из-под одеяла. Но кровать была пуста.

Она встала, прошла к кровати, потрогала простыню. Холодная. Кира ушла давно.

Эстер оглядела комнату. Норна спала, свернувшись калачиком, её длинные волосы рассыпались по подушке. В комнате больше никого не было. Эстер прошла к двери, выглянула в коридор. Пусто. Тихо. Она заглянула в ванную – никого. В гостиную – никого. Вернулась в комнату, села на край своей кровати, и тут её накрыло.

Кира не могла никуда уйти. Ну, могла, конечно, но куда? В туалет? Она только что оттуда вышла – там никого не было. К завтраку? Ещё рано. На тренировку? Тоже рано. К мальчикам? Вряд ли, Кира терпеть не могла, когда её брат лез не в своё дело, и вряд ли бы пошла к нему сама.

Эстер кинула быстрый взгляд на Норну. Та спала, ровно дыша, её лицо было спокойным. Кира не могла уйти далеко – она бы разбудила Норну, если бы выходила. Или её. Но она спала. Не слышала.

И вдруг Эстер осознала, что её сердце колотится быстрее, чем обычно. Что она сидит на краю кровати, сжав край одеяла, и не может успокоиться. Что она волнуется. Волнуется за Киру? Бред .

Эстер замерла. Ступор накрыл её медленно, как холодная вода. Она сидела, глядя в одну точку, и не могла пошевелиться. Волнуется. Она волнуется за кого-то. Ха. Впервые за долгое время. Впервые за... она даже не помнила, когда в последний раз чувствовала что-то подобное. Она привыкла не волноваться. Не привязываться. Не ждать. А теперь сидит здесь, в чужой комнате, в чужом городе, и переживает, куда делась рыжая девчонка, которая встретила её на вокзале, которая заступалась за неё перед братом, которая смеялась так громко, что, казалось, стены дрожали.

Эстер смотрела на пустую кровать Киры и не понимала, что с ней происходит. Как это вообще случилось? Когда она успела привязаться? Когда это стало важным? Она не знала. Не умела разбираться в таких вещах. Она умела только прятаться, выживать, убегать. А теперь – волноваться. За кого-то другого.

Она просидела так несколько минут, не двигаясь, не зная, что делать. Идти искать? Ждать? А что, если с Кирой что-то случилось? Эстер сжала пальцы. Она не могла просто сидеть. Не могла ждать. Она встала, взяла толстовку, накинула на плечи. Норна пошевелилась во сне, но не проснулась. Эстер вышла в коридор, закрыв за собой дверь как можно тише.

Она не знала, куда идти. Не знала, где искать. Но знала, что не сможет сидеть на месте.

И вдруг дверь в комнату открылась.

Эстер обернулась. На пороге стояла Кира – в футболке, с растрёпанными волосами, с каким-то свёртком в руках. Она посмотрела на Эстер, которая замерла у выхода, и улыбнулась.

– О, Эстер, ты уже проснулась? – сказала она, входя в комнату. – А я тебя не заметила.

Эстер смотрела на неё, и внутри всё разжималось – медленно, как тугая пружина. Она стояла, чувствуя, как колотится сердце, как проходят последние секунды странного, липкого страха. Кира здесь. Живая. Целая. Просто выходила.

– Пошли, – Кира махнула рукой. – Я вниз ходила, надо было кое-какие бумаги передать.

Эстер встала и пошла за Кирой. Они вышли в коридор, спустились по лестнице. Эстер помолчала, потом решилась спросить:

– А ты где была?

– А, да так, неважно, – Кира отмахнулась, но потом, заметив взгляд Эстер, добавила: – К брату ходила.

Эстер удивилась, но спрашивать не стала.

– О, кстати! – воскликнула Кира, резко оборачиваясь. – Слушай, я тут подумала... Ты можешь не прятать свой акцент? Ну, этот французский, с «Р». Я поспрашивала других, они сказали, что не против. И брат не будет издеваться, честно. Ну, по крайней мере... – она замялась, – ну, у тебя оно такое милое.

Эстер смотрела на неё с округлёнными глазами. Ей никто никогда не говорил таких слов. Никто не просил не прятать. Никто не называл её акцент милым. Всегда было наоборот – спрячь, убери, не показывай. А тут – «не прячь».

– Хорошо, – сказала она тихо, чувствуя, как внутри поднимается что-то странное, тёплое, почти болезненное. Это было впервые – когда кто-то просил её быть собой.

Они вышли на улицу. Утро было светлым, чистым, солнце только поднималось, заливая аллеи золотым светом. Птицы пели так громко, что, казалось, небо звенит. Эстер на секунду остановилась, вдохнула полной грудью, и вдруг осознала, где она. В Динамии. В команде «Совы». С Кирой. С Норной. С Хикари, который подписал с ней контракт на три года. И всё это – её. Её жизнь. Её новый дом.

Было так хорошо, что она почти забыла, как это – бояться.

И вдруг сзади кто-то подошёл. Эстер не услышала шагов – только почувствовала чьё-то присутствие за спиной. Она обернулась. Вильям. Он снова навис над ней, наклонившись, и его каштаново-рыжие волосы почти касались её плеча.

– У тебя что, привычка такая – над людьми нависать? – спросила Эстер, даже не думая смягчать тон.

Вильям застыл. На его лице было написано искреннее удивление – он явно не ожидал такого отпора. Кира засмеялась – звонко, заразительно, и Эстер посмотрела на неё с невозмутимым видом.

– Слушай, честно, – сказала Кира, отсмеявшись, – ты как-то изменилась. Очень быстро. Мы с тобой всего пару дней знакомы, а ты уже более дерзкая. Откуда что взялось?

Эстер посмотрела на Вильяма, потом на Киру. И вдруг поняла. Они были чертовски похожи. Одинаковые рыжеватые волосы, одинаковый разрез глаз, одинаковая улыбка – у Киры она была искренней и открытой, у Вильяма – нахальной и дурашливой, но схожесть была очевидной. Если бы их поставить рядом, даже с разницей в росте, в телосложении, в манере себя вести, всё равно было видно – они брат и сестра. Эстер смотрела на них и не могла отделаться от мысли, что эти два человека, такие разные, но такие похожие, теперь стали частью её жизни.

Она развернулась к Вильяму и, не долго думая, отвесила ему лёгкий подзатыльник.

– Так, а ну кыш, – сказала она и, схватив Киру за руку, пошла вперёд.

Кира засмеялась, но не вырывалась. Они шли по аллее, и Эстер чувствовала, как внутри разливается что-то лёгкое, почти невесомое. Она не знала, что это – утреннее солнце, таблетки, которые наконец перестали делать её пустой, или просто то, что она здесь, и ей хорошо. Может, всё сразу.

– Куда-куда? – раздалось сзади. – Мне вообще-то ещё здесь тренироваться надо, а то не дай бог, ты какая-нибудь маньячка, меня в живых не оставишь.

Вильям догнал их, шёл рядом, засунув руки в карманы, и ухмылялся своей идиотской улыбкой. Эстер покосилась на него, потом на Киру. Кира только закатила глаза.

– Отстань, – сказала она брату. – Иди своей дорогой.

– А это моя дорога, – он показал рукой в сторону спортзала. – Мы все туда идём.

Эстер не ответила. Она шла, чувствуя на себе его взгляд, но не оборачивалась. Ветер трепал её волосы, солнце светило в лицо, и на душе было странно, непривычно, но хорошо. Она была здесь. Среди этих людей. В этом городе. В этой жизни, которая только начиналась. И, может быть, это и есть то самое чувство, о котором она так долго забывала. Или которого никогда не знала. Но теперь оно было. И это было важно.

Вдруг сзади кто-то подбежал. Эстер почувствовала, как на её плечи и на плечи Киры одновременно опустились тяжёлые руки. Бум! – раздалось у неё над ухом. Кто-то вскрикнул. Эстер не вздрогнула – таблетки делали своё дело, нервы были надёжно приглушены, – но краем глаза увидела, как Кира резко развернулась, и её лицо исказилось от ярости. Даже Вильям, который всегда выглядел беспечным, чуть отшатнулся.

– Чёртов Юрий! Пришибу! – заорала Кира, вырываясь из чужих рук.

Эстер подняла голову. Перед ними стоял парень. Довольно высокий – очень высокий, наверное, сантиметров на десять-пятнадцать выше неё, а может, и на все двадцать. Точно на голову. Она никогда не умела определять рост на глаз, но этот человек был выше всех, кого она здесь видела. Широкие плечи, русые волосы, слегка растрёпанные, и улыбка – такая же дурашливая, как у Вильяма, но, может, чуть более наглая. Он держал руки на плечах Киры, не обращая внимания на её угрозы.

– А что такого? – сказал он, и его голос был низким, с лёгкой хрипотцой. – Просто здороваюсь.

– Здороваться надо нормально, а не как лось! – Кира скинула его руку и хотела ударить, но он ловко увернулся.

– Ой, да ладно, – Юрий ухмыльнулся и перевёл взгляд на Эстер. – А это, значит, наша новенькая? Та самая, которая французская?

Он шагнул к ней, и Эстер инстинктивно сделала полшага назад. Не от страха – просто не любила, когда в её личное пространство вторгались так нагло. Юрий был огромным, и его присутствие давило, как тяжелый груз. Но Эстер не отвела глаз. Смотрела прямо на него, спокойно, без вызова, но и без страха.

– Эстер, – сказала она коротко.

– Юрий, – он протянул руку, и Эстер пожала её. Рука была большой, тёплой, с длинными пальцами – такие руки созданы для волейбола. – Ты, говорят, круто играешь. Посмотрим сегодня.

Эстер не ответила. Она только кивнула и убрала руку.

Кира, наконец, вырвалась окончательно и встала между ними.

– Всё, хватит, – сказала она, обращаясь к Юрию. – Ты своё получишь на тренировке. А сейчас – отстань.

– А я и не лезу, – он развёл руками, делая вид, что обиделся. – Просто познакомиться хотел. С новенькой.

– Познакомился, – отрезала Кира. – Вали.

Юрий усмехнулся, подмигнул Эстер и развернулся, пошёл рядом с Вильямом. Эстер слышала, как они что-то обсуждают, как Вильям тихо смеётся, а Юрий отвечает ему что-то неразборчивое. Она не оборачивалась. Она шла вперёд, чувствуя, как утреннее солнце греет лицо, как ветер играет с волосами, как рядом идёт Кира, громко возмущаясь братом и его другом.

***

В спортзале было пусто и светло. Они пришли первыми – до тренировки оставалось ещё минут двадцать. Хикари ещё не появился, и Эстер, переодевшись, вышла на площадку, чтобы размяться. Кира возилась с наколенниками, что-то рассказывая про вчерашние упражнения, а Вильям и Юрий уже стояли у сетки, перебрасывая мяч.

– Давай, новенькая, – крикнул Юрий, поймав мяч. – Покажи, на что способна.

Эстер вышла на позицию. Юрий встал на связку, подбросил мяч, и Эстер, разбежавшись, ударила. Мяч с глухим хлопком ушёл в его сторону, и он, не ожидая такой силы, едва успел подставить руки.

– Ого, – сказал он, потирая ладони. – И снова здравствуйте, Эстер. Вы, я смотрю, довольно сильная. Вряд ли кто-то может это исправить.

Он посмотрел куда-то назад, в сторону выхода, будто кого-то высматривал. Эстер не поняла, кого именно, но спрашивать не стала.

– Сейчас ещё остальные подойдут, – добавил он, возвращаясь к сетке. – Может, подождём или кофе зайдём купим?

– О! – вскрикнула Кира, откладывая наколенники. – Давайте! Я как раз с утра ничего не пила.

Эстер задумалась. Кофе она почти никогда не пила – не потому, что не любила, просто как-то не пригождалось. В её прошлой жизни не было места таким мелочам, как кофе по утрам с компанией.

– Идём, – сказала она, и Кира радостно схватила её за руку.

Они вышли на улицу, и утреннее солнце снова ударило в глаза. Эстер шла, слушая, как Кира спорит с Юрием о том, какой кофе лучше, как Вильям вставляет свои дурацкие комментарии, и хоть они веселились Эстер было плевать на происходящее. И снова эта пустота её пора убить

Глава 11 Первое падение в пустоту

Тренировка закончилась. Мячи убрали, сетку свернули, зал опустел. Эстер вышла из спортзала последней – медленно, будто каждое движение давалось через силу. Она чувствовала, как внутри всё кипит, как мысли лезут одна за другой, не давая дышать. Хикари смотрел на неё сегодня дольше обычного. Юрий похвалил удар. Вильям промолчал, но взгляд у него был странный – такой, от которого хотелось спрятаться. Кира что-то говорила, смеялась, но Эстер почти не слышала. Голоса смешались в один сплошной гул.

В коридоре она отстала от всех, свернула в сторону ванной. Шаги были тяжёлыми, руки дрожали. Она зашла внутрь, закрыла дверь, провернула щеколду. Проверила – точно ли закрыто. Прижалась спиной к холодной двери, закрыла глаза. Дыхание было частым, рваным, в груди жгло. Она сунула руку в карман толстовки, пальцы нащупали то, что она всегда носила с собой. Маленькое. Острое. Опасное.

Эстер замерла, сжимая его в кулаке, чувствуя, как металл впивается в ладонь через ткань. В голове было пусто и одновременно тесно – мысли метались, как звери в клетке. Она не знала, что делать. Не знала, как успокоиться. Знала только одно: ей нужно было что-то сделать. Сейчас. Иначе она просто взорвётся.

Она опустилась на пол, прижала колени к груди, вцепилась свободной рукой в волосы. Внутри всё кричало. А снаружи было тихо. Так тихо, что она слышала, как бьётся её сердце – слишком быстро, слишком громко. Эстер сидела на холодном кафеле, сжимая в кармане то, что могло помочь, и не могла пошевелиться. Она знала, что это неправильно. Знала, что потом будет жалеть. Но сейчас, в этой тишине, в этом вакууме, где не было никого, кто мог бы её остановить, она не могла думать ни о чём, кроме одного. Как сделать так, чтобы внутри стало тихо.

Таблетки Эстер не делали её счастливой. Они просто лишали её чувства ярости – того единственного, что давало ей возможность чувствовать себя живым человеком. Без ярости внутри была только пустота. Холодная, серая, бесконечная. И Эстер не знала, что хуже – задыхаться от злости или не чувствовать вообще ничего.

Она закрыла глаза. И замерла.

***

Кира заметила, что Эстер исчезла, только когда они уже подходили к раздевалке. Обернулась – никого. Заглянула в коридор – пусто. Странно. Она только что была рядом.

– Эстер? – позвала она, но никто не ответил.

Кира прошла по коридору, заглянула в пустые комнаты, спустилась на первый этаж. Сердце колотилось где-то в горле – не от страха, скорее от нехорошего предчувствия. Она сама не знала, почему вдруг забеспокоилась. Может, потому что Эстер сегодня была слишком тихой. Слишком замкнутой. Даже когда они пили кофе, она почти не говорила – просто сидела и смотрела в одну точку.

Кира дошла до конца коридора и увидела дверь в ванную. Закрыто. Свет пробивался из-под двери.

– Эстер? – она постучала. Тишина. – Эстер, ты там?

Ни звука. Кира постучала сильнее.

– Открой, пожалуйста.

Молчание. Кира прижалась ухом к двери. Внутри было тихо – слишком тихо, как будто человек специально затаил дыхание. Ей стало не по себе. Она дёрнула ручку – закрыто.

– Эстер, если ты не откроешь, я позову Хикари! – крикнула она, но ответа не было.

Кира не стала ждать. Она развернулась и побежала к тренерскому кабинету. Ноги сами несли её, сердце колотилось, в голове стучала одна мысль: быстрее.

– Хикари! – она влетела в кабинет без стука. – Там Эстер... в ванной... не открывает...

Хикари поднял голову от бумаг. Он не стал задавать лишних вопросов – встал, быстро вышел из-за стола, прошёл мимо Киры, и она едва поспевала за ним. У двери ванной он постучал.

– Эстер, открой.

Тишина. Он подождал секунду, потом ещё одну.

– Эстер, я сейчас выбью дверь. Открой сама.

Ни звука. Хикари отступил на шаг и резко ударил ногой рядом с замком. Дверь со скрежетом распахнулась.

Кира заглянула внутрь и замерла.

Эстер сидела на полу, прижавшись к стене. Её руки были в крови – яркой, алой, которая капала на белый кафель. Рядом валялось маленькое лезвие. Она смотрела прямо перед собой пустыми глазами, не мигая, не двигаясь, будто её не было здесь – будто она была где-то далеко. И на её лице застыло странное выражение. Не боль. Не страх. Что-то другое. Что-то, от чего Кире стало жутко. Это была улыбка. Тонкая, едва заметная, но улыбка. Эстер улыбалась, глядя в пустоту, и Кира не понимала – от чего? От облегчения? От безумия? Она не знала. И боялась узнать.

– Эстер... – прошептала Кира, но Хикари уже был рядом.

Он опустился на корточки, взял её руки, осмотрел. Лицо его было спокойным, но Кира заметила, как дёрнулась его челюсть. Он тоже увидел эту улыбку. Ничего не сказал.

– Кира, – сказал он ровно, – беги в медкабинет. Позови Рину.

Кира кивнула и выбежала в коридор, не оглядываясь.

Хикари остался с Эстер. Он не говорил ни слова, просто держал её руки, зажимая раны, чтобы остановить кровь. Эстер не сопротивлялась, не плакала, не смотрела на него. Она всё так же сидела, глядя в пустоту, и на её губах всё ещё блуждала эта странная, пугающая улыбка. Она не знала, почему улыбается. Может, потому что стало легче. Может, потому что боль наконец перекрыла всё остальное. А может, потому что внутри что-то сломалось – окончательно, бесповоротно, и теперь ей было всё равно. Она не разбиралась. Она просто чувствовала, как кровь течёт по рукам, как Хикари держит её, и в этом странном, жутком спокойствии было что-то почти... умиротворяющее.

– Всё будет хорошо, – сказал он тихо. Она не ответила. Улыбка не исчезла.

Вскоре в дверях появилась Рина – невысокая женщина в белом халате, с короткими светлыми волосами и спокойными серыми глазами. Она работала в медкабинете спорткомплекса и уже много лет видела всякое: травмы, вывихи, переломы, кровь. Но, взглянув на Эстер, она не сказала ни слова укора. Не стала спрашивать «зачем». Не стала успокаивать пустыми фразами «всё будет хорошо». Она просто подошла, молча опустилась на корточки с другой стороны и начала обрабатывать раны.

Её руки были быстрыми, точными, без лишних движений. Она промыла порезы, наложила швы, перевязала бинтами. Всё это время она не произнесла ни звука – только сосредоточенно работала, не глядя Эстер в глаза. Хикари держал её руки, пока Рина делала своё дело. Эстер сидела неподвижно, как кукла, и только её пустой взгляд и странная улыбка напоминали, что она жива.

Закончив, Рина поднялась, посмотрела на Хикари. Тот кивнул, и она вышла, даже не обернувшись. Ей не нужно было ничего говорить. Она сделала своё дело. Остальное – не к ней.

Хикари помог Эстер встать. Она пошатнулась, и он поддержал её за плечи. Улыбка на её лице стала чуть шире – или это только показалось? Он не знал.

– Идём, – сказал он. – Посидим в медкабинете.

Эстер не сопротивлялась. Она шла, глядя в пол, и её руки безжизненно висели вдоль тела. Кира стояла в коридоре, сжимая кулаки, и смотрела им вслед, не зная, что делать.

В медкабинете Хикари усадил Эстер на кушетку, сел рядом. Рина уже ушла – она сделала всё, что могла. Остальное было не в её компетенции.

– Кира, – сказал Хикари, не оборачиваясь. – Иди в комнату. Я сам.

Кира хотела возразить, но посмотрела на Эстер – ту, которая сидела с пустыми глазами и этой жуткой улыбкой, – и поняла, что сейчас она здесь лишняя.

– Хорошо, – сказала она тихо и вышла, закрыв за собой дверь.

Хикари достал телефон, нашёл нужный номер. Нажал вызов. Гудки шли долго, и он терпеливо ждал, глядя на Эстер, которая не двигалась, не поднимала головы, не показывала никаких признаков жизни. Только улыбка – тонкая, едва заметная – не сходила с её лица.

– Дарья Сергеевна, – сказал он, когда на том конце ответили. – Случилось. Да. С ней.

Эстер услышала имя. Она не подняла головы, но внутри что-то дрогнуло. Дарья Сергеевна. Та, кто знала. Та, кто видела. Та, кто держала её тогда, в раздевалке, когда она стояла на скамейке. Теперь она узнает. И что она подумает? Что Эстер снова не справилась? Что она слабая? Что она никчёмная? Улыбка стала чуть шире – от этого становилось только страшнее.

Эстер сжалась, обхватила себя руками. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Исчезнуть. Стать маленькой, незаметной, такой, чтобы её никто не видел, никто не трогал, никто не знал. Она ненавидела себя. За то, что не смогла спрятать. За то, что сорвалась. За то, что позволила себе эту слабость. За то, что Кира увидела. За то, что Хикари теперь знает. За то, что Дарья Сергеевна услышит. Она ненавидела каждую частицу себя – свои руки, которые сделали это, своё тело, которое не слушалось, свою голову, которая никогда не замолкала. Но улыбка не исчезала. Она не знала, почему улыбается. Может, потому что боль была единственным, что она контролировала. Может, потому что это было смешно – в какой-то чёрной, жуткой насмешке над самой собой. Она не разбиралась. И не хотела разбираться.

Хикари говорил тихо, отрывисто. Эстер не разбирала слов – только слышала его голос, ровный, спокойный, без паники. Но внутри неё самой паника нарастала, смешиваясь с отвращением к себе. Она смотрела на свои перевязанные руки и не понимала, зачем она это сделала. Понимала. И не понимала одновременно. Ей хотелось плакать, но слёз не было. Только пустота. Только холод внутри. Только голос в голове, который шептал: «Ты ничтожество. Ты не справилась. Ты всегда не справляешься». И улыбка. Эта странная, пугающая, почти безумная улыбка, которая не сходила с её лица.

Хикари закончил разговор, убрал телефон. Посмотрел на Эстер. Она сидела, сжавшись в комок, и не поднимала глаз. Улыбка на её лице стала тоньше, почти незаметной, но не исчезла совсем.

– Эстер, – сказал он. Она не ответила. – Посмотри на меня.

Она подняла голову. В её глазах была такая глубина боли, что Хикари на секунду замер. Он видел многое, но такое – редко. И эта улыбка. Эта улыбка на её лице, когда в глазах было пусто, как в вымершем городе.

– Ты здесь, – сказал он. – Ты жива. Это главное. Остальное – поправим.

Эстер не ответила. Улыбка дрогнула, но не исчезла. Она не верила ему. Она вообще никому не верила. Но он сидел рядом, не уходил, не кричал, не требовал объяснений. И это было единственное, что удерживало её здесь, на этой кушетке, в этом кабинете, в этом городе, где она всё ещё не знала, сможет ли остаться.

– Дарья Сергеевна не приедет, – сказал Хикари после паузы. – У неё свои дела. Но она знает. И она сказала, что ты справишься. Я ей верю.

Эстер опустила голову. Дарья Сергеевна не приедет. Почему-то это кольнуло сильнее, чем всё остальное. Она не знала, ждала ли она её. Но теперь, когда услышала, что её не будет, внутри стало ещё пустее. Улыбка наконец исчезла. Осталась только пустота.

– Мы что-нибудь придумаем, – добавил Хикари.

Эстер не ответила. Она сидела, глядя в пол, и чувствовала, как бинты сжимают её руки. Хикари сидел рядом. За дверью, наверное, ждала Кира. Норна, наверное, уже знала. Ей было стыдно. Так стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю. Но она не провалилась. Она осталась. Пока только здесь. Пока только на этой кушетке. И это было всё, что она могла сделать.

Глава 12 Тишина после пустоты

Эстер сидела на кушетке в медкабинете, глядя в одну точку. Бинты на руках белели в полумраке, тугие, чужеродные. Хикари закончил разговор с Дарьей Сергеевной, убрал телефон, посмотрел на неё. Она чувствовала его взгляд, но не поднимала головы. Внутри было пусто. Та пустота, которая наступает, когда уже ничего не ждёшь. Ни от себя. Ни от других.

Она надеялась, что Хикари не заподозрит её в приёме таблеток. Маленькие белые кружочки лежали в кармане толстовки, и Эстер казалось, что они горят, светятся сквозь ткань, кричат о себе. Она знала – прекрасно знала – что будет, если ещё раз создаст проблему. Терпение не бесконечно. Даже у Хикари. Даже у того, кто сказал «я отвечаю за твою безопасность». Слова — это просто слова. Эстер это усвоила давно.

Но сейчас, сидя в тишине мед.кабинета, она вдруг подумала о Кире. Кира видела всё. Стояла в дверях ванной, смотрела на кровь, на лезвие, на неё – сломленную, грязную, жалкую. Кира видела. И Эстер уже знала, чем это закончится.

Она медленно поднялась с кушетки. Хикари не остановил её. Только сказал:

– Завтра поговорим.

Эстер кивнула и вышла в коридор.

***

Общежитие спало. Коридоры были пусты, только тусклые лампы под потолком разливали жёлтый, больной свет. Эстер шла медленно, чувствуя, как бинты трутся о ткань толстовки, как каждый шаг отдаётся тяжестью в груди.

Она вышла на улицу. Ночь уже опустилась на город, но было не холодно – август ещё держался, цеплялся за последние тёплые дни. Фонари горели вдоль аллеи, выхватывая из темноты скамейки, кусты, асфальт. Где-то вдалеке лаяла собака. Где-то играла музыка – тихая, почти неслышная.

Эстер пошла к спортзалу. Не потому, что нужно было туда. Просто ноги сами несли её по привычному маршруту, мимо старых тополей, мимо парковки, где днём стояли машины, а сейчас зияли чёрные провалы. Воздух был тёплым и тяжёлым, пахло листвой и выхлопными газами – город не спал, даже когда казалось, что спит.

Она смотрела на длинные тени, которые тянулись за ней следом, и думала о Кире. О том, как та стояла в дверях. О том, как смотрела. О том, что теперь Кира знает. И уйдёт. Как все.

Эстер вспомнила, как её бросали раньше. В детском доме – «ты никому не нужна». В школе – «с тобой никто не дружит». У тренеров – «ты не оправдала надежд». Её не раз выкидывали, как ненужную вещь, и она каждый раз делала вид, что ей всё равно. Что она привыкла. Что это не больно.

Но это было больно. Каждый раз. Просто она научилась не показывать.

Она думала: Кира уйдёт. Перестанет с ней разговаривать. Будет смотреть сквозь. Скажет что-нибудь вроде «мне нужно время» или «ты меня пугаешь». Или просто исчезнет – пересядет на другую скамейку в раздевалке, перестанет ждать после тренировки, не будет больше смеяться так громко, что стены дрожат.

Эстер знала этот сценарий. Проигрывала его в голове сотни раз. Кира уйдёт. И что тогда? Она останется одна. Как всегда. Как везде. Норна молчит, на неё надежды нет. Вильям только и ждёт, чтобы поржать. Юрий слишком занят своей игрой. Лорс вообще никого не замечает. А Хикари... Хикари, возможно, будет её жалеть. Но жалость – это не то, что нужно. Жалость хуже ненависти. От жалости хочется убежать ещё быстрее.

Эстер остановилась под фонарём, подняла голову к небу. Звёзд не было – облака затянули всё серым, бесцветным одеялом. И вдруг она поняла, что это её не пугает. Мысль о том, что Кира уйдёт, была страшной. Но она не пугала. Потому что Эстер привыкла. Привыкла, что её предают. Привыкла, что её бросают. Привыкла, что люди уходят – рано или поздно, тихо или громко, с объяснениями или без. Это было единственное, в чём она могла быть уверена.

Она всегда знала: привязалась – будет больно. Доверилась – предадут. Открылась – уйдут. Так было всегда. И сейчас будет так же. Кира – хорошая. Кира добрая. Кира весёлая. Но Кира тоже уйдёт. Потому что все уходят.

Эстер посмотрела на свои руки – перевязанные, бесполезные, которые сделали это с ней. Она не знала, зачем пошла к спортзалу. Может, хотела ещё раз почувствовать запах паркета, вспомнить, как летал мяч, как она была свободной. А может, просто некуда было идти. В общежитие – к Кире, которая теперь знает. На крышу – нет сил. В бар – не с кем. Она стояла посреди пустой аллеи, под жёлтым фонарём, и чувствовала себя камнем, который бросили в воду. Он тонет. Медленно. Беззвучно. И никто не бросится за ним.

Эстер выдохнула. Сделала шаг. Потом ещё один. Надо было возвращаться. Кира, наверное, ждала. Или нет. Может, уже ушла. Собрала вещи, переехала к Норне. Или просто сидела на кровати, глядя в стену, и думала, как сказать «прощай».

Эстер знала, что когда она войдёт в комнату, всё решится. Кира либо заговорит, либо промолчит. И то, и другое будет означать одно: конец. Но почему-то она не спешила. Шла медленно, вдыхая тёплый ночной воздух, и думала о том, что, возможно, это к лучшему. Остаться одной. Снова. Как всегда.

Она привыкла. Правда. Она ко всему привыкла.

И всё равно было больно. Хотя она никогда бы в этом не призналась. Даже себе.

Глава 13 Замкнутый круг

Эстер вернулась в общежитие, когда стрелка часов перевалила за полночь. Она поднялась на второй этаж — медленно, почти бесшумно, потому что ноги стали ватными, а в голове гудело. Каждый шаг давался с трудом, будто она шла не по коридору, а сквозь густую, липкую воду. Стены казались чужими, лампы под потолком горели слишком ярко, выжигая сетчатку. Всё было неправильным. Слишком резким. Слишком громким, хотя вокруг стояла тишина.

Она замерла перед дверью в свою комнату. Внутри что-то щёлкнуло — как переключатель, который она не просила включать. Мир вдруг стал плоским, как старая фотография. Ни запахов, ни звуков, ни цвета. Только серая, безжизненная картинка, по которой двигалась она — чужая, ненастоящая, будто вырезанная из бумаги и наклеенная на чужой фон. Она часто так делала: отключалась. В детском доме — когда было слишком больно. В школе — когда дразнили. Дома — когда мать орала или молчала, что было ещё страшнее. Она просто нажимала на внутренний переключатель, и мир замирал, становился плоским, неопасным. Сейчас этот переключатель щёлкнул сам. И Эстер даже не пыталась его вернуть.

Она толкнула дверь. Та отворилась бесшумно.

В комнате горел ночник — маленький жёлтый кружок, но для Эстер он был слишком ярким, почти болезненным. Норна спала, свернувшись калачиком, её длинные тёмные волосы рассыпались по подушке, дыхание было ровным и глубоким. Она не проснулась. Может, даже не слышала, что происходило. Может, специально делала вид. Эстер не знала и не хотела гадать.

Кира лежала на своей кровати, отвернувшись к стене, и делала вид, что спит. Эстер видела это — слишком ровное дыхание, слишком неподвижные плечи. Она знала эту игру. Сама так делала сотни раз. И поверила. Потому что в её мире, на этой плоской серой картинке, любая ложь выглядела правдой.

Эстер села на свою кровать, не раздеваясь, не снимая обуви. Она смотрела в стену и не думала ни о чём. Вообще ни о чём. Мысли приходили и уходили, как тени, не задерживаясь. Иногда Кира вздыхала — тихо, притворно-сонно. Иногда переворачивалась на другой бок. И каждый раз, когда она это делала, Эстер чувствовала — та смотрит на неё. Проверяет. Ждёт. Но Эстер не поворачивалась. Не потому, что не хотела. А потому, что внутри всё отключилось. Слишком много всего случилось за этот день. Слишком много. И теперь там, внутри, была только пустота. Холодная, серая, бесконечная.

Кира не выдержала первой. Она резко села на кровати, уставилась на Эстер. Глаза у неё были красные, опухшие — она не спала, не спала с самого вечера, с того момента, как Хикари выбил дверь в ванной. Она ждала. Всё это время ждала, прислушивалась, боялась дышать громко. И теперь в её взгляде горело что-то, похожее на отчаяние, смешанное со злостью и страхом.

– Эстер, – сказала она. Голос был хриплым, будто она долго кричала — или долго молчала. – Я знаю. Я знаю, что ты не спала. Что ты... что ты сделала с собой.

Эстер не повернулась. Не ответила.

– Я была там, – продолжала Кира, и голос её дрожал, но не срывался. – Я видела. Всё видела. Кровь. Лезвие. Твои руки. – Она замолчала, сглотнула, будто эти слова стояли поперёк горла. – Но... я ничего не видела. Слышишь? Ничего. И ничего не слышала.

Эстер наконец повернула голову. Посмотрела на Киру. В её глазах не было ничего — ни страха, ни надежды, только пустота, в которой тонуло всё. Даже свет ночника казался далёким, чужим.

– Зачем? – спросила она. Голос был ровным, безжизненным, как у робота. – Зачем ты это говоришь?

– Потому что, – Кира сжала кулаки так, что побелели костяшки, – потому что я не хочу, чтобы ты боялась. Ты боишься, что я расскажу? Не расскажу. Никому. Ни Вильяму, ни Хикари, ни Норне. Это будет только между нами. Я ничего не видела. Ничего не слышала. Ты просто устала. Просто легла спать. Поняла?

Эстер смотрела на неё долго. Очень долго. В тишине комнаты было слышно, как Норна спокойно дышит во сне, как где-то за окном шуршит ветер в листве, как тяжело и неровно дышит сама Кира.

– Ты врёшь, – сказала Эстер.

– Нет, – ответила Кира, и в её голосе появилась сталь. – Я обещаю. Я никогда тебя не предам. Даже если ты сама захочешь, чтобы я рассказала — не расскажу. Это будет наш секрет. Пока ты сама не решишь иначе.

Эстер отвернулась. Снова уставилась в стену. Кира ещё постояла, потом вздохнула — тяжело, как после долгого бега — и легла. Выключила ночник. В комнате стало темно.

А потом в комнате стало спокойно и тихо. Так тихо, что Эстер слышала, как бьётся её собственное сердце — ровно, монотонно, как маятник. Кира больше не заговаривала. Она просто лежала на своей кровати, и Эстер знала — та не спит. Смотрит в потолок. Думает о чём-то своём. Может, о ней. Может, о себе.

Эстер лежала и слушала тишину. И вдруг, в этой тишине, она поняла одну вещь. Она не винит себя. Не за сегодня. Не за вчера. Не за всё, что было до. Слишком много лет она тратила на то, чтобы ненавидеть себя. Слишком много слёз, слишком много боли, слишком много ночей, когда она сидела на крыше и смотрела вниз, думая, что будет, если шагнуть. Но сейчас, в этой комнате, с Кирой, которая всё видела и всё равно осталась, и Норной, которая спала и ничего не знала, Эстер вдруг почувствовала, что груз, который она тащила годами, стал чуть легче. Не исчез. Не растаял. Но стал легче. И этого было достаточно.

Она устала винить. Устала ненавидеть. Устала хотеть исчезнуть. Устала быть той, кем её сделали обстоятельства, люди, боль. Устала быть жертвой в собственной голове.

Она не знала, что будет завтра. Не знала, справится ли. Не знала, не наделает ли снова глупостей. Не знала, сможет ли посмотреть в глаза Хикари после того, что случилось. Не знала, сможет ли вообще выйти из этой комнаты. Но прямо сейчас, в этой тишине, в этой темноте, Эстер решила одну вещь. Дальше она будет вести себя так, как хочет. Не как ожидают другие. Не как правильно. Не как безопасно. Не как удобно для тех, кто смотрит со стороны. А как она сама решит.

Она устала прятаться. Устала молчать. Устала притворяться, что её не задевает. Устала носить длинные рукава даже в жару. Устала врать себе, что всё хорошо. Устала делать вид.

Она не знала, с чего начнётся эта новая жизнь. Может, с того, что перестанет прятать руки. Может, с того, что скажет Кире спасибо — не сейчас, позже, когда сможет. Может, с того, что просто встанет утром и пойдёт на тренировку, не думая о том, что о ней подумают другие. Она не знала. Но знала одно: она хочет попробовать. Впервые за долгое время она хотела не исчезнуть, а остаться.

И это было страшно. Намного страшнее, чем быть одной. Потому что остаться — значит рискнуть. Поверить. Открыться. Сделать шаг, даже когда не видно, куда ставишь ногу. Но Эстер вдруг поняла, что готова. Сделать этот шаг. Хотя бы один. Хотя бы маленький.

Она закрыла глаза. И впервые за долгое время не провалилась в пустоту. Не отключилась. Не нажала на переключатель, который делал мир плоским и безопасным. Просто уснула. Зная, что завтра будет новый день. И что она сама решает, каким ему быть.

За окном начинало светать. Августовская ночь была короткой, но этой ночи показалось, что она длилась вечность. И, может быть, это было к лучшему.

Когда рассвет пробрался в комнату сквозь щели в шторах, Кира наконец уснула. По-настоящему. Эстер ещё посидела немного, глядя в стену, потом легла, натянула одеяло до подбородка, сжала в кулаке край. Бинты белели в темноте. Руки болели. Но это была другая боль — не та, что внутри. Та, которая постепенно затихает.

Она закрыла глаза и подумала: может, не все люди уходят. Может, есть те, кто остаётся. И, может быть, Кира — одна из них.

Она не была уверена. Но впервые за долгое время ей захотелось в это верить. Не обещать. Не клясться. Просто заснуть с этим чувством, пусть даже ненадолго. А утром — проснуться. И попробовать снова.

Глава 14 Свеча

Утро пришло серым и хмурым, будто август наконец вспомнил, что пора уступать место осени. За окном моросил мелкий дождь, и капли стучали по подоконнику дробно, навязчиво. Эстер проснулась от того, что за стеной кто-то громко разговаривал — наверное, мальчишки с первого этажа уже собирались на тренировку, и их голоса эхом разносились по лестничной клетке. Она села на кровати, посмотрела на свои руки. Бинты она сняла ещё ночью, когда вернулась с крыши, — раны затянулись, но выглядели всё ещё свежими, красными, неприятными, как напоминание о том, что случилось. Эстер поморщилась, полезла в сумку и достала чёрные митенки — плотные, вязаные, без пальцев, которые закрывали запястья и почти всю ладонь. Она натянула их, поправила, посмотрела на себя в маленькое зеркало на тумбочке. Митенки сидели плотно, скрывая всё, что не нужно было показывать. Главное, чтобы никто не заметил. Главное, чтобы никто не спросил.

Кира уже встала и возилась со своими волосами у тумбочки — она пыталась заплести косу, но непослушные рыжие пряди то и дело выскальзывали из пальцев, и она раздражённо цокала языком. Норна, как обычно, сидела на кровати с книгой — в руках у неё был старый детектив с потрёпанной обложкой, — но сегодня её взгляд был каким-то более живым, что ли. Она посмотрела на Эстер, потом на её руки в митенках, но ничего не сказала. Норна вообще много молчала, и Эстер это устраивало. Тишина была безопасной.

– Ну что, пошли? – сказала Кира, наконец завязывая хвост резинкой. – Хикари сегодня злой, я слышала, как он на первом этаже кого-то отчитывал.

– Кого? – спросила Эстер, натягивая толстовку поверх футболки.

– Не знаю. Может, Вильяма. Он вечно куда-то лезет.

Эстер усмехнулась. С Вильямом они не разговаривали со вчерашнего дня, и её это вполне устраивало. Хотя... где-то глубоко внутри она чувствовала, что он не такой уж плохой. Просто дурак. Просто не умеет по-другому. Но сегодня она была настроена не терпеть его выходки. Сегодня она чувствовала в себе странную, новую силу — не злость, не отчаяние, а что-то похожее на свободу. Как будто лёд внутри наконец начал таять.

***

Спортзал встретил их прохладой и привычным запахом — дерево, пот, резина, озон от кондиционеров. Эстер переоделась в раздевалке, поправила митенки, убедилась, что ничего не видно, и вышла на площадку. Команда уже собиралась у сетки — Юрий разминался, делая выпады и махи руками, Лорс стоял в углу с неизменным кислым лицом и пил воду из большой бутылки, Норна молча натягивала наколенники. Вильям сидел на скамейке, болтал ногами и смотрел на Эстер с той самой идиотской улыбкой, которая его никогда не покидала.

– О, наша новенькая, – протянул он, когда она подошла ближе. – А почему в митенках? Руки замёрзли? Или, может, ты их накрасила и теперь прячешь?

Эстер посмотрела на него спокойно, без злости. Внутри неё не было той пустоты, что вчера, но и привычной злости тоже. Было что-то новое — какая-то лёгкость, как будто после долгой болезни наконец спала температура.

– А ты почему в шортах? – ответила она, даже не улыбнувшись. – Ноги красивые? Думаешь, все будут смотреть?

Вильям опешил. Открыл рот, закрыл. Кира, стоявшая рядом, фыркнула и отвернулась, чтобы не засмеяться в голос. Юрий тоже усмехнулся, не переставая разминаться.

– Чего? – переспросил Вильям, растерянно моргая.

– Ничего, – сказала Эстер, проходя мимо него. – Разминайся давай, а то опоздаешь. Хикари и так не в духе.

Она встала в круг и начала делать растяжку, чувствуя, как мышцы понемногу разогреваются. Вильям смотрел на неё несколько секунд, потом усмехнулся и пошёл на свою половину площадки.

– Ну, посмотрим, – буркнул он себе под нос, но в его голосе не было обычной уверенности.

***

Тренировка началась с разминки. Хикари, как и говорила Кира, был в плохом настроении — он гонял их по кругу, заставлял прыгать, отжиматься, бегать челнок, пока у всех не начали дрожать ноги и не пересохло в горле. Эстер чувствовала, как мышцы горят, как сердце колотится где-то в груди, как пот стекает по спине, но не жаловалась. Она вообще не жаловалась. Только дышала ровно, в такт движениям, и чувствовала, как тело привычно откликается на нагрузку. Это было единственное, в чём она была уверена. Единственное, что никогда её не подводило. Спорт. Волейбол. Игра, в которой она могла забыть обо всём.

Потом начались упражнения с мячом. Хикари поставил их играть две на две — Эстер, Кира, Вильям и Юрий. Правила были простые: три касания, только атака, никаких скидок, никаких поблажек. Эстер встала на позицию нападающей, Кира разыгрывала, Юрий и Вильям были на блоке.

Вильям встал напротив Эстер, упёр руки в боки и ухмыльнулся.

– Ну что, французская королева, покажешь, на что способна? Или опять будешь прятаться за спину Киры?

Эстер не ответила. Она вообще не смотрела на него. Она смотрела на мяч в руках Киры, на сетку, на линию атаки. Она была здесь, в эту секунду, и ничто другое не имело значения.

Кира подбросила мяч, ударила — подача вышла хорошей, высокой. Эстер приняла, отдала пас обратно Кире, та выложила мяч на атаку. Эстер разбежалась, оттолкнулась от пола и прыгнула — выше, чем обычно, выше, чем от неё ожидали. В воздухе она на секунду замерла, чувствуя, как время растягивается, как мяч летит в её руку. Она вложила в удар всю свою злость, которую так долго копила. Всю боль. Всю свою беспризорную, никчёмную, забытую всеми ярость. Мяч с глухим хлопком ушёл под блок Вильяма — тот даже не успел сомкнуть руки — отскочил от пола и улетел в сторону трибун, гулко ударившись о пластиковые сиденья.

– Ого, – сказал Юрий, приподнимая бровь и посвистывая. – Это было жёстко.

– Слабовато, – ответила Эстер, глядя на Вильяма и поправляя митенки. – Ты даже не коснулся.

– Потому что не ожидал, – огрызнулся тот, разминая кисти. – Ты обычно слабее бьёшь. Что, проснулась сегодня с суперсилами?

– А ты обычно тупее выглядишь, – парировала Эстер, чуть приподняв уголок губ. – А сейчас почти нормальный. Прогресс.

Кира засмеялась. Юрий хлопнул Вильяма по плечу.

– Съел, брат. Вчистую.

– Да пошли вы, – буркнул Вильям и ушёл на свою половину, но Эстер заметила, как он украдкой улыбнулся. Не злобно, не обиженно. Как-то по-другому, по-новому.

Тренировка продолжалась. Эстер играла жёстко, но без грязи. Она не старалась ударить Вильяма побольнее — просто делала свою работу. Атаковала, принимала, падала, вставала. Но каждый раз, когда он пытался её подколоть, она отвечала. Не зло, не агрессивно — спокойно, с лёгкой усмешкой, так, что у него просто не оставалось аргументов.

– Эстер, ты куда подачу послала? На луну?

– А ты куда блок ставишь? В космос? Я там не играю.

– У тебя прыжок, как у пингвина.

– У тебя — как у кирпича. И угадай, что больнее падает.

Кира и Юрий уже откровенно ржали, переглядываясь. Даже Лорс, который обычно не реагировал ни на что, фыркнул в кулак. Хикари стоял у сетки и делал вид, что не замечает, но Эстер видела — он слегка приподнял уголок губ.

– Эстер, ты сегодня злая, – заметила Кира, когда они пили воду в перерыве.

– Нет, – ответила Эстер, вытирая лицо краем футболки. – Просто устала терпеть его выходки. Решила, что хватит.

– Ну, по-моему, он даже испугался, – Кира усмехнулась. – Ты его сделала. Впервые вижу, чтобы Вильям не знал, что ответить.

Эстер пожала плечами. Она не хотела никого делать. Она просто хотела играть. И, может быть, жить. Без страха. Без вечных оглядок. Без привычки сжиматься в комок при любом резком звуке. Просто жить. Дышать. Быть.

Она посмотрела на свои руки в митенках — чёрные, плотные, вязаные — и подумала, что, возможно, когда-нибудь снимет их. Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь.

Под конец тренировки Хикари собрал всех в круг. Он выглядел уставшим, но не злым — скорее, задумчивым.

– Молодцы, – сказал он сухо, обводя всех взглядом. – Особенно Моро. Хорошая подача в конце. И вообще... неплохо двигалась.

Эстер кивнула. Не улыбнулась. Не поблагодарила. Просто кивнула. Ей не нужны были похвалы. Ей нужно было другое — знать, что она может. Что она ещё здесь.

– А ты, Хаттори, – Хикари перевёл взгляд на Вильяма. – Если не научишься держать блок, будешь бегать кроссы до конца недели.

Вильям виновато опустил голову.

– Да понял я, понял...

Когда они выходили из зала, Вильям поравнялся с Эстер. Он молчал, и это было так не похоже на него, что Эстер даже повернулась.

– Чего тебе?

– Да так... – он почесал затылок, не глядя на неё. – Ты сегодня... нормальная была. Не обижайся, что я ляпнул про митенки. Я просто так. Без зла.

– Я и не обижаюсь, – ответила Эстер. – Ты просто дурак. Но это не лечится. Хотя... – она чуть усмехнулась, – сегодня ты был почти сносным.

Кира догнала её, весело смеясь.

– Ты его уничтожила. Я давно так не ржала.

– Он сам напросился.

– Знаю. Но ты была великолепна.

Они зашли в раздевалку, и Эстер стянула митенки. На руках выступил пот, шрамы слегка покраснели, но не кровоточили. Она с облегчением выдохнула. Кира посмотрела на её руки, но ничего не сказала. Только показала большой палец.

– Ты молодец, – сказала она.

– Спасибо, – ответила Эстер.

Она знала, что это только начало. Что она не стала другой за одну ночь. Что внутри всё ещё болит, что голос в голове не замолк, что страх никуда не ушёл — просто притаился, затих, но не исчез. Но сегодня, в этот обычный день, на этой обычной тренировке, она сделала маленький шаг. Она не спряталась. Не смолчала. Не сжалась в комок, ожидая удара. Она ответила. Она огрызнулась. Она была собой. И это было важнее всех побед, всех очков, всех чемпионских кубков.

Эстер накинула толстовку и вышла из раздевалки. На улице всё ещё моросил дождь, но ей было не холодно. Ей было почти тепло. Как будто внутри зажгли маленькую свечку — хрупкую, неуверенную, но живую.

Кира вышла следом, на ходу застёгивая куртку.

– Пошли, – сказала она. – Я есть хочу.

– Пошли, – ответила Эстер.

И они пошли. Вдвоём. По мокрому асфальту, между лужами, под серым небом. Обычный день. Обычная жизнь. И Эстер вдруг подумала, что, возможно, именно такой она и должна быть. Не героической. Не идеальной. А просто — обычной. Живой. С митенками на руках и маленькой свечкой внутри, которая ещё не погасла.

Глава 15 Сезон дождей

Август доживал последние дни. Дожди шли уже третью неделю — мелкие, нудные, серые. Они барабанили по крыше, стекали по стёклам общежития, размывали дорожки, превращая их в грязные ручьи. Лето заканчивалось. Эстер чувствовала это каждой клеткой: утром стало темнее, воздух — холоднее, ветер — злее. Митенки на руках уже стали привычными — чёрные, вязаные, они плотно обтягивали запястья и ладони, оставляя пальцы свободными. Она почти не замечала их.

В то утро она проснулась от того, что дождь особенно громко стучал по подоконнику. Кира уже не спала — сидела на кровати, укутавшись в толстовку, и смотрела в окно. Норна, как всегда, читала. Комната была тихой, только редкие капли разбивались о стекло.

– Слышала? – спросила Кира, не оборачиваясь.

– Что? – Эстер села, потянулась.

– Хикари утром прислал сообщение. Сегодня будет собрание перед тренировкой. Какие-то новости о турнире.

– Пошли, – Кира встала. – Опоздаем — убьёт.

В спортзале было прохладно и влажно. Команда собралась у сетки, кто-то сидел на скамейке, кто-то стоял, прислонившись к стене. Хикари ждал, скрестив руки на груди.

– Все здесь? – спросил он. – Хорошо.

Он подошёл к доске и написал мелом несколько слов.

– Через две недели начинается сезон. Первый турнир — отборочный. Играем с командой «Змеи».

– С кем? – переспросил Юрий.

– С «Змеями», – повторил Хикари. – Команда сильная. В прошлом году заняли третье место в чемпионате.

В зале повисла тишина.

– Они играют агрессивно, – продолжил Хикари. – Много подач в прыжке, силовой блок. Нам нужно работать над приёмом. Расписание тренировок меняется. Добавляем вечерние занятия. С понедельника. Вопросы?

Никто не ответил.

– Тогда разминаемся. Моро, зайди в кабинет после тренировки.

Эстер кивнула. Спокойно. Без страха.

***

Тренировка началась. Хикари гонял их жёстко, без передышек. Подачи, приёмы, атаки — всё по кругу, раз за разом. Эстер чувствовала, как мышцы горят, как дыхание сбивается, но не жаловалась. Она играла ровно, без лишних эмоций.

Вильям сегодня был в своей обычной манере — громко, нагло, с вечными подколами.

– Эстер, ты где подачу училась? В школе клоунов?

– А ты где блок ставить учился? В цирке? – ответила она, даже не взглянув на него.

Кира засмеялась. Юрий усмехнулся. Вильям скривился, но не заткнулся.

– Смотри, новенькая, если ты так будешь играть на турнире, мы проиграем в первую же минуту.

– Без тебя проиграем, – парировала Эстер. – С тобой — тем более.

Они обменялись ещё парой фраз, но Эстер заметила другое: Вильям сегодня играл лучше, чем обычно. Его подачи были злее, прыжки — выше. Он старался.

– Эй, Вильям, – крикнула она ему через сетку. – Ты сегодня почти нормальный.

– А ты сегодня почти не бесишь, – ответил он, но без злости.

– Прогресс, – усмехнулась Эстер.

Когда тренировка закончилась, Кира ушла в душ, а Эстер пошла к кабинету Хикари. Коридор был пуст, только где-то вдалеке хлопали двери и слышались голоса.

– Эстер!

Она обернулась. Вильям шёл за ней. Быстро, широкими шагами. Его кроссовки громко стучали по линолеуму.

Он навис над ней — как всегда, на полголовы выше, с этой своей вечной ухмылкой. Эстер уже привыкла. Не вздрагивала. Не отступала.

– Чего тебе? – спросила она задирая голову.

– Хотел спросить... – он замялся, посмотрел в сторону, потом снова на неё. – Ты сегодня какая-то... другая.

– А ты сегодня играешь лучше, – ответила Эстер. – Поразительно, правда?

Вильям усмехнулся.

– Ты всё стебаешься.

– А ты всё нависаешь.

Он не убирал рук, но и не нападал. Просто стоял, смотрел. Эстер не знала, что ему нужно. И, честно говоря, не хотела знать.

– Ладно, – сказал он наконец. – Иди уже, Хикари ждёт.

– Догадался, – ответила Эстер и отвернулась.

Она постучала в дверь кабинета и зашла, оставив Вильяма в коридоре. Тот ещё постоял, потом развернулся и ушёл.

В кабинете было тихо. Хикари сидел за столом, перебирал какие-то бумаги. Эстер закрыла дверь и встала напротив.

– Звонила Дарья Сергеевна, – сказал он без предисловий.

Эстер кивнула. Она ждала этого звонка.

– Спрашивала про тебя. Про тренировки, про команду. Про то, как ты.

– И что ты ей сказал?

– Правду. Что ты играешь хорошо. Что тебя приняли. Что ты... держишься.

Эстер сжала митенки в кулак. Спокойно. Без паники.

– Она сказала, что приедет через пару недель. Посмотреть на тебя. На игру.

– Хорошо, – сказала Эстер.

Хикари посмотрел на неё внимательно, но ничего больше не спросил.

– Всё. Иди.

Эстер развернулась и вышла. В коридоре никого не было. Дождь за окном всё так же моросил, и капли стекали по стеклу медленно, лениво.

Кира ждала её на крыльце, кутаясь в толстовку.

– Ну что?

– Ничего. Дарья Сергеевна приедет.

– И ты?

– У меня все хорошо.

Кира улыбнулась.

– Пошли, я есть хочу.

Они спустились с крыльца и пошли по мокрой дорожке к столовой. Эстер натянула капюшон, сунула руки в карманы. Митенки привычно обтягивали ладони. Дождь моросил в лицо, но ей было не холодно.

А потом она вспомнила про «Буревестник». Название команды стучало в голове, вызывало какое-то странное, липкое ощущение. Эстер знала это слово — оно было откуда-то из прошлого, из того, что она пыталась забыть. Из того, что прятала глубоко, в самых дальних углах памяти. «Буревестник». Школа? Нет. Детский дом? Нет. Что-то другое. Что-то, связанное с болью, с криками, с темнотой. Но она не могла вспомнить. Слово было здесь, на языке, но картинка не складывалась.

– Эстер, ты чего? – Кира заметила её задумчивость. – Зависла?

– Да так, – ответила Эстер. – Название знакомое.

– «Змеи»? – Кира пожала плечами. – Ну, команда известная. Может, слышала где-то.

– Может, – согласилась Эстер.

Но она знала — дело не в команде. Дело в чём-то другом. В чём-то, что она вычеркнула из памяти, но оно не исчезло. Оно ждало. И теперь, когда она услышала это название, оно зашевелилось. Где-то глубоко. Внутри. Там, где было темно и страшно.

Эстер пошла быстрее, стараясь не думать об этом. Но слово продолжало стучать в голове, как капли дождя по подоконнику. «Змеи». Что-то было с этим названием. Что-то, что она не хотела вспоминать. Но, возможно, придётся.

Новая глава начиналась. И Эстер не была уверена, что готова к ней.

Глава 16 Ветер с трибун

– Так, дорогие игроки, сегодня на тренировке у нас будет гость.

Хикари стоял у сетки, скрестив руки на груди, и обводил команду спокойным, тяжёлым взглядом. В зале было тихо — даже Вильям, который обычно не закрывал рта, молчал, засунув руки в карманы. Дождь за окном моросил уже который день подряд, и этот серый, бесконечный ноябрь, казалось, пробрался даже в спортзал. Капли стучали по крыше, стекали по стёклам, и этот монотонный звук создавал ощущение, что время застыло. Эстер стояла в кругу, поправляла митенки и ждала.

– Тренер Дарья Сергеевна, – добавил Хикари. – Она приехала из нашего бывшего клуба, Моро, – он кинул быстрый взгляд на Эстер. – Посмотрит на вашу игру. Познакомится с командой.

Эстер кивнула. Митенки привычно обтягивали руки, чёрные, плотные, почти незаметные под тканью формы. Она не вздрогнула, не побледнела. Просто приняла информацию. Внутри было спокойно — не пусто, как раньше, а именно спокойно. Как будто она наконец перестала ждать удара и просто жила. Долгое время каждое появление Дарьи Сергеевны вызывало у неё тревогу — напоминание о том, что она под присмотром, что кто-то решает за неё. Но сейчас, после всего, что случилось, после той ночи на крыше, после Киры, которая не ушла, после Хикари, который не задавал лишних вопросов, Эстер вдруг поняла: ей всё равно. Пусть смотрят. Пусть проверяют. Она здесь, она играет, и это единственное, что имеет значение.

Кира толкнула её локтем.

– Ты знала?

– Знала, – ответила Эстер.

– И молчала?

– А что говорить?

Кира хмыкнула, но спорить не стала. Она только завязала волосы туже, поправила наколенники и вышла на площадку. Эстер пошла за ней. Мячи уже лежали в корзине у стены, сетка была натянута, Хикари стоял у линии, держа в руках свисток.

Разминка была общей. Бег, прыжки, растяжка — всё как обычно. Дождь за окном усилился, забарабанил громче, и этот звук смешивался с топотом кроссовок и редкими выкриками. Эстер делала всё на автомате, чувствуя, как мышцы разогреваются, как дыхание выравнивается. Она смотрела в пол, на свои руки в митенках, и думала о том, что это тело — её, только её. Никто не может забрать то, что она умеет. Никто не может отнять игру.

Дарья Сергеевна сидела на трибуне, в первом ряду, и смотрела. Не отрываясь. Эстер не оборачивалась, но чувствовала этот взгляд спиной, затылком, каждой клеткой. Он не давил, как раньше. Не заставлял сжиматься. Он был тяжёлым, но не враждебным. Скорее — изучающим. Эстер знала этот взгляд. Дарья Сергеевна всегда так смотрела — внимательно, будто пыталась разглядеть что-то, что скрыто от других. И раньше это пугало Эстер. Сейчас — нет. Сейчас она просто играла.

Когда начались упражнения с мячом, Хикари разбил их на пары. Эстер оказалась с Кирой. Они играли в свою обычную игру — связка-нападение, раз за разом, мяч летел точно, удары были острыми. Кира подкалывала, Эстер отмалчивалась или отвечала коротко. Они понимали друг друга без слов, и это было странное, непривычное чувство — когда рядом есть кто-то, кто не мешает, а помогает. Когда можно не объяснять, не оправдываться, не прятаться.

– Эстер, ты сегодня медленная, как улитка! – крикнула Кира после очередного паса.

– Зато точная, как снайпер, – ответила та, отбивая мяч в угол площадки.

Кира засмеялась. Её смех разнёсся по залу, звонкий, заразительный, и даже Лорс, который обычно не реагировал ни на что, чуть приподнял бровь.

– Ты чего сегодня весёлая? – спросила Эстер.

– А чего грустить? Дождь всё равно не закончится.

Эстер усмехнулась. В этом была своя правда. Дождь шёл уже третью неделю, и казалось, что он будет идти вечно. Но Кира не жаловалась. Она просто жила, смеялась, играла — и это было заразно.

Вильям не унимался. Он был в паре с Юрием, но то и дело кидал свои «комплименты» в сторону Эстер. Его голос разносился по залу, громкий, наглый, привычный. Он играл неплохо, но его вечное желание подколоть кого-то, казалось, было сильнее, чем желание выигрывать.ю

– Слышь, Моро, ты сегодня какая-то вялая. Дарья Сергеевна приедет — уволит сразу.

– Уволит – не уволит, – ответила Эстер, даже не повернув головы, – а вот ты после тренировки кроссы побежишь, если не заткнёшься. Хикари сам сказал.

Вильям усмехнулся, но замолчал. Кира засмеялась тихо, так, чтобы только Эстер слышала.

– Ты его затроллила.

– Он сам напросился. Ему лишь бы рот открыть.

– И что ты будешь делать, когда он опять начнёт?

– Отвечать, – спокойно сказала Эстер. – Мне не трудно.

Она ударила по мячу — сильно, точно, так, что он отскочил от пола и улетел в сторону трибун, пролетев мимо Вильяма, который даже не попытался его поймать.

– Смотри, – крикнула Эстер, – если будешь отвлекаться, мяч будет летать мимо тебя.

Вильям только покачал головой, но спорить не стал. Он снова ушёл в игру, и Эстер заметила, что он стал играть лучше — собраннее, жёстче. Может, на него повлияло её замечание. А может, он просто устал спорить.

После тренировки, когда команда уже собирала мячи и стягивала наколенники, Дарья Сергеевна спустилась с трибуны и подошла к Хикари. Они о чём-то тихо поговорили, потом оба посмотрели в сторону Эстер. Хикари кивнул, и Дарья Сергеевна направилась к ней.

– Моро, – окликнул Хикари. – Подойди.

Эстер оставила мяч, поправила митенки и направилась к ним. Кира проводила её быстрым взглядом, но ничего не сказала. Только чуть заметно кивнула — иди, всё нормально.

Дарья Сергеевна выглядела так же, как и раньше, — подтянутая, с вечно собранными в тугой пучок светлыми волосами и внимательным взглядом, от которого ничего не ускользало. Только в глазах было что-то новое — то ли усталость, то ли грусть. Может, она тоже устала. Может, она тоже несла свой груз.

– Здравствуй, Эстер, – сказала она.

– Здравствуйте, – ответила Эстер.

– Как ты?

– Играю.

Дарья Сергеевна кивнула, будто только этого и ждала.

– Я вижу. Неплохо играешь.

– Спасибо, – сухо ответила Эстер.

Хикари стоял рядом, не вмешиваясь. Он только скрестил руки на груди и ждал. Его лицо было непроницаемым, но Эстер заметила, как он чуть приподнял бровь — то ли одобряя, то ли просто наблюдая.

– Я приехала не просто так, – сказала Дарья Сергеевна. – Хочу поговорить с тобой. О насущном. Как раньше.

Эстер помолчала.

– Хорошо, – сказала она. – Говорите.

Дарья Сергеевна посмотрела на Хикари. Тот кивнул и отошёл в сторону, оставив их вдвоём. Он встал у сетки, делая вид, что проверяет её натяжение, но Эстер знала — он слушает.

– Я знаю про то, что случилось, – начала Дарья Сергеевна тихо. – Хикари сказал.

Эстер не удивилась. Она ждала этого разговора. Ждала, что кто-то заговорит об этом — не о её игре, не о её успехах, а о том, что она сломалась. Что не выдержала. Что её хрупкий, выстроенный заново мир рухнул в одну секунду.

– Я не буду тебя отчитывать, – продолжала Дарья Сергеевна. – Не буду спрашивать «почему». Я просто хочу, чтобы ты знала: я рядом. Если захочешь говорить — я приеду. Если не захочешь — я просто посмотрю на твою игру.

Эстер сжала митенки. Пальцы под ними слегка дрожали, но она не подала виду.

– Спасибо, – сказала она.

– Я серьёзно, – Дарья Сергеевна посмотрела ей прямо в глаза.

Эстер кивнула. Слова были правильными, но внутри не было отклика. Она не чувствовала благодарности. Не чувствовала облегчения. Она просто знала — это правда. Дарья Сергеевна не врёт. Но ей уже не нужны были чужие обещания. Она сама решила, что будет жить дальше. И это было важнее любых слов.

Дарья Сергеевна перевела глаза на площадку, где команда уже заканчивала убирать инвентарь. Юрий сворачивал сетку, Лорс молча собирал мячи, Норна поправляла наколенники. Обычная суета.

– И ещё, – сказала она тише, почти шёпотом. – Команда «Змеи», с которой вы играете, очень странная. Я подозреваю, что они играют нечестно. С ними либо отказывались играть, либо игроки просто уходили после матчей. Я не знаю, в чём дело, но будьте осторожны. Передай игрокам.

Эстер кивнула. «Змеи». Это название снова всплыло. И снова оставило после себя липкое, тревожное чувство. Оно было где-то в памяти, глубоко, в том, что она пыталась забыть, но не могла. Что-то связанное с этим словом. Что-то тёмное. Эстер вдруг вспомнила — в детском доме был один мальчик, который уехал в «Змеи». Он вернулся через месяц — молчаливый, закрытый, с тёмными кругами под глазами. Он ничего не рассказывал, но больше никогда не играл. Никто не спрашивал, что случилось. Эстер не знала, связано это или нет. Но теперь, услышав слова Дарьи Сергеевны, она почувствовала — да. Связано.

– Хорошо, – сказала она. – Я передам.

Дарья Сергеевна улыбнулась — чуть-чуть, уголками губ. Эта улыбка была такой же, как раньше — тёплой, но грустной.

– Ладно. Иди. Завтра я ещё посмотрю на вас.

Эстер кивнула, развернулась и пошла к команде. Кира ждала её с сумкой в руках.

– Ну что?

– Ничего. Поговорили.

– И ты?

– Я в норме, – ответила Эстер.

Кира не стала спрашивать больше. Она просто взяла её за руку — выше митенок, за запястье — и сжала. Тепло её пальцев было привычным, успокаивающим.

– Пошли, – сказала Кира. – Я есть хочу.

Они вышли из зала, и дождь снова ударил в лица — мелкий, холодный, бесконечный. Эстер натянула капюшон и пошла быстрее. Кира шла рядом, не задавая вопросов, и это было главным.

Они шли по мокрой дорожке, и Эстер думала о том, что, кажется, начинает привыкать. К дождю. К митенкам. К Кире, которая идёт рядом и не лезет в душу. К этому городу, который стал почти родным. И к себе — той, кто не боится смотреть вперёд.

Она не знала, что будет завтра. Не знала, что Дарья Сергеевна скажет Хикари. Не знала, что они решат про «Змей». Но она знала одно: она играет. Она здесь. И она не сдаётся. Дождь будет идти. Сезон закончится. Но игра продолжится. И она будет в ней.

Вечером, за ужином, Эстер смотрела в окно. Дождь всё не прекращался. Кира что-то рассказывала про Вильяма, Юрий смеялся, Норна молча ела суп. Обычный вечер. Обычная жизнь.

– Эстер, – сказала Кира, – ты чего не ешь?

– Не хочется, – ответила Эстер.

– Ешь. Завтра тренировка. Хикари убьёт, если увидит, что ты худая.

Эстер усмехнулась и взяла ложку. Кира была права. В этом тоже была её правда.

Они вернулись в комнату, Эстер села на кровать, сняла митенки. Кира посмотрела на её руки, но ничего не сказала. Только кивнула.

– Как ты ? – резко спросила Кира .

– Я в норме, – спокойно ответила Эстер .

Они замолчали. Дождь стучал по подоконнику, и Эстер думала о том, что, может быть, завтра будет солнце. Или нет. Но она будет играть.

Дарья Сергеевна уедет через два дня. Она сказала, что посмотрит ещё одну тренировку, а потом вернётся в свой город.

Глава 17 Знакомство со «Змеем»

Хикари собрал их сразу после разминки. Дождь кончился, но небо висело низкое, серое, тяжёлое. В зале пахло потом и резиной. Команда стояла в кругу, кто-то ещё отдышивался.

– Сегодня вечером встреча со «Змеем», – сказал Хикари. – Их тренер организовал неформальное знакомство. Экскурсия по их спорткомплексу. Чаепитие. Без игр.

– Зачем? – спросил Юрий, прислонившись к стене. – Мы что, на свидание идём?

– Чтобы посмотреть друг на друга, – ответил Хикари. – Тактики, слабые места. Они хотят видеть нас. Мы – их.

– Что за детский сад? – буркнул Вильям.

– Так надо, – отрезал Хикари. – Выезжаем через час.

Эстер уже знала: Кира всегда на своей старой серой «Тойоте», Юрий – на чёрном внедорожнике. Хикари ездил на своей машине. Сборы были быстрыми. Никто ничего не обсуждал.

Через час они уже стояли на парковке. Кира сидела за рулём, листала телефон. Юрий прогревал двигатель. Лорс молча ждал на пассажирском. Вильям подошёл к машине Киры, заглянул в окно.

– Ну что, девчонки, готовы к великому знакомству? – спросил он с обычной своей ухмылкой.

– А ты не с нами едешь? – спросила Кира, даже не поднимая головы от телефона.

– Я с Хикари, – ответил Вильям. – Не хочу рисковать с вашим дамским экипажем.

– Тогда вали, – сказала Кира.

Вильям усмехнулся, подмигнул Эстер и отошёл.

Эстер открыла дверь «Тойоты», села, пристегнулась.

– Долго? – спросила Кира, не глядя на неё.

– Нет.

Кира завела мотор, дождалась, пока Юрий выедет вперёд, и поехала следом. Эстер смотрела в окно. Мимо плыли мокрые дома, редкие прохожие, серое небо. В машине пахло старым салоном и дешёвым освежителем.

– Слушай, – сказала Кира, перестраиваясь в другой ряд. – А ты чего такая молчаливая сегодня?

– Так, – ответила Эстер. – Не срослось.

– Ну да, ну да, – Кира усмехнулась. – Ты вообще всегда молчаливая, но сегодня прям рекорд.

Эстер не ответила. Кира не стала давить. Она включила радио, покрутила ручку настройки, поймала какую-то песню. Запела тихо, не в голос, просто так. Эстер слушала и смотрела в окно.

– А этот их тренер, – сказала Кира через пару минут, – жуткий тип.

– Почему? – спросила Эстер.

– Не знаю. Взгляд такой... пустой. Как у рыбы.

Эстер не ответила. Она подумала, что у игроков «Змея» взгляд был такой же.

Спорткомплекс «Змея» оказался большим и современным. Он выглядел внушительно — зеркальные стёкла, широкая парковка, аккуратные дорожки, ни одной трещины на асфальте. Всё было новое, блестящее, чистое. Кира припарковалась рядом с машиной Юрия, выключила двигатель. Эстер вышла, поправила митенки.

– Красиво, – сказала Кира, глядя на здание и прищуриваясь от солнца, которое наконец выглянуло из-за туч.

– Слишком красиво, – ответила Эстер, чувствуя, как внутри поднимается неприятное, липкое ощущение. Всё здесь было каким-то ненастоящим, словно декорация к фильму, где не может случиться ничего хорошего.

Хикари уже стоял у входа, Вильям рядом с ним – молчаливый, хмурый, с вечно недовольным выражением лица. Когда Эстер и Кира подошли, Вильям окинул их взглядом.

– Долго вы, – сказал он.

– А ты быстрее не мог? – парировала Кира.

– Я уже здесь, – ответил Вильям. – В отличие от некоторых.

– Хватит, – сказал Хикари, даже не повышая голоса.

Вильям замолчал, но ухмылка с его лица не исчезла.

Они вошли в холл. Пахло деревом, хлоркой и чем-то сладким – может, дешёвым ароматизатором. Навстречу вышел высокий мужчина в чёрном костюме, с короткой стрижкой и цепким взглядом, который, казалось, сканировал каждого с головы до ног

– Добро пожаловать, – сказал он голосом без единой эмоции. – Я тренер «Змея», Акер Вейн. Рад познакомиться.

Хикари пожал ему руку.

– Кирилл Хикари. Тренер «Сов».

– Знаю, – улыбнулся Акер Вейн, но улыбка не коснулась глаз. – Проходите.

Он повёл их по коридорам, мимо раздевалок, тренажёрных залов, стендов с кубками и грамотами. Всё было идеально чистым, новым, почти стерильным — ни пылинки, ни отпечатка пальца. Эстер чувствовала себя неуютно. Слишком правильно. Слишком гладко. Слишком безжизненно.

– Слушай, – шепнула Кира, идя рядом с Эстер. – У них что, уборка каждый час?

– Похоже на то, – ответила Эстер.

Вильям, который шёл чуть впереди, обернулся.

– Чего вы там шушукаетесь? – спросил он.

– А тебе какое дело? – сказала Кира.

– Никакого, – Вильям пожал плечами. – Просто интересно.

– Вот и не лезь, – отрезала Кира.

Вильям усмехнулся, но промолчал.

Они вошли в главный зал. Он был огромным — трибуны на несколько сотен мест, новый паркет, разметка, свежая краска. В центре зала, выстроившись в ровную линию, стояли игроки «Змея». Высокие, поджарые, в идеально выглаженной форме. Они смотрели на гостей без улыбок – оценивающе, холодно. Никто не перешёптывался, никто не рассматривал их с любопытством. Просто стояли и ждали. Как роботы. Как манекены.

– Знакомьтесь, – сказал Акер Вейн, делая приглашающий жест рукой.

Игроки начали называть свои имена. Монотонно, механически, без всякого выражения. Эстер старалась запомнить лица, но они сливались в одно – одинаковые глаза, одинаковые голоса, одинаковое безжизненное выражение. Словно у них не было ни характера, ни эмоций, ни прошлого. Это пугало больше, чем если бы они смотрели враждебно.

А потом её взгляд упал на одного из них. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, глухо и тяжело.

Эйран Майер.

Эстер узнала его не сразу. Сначала просто показалось знакомым лицо. Светлые волосы, бледная кожа, тяжелый, пустой взгляд. А потом внутри всё оборвалось. Холод побежал по спине, пальцы сами собой сжались в кулак, и она почувствовала, как руки начинают неметь. Прямо под митенками. Будто кровь перестала поступать. Она не могла пошевелить пальцами.

Вильям, стоявший рядом, заметил её состояние.

– Эй, – сказал он тихо, чтобы никто не слышал. – Ты чего?

– Ничего, – ответила Эстер, не глядя на него.

– У тебя лицо побелело.

– Отстань.

Вильям хотел что-то сказать, но передумал.

Она знала эту фамилию. И это лицо. Потому что его отец…

Отец Эйрана. Тот, кто приходил в их дом. Кого мать приводила, когда Эстер было всего шесть. Всего лишь шесть лет. Он не домогался её. Нет. Он делал другое, ещё более страшное.

Он избивал её. За любую провинность, за любую ошибку, иногда просто так – потому что был пьян или в плохом настроении. Он не сдерживался, не думал, что перед ним ребёнок. Он запирал её в комнате без еды. Морил голодом. Днями, ночами. Она сидела в темноте, прижимая колени к груди, и слушала, как за дверью ходят чужие, тяжёлые шаги.

И Эйран знал. Она прекрасно знала, что он знал. Он видел. Он был там. Может, не всегда, но достаточно часто, чтобы всё понимать. Он видел её синяки на руках и лице. Видел, как она дрожит, когда отец повышает голос. Видел, как она прячется в углу комнаты, когда он входит. И ничего не сделал. Ни разу. Не позвал на помощь. Не сказал ни слова. Просто смотрел и молчал.

Эстер знала и другое. Она прекрасно знала, что Эйран – такая же мразота, как и его отец. Может, не такой жестокий, но такой же равнодушный. Скорее всего, именно он. Потому что кто, если не он? Кто ещё мог смотреть на чужую боль, на чужие слёзы, на чужой страх и просто проходить мимо? Отец Эйрана заставил её мать сбежать. Не сразу. Не в один день. Но в итоге – заставил. Мать не выдержала давления, страха, постоянного унижения. Она собрала вещи и ушла. Оставила Эстер. Сначала с отцом Эйрана, потом вообще. Эстер не знала, где она теперь. Не хотела знать. Потому что это уже не имело значения.

Отец Эйрана. Его тяжёлые руки. Его крики. Запах перегара и табака. Тёмная комната без еды. Голод. Страх. Одиночество. А этот парень стоял сейчас перед ней, пил чай, жил своей жизнью, и ему не было до неё никакого дела. Он был спокоен. Равнодушен. Как тогда. Как всегда.

Эстер смотрела на него, и внутри поднималось отвращение. Такое сильное, что тошнило. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони даже через ткань митенок.

– Вы из «Сов»? – спросил он, глядя на Эстер. В его голосе не было ни интереса, ни враждебности — просто констатация факта.

– Да, – ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. У неё получилось.

– А ты, наверное, новенькая? Я таких не видел.

– Третий месяц, – сказала Кира вместо неё, покосившись на Эстер, но ничего не спросила.

Эстер сжала чашку с чаем так, что побелели костяшки. Руки почти ничего не чувствовали. Она боялась, что если сейчас скажет хоть слово, то не сможет остановиться. Скажет слишком много. Или слишком громко. Или сорвётся.

– Эстер? – Кира толкнула её локтем. – Ты зависла.

– Что? – Эстер моргнула, возвращаясь в реальность.

– Ты зависла, – повторила Кира, но в её голосе не было тревоги, только лёгкое любопытство.

– Всё в порядке, – сказала Эстер, отводя взгляд от бледного лица Эйрана.

Вильям, который стоял чуть поодаль, внимательно смотрел на неё. Поймал её взгляд, но ничего не сказал. Только чуть заметно нахмурился.

После чаепития, когда все потянулись к выходу, Вильям поравнялся с Эстер.

– Ты чего такая кислая? – спросил он, засунув руки в карманы.

– Устала, – ответила Эстер.

– Слушай, – он понизил голос. – Этот их тип, который на тебя смотрел... ты его знаешь?

– С чего ты взял?

– Не знаю, – Вильям пожал плечами. – Взгляд у тебя был такой... как будто ты его закопать хочешь.

Эстер промолчала.

– Ладно, – сказал Вильям, не дождавшись ответа. – Не хочешь — не говори.

Он отошёл и больше не подходил.

Через час, показавшийся вечностью, они наконец уехали. В машине Кира молчала, и это было непривычно. Обычно она болтала без умолку. Эстер смотрела в окно, на темнеющее небо, на мокрый асфальт, на редкие огни домов. В голове крутилось одно и то же. Он знал. Он всегда знал. И ему было всё равно. Как отцу. Как матери, которая сбежала. Как всем.

– Странные они, – сказала Кира наконец, когда они уже подъезжали к общежитию.

– Да, – ответила Эстер, не поворачивая головы.

– У них никто не улыбался.

– Я заметила.

– Это не нормально.

Эстер не ответила. Она думала о Майере. О том, что предстоящий турнир будет не просто игрой, не просто борьбой за очки и места. Он будет другим. Более личным. Эстер боялась этого. И в то же время ждала.

Они вернулись в общежитие, когда уже совсем стемнело. На улице было сыро и холодно. Эстер поднялась в комнату, села на кровать, сняла митенки, посмотрела на руки. Шрамы побледнели, но не исчезли. Как и память. Как и те долгие, тёмные годы. Как и этот парень с пустыми глазами.

Она долго сидела, глядя на свои ладони, на тонкие белые линии, на следы от того, что она пыталась забыть, но не могла. Потом медленно, почти механически натянула митенки обратно.

За окном снова пошёл дождь. Эстер легла, натянула одеяло до подбородка, закрыла глаза. Долго не могла уснуть. Всё думала. О Майере. О том, что будет. О том, что не знает, готова ли она к этой встрече. Но выбора у неё не было.

Глава 18 Ловушка

Ночь стояла глухая, без единого просвета. Дождь наконец кончился, но воздух остался сырым, тяжёлым, холодным. Небо висело низко, чёрное, без звёзд, без луны. Тишина. Только редкие капли срывались с крыш, падали в лужи – и снова стихали.

Эстер вышла из общежития, тихо притворив за собой дверь. Она не знала, зачем вышла. Не спалось. Мысли душили. Эйран. Его лицо. Его взгляд. Всё это ворочалось внутри, не давая дышать. Она пошла по дорожке вокруг комплекса. Не быстро. Просто двигалась. Фонари горели через один, и свет их был тусклым, жёлтым, едва разгоняющим тьму. Лужи отражали серое небо, и казалось, что она идёт не по асфальту, а по чёрному стеклу.

Тишина стояла такая, что слышен был каждый собственный шаг, каждый вздох. Где-то далеко лаяла собака – один раз, потом тихо. Где-то хлопнула дверь. Где-то стихло.

Эстер свернула за угол. У административного корпуса стояла машина. Чёрный микроавтобус, приземистый, без опознавательных знаков. Двигатель работал на холостых – чуть слышно, но в этой тишине этот звук казался оглушительным. Эстер замерла. В воздухе запахло бензином и сырой листвой.

Из машины вышли несколько человек. Четыре фигуры в тёмных куртках, все одинаковые, как под копирку. Они быстро осмотрелись: двое направились к центральному входу – их кроссовки зашуршали по мокрым ступеням, – один остался у машины, закурил, и огонёк сигареты ярко вспыхнул в темноте. А четвёртый пошёл прямо на неё.

Эстер узнала его сразу. Эйран. Светлые волосы, бледное лицо, тяжёлая походка. Но сейчас его лицо было не просто бледным – оно было мёртвенно-бледным в свете тусклого фонаря. Глаза – пустые, холодные, как у отца.

Он остановился в нескольких шагах, смотрел сверху вниз. Эстер не отступила. Сжала кулаки. Митенки промокли, прилипли к коже, но она не чувствовала холода.

– Ты… – начал он. Голос низкий, хриплый.

– Заткнись, – сказала Эстер. – Не смей.

– Почему же? – он усмехнулся. Усмешка кривая, безрадостная. – Боишься? Или что?

Эстер не ответила.

– Чего бояться? Тебя?

Он усмехнулся. Но глаза оставались пустыми.

– Ты всё такая же. Упрямая.

– А ты всё такой же. Мразота.

Эйран дёрнулся. Лицо стало жёстче, скулы заострились. Он шагнул ближе.

– Не смей про него.

– Про кого? Про отца? – Эстер сжала кулаки так, что ногти впились в ладони даже через ткань митенок. – Ты знал, что он делал. И молчал.

– Ты не знаешь моего отца, – сказал он, и в голосе его промелькнуло что-то – то ли боль, то ли злость.

– Хватит. Я знаю достаточно. Он избивал меня. Запирал. Морил голодом. А ты смотрел. Просто смотрел и молчал. Сколько лет? Три? Четыре? А может, все шесть, пока я там жила?

Эйран молчал. Смотрел. В глазах его что-то мелькнуло – не раскаяние, нет. Что-то другое. Может, усталость. Может, пустота.

– Ты просто ненавидишь всех, – сказал он наконец.

– Нет. Только вас.

Они стояли друг напротив друга. Ветер подул, сухой, холодный, и где-то в кустах зашуршали листья. Эстер слышала, как за спиной хлопнула дверь – это те двое вышли из корпуса. Но она не оборачивалась. Смотрела только на Эйрана.

Он ударил первым.

Быстро. Резко. Без предупреждения. Прямо в плечо. Эстер отступила, не удержалась, ударила в ответ – в грудь. Попала. Он охнул, но не отступил. Они сцепились. Кроссовки скрипели по мокрому асфальту. Эстер била куда попадала – в плечи, в руки, в лицо. Эйран не сдерживался. Он был сильнее, тяжелее, но она – быстрее. Уворачивалась, наносила удары, снова уворачивалась.

Они двигались по мокрой дорожке, сбивая лужи, скользя, падая, снова вставая. Где-то за её спиной кто-то крикнул – один из тех двоих, наверное. Но Эстер не слышала. Её мир сузился до этого круга света от фонаря, до этого лица, до этих рук, которые пытались её достать.

Эстер пропустила удар в скулу. В глазах потемнело. Голова дёрнулась в сторону, и на секунду она потеряла равновесие. Отшатнулась, но не упала. Ударила сама – в челюсть. Эйран пошатнулся, но удержался.

– Сдавайся, – сказал он тяжело дыша. Голос сел, хрипел.

– Не дождёшься.

Она ударила его в нос.

Хрустнуло. Эйран отшатнулся, зажал лицо рукой. Кровь полилась сквозь пальцы – чёрная в свете фонаря, густая. Она стекла по губе, по подбородку, упала на светлую куртку.

– Ты… – начал он, но она не дала договорить.

Эстер ударила снова. В челюсть. Слева. Эйран пошатнулся, едва удержался на ногах, схватился за край скамейки. Вытер лицо рукавом, посмотрел на кровь. На ней. На свои пальцы.

– Сука, – прошептал он. Не зло. Скорее устало.

Она не ответила. Дышала тяжело, сбито. Каждый вдох отдавался болью в рёбрах. Вся горела. Лицо. Плечи. Руки.

Они стояли друг напротив друга. Оба тяжело дышали. Между ними – лужа, в которой отражался фонарь. Кровь на асфальте. Чья – не понять.

– Зачем тебе это? – спросил Эйран, вытирая кровь с губы тыльной стороной ладони.

– Ты знаешь зачем.

– Не знаю, – сказал он тихо.

– Врёшь. Всегда врал. Как тогда. Как сейчас.

– Ты тоже.

Он смотрел на неё. Долго. Так долго, что она успела сосчитать удары своего сердца. Потом шагнул назад.

Хлопнула дверь административного корпуса. Вышел Акер Вейн, за ним – остальные. Он остановился, посмотрел на Эстер, потом на Эйрана. Оценил. Ни удивления, ни злости. Только холодное любопытство.

– Хватит, – сказал он. – Уходим.

– Документы? – спросил кто-то из парней.

– Не успели. Потом.

Эйран бросил на Эстер быстрый взгляд. В глазах у него было что-то странное. Не злость. Не боль. Что-то, чего она не могла назвать. Он открыл рот, будто хотел что-то сказать, но не сказал. Развернулся и пошёл к машине.

Чёрный микроавтобус завёлся, фары мигнули. Хлопнули дверцы. Взревел двигатель. И через минуту – только хвост фар в темноте, красные огоньки, которые быстро растаяли за поворотом.

Эстер осталась одна.

Она постояла минуту, приходя в себя. Дышала тяжело, прислонившись к стене. Потом пошла. Не назад, не к свету. Она зашла за угол, сползла по стене, села на корточки. Всё болело. Голова, рёбра, руки. Она осторожно потрогала лицо – под глазом вздувалось, скула саднила. Губа разбита.

Она поняла – если её увидят в таком виде, будет хуже. Вопросы. Разговоры. Хикари вызовет скорую. Кира будет пялиться с ужасом. Вильям полезет с расспросами. Нельзя возвращаться. Не сейчас.

Она вышла за ворота комплекса, пошла вдоль забора. Дождь снова начался, мелкий, холодный, как иголки. Эстер подняла воротник, втянула голову в плечи. Миновала два квартала. Фонари горели через один, и её тень то появлялась, то исчезала.

В одном из домов горел свет в окне. Она замерла на секунду – внутри кто-то двигался, силуэт за шторкой. Потом свет погас.

Эстер зашла в круглосуточную аптеку. Тусклый свет, стерильный запах, тишина. Девушка за кассой посмотрела на неё, на лицо, на бинты, но ничего не сказала. Эстер купила бинты, пластырь, мазь, обезболивающее. Вышла, села на скамейку под козырьком. Стянула митенки. Руки дрожали. Пальцы в кровоподтёках.

Она обработала ссадины на лице – морщась, шипя от боли. Замотала порезы на пальцах, плохо, кое-как, лишь бы не сочилась кровь. Раны были глубокими, но не такими, чтобы нужны были швы. Главное – болели рёбра. Каждое движение, каждый вдох отдавался тупой, ноющей болью. Она осторожно провела рукой по боку слева, потом справа. Просто ушибы. Она надеялась, что ничего не сломала.

Дождь всё шёл. Эстер сидела, смотрела на свои руки в бинтах и ждала, когда боль утихнет. Время тянулось медленно, липко, как та самая тьма за окном.

Она не знала, сколько прошло. Минуты? Часы? Не знала. Только когда дождь стал тише, а в груди перестало колотиться, она встала и пошла обратно.

В окнах общежития горел свет. Не в одном – в нескольких. Искали.

Эстер обошла здание с другой стороны – там было темно, без фонарей. Ступала осторожно, но ноги плохо слушались. Каждый шаг давался с трудом. Она вошла через боковую дверь – она была не заперта, как всегда.

Коридор первого этажа тонул в полумраке. Свет горел только на лестнице, разливая бледные пятна на старые стены и грязные батареи. Эстер начала подниматься, держась за перила. Болели рёбра, болела голова, в ушах шумело.

На втором этаже она столкнулась с Вильямом.

Он стоял в коридоре, прислонившись к стене. Свет падал на его лицо сверху, и оно было бледным, усталым, с фиолетовыми тенями под глазами. Когда он увидел Эстер, замер. Взгляд скользнул по её лицу, по бинтам, по толстовке в тёмных пятнах – она знала эти пятна. Кровь.

– Что… – начал он, и голос его дрогнул. – Что с тобой? Кто это сделал?

Она не ответила. Шагнула дальше.

– Эстер, – он схватил её за руку выше локтя. – Ты вся в крови. Скажи мне, кто.

– Отстань, – сказала она тихо, не глядя на него.

– Не отстану. Ты не в себе.

– Я сказала – сьебись.

Она вырвала руку и пошла дальше. Вильям не двинулся следом. Только смотрел.

В конце коридора стоял Хикари. Неподвижно, скрестив руки на груди, смотрел на неё. И она на него.

И Эстер рванула назад.

Не знала зачем. Просто побежала. Вниз по лестнице, мимо первого этажа, к выходу. Адреналин зашкаливал. Она не чувствовала боли, не слышала криков за спиной. Только страх. Сердце колотилось где-то в горле. Ноги сами несли её вниз, перескакивая через ступеньки, скользя по мокрым следам.

Она не увидела в темноте коробку.

Споткнулась. Потеряла равновесие. Полетела вниз – не на лестницу, а в стену. Ударилась головой о ступеньку.

Сознание погасло не сразу. Сначала поплыло – звуки стали далёкими, края предметов размылись. А потом – тишина.

Все старались делать тихо. Она слышала это сквозь вату. Шёпот. Сдержанные шаги. Кто-то замер, кто-то отошёл к стене. Кира, наверное, стояла в стороне, сжимала край футболки и не дышала. Никто ничего не говорил – только Хикари.

Он не сдерживался. Он матерился. Тихо, но жёстко. Сквозь зубы. Каждое слово – как выдох. Не крик – нет. В этой тишине его голос звучал громче всего. Он метался по коридору, не находя себе места? Или просто стоял и смотрел? Эстер не видела. Только слышала.

– …твою мать… чёрт… – выдохнул он. Потом снова. – Блядь…

Голос дрожал. От злости. От страха.

– Почему вы её упустили?Почему не смотрели?

– Мы не знали, – ответил кто-то. – Она вышла ночью, мы…

– Вы должны были знать!

Эстер не видела его лица. Только слышала.

Вильям опустился на корточки рядом с ней.

Он не спрашивал, не говорил ни слова. Просто подхватил её. Одну руку под спину, другую под колени. Прижал к себе. Крепко. Она чувствовала, как колотится его сердце – громко, часто, прямо у её виска. Или это её собственное? Не понять. Их сердца бились в один ритм.

Он проверил пульс – прижал пальцы к её шее. Они дрожали. Холодные, но осторожные. Когда нащупал, замер на секунду. Потом выдохнул.

– Почти жива, – сказал он тихо. Голос сорвался на последнем слове. – Почти.

Хикари выдохнул. Сквозь зубы – снова мат. Но уже тише. Шаги затихли. Все замерли.

Эстер не открывала глаза. Не могла. Она слышала своё сердце. И его. Они стучали в унисон.

Потом кто-то сказал:

– Скорая едет.

– Уже едет.

Эстер провалилась в темноту.

И больше ничего не слышала. Только сердце. Чьё-то. Может, его. Может, своё. Не важно. Оно просто билось.

Дождь за окном всё шёл. Равномерно. Монотонно. Как счётчик, который отсчитывает последние минуты перед тем, как всё изменится. Или уже изменилось. Эстер не знала. Не могла знать.

Глава 19 Холодный и теплые

Эстер открыла глаза.

Белый потолок. Белые стены. Белый свет. Она не сразу поняла, где находится. Голова гудела, тело было тяжёлым, чужим. Пальцы не слушались. Рядом, на тумбочке, стояла капельница. Прозрачная трубка тянулась к её руке, закреплённой лейкопластырем.

Больница. Эстер не знала, сколько прошло времени. Она помнила падение. Удар. Темноту. А потом – ничего. Последнее, что осталось в памяти – холодный пол, резкая боль в голове и чьи-то голоса. Голос Хикари. Голос Вильяма. Потом тишина.

Она попробовала сесть. Получилось с трудом. Прислонилась спиной к подушке, откинула голову. Капельница зазвенела. В комнате пахло лекарствами, хлоркой и чем-то ещё – может, дешёвым мылом. Окно было приоткрыто, и оттуда тянуло сыростью. Дождь, наверное, недавно кончился.

И тут она почувствовала тяжесть. На плече. Тёплую.

Эстер повернула голову.

Рыжие волосы.

Вильям сидел рядом, положив голову ей на плечо. Глаза закрыты. Дышит ровно, спокойно. Не проснулся. Эстер смотрела на него. Он был таким беззащитным. Совсем не таким, каким она привыкла его видеть – не наглым, не дурашливым, не бесящим. А просто тёплым. Живым. Уставшим.

Эстер не знала, что он здесь делает. Не знала, почему не ушёл. Почему не спит на стуле, как положено, а положил голову на её плечо. Она не понимала. И не хотела понимать. Но и отодвигаться не стала.

В её словаре не было слов «любовь» и «семья». Их никто не вписал туда. А если и пытался, она вычеркнула их давно, не жалея. У неё были другие слова – «одиночество», «боль», «терпи», «не верь». Этим словам она верила. Они никогда не обманывали.

Но сейчас, глядя на его волосы, чувствуя его тепло, она вдруг подумала: может быть, это и есть то, чего у неё никогда не было? То, что другие называют «домом» или «близостью»? Эстер не знала. И думать не хотела.

Она медленно подняла руку. Слабую, дрожащую. Провела пальцами по его волосам. Они были мягкими. Тёплыми. Пахли чем-то простым – шампунем, может, чем-то своим. Она снова провела. Потом ещё раз.

Пальцы скользили по рыжим прядям, и это успокаивало. Непонятно почему. Может, потому, что он не просыпался. Может, потому, что она знала – никто не видит. А может, потому, что внутри было пусто, и это пустота требовала заполнить её хоть чем-то.

Вильям не проснулся. Только чуть повернул голову, прижимаясь щекой к её плечу. Эстер не убрала руку. Просто продолжала водить пальцами по его волосам – медленно, едва касаясь, боясь, что он откроет глаза.

А потом он сам потянулся. Во сне. Придвинулся ближе. Обнял её за талию. Не сильно – просто положил руку поверх одеяла. Эстер замерла.

Она ждала, что сердце начнёт колотиться. Что будет страшно. Что она оттолкнёт его. Что вскочит, начнёт кричать, убежит. Но ничего не произошло. Сердце не забилось быстрее. Не заколотилось. Не замерло. Оно просто билось – ровно, спокойно, как будто так и надо. Как будто последние годы она только этого и ждала. Сама не зная, что ждала.

Эстер не понимала.

Она думала, что это – побочка. Эффект от таблеток. Или последствия удара головой. Не может быть, чтобы кто-то просто так её обнял. Не может быть, чтобы кто-то хотел быть рядом. Она была уверена, что её не любят. Никогда не любили. И не полюбят.

Это она усвоила давно. Намертво. Ещё в детдоме. Ещё когда мать ушла. Ещё когда её передавали из одной семьи в другую, как старую, ненужную вещь. Ты – одна. Ты – никому не нужна. Ты – не для того, чтобы тебя обнимали.

Но он обнимал.

И внутри разливалось что-то странное. Не в груди – в животе. Непривычное, почти забытое. Она не знала, как это называется. Может, нежность. Может, что-то другое. Но было тепло. Тепло там, где раньше была только пустота.

Эстер смотрела в потолок. Дышала ровно, боясь пошевелиться. Боялась, что он проснётся. Боялась, что он уберёт руку. Боялась, что это закончится. Она не знала, почему ей этого не хотелось. Не знала, что это значит.

Она закрыла глаза. Подумала о том, что, наверное, она слабая. Наверное, это из-за лекарств. Наверное, завтра она проснётся и снова станет собой – холодной, закрытой, ненуждающейся. А сегодня – пусть. Сегодня можно.

Эстер провалилась в сон.

Она не слышала, как Кира сделала фото. Не видела, как та улыбнулась и вышла. Не знала, что Вильям не спал.

Он лежал, чувствуя её руку на своей голове, и боялся пошевелиться. Боялся, что она уберёт. Боялся, что это сон. Её пальцы скользили по его волосам – медленно, невесомо, и это сводило с ума.

Он не знал, почему она это делает. Не знал, зачем. Боялся спросить. Боялся, что она скажет «случайно» или «не знаю». Боялся, что она скажет «ты мне не нравишься, отойди».

Её пальцы были холодными. Даже в митенках. Даже в тёплой палате. Он чувствовал этот холод через волосы, через кожу. И хотел, чтобы ей стало тепло.

Когда она уснула, он осторожно поднял голову. Посмотрел на неё. Её рука всё ещё лежала на его плече. Он не убрал. Боялся, что она проснётся. Боялся, что она заметит.

Но она спала. Ровно, спокойно.

Вильям покраснел. Так сильно, что щёки защипало. Сердце колотилось где-то в горле. Он не знал, что с ним происходит. Не знал, как это называется. Но ему было хорошо. Даже страшно – хорошо.

Он вышел в коридор. Закрыл лицо руками. Простоял так несколько минут. Дышал глубоко, пытаясь успокоиться.

Кира стояла рядом. Молчала. Улыбалась.

Он знал, что она всё видела. Знал, что она всё понимала.

– Идиот, – сказала Кира тихо.

– Знаю, – ответил он, не убирая рук от лица.

– Она тебя погладила.

– Не напоминай.

Кира засмеялась. Тихо, чтобы не разбудить Эстер.

Вильям убрал руки от лица. Посмотрел на Киру. Усмехнулся. Не своей обычной улыбкой – дурашливой и наглой. А другой. Тихой. Почти растерянной.

– Ты не скажешь ей? – спросил он.

– Не скажу, – ответила Кира. – Пока ты сам не захочешь.

Вильям кивнул.

Кира ничего больше не сказала. Развернулась и ушла.

Вильям остался стоять в коридоре. Посмотрел на дверь палаты. Постоял секунду, потом другую. Потом зашёл обратно.

Эстер спала. В палате было темно – только тусклый свет с улицы пробивался через шторы. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени. Она выглядела маленькой. Уязвимой. Не такой, как всегда.

Вильям сел на стул, взял её за руку – ту, что без капельницы. Пальцы были холодными. Он сжал их в своей ладони, стараясь согреть.

И не отпускал. Всю ночь.

Глава 20 Я буду играть

Эстер очнулась на следующий день.

Свет за окном был серым, тяжёлым. Дождь кончился, но небо висело низко, мокрое, холодное. Эстер открыла глаза – голова гудела, но уже не так сильно, как вчера. Тело слушалось лучше. Она повернула голову, посмотрела на капельницу – её уже сняли. На руке остался только маленький пластырь.

Рядом сидела Кира. Она что-то обсуждала с Юрием – тихо, чтобы не мешать. Юрий сидел на стуле у стены, скрестив руки на груди, и слушал. Вильям стоял у окна, смотрел на улицу. Но когда Эстер пошевелилась, он обернулся.

Их взгляды встретились.

Эстер смотрела на него спокойно, холодно, без эмоций. Она не знала, что чувствовать. Не знала, что говорить. Внутри была пустота. Не та, ледяная, которая была раньше, – другая. Растерянная. Она сопротивлялась этому взгляду. Не хотела его замечать. Не хотела думать. Не хотела знать. Она всегда откладывала всё на потом. Потому что потом – это не сейчас. Потом – может быть, никогда. Но это её устраивало. Потому что сейчас она не могла. Не хотела. Не умела.

Эстер отвернулась первой.

Вильям тоже отвернулся. Снова уставился в окно.

– О, ты проснулась! – Кира наклонилась ближе. – Как ты?

– Нормально, – ответила Эстер. Голос сел, хрипел как будто она не говорила несколько дней.

– Хреново ты выглядишь, – сказал Юрий. – Но живая – и ладно.

– Спасибо за поддержку, – ответила Эстер.

– Всегда пожалуйста.

Кира толкнула Юрия локтем.

– Не слушай его, – сказала она. – Он переживал.

– Я не переживал, – сказал Юрий. – Я просто... смотрел.

– Это называется переживал.

– Ну, может быть.

Эстер усмехнулась. Слабо, едва заметно.

– Что случилось? – спросила Кира. – Ты упала с лестницы? Тебя нашли внизу.

Эстер помолчала.

– Да, – сказала она. – Упала с лестницы.

Кира посмотрел на неё. Не поверила. Но спрашивать не стала.

– Дура, – сказала Кира.

– Знаю, – ответила Эстер.

Юрий усмехнулся. Вильям всё стоял у окна, не поворачиваясь.

– Тебя Хикари хочет видеть, – сказал Юрий. – Сказал зайти, когда очнёшься.

– Хорошо.

Кира и Юрий засобирались. Кира поправила одеяло, взбила подушку.

– Мы ненадолго, – сказала Кира. – Вильям, ты с нами?

– Да, – ответил Вильям, не оборачиваясь.

– Точно?

– Я с вами, – сказал Вильям. Голос был глухим, без обычной наглости.

Они вышли. Дверь закрылась. Эстер осталась одна.

Она смотрела в потолок и думала о Вильяме. О том, как он смотрел. О том, как отвернулся. Она не знала, что это значит. И не хотела знать. Она решила оставить это на потом. На потом, когда будет легче. Когда не будут болеть рёбра. Когда не будет турнира. Когда она сможет думать. Сейчас – не могла. И не хотела.

Эстер закрыла глаза.

Через пару минут дверь открылась. Хикари.

Он стоял на пороге, высокий, прямой, в чёрной куртке. Посмотрел на Эстер – спокойно, без укора. В руках у него была папка.

– Здравствуйте, – сказала Эстер.

– Здравствуй, – ответил Хикари. Он закрыл дверь, подошёл к кровати, сел на стул. – Как ты?

– Нормально.

– Врачи говорят, тебе повезло.

– Знаю.

Хикари открыл папку, достал лист бумаги.

– Эстер Моро, – сказал он. – У меня для тебя не очень хорошие новости.

Эстер смотрела на него спокойно. Не боялась. Не ждала. Просто слушала.

– У тебя повреждения рёбер, – сказал Хикари. – Не переломы. Трещины.

Эстер провела рукой по боку. Там, где болело. Больно. Но терпимо.

– Ты можешь играть, – продолжал Хикари. – Но это дастся тебе с трудом. Каждое движение будет отдаваться болью. Каждый прыжок. Каждый удар. Полное восстановление – несколько недель. А турнир через две.

Эстер кивнула.

– Ты понимаешь, что это значит? – спросил Хикари.

– Да, – ответила Эстер. – Я буду играть.

Хикари посмотрел на неё. Долго. Потом кивнул.

– Я знал, что ты так скажешь, – сказал он. – Я не буду тебя останавливать. Это твоё тело. Твоя игра. Но если в какой-то момент ты поймёшь, что не можешь – скажи. Не геройствуй.

– Хорошо, – сказала Эстер

– Завтра выписка. Вернёшься в общежитие. Тренировки начнутся послезавтра – в щадящем режиме. Без прыжков. Без ударов. Только приём и пас.

– Поняла.

– И ещё, – Хикари помолчал. – Дарья Сергеевна звонила. Сказала, что приедет через несколько дней.

– Хорошо.

Хикари встал.

– Эстер, – сказал он у двери. – Ты не обязана всё доказывать.

– Я ничего не доказываю, – ответила Эстер. – Я просто играю.

Хикари кивнул и вышел.

Эстер осталась одна. Смотрела в потолок. Думала о турнире. О боли. О том, что сыграет.

Потом снова открылась дверь. Кира заглянула внутрь.

– Не спишь? – спросила она.

– Нет, – ответила Эстер.

– Можно войти?

– Заходи.

Кира вошла, села на стул. Некоторое время молчала.

– Ты не упала с лестницы, – сказала она. Не спросила – утвердила.

– Нет, – ответила Эстер.

– Я знаю.

– И не спрашивай.

– Не буду, – сказала Кира. – Но если захочешь рассказать – я здесь.

Эстер не ответила. Она смотрела в потолок и слушала.

– Вильям переживает, – сказала Кира.

– Видела.

– Он не уходил отсюда, пока ты была без сознания. Сидел рядом. Не спал.

– Знаю.

– Он... – Кира замолчала. – Ладно. Не важно.

– Что? – спросила Эстер.

– Ничего.

Эстер повернула голову, посмотрела на Киру.

– Что? – повторила она.

– Он ...

– Не надо, – перебила Эстер.

– Почему?

– Потому что я не знаю, что с этим делать.

Кира посмотрела на неё долгим взглядом. Эстер смотрела в ответ. Холодно. Спокойно. Она не хотела сейчас этого разговора. Не хотела чувствовать. Не хотела думать. Она решила – оставить на потом. Когда-нибудь. Может быть, никогда. Её устраивал этот вариант. Потому что сейчас она была холодна к Вильяму. Сопротивлялась. Не знала, зачем. Не знала, почему. Просто не хотела.

– Ладно, – сказала Кира. – Не будем.

Они замолчали. В палате было тихо. Где-то в коридоре гремели тележкой, где-то разговаривали медсёстры.

– Пойду я, – сказала Кира. – Отдыхай. Завтра выписка. Я заеду за тобой.

– Хорошо, – ответила Эстер.

Кира вышла. Дверь закрылась.

Эстер смотрела в потолок. Думала о Вильяме. О его взгляде. О том, как он отвернулся. Она не знала, что это значило. И не хотела знать. Она решила оставить это на потом. На потом, когда будет легче. Когда не будут болеть рёбра. Когда не будет турнира. Когда она сможет думать.

Сейчас – не могла.

Она была холодна к нему. Сопротивлялась. Не потому, что злилась. Не потому, что боялась. Просто не знала, что делать. Не умела. Никто не учил её, как быть, когда на тебя так смотрят. Никто не объяснял, что значат эти взгляды. Она выросла без этого. Без тепла. Без нежности. Без слов, которые говорят, когда любят.

Поэтому она просто отвернулась. И решила подумать об этом потом.

Может быть, когда-нибудь.

А может, никогда.

Эстер закрыла глаза.

И провалилась в сон.

Глава 21 Щадящий режим

Эстер выписали через три дня.

Кира приехала за ней утром. На улице моросил дождь. Вильям сидел на заднем сиденье, смотрел в окно и не оборачивался. Эстер села рядом с Кирой, застегнула ремень.

– Ты как? – спросила Кира.

– Нормально.

– Больно?

– Терпимо.

Кира завела мотор и выехала с больничной парковки. Эстер смотрела в окно. Город плыл мимо – серый, мокрый, холодный. Вильям молчал. Эстер не оборачивалась.

В общежитии всё было по-старому. Норна читала книгу на своей кровати, подняла голову, кивнула Эстер – и всё. Никаких лишних слов. Кира помогла донести сумку, поставила у кровати.

– Отдыхай, – сказала она. – Завтра тренировка.

Эстер кивнула.

Ночью она не спала. Рёбра болели при каждом вдохе. Она лежала, смотрела в потолок и слушала, как дышит Кира. Ровно, спокойно. Думала о турнире. О «Змее». Об Эйране. И о Вильяме. О том, как он обнимал её в больнице. Как гладил по волосам. Как держал за руку. Эстер тряхнула головой. Она убедила себя – он забыл. Или сделал вид, что забыл. Так было проще.

Первая тренировка после выписки.

Эстер пришла в спортзал рано утром. В зале уже пахло разогретым деревом и резиной. Хикари стоял у сетки, раздавал указания. Лорс молча разминался в углу, Норна натягивала наколенники на скамейке. Вильям стоял у сетки, разминался. Увидел её – и на его лице появилась обычная дурашливая ухмылка.

– О, смотрите, кто вернулся! – сказал он. – Наша калека.

– Отвали, – ответила Эстер.

– Да я ничего. Без тебя тут скучно было. Хикари заставлял нас кроссы бегать.

– Представляю.

– А ты хоть улыбнёшься? Или тебе только на каталке весело?

– Тебе на каталке будет весело, если не заткнёшься.

Кира закатила глаза. Юрий усмехнулся. Лорс даже не поднял головы. Эстер прошла мимо Вильяма, даже не взглянув на него.

Хикари стоял у сетки, скрестив руки на груди. Он смотрел на Эстер пристально, оценивающе.

– Тебе нельзя прыгать, – сказал он.

– Знаю.

– Врачи сказали – щадящий режим.

– Я помню.

– Делай, что считаешь нужным, – сказал Хикари. – Но если станет хуже – сойдёшь.

Эстер кивнула. Она вышла на площадку. Подошла к линии подачи, взяла мяч. Первый удар отозвался болью в рёбрах. Эстер замерла на секунду, сжала зубы.

– Эстер, – сказала Кира.

– Всё нормально.

Она подбросила мяч и ударила. Мяч перелетел сетку и упал точно в угол площадки.

– Хорошая подача, – сказал Юрий.

– Подумаешь, – буркнул Вильям. – Один раз повезло.

– Не завидуй, – ответила Эстер.

Тренировка продолжалась. Хикари переставлял их, комбинировал пары. Эстер играла то с Кирой, то с Юрием, то с Лорсом. Лорс молчал, как обычно, но принимал мячи чисто, без ошибок. Норна на задней линии работала надёжно, спокойно, без лишних движений.

Эстер принимала, пасовала, била. Рёбра ныли, каждое движение отдавалось болью. Но она не останавливалась. Хикари периодически останавливал игру, подходил, объяснял ошибки. Говорил коротко, без лишних слов.

– Моро, приём ниже.

– Поняла.

– Хаттори, не спи на блоке.

– Я не сплю, – огрызался Вильям.

– Выглядит иначе.

Кира засмеялась.

Вторая тренировка.

Эстер пришла снова. Вильям снова подкалывал. Хикари снова стоял у сетки. Лорс снова молчал. Норна снова читала книгу в раздевалке перед тренировкой.

– Смотри, Моро, не надорвись.

– Не надорвусь.

– А если надорвёшься, я скажу – так и было.

– Никто не поверит.

– Почему?

– Потому что ты врёшь всегда.

Вильям засмеялся. Кира тоже. Эстер не улыбнулась. Она вышла на площадку и снова начала играть.

На этой тренировке она попробовала прыгнуть. Рёбра отозвались острой болью, Эстер сбила дыхание, мяч ушёл в аут.

– Эстер! – крикнул Хикари. – Я сказал – щадящий режим!

– Я помню, – ответила она, сжав зубы.

– Тогда не прыгай.

Эстер кивнула, но на следующей подаче снова прыгнула. Хикари покачал головой, но ничего не сказал. Он понял – уговаривать её бесполезно. Эстер всё равно будет делать по-своему.

Хикари подошёл к ней после подачи.

– Я не буду тебя останавливать, – сказал он тихо, чтобы никто не слышал. – Но ты сама отвечаешь за последствия.

– Я знаю, – ответила Эстер.

– Тогда играй.

Он отошёл. Эстер продолжила.

Кира вздохнула. Вильям промолчал. Лорс, как всегда, не подал виду. Норна молча принимала мячи на задней линии.

Третья тренировка.

Эстер продолжала играть. Она уже почти привыкла к боли. Она снова прыгала в полную силу, била в полную силу. Хикари не комментировал. Просто смотрел. Он давно понял, что говорить бесполезно.

Вильям снова подкалывал, снова бесил. Эстер отвечала, огрызалась. Всё было как раньше. Она почти поверила, что ничего не было. Почти.

– Эстер, ты сегодня быстрее, чем вчера, – сказал Вильям.

– Ты сегодня умнее, чем обычно.

– Обидно.

– Терпи.

Кира засмеялась. Юрий тоже. Лорс даже качнул головой – то ли одобряя, то ли просто заметив. Норна улыбнулась краем губ.

После тренировки Кира спросила:

– Ты в порядке?

– Да, – ответила Эстер.

– Рёбра?

– Болят. Но я в норме.

Кира посмотрела на неё, кивнула и ушла.

Хикари подошёл к Эстер, когда она собирала мячи.

– Ты молодец, – сказал он. – Но не перегибай.

– Не буду, – ответила Эстер.

– Я серьёзно.

– Я тоже.

Хикари посмотрел на неё, вздохнул и пошёл к выходу.

Четвёртая тренировка.

За окном уже чувствовалась осень. Листья на деревьях за спортзалом начали желтеть, по утрам стало прохладно. Эстер шла на тренировку, вдохнула холодный воздух, и рёбра отозвались тупой болью. Она не остановилась.

В зале было шумно. Мячи стучали о паркет. Хикари уже стоял у сетки, поправлял её, проверял натяжение. Лорс молча катала мячи в корзину. Норна разминалась у стены. Кира и Юрий перебрасывались в углу.

Эстер разминалась, когда Кира дала пас Юрию. Юрий прыгнул, ударил в полную силу – сильно, резко. Мяч со свистом пролетел через площадку, но не в сторону соперника, а прямо в Вильяма. Вильям стоял сбоку, пил воду, не видел. Мяч прилетел ему в затылок.

Вильям грохнулся на пол.

В зале повисла тишина.

Лорс замер с мячом в руках. Норна повернула голову. Хикари сделал шаг вперёд, но остановился.

Эстер замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз. Она не думала. Она просто побежала.

– Вильям, – она опустилась рядом на колени. – Идиот.

Вильям лежал, смотрел в потолок, хлопал глазами. Эстер схватила его за плечо.

– Ты меня слышишь?

– Слышу, – простонал он. – Не ори.

– Ты в порядке?

– Голова болит.

– Голова не страшно, – сказала Эстер. – У тебя мозгов нет, болеть нечему.

– Спасибо, – прохрипел Вильям. – Поддержала.

Кира подошла, встала рядом. Хикари тоже подошёл, склонился над Вильямом.

– Сильно? – спросил он.

– Не жалуюсь, – ответил Вильям.

– Вставай.

Вильям сел, потрогал затылок. Кто-то подал ему руку – Юрий, виновато улыбаясь.

– Случайно, – сказал Юрий.

– Ага, случайно, – буркнул Вильям.

– Правда случайно.

– Ладно, проехали.

Вильям встал, пошатнулся. Эстер всё ещё стояла рядом, готовая подхватить. Хикари посмотрел на неё, потом на Вильяма.

– До конца тренировки щадящий режим, – сказал он. – Всем.

– Да ладно, – начал Вильям.

– Я сказал.

Вильям замолчал. Эстер отошла на свою половину площадки. Кира пошла за ней.

– Ты побежала к нему, – сказала Кира.

– Он упал, – ответила Эстер.

– Ты побежала первая.

– И что? – сказала Эстер.

Кира усмехнулась, но ничего не ответила. Эстер взяла мяч и пошла на подачу.

Хикари смотрел на неё со стороны, но ничего не сказал. Он знал – бесполезно. Эстер всё равно будет прыгать. Всё равно будет играть. Всё равно будет делать по-своему.

Вильям до конца тренировки был тише обычного. Лорс и Норна делали свою работу молча. Тренировка шла своим чередом. Хикари периодически останавливал игру, что-то объяснял, переставлял игроков. Эстер слушала, кивала, делала.

После тренировки, когда все собирали мячи, Вильям подошёл к Эстер.

– Спасибо, что не дала умереть, – сказал он.

– Ты не умирал.

– А вдруг.

– Ты живучий.

– Спасибо, – повторил он.

– Обращайся.

Он постоял секунду, потом ушёл. Лорс уже вышел, Норна ждала у двери. Кира и Юрий о чём-то спорили в углу.

Эстер выдохнула и пошла в раздевалку.

Она убедила себя – он забыл. Или сделал вид, что забыл. Так было проще.

Но когда он упал – она побежала. Не думая. Сразу.

Эстер не знала, что это значит.

И не хотела знать.

Она решила – оставить на потом.

А пока – тренировки. Боль. Хикари с его вечными указаниями. Лорс, который молчит. Норна, которая читает книги. Кира, которая улыбается. И Вильям, который снова бесит её.

Как раньше.

Глава 22 Что-то не так ?

День турнира начался с серого неба и холодного ветра. Октябрь вступил в свои права, воздух стал колючим, как наждак. Автобус «Сов» трясся на ухабах, везя команду на выездную игру с «Змеем». Эстер сидела у окна, смотрела на проплывающие мимо поля и леса. Кира рядом листала плейлист в телефоне, что-то напевала себе под нос. Вильям в двух рядах впереди о чём-то спорил с Юрием. Лорс молчал. Норна читала.

Хикари стоял у кабины водителя, смотрел на дорогу, изредка бросал взгляд на своих игроков. Он был спокоен. Слишком спокоен. Эстер знала это его состояние – перед важными матчами он становился тихим, сосредоточенным, почти незаметным. Но это не означало, что он не волновался. Просто его волнение было другим.

– Через час будем на месте, – сказал он, не оборачиваясь. – Переодеться, размяться. Выход на площадку в десять.

– Слышали, – кивнул Юрий.

Вильям что-то буркнул в ответ. Эстер отвернулась к окну. Рёбра болели, но она научилась не обращать внимания. Трещины заживали, но каждое резкое движение ещё отдавалось тупой болью. Она знала: сегодня придётся терпеть. Иначе никак.

Спорткомплекс «Змея» встретил их холодным светом и запахом хлорки. Трибуны были почти полными – слышался гул голосов, редкие выкрики, хлопки. Эстер не смотрела по сторонам. Она прошла в раздевалку, переоделась, поправила митенки. Кира молчала – тоже чувствовала напряжение. Даже Вильям сегодня не подкалывал.

– Выходим, – сказал Хикари. – Покажите, на что способны.

Эстер вышла на площадку.

Зал был огромным. Трибуны уходили вверх, под самый потолок. Освещение яркое, белое, безжалостное. На противоположной стороне уже разминались «Змеи». Эстер сразу нашла взглядом Эйрана. Он стоял у сетки, смотрел в её сторону. Их взгляды встретились. Эстер отвернулась.

– Моро, соберись, – сказал Хикари.

– Собрана.

Разминка прошла как в тумане. Эстер делала всё на автомате – бег, прыжки, растяжка. Рёбра ныли, но она не показывала. Кира рядом тоже молчала. Вильям перекидывался мячом с Юрием. Лорс, как всегда, был бесстрастен. Норна спокойно принимала мячи на задней линии.

Хикари подозвал команду к себе.

– Смотрите, – сказал он, показывая на схему на планшете. – «Змеи» играют агрессивно. Много подач в прыжке, силовой блок. Наша задача – держать приём, не давать им разбегаться. Кира, ты на связке. Юрий, ты с ней. Моро, нападение. Норна, задняя линия. Лорс, блок. Вильям, подача.

– А я? – спросил Вильям.

– Ты – подача, – повторил Хикари. – Сильная, в прыжке. Можешь?

– Могу, – кивнул Вильям.

– Тогда покажи.

Судья свистнул. Игра началась.Время пошло.

Первая подача была за «Совами». Вильям вышел на линию, подбросил мяч, прыгнул. Мяч перелетел сетку, упал точно в угол площадки соперника. 1:0.

– Хорошо, – сказал Хикари.

«Змеи» приняли, отдали пас, атаковали. Лорс закрыл блок, мяч отскочил в аут. 2:0.

– Давайте! – крикнул Юрий.

Эстер смотрела на площадку, чувствуя, как адреналин разгоняет кровь. Она ждала своего выхода. Хикари кивнул ей.

– Моро, замена.

Она вышла на позицию нападающей. Кира дала пас – высокий, удобный. Эстер прыгнула. Рёбра отозвались болью, но она не думала. Она ударила. Мяч с глухим хлопком влетел в чужую половину, отскочил от пола и укатился к стене. 3:0.

На трибунах зашумели.

– Хорошо, – сказал Хикари.

Эстер не ответила.

«Змеи» взяли тайм-аут. Их тренер, Акер Вейн, что-то говорил игрокам, показывал на схеме. Эстер чувствовала его взгляд – холодный, оценивающий. Он смотрел на неё. Она не отвела глаз. Только сжала кулаки.

– Моро, вода, – Кира протянула бутылку.

– Спасибо.

– Ты в порядке?

– Да.

Игра продолжилась. «Змеи» подавали. Их подача была резкой, с выкрутом. Эстер приняла, отдала пас Кире, та выложила мяч на атаку. Юрий прыгнул, ударил – 4:0.

«Змеи» не сдавались. Их нападающий пробил сквозь блок Лорса, мяч упал на нашу половину. 4:1.

– Не расслабляться! – крикнул Хикари.

Вильям подал снова. Сильно, в прыжке. Мяч пролетел над сеткой, «Змеи» не смогли принять. 5:1.

Эстер смотрела на табло. Восемь очков. Девять. Десять. Они отрывались.

«Змеи» взяли второй тайм-аут. Вейн кричал на своих игроков – Эстер не слышала слов, но видела его жесты. Резкие, злые. Но странно – его игроки не выглядели расстроенными. Они слушали спокойно, кивали, выходили обратно на площадку с теми же пустыми лицами. Эстер это заметила. И ей стало не по себе.

– Они злятся? – спросил Юрий.

– Не похоже, – ответил Хикари. – Играйте в свою игру.

Второй сет начался с подачи «Змей». Их подача была ещё злее, чем в первом сете. Эстер приняла, но мяч ушёл неточно. «Змеи» набрали очко. 0:1.

– Ничего, – сказал Хикари. – Собираемся.

Кира дала пас на Лорса. Тот пробил сквозь блок, мяч упал на чужую половину. 1:1.

Эстер чувствовала, как усталость накатывает. Рёбра болели сильнее. Но она не могла уйти. Не сейчас. Не здесь.

«Змеи» оторвались на два очка. 3:5.

– Моро, нападай чаще, – сказал Хикари.

– Поняла.

Кира дала ей пас. Эстер прыгнула, ударила. Мяч влетел в блок, отскочил в аут. 4:5.

– Давай!

Игра стала жёстче. «Змеи» давили, били с полной силы. Лорс закрывал блок, Норна принимала на задней линии. Вильям подавал, иногда ошибался. Хикари кричал, хлопал в ладоши.

– Не дайте им расслабиться! Давление! Давление!

Эстер поймала ритм. Пас за пасом, удар за ударом. Она не думала о боли, не думала об Эйране, который смотрел на неё с другой стороны. Она просто играла.

Счёт сравнялся. 10:10.

– Молодцы! – крикнул Хикари.

Но Эстер смотрела на лица игроков «Змея». Они не злились. Не расстраивались. Они просто играли – механически, без эмоций. И это было страшнее, чем если бы они кричали и били кулаками в пол.

– Они что, не переживают? – тихо спросила Кира у неё.

– Не знаю, – ответила Эстер.

– Странно.

– Да.

Эстер почувствовала, как холодок пробежал по спине. Что-то было не так. Но она не могла понять, что именно.

Третий сет был самым тяжёлым. «Змеи» не сдавались, но и не рвались в бой. Они били с линии, с прыжка, с поворота, без эмоций, как роботы. Лорс пропустил несколько ударов. Норна ошиблась на приёме. Вильям подал в аут.

– Соберитесь! – Хикари взял тайм-аут. – Вы лучше их. Я знаю. Они знают. Покажите.

Эстер пила воду, смотрела в пол. Кира коснулась её плеча.

– Живи.

– А я по твоему что делаю.

Они вышли на площадку.

Вильям подал. Сильно, в прыжке. «Змеи» приняли с трудом. Кира отдала пас на Юрия, тот пробил – 14:13.

Эстер снова вышла в нападение. Кира дала пас, она прыгнула, ударила. Мяч со свистом ушёл в чужую половину, «Змеи» не коснулись. 15:13.

– Давай! – крикнул Юрий.

«Змеи» взяли тайм-аут. Эстер посмотрела на их тренера. Вейн смотрел на неё. Его взгляд был тяжёлым, неприятным. Но он не кричал на своих игроков. Он что-то спокойно объяснял, и они кивали. Ни тени расстройства. Ни тени злости.

– Не отвлекайся, – сказал Хикари. – Смотри на мяч.

– Смотрю.

Эстер отвела глаза. Но внутри всё сжалось.

Сет закончился со счётом 25:21. «Совы» выиграли.

Эстер села на скамейку, тяжело дыша. Кира подала воду. Вильям вытирал лицо футболкой.

– Неплохо, – сказал он.

– Неплохо, – повторила Эстер.

Но она смотрела на игроков «Змея». Они спокойно собирали мячи, разговаривали между собой, даже улыбались. Никто не бил кулаками в стены. Никто не спорил с судьёй. Никто не выглядел проигравшим.

Эстер стало не по себе.

– Они не расстроены, – сказала она Кире тихо.

– Вижу, – ответила Кира.

– Это странно.

– Очень.

Хикари подошёл к ним.

– Отдохнули, и дальше, – сказал он. – Не думайте о них. Думайте об игре.

Четвёртый сет был решающим. «Змеи» проигрывали по партиям 2:1. Им некуда было отступать. Но они всё так же играли спокойно, без эмоций, будто счёт был не 2:1, а 0:0. Эстер это напрягало.

Она чувствовала, как усталость скручивает мышцы. Рёбра болели при каждом прыжке. Но она не останавливалась.

Хикари кричал:

– Моро, вперёд! Не давай им времени! Норна, приём! Вильям, подача! Юрий, блок!

Голос его звенел, перекрывал гул трибун. Эстер слышала его даже сквозь шум в ушах.

Она прыгнула в очередной раз. Ударила. Мяч ушёл в блок, но отскочил в аут. Очко.

– Давай! – крикнул Юрий.

Эстер не ответила. Она смотрела на табло. 22:19. Ещё немного.

«Змеи» проиграли подачу. Вильям подал – сильно, точно. Мяч перелетел сетку, упал в угол. 24:21.

Матчбол.

Эстер стояла на площадке, смотрела на сетку. Кира дала пас. Она прыгнула. В последний раз. Ударила.

Мяч влетел в чужую половину, коснулся пола, отскочил в стену.

25:21. «Совы» выиграли.

На трибунах кто-то кричал, кто-то аплодировал. Эстер опустилась на скамейку, закрыла лицо руками. Дышала тяжело, рвано.

– Молодец, – сказал Хикари, положив руку ей на плечо. – Молодец.

Эстер не ответила. Она смотрела на игроков «Змея». Они спокойно собирали вещи, улыбались, похлопывали друг друга по плечам. Эйран поймал её взгляд и отвернулся первым.

Эстер стало ещё более не по себе.

– Пойдём, – сказала Кира. – Хватит на них смотреть.

После игры, в раздевалке, все были уставшими, но довольными. Юрий сиял. Кира улыбалась. Вильям был непривычно тихим.

– Хорошо сыграли, – сказал Хикари. – Но это только начало. Следующий матч – через неделю. Готовьтесь.

Он посмотрел на Эстер.

– Моро, задержись.

Команда вышла. Эстер осталась.

Хикари сел напротив.

– Ты играла с болью?

– Да, – ответила Эстер.

– Я видел. Не надо было.

– Надо было. Мы выиграли.

Хикари помолчал.

– В следующий раз скажи, если не можешь. Мы подстрахуем.

– Не надо подстраховывать, – сказала Эстер. – Я справлюсь.

Хикари посмотрел на неё долго, потом кивнул.

– Ты заметила, что «Змеи» не расстраивались? – спросила Эстер.

– Заметил.

– Это нормально?

– Нет, это на них не похоже, – ответил Хикари. – Но это не наша проблема.

– А чья?

– Их. Иди.

Эстер вышла в коридор. Кира ждала.

– Ну что?

– Ничего, – ответила Эстер. – Он тоже заметил.

– Что?

– Что «Змеи» не расстраивались.

Кира помолчала.

– Странно это.

– Да, – сказала Эстер.

Она оглянулась на дверь раздевалки «Змея». Оттуда доносился смех. Эстер передёрнула плечами.

– Пошли, – сказала Кира.

Они вышли на улицу. Автобус уже ждал. Вильям сидел у окна, смотрел в телефон. Норна читала. Лорс дремал.

Эстер села на своё место, прислонилась к окну. Рёбра болели. Голова гудела. Но внутри было тепло. Они выиграли. Но осадок остался. Что-то было не так.

– Эстер, – позвала Кира.

– Что?

– Ты в порядке?

– Да, – ответила Эстер. – Всё нормально.

Она закрыла глаза.

Всё нормально. Она почти поверила в это.

Глава 23 Настоящее имя

Эстер шла по пустому коридору.

Матч закончился. Команда уже собиралась у выхода. Эстер задержалась – поправила форму, перекинулась парой слов с Хикари, потом пошла догонять остальных. Коридор административного корпуса «Змея» был длинным, тускло освещённым. Эстер не знала, куда свернуть. Она искала выход на парковку.

Шаги за спиной она услышала не сразу. Сначала просто показалось – эхо. Потом шаги стали громче. Быстрее. Эстер обернулась.

Удар пришёлся в затылок.

Резко. Глухо. Свет погас не сразу – сначала вспышка, потом темнота, потом ничего.

Она очнулась от холода.

Подвал. Эстер поняла это сразу – по запаху сырости, по бетонным стенам, по тусклой лампочке под потолком, которая мигала, выхватывая из темноты ржавые трубы и старые ящики. Голова болела. Сильно. Казалось, череп раскалывается на части.

Она попробовала пошевелиться и услышала металлический звон.

Железо. Холодное, тяжёлое.

Эстер опустила глаза. На руках – железные оковы. Цепи уходили в стену. Ноги тоже были прикованы. Коротко, так, что она могла только сидеть, прислонившись к бетону, и чуть сгибать колени. Кожа на запястьях уже натиралась – холодный металл врезался в тело.

Она дёрнулась. Бесполезно.

Эстер замерла. Страх пришёл и ушёл, оставив после себя холодную пустоту. Так было всегда. Сначала ужас, потом – принятие. Она научилась этому много лет назад. В другой темноте. В другом подвале.

Она сидела, смотрела на цепи, слушала, как капает вода с потолка. Капли падали в лужу где-то в углу – монотонно, бесконечно. Эстер не знала, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Она потеряла счёт.

Потом послышались шаги. Медленные, тяжёлые. Кто-то спускался по лестнице. Ступеньки скрипели под чужими ногами. Эстер вжалась в стену, хотя понимала – прятаться некуда.

Дверь открылась. Ржавые петли заскрипели.

Эстер подняла голову и замерла.

Она узнала его сразу. Не по лицу – по походке. По тому, как он держался. Как смотрел. Холодно, пусто, без капли человеческого.

Лоран Винсент.

Отец Эйрана.

Тот, кто приходил в их дом. Кого мать приводила, когда Эстер было шесть. Тот, кто избивал её. Запирал в комнате. Морил голодом. Чьей фамилии она боялась много лет. Чьё лицо снилось ей по ночам. Чьи руки она до сих пор чувствовала на своих плечах, когда просыпалась в холодном поту.

Акер Вейн был тренером «Змея». Но этот человек был другим. Настоящим. Главным.

Лоран Винсент. Она знала это имя. Она пыталась забыть его. Вычеркнуть. Сжечь. Но оно возвращалось. Всегда возвращалось.

Он остановился в нескольких шагах от неё, сложил руки на груди, посмотрел сверху вниз. На его лице не было ни злости, ни радости. Только пустота. Та же пустота, что была много лет назад, когда он запирал её в комнате. Та же пустота, от которой у неё подкашивались колени.

Воспоминания хлынули потоком.

Его тяжёлая рука, занесённая для удара. Её крик, который никто не слышал. Тёмная комната без окон. Голод, сводящий живот. Запах перегара, от которого тошнило. Её мать, которая стояла в дверях и молчала. А потом ушла. Навсегда. Оставила её. С ним.

Эстер видела всё это как наяву. Каждую деталь. Каждый синяк. Каждый день, проведённый в темноте.

– Ну что, – сказал он. – Здравствуй, Элифорд Винсент.

Эстер замерла.

Она не слышала этого имени много лет. Элифорд Винсент. Настоящее имя. То, которое ей дали при рождении. То, которое она похоронила, когда попала в детский дом. То, которое никто не должен был знать. Она сама старалась о нём не вспоминать. Вытравить из памяти. Сжечь дотла.

Но он стоял перед ней и называл её так. Спокойно. Будто имел на это право.

– Откуда ты знаешь? – спросила она. Голос не дрогнул. Хотя внутри всё тряслось.

– Я много чего знаю, – ответил он. – Например, что ты не Эстер Моро. Что ты сбежала из приюта. Что твоя мать бросила тебя. Что я…

– Замолчи, – сказала Эстер.

– …избивал тебя. Морил голодом. Запирал в комнате. – Он говорил спокойно, будто перечислял покупки в магазине. Без стыда. Без сожаления. – Ты думала, что убежала от меня? Нет, Элифорд. Ты просто прыгнула из одной клетки в другую.

– Ты никто, – сказала Эстер. – Ты – мразь. Ты – кусок дерьма, который не заслуживает даже того, чтобы я смотрела на тебя.

Лоран Винсент усмехнулся.

– Злишься? Хорошо. Злость – это топливо. Продолжай злиться. Может, выживешь.

– Я выжила без тебя, – ответила Эстер. – И выживу дальше.

– Посмотрим.

Он шагнул ближе.

– Кто ты? – спросила Эстер, хотя знала ответ.

– Ты знаешь кто, – он шагнул ближе. – Тот, кто не дал тебе умереть. Тот, кто сделал тебя сильной. Ты должна быть мне благодарна.

Эстер сжала кулаки. Цепи звякнули.

– Благодарна? – переспросила она. В голосе появилась нотка раздражения, которую она не могла скрыть. – За побои? За голод? За темноту? За то, что я боялась дышать, когда ты был рядом? За то, что ты сломал меня?

– За то, что ты выжила, – ответил он, не меняя тона. – Без меня ты была бы никем. Слабый, жалкий ребёнок. А теперь – игрок. Спортсмен. Ты играешь. Ты борешься. Ты не сдаёшься. Это я сделал тебя такой.

– Ты сделал меня такой? – Эстер засмеялась. Горько, зло. – Ты сделал меня инвалидом. Ты сделал меня психом. Ты сделал меня той, кто режет себе руки, чтобы не сойти с ума. Это ты сделал, урод.

Лоран Винсент не дрогнул.

– Ты жива, – повторил он. – И это главное.

– Ты не имеешь права говорить мне это.

– Имею. Я дал тебе жизнь. Я сделал тебя сильной. Ты моя.

– Я ничья, – сказала Эстер. – Я принадлежу только себе. И ты ничего мне не сделал, кроме боли.

Он усмехнулся. Эстер это раздражало. Его спокойствие. Его уверенность. Его голос, который она ненавидела.

– Ты думаешь, что изменилась? – спросил он, наклоняясь ближе. – Думаешь, что стала другой? Эстер Моро. Игрок. Часть команды. Девочка, у которой есть друзья.

– Я и есть другая, – ответила Эстер.

– Нет, – сказал он. – Ты просто спряталась. За крашеными светлыми волосами. За зелёными линзами. А под ними – всё та же Элифорд. Чёрные волосы. Серые глаза. Та, которую били. Та, которую запирали. Та, которая боится.

Эстер молчала. Она знала. Под этой светлой краской росли её настоящие, тёмные волосы. Под зелёными линзами прятались серые, пустые глаза. Всё это было маскировкой. Всё это было ложью. Которую он только что разоблачил.

– Ты просто жалкий урод, который пытается вернуть власть надо мной, – сказала Эстер. – Но у тебя ничего не выйдет. Я больше не та девочка. Я не боюсь тебя.

– Боишься, – сказал он. – Я вижу. Твои глаза дрожат. Твои руки трясутся. Ты меня боишься. Всегда боялась. И всегда будешь.

Эстер сжала зубы.

– Пошёл ты, – сказала она.

– Невежливо, – усмехнулся он.

– А ты вежливый? Ты избивал шестилетнего ребёнка. Ты морил её голодом. Ты запирал её в темноте. Ты – чудовище. И никакая вежливость этого не скроет.

Лоран Винсент не ответил. Только смотрел.

– Я верну тебе настоящую внешность, – сказал он тихо. – Смою эту краску. Сниму линзы. Ты снова станешь собой. Чёрные волосы. Серые глаза. Настоящая. И никто не захочет на тебя смотреть. Ни Кира. Ни Вильям. Ни твой драгоценный Хикари.

Эстер сжала зубы.

– Сколько тебе сейчас? – спросил он неожиданно. – Пятнадцать? Шестнадцать? Ты даже не помнишь? А я помню. Ты родилась восьмого мая. Весна. Самое красивое время. А теперь – зима. Холод. Темнота. Как здесь.

– Не твоё дело, – ответила Эстер.

– Моё, – сказал он. – Я знаю о тебе больше, чем ты сама. Твою дату рождения. Твоё настоящее имя. Твою медицинскую карту. Твои анализы. Твои шрамы. Твои ночные кошмары. Всё.

Эстер отвернулась.

– Не смотри на меня так, – сказал он. – Ты не в том положении, чтобы злиться.

– Я всегда буду злиться, – ответила Эстер. – На тебя. На твоего сына. На себя. За то, что не убила тебя, когда была возможность.

– Возможности не было, – усмехнулся он. – И не будет.

– Посмотрим.

Он выпрямился. Посмотрел на неё сверху вниз, потом перевёл взгляд на дверь.

– Я сейчас позову кое-кого, – сказал он спокойно. – Тебя отмоют. Снимут краску. Снимут линзы. И ты увидишь себя настоящую. Чёрные волосы. Серые глаза. Пустые, как тогда. И ужаснёшься.

Он сделал шаг к двери, остановился.

– Можешь кричать, – сказал он. – Здесь никто не услышит. А если услышат – не придут. Ты здесь одна. И будешь одна, пока я не решу, что ты достаточно наказана.

– Ты не сломаешь меня, – сказала Эстер.

– Посмотрим, – ответил он. – У нас много времени.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Шаги затихли на лестнице. Потом хлопнула верхняя дверь. Тишина.

Эстер осталась одна.

Сидела, смотрела на цепи. Они блестели в тусклом свете. Холодные. Тяжёлые. Как её имя, которое она пыталась забыть. Как её прошлое, которое она пыталась похоронить.

Элифорд Винсент. Дочь Лорана Винсента. Та, кого он бил. Та, кого он запирал. Та, кто выжила.

Она закрыла глаза. Воспоминания нахлынули снова. Его лицо, искажённое злобой. Его кулак, сжимающийся перед ударом. Её собственный крик, который никто не слышал. Тьма. Голод. Холод. И мать, которая стояла в дверях и смотрела. А потом ушла. Навсегда.

Отец Эйрана. Лоран Винсент. Тот, кто её сломал. И тот, кто сейчас обещал сломать снова.

Она коснулась своих волос. Светлые, крашеные. Под ними росла чёрная. Настоящая. Она коснулась глаз – линзы. Зелёные, чужие. Под ними – серые. Пустые. Настоящие.

Эстер дёрнула цепи. Сильнее. Громче. Цепи гремели, бились о бетон, но не поддавались. Металл звенел, как похоронный колокол.

– …твою мать, – прошептала она. – Ублюдок. Мразь. Я тебя ненавижу.

Она материла его. Вслух. Шёпотом. Каждое слово, которое знала. Каждое проклятие, которое помнила. Слова летели в пустоту, разбивались о бетонные стены, гасли. Но она не останавливалась.

– Ты ничего мне не сделаешь. Ты – ничтожество. Ты – пустое место. Ты был ничем и останешься ничем. Я выживу. Я всегда выживаю. А ты сдохнешь в одиночестве, и никто не придёт на твои похороны.

Она перевела дух. Горло саднило.

Сжала кулаки. Посмотрела в темноту. Она не собиралась сдаваться. Не ему. Не им. Не себе.

Эстер закрыла глаза. И стала ждать.

Не помощи. Не чуда. Не спасения.

Просто ждала. Потому что делать больше было нечего. Но внутри что-то горело. И это что-то не давало ей сломаться.

Глава 24 Отражение

Её отмывали несколько часов. Сначала приходили женщины в белых халатах – молчаливые, безликие. Они не смотрели Эстер в глаза. Не говорили ни слова. Только мыли, терли, смывали краску с волос. Вода текла по лицу, по шее, за шиворот. Эстер не сопротивлялась. Бесполезно.

Потом они ушли. Эстер осталась одна. Мокрая, дрожащая, прикованная к стене. Волосы – больше не светлые. Под краской проступала чёрная. Настоящая. Эстер не видела себя, но чувствовала.

Дверь открылась снова.

Эйран.

Он вошёл медленно, будто нехотя. В руках у него были какие-то тюбики, ватные диски, маленькое зеркальце. Он не смотрел на неё. Подошёл к стене, поставил всё на ящик.

– Кричать бесполезно, – сказал он. Не спросил – утвердил.

– Я и не собиралась, – ответила Эстер.

Он кивнул. Потом подошёл ближе, опустился на корточки, оказался на уровне её лица. Эстер не отодвинулась. Смотрела прямо.

– Закрой глаза, – сказал он.

– Зачем?

– Линзы снимать.

Эстер не закрыла. Он ждал. Потом вздохнул, протянул руку, коснулся её лица. Эстер дёрнулась, но цепи звякнули, напоминая, что бежать некуда.

– Не дёргайся, – сказал Эйран. – Я не сделаю больно.

– Как тогда? – спросила Эстер. – Когда смотрел и молчал?

Эйран замер. На секунду. Потом продолжил.

– Не сейчас. Не надо.

Он осторожно снял линзу с левого глаза, потом с правого. Эстер моргала, привыкая к темноте. Без линз мир казался другим. Своим. Настоящим.

Эйран взял зеркальце, протянул ей.

– Посмотри.

Эстер посмотрела. Серые глаза. Пустые. Чужие. Она не узнавала себя. Не хотела узнавать. Зеркальце выскользнуло из пальцев, упало на бетонный пол. Не разбилось.

Эйран не ушёл. Он взял тюбики, выдавил пасту на ватный диск. Начал отмывать её волосы – там, где не дошли женщины. Жёстко. Неосторожно. Эстер терпела. Не плакала. Не просила остановиться.

А потом он ударил. Не сильно. Так – пощёчина. От неожиданности Эстер дёрнулась, но цепи не пустили.

– Не смей, – сказал он тихо. – Не смей смотреть на меня так.

– Как? – спросила Эстер.

– Как на пустое место.

Он ударил снова. Больше. Эстер стиснула зубы. Не закричала.

– Ты ничтожество, – сказал Эйран. – Ты думаешь, что ты лучше всех? Что ты выше нас? Что ты выжила, потому что сильная?

– Я выжила, потому что у меня не было выбора, – ответила Эстер.

– Выбор есть всегда. Ты просто трусиха. Ты боишься. Всегда боялась. Боишься темноты. Боишься одиночества. Боишься, что тебя бросят.

Эстер молчала.

– Ты – ничто, – повторил он, снова замахиваясь. – Пустое место. Ошибка. Тебя не должно было быть.

Он бил ещё несколько раз. По лицу, по плечам. Эстер не закрывалась. Не плакала. Только смотрела на него – пустыми, серыми глазами, от которых ему становилось не по себе.

– Ты как мать, – сказал он, отдышавшись. – Она тоже молчала. Тоже терпела. А потом сбежала. Бросила тебя. Ты такая же. Эгоистка. Никчёмная. Ненужная.

Эстер не ответила.

Эйран выпрямился. Посмотрел на неё сверху вниз. Потом взял зеркальце, сунул ей в лицо.

– Посмотри на себя. На кого ты похожа? Чёрные волосы. Серые глаза. Ты – никто. Ты – никому не нужна.

Эстер смотрела в зеркало. Мокрая, растрёпанная, с красными пятнами на лице от его ударов. Чужая. Но родная. Настоящая.

– Лоран придёт позже, – сказал Эйран. – Он хочет поговорить с тобой. О твоей матери. О твоём будущем.

Он убрал зеркало, собрал тюбики, ватные диски. На прощание посмотрел на неё долгим, странным взглядом.

– Ты не как мать, – сказал он тихо. – Ты хуже. Она хотя бы сбежала. А ты остаёшься. И страдаешь. И терпишь. И ничего не меняешь.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок.

Эстер осталась одна.

Сидела, смотрела на свои руки. Кожа на запястьях была стёрта в кровь – цепи врезались в тело. Волосы – чёрные, мокрые, тяжёлые. Глаза – серые, пустые. Она снова стала собой. Той, кого боялась. Той, от кого убегала. Той, кого ненавидела.

Она думала об Эйране. О его словах. О том, почему у него другая фамилия. Он не говорил. Но Эстер догадалась сама. Винсент – это не его имя. Лоран взял его, подделал документы, дал чужую фамилию. Эйран не знал, кто он на самом деле. Может, и не хотел знать. Может, боялся. Как она. Как все.

Не прошло и минуты. Дверь снова открылась.

Лоран Винсент.

Он вошёл медленно, не спеша. Закрыл за собой дверь. Прислонился к косяку, сложил руки на груди, посмотрел на неё – как на вещь. Без эмоций. Без жалости. Без злости. Просто смотрел.

– Ну что, – сказал он. – Элифорд. Узнаёшь себя?

Эстер молчала.

– Спрашиваю, – повторил он, делая шаг вперёд. – Узнаёшь?

– Узнаю, – ответила Эстер.

– Кого? Ничтожество? Жалкую девчонку, которая сбежала от меня, но так и не изменилась?

– Себя.

– Себя? – он усмехнулся. – Себя ты не знаешь. Ты никогда себя не знала. Ты пряталась за чужими волосами, чужими глазами, чужим именем. А теперь – смотри. Это ты. Настоящая. Чёрные волосы. Серые глаза. Такая же пустая, как твоя мать.

– Я не мать, – сказала Эстер.

– Такая же, – повторил он. – Она тоже думала, что сможет сбежать. Тоже верила, что начнёт новую жизнь. А что в итоге? Исчезла. Как и ты исчезнешь. Когда никому не будешь нужна.

Эстер смотрела на него. Внутри всё кипело. Но она молчала.

– Ты ничтожество, – сказал Лоран. – Ты – ошибка. Тебя не должно было быть на свете. Твоя мать сделала глупость, когда родила тебя. И я пытался исправить эту глупость. Но ты выжила. Ты всегда выживала. И это бесит.

Он подошёл ближе, наклонился, заглянул в глаза.

– Но теперь ты никуда не денешься. Ты моя. Снова. Как тогда. Я буду делать с тобой что захочу. И никто не придёт.

Эстер не отвела взгляд.

– Ты сломаешься, – сказал он. – Ты всегда ломалась. Просто потом собирала себя по кускам. Но здесь – не из чего собирать. Здесь только я и ты. И цепи, которые не пустят тебя никуда.

Он выпрямился, отошёл на шаг. Скрестил руки на груди. Посмотрел на её руки. На запястья, стёртые в кровь. На пальцы, которые дрожали.

– Может, отрубить тебе руки? – сказал он спокойно. Задумчиво, будто примерялся. – Чтобы не могла играть? Чтобы не могла бить по мячу? Чтобы не могла даже пошевелиться без разрешения?

Эстер молчала.

– Или обжечь их? – продолжал он. – Раскалённым железом. Чтобы шрамы остались. Навсегда. Ты любишь шрамы, правда? Ты сама себе их делаешь. Я просто помогу.

Эстер сжала кулаки. Цепи звякнули.

– Может, выколоть тебе глаза? – он наклонился ближе, заглянул в её серые, пустые глаза. – Чтобы не смотрела на меня так. Чтобы не видела, что я делаю. Чтобы осталась только темнота. Ты ведь привыкла к темноте. С детства.

Он выпрямился.

– А может, прорезать сердце? – сказал он. – Не убить. Нет. Слишком быстро. Слишком легко. Просто прорезать. Чтобы ты помнила. Каждый раз, когда дышишь. Каждый раз, когда болит. Чтобы знала, кто это сделал.

Эстер смотрела на него. Внутри всё кипело. Но она молчала.

– Увидимся, – сказал Лоран. Развернулся, сделал шаг к двери. Остановился. – Завтра. Или послезавтра. Когда я решу, что ты готова.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок.

Эстер осталась одна. Сидела, смотрела в темноту. Внутри было пусто. Холодно. Но что-то ещё оставалось. Где-то глубоко. Там, куда не доставали ни цепи, ни его слова.

Она не сломалась. Не сейчас. Не здесь.

Эстер закрыла глаза. И стала ждать.

Глава 25 Пар

Эстер потеряла счёт времени.

Подвал не менялся – та же лампочка под потолком, которая мигала через равные промежутки, выхватывая из темноты ржавые трубы и бетонные стены. Тот же запах сырости, плесени и чего-то ещё – кислого, тяжёлого, почти сладкого. Та же капающая вода в углу. Монотонно. Бесконечно. Капля за каплей.

Эстер сидела, прислонившись к стене, и смотрела на свои руки. Цепи не отпускали. Кожа на запястьях была стёрта в кровь – металл врезался в тело при каждом движении. Но сейчас она не двигалась. Силы кончились. Живот сводило от голода. Во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу. Голова кружилась даже когда она сидела. Каждое движение давалось с трудом. Эстер не знала, сколько дней прошло. Может, два. Может, три. Может, неделя.

Лоран морил её голодом. Ни еды, ни воды. Только капающая где-то в углу вода, до которой нельзя было дотянуться – цепи держали слишком коротко. Эстер смотрела на эту лужу, облизывала пересохшие губы и ненавидела себя за то, что хочет пить. Она думала о команде. О Кире. О Вильяме. О Хикари. О Норне. О Лорсе. Думала, ищут ли они её. Думала, забыли ли уже. Думала, придут ли. И ненавидела себя за эту надежду.

Она пыталась не спать. Пыталась не терять сознание. Пыталась думать о чём-нибудь другом. О волейболе. О мяче, который летит над сеткой. О подаче, которая приносит очко. О прыжке, когда ты взлетаешь и на секунду забываешь, что есть земля. Но мысли путались, обрывались, уходили в темноту.

Эстер закрыла глаза. Открыла. Снова закрыла. Не знала, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Она потеряла счёт.

Дверь открылась.

Эстер подняла голову. Свет из коридора ударил по глазам – она зажмурилась, потом открыла снова. Лоран Винсент вошёл не спеша. Руки у него были спрятаны за спиной. За ним – Эйран. Молчаливый, с пустым лицом. Он не смотрел на Эстер. Смотрел в пол.

– Ты ещё жива, – сказал Лоран. – Удивительно. Обычно такие, как ты, дохнут быстро.

Эстер не ответила. Голос сел. Она не знала, сможет ли говорить.

– Впрочем, ты всегда была живучей. Как таракан. – Он подошёл ближе. Остановился в шаге от неё. Посмотрел сверху вниз – как на вещь. – Но сегодня мы это проверим.

Лоран достал руки из-за спины и ударил её. По лицу. Сильно, с разворота. Эстер дёрнулась – голова мотнулась в сторону, цепь натянулась, впилась в запястье. Она не закричала. Не выругалась. Только стиснула зубы.

– Молчишь? – он усмехнулся. – Будешь молчать и сейчас?

Эстер не ответила. Он ударил снова. Потом ещё. По губе, по скуле, по уху. Эстер терпела. Только тяжело дышала. Только сжимала зубы, чтобы не закричать. Хрипела. Но не кричала. Не материла. Просто молчала.

Лоран перестал. Перевёл дыхание. Посмотрел на свои кулаки – на них была кровь. Не его. Эстер не поднимала головы. Смотрела в пол. В ушах звенело. Губа была разбита – она чувствовала вкус крови.

– Ладно, – сказал Лоран. – Перейдём к главному.

Он вытащил из-за спины небольшой металлический чайник. Эстер узнала его. Старый, потёртый, с отбитой эмалью. Из носика поднимался пар – белый, густой, почти прозрачный. Эстер смотрела на него, и внутри всё оборвалось. Она знала, что там. Знала, что будет.

– Эйран, – сказал Лоран. – Завяжи ей глаза.

Эйран шагнул вперёд. Он дрожал – Эстер заметила это. Его пальцы тряслись, когда он разворачивал повязку. Эстер не сопротивлялась. Бесполезно. Он затянул повязку на её глазах – туго, так, что темнота стала полной. Эстер слышала только своё дыхание, шаги Лорана и где-то далеко – капающую воду.

– Левая, – сказал Лоран.

Эстер услышала, как он переливает чайник из одной руки в другую. Потом – шаг. Потом – ничего. Потом – жар.

Кипяток обрушился на её левую кисть не сразу – сначала тонкой струёй, потом шире. Боль пришла не мгновенно. Сначала – тепло. Потом – жжение. Потом – огонь. Такой, что Эстер закричала. Не сдержалась. Крик вырвался сам, глухой, хриплый. Она кричала, но слов не было. Только звук. Только боль.

Лоран не останавливался. Он поливал кипятком пальцы, тыльную сторону ладони, запястье – туда, где уже была стёрта кожа цепями. Вода обжигала, проникала в каждую трещинку, в каждую ранку. Эстер дёргалась – цепи гремели, звенели, бились о бетон. Кожа на руках трескалась, пузырилась. Она чувствовала, как она плавится. Как мясо отделяется от кости. Как ногти белеют от жара.

– Молчи, – сказал Лоран. – Терпи.

Она терпела. Только тяжело дышала. Только сжимала зубы так, что челюсть сводило. Крики вырывались, но она не давала им стать словами. Глаза под повязкой мокли от слёз, но она не просила пощады. Не умоляла. Не проклинала. Не могла. Слова застревали в горле – вместе с криками.

Лоран перелил остатки кипятка на правую руку. Эстер закричала громче. Голос сорвался, превратился в хрип. Она рванулась вперёд – цепи натянулись, впились в запястья ещё сильнее, но она не чувствовала этого. Только огонь. Только кипяток, который лился на её руки, и боль, которая не прекращалась.

Эстер не знала, сколько это длилось. Секунды? Минуты? Целая вечность? Она потеряла счёт. Только чувствовала, как вода стекает с пальцев, капает на пол, смешивается с пылью и её собственной кровью.

Потом чайник опустел. Эстер слышала, как Лоран поставил его на пол – металл звякнул о бетон. Гулко. Мёртво.

– Хорошо, – сказал он. – Ты жива. И руки пока при тебе.

Эстер тяжело дышала. Сквозь зубы, сквозь слёзы, которые она не замечала. Руки горели. Пульсировали. Каждый палец, каждая косточка, каждая жилка – всё кричало от боли. Она не могла пошевелить пальцами – не знала, может ли. Только чувствовала боль. Острую, невыносимую, бесконечную.

– Эйран, сними повязку, – сказал Лоран.

Эйран стянул повязку. Эстер моргнула – свет лампочки ударил по глазам. Всё плыло. Она опустила голову, посмотрела на свои руки. Кожа на кистях покраснела, вздулась, кое-где уже слезала. Волдыри наполнялись жидкостью – прозрачной, жёлтой. Некоторые лопнули, и из них сочилась сукровица. Эстер смотрела и не узнавала себя.

– Увидимся, – сказал Лоран и вышел.

Эйран задержался. Посмотрел на неё. Открыл рот, хотел что-то сказать, но не сказал. Развернулся и ушёл. Дверь закрылась. Щёлкнул замок.

Эстер осталась одна.

Сидела, смотрела на свои руки. Они тряслись. Не от холода – от боли. Она попробовала пошевелить пальцами – получилось. С трудом. Пальцы не слушались, но шевелились. Значит, не всё потеряно.

Она прислонилась головой к стене. Закрыла глаза. Дышала тяжело, прерывисто. Каждый вдох отдавался болью в руках. Она не плакала. Слёзы высохли. Или их не было.

В голове крутилось одно и то же. «Я убью его. Когда-нибудь. Когда выберусь. Я убью его своими руками. Даже если они сгорят. Даже если не останется кожи. Даже если придётся ползти. Я убью его».

Эстер повторила это про себя много раз. Как молитву. Как единственное, что помогало не сойти с ума.

Она не знала, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Может, день? Вода в углу всё капала. Лампочка всё мигала. Цепи не отпускали. Боль не утихала. Эстер сидела в темноте, смотрела на свои обожжённые руки и ждала. Не завтра. Не помощи. Не чуда.

Просто ждала. Потому что делать больше было нечего.

Но где-то глубоко, там, куда не доставали ни цепи, ни боль, ни его слова, теплилось что-то. Маленькое. Слабое. Эстер не знала, как это называлось. Может, надежда. Может, злость. Может, просто привычка не сдаваться. Это было единственное, что у неё осталось. Это и желание выжить. Чтобы потом вернуться. И убить его.

Глава 26 Сталь и дерево

Эстер не помнила, сколько прошло времени. Может, час. Может, день. Может, вечность.

Руки горели. Кожа на кистях почернела, потрескалась, кое-где ещё сочилась сукровица. Волдыри лопнули, оставив после себя мокрую, розовую плоть, которая болела даже от движения воздуха. Эстер не шевелила ими. Боялась. Каждое движение отдавалось огнём.

Она сидела, прислонившись к стене, и смотрела на свои руки. Цепи не отпускали. Живот сводило от голода. Во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу. Голова кружилась даже когда она сидела. Каждое движение давалось с трудом. Эстер не знала, сколько дней прошло. Может, два. Может, три. Может, неделя. Лоран морил её голодом. Ни еды, ни воды. Только капающая где-то в углу вода, до которой нельзя было дотянуться.

Она думала о команде. О Кире. О Вильяме. О Хикари. О Норне. О Лорсе. Думала, ищут ли они её. Думала, забыли ли уже. Думала, придут ли. И ненавидела себя за эту надежду.

Дверь открылась. Свет из коридора ударил по глазам – она зажмурилась, потом открыла снова.

Лоран Винсент вошёл не спеша. За ним – Эйран. Молчаливый, с пустым лицом. Он не смотрел на Эстер. Смотрел в пол. Но в этот раз у Лорана в руке была бейсбольная бита. Деревянная, тёмная, с потёртостями на рукоятке. На конце – тёмные пятна. Эстер не хотела знать, чья там кровь.

– Ты ещё жива, – сказал Лоран. – Удивительно.

Эстер не ответила. Голос сел. Она не знала, сможет ли говорить.

– Впрочем, ты всегда была живучей. – Он подошёл ближе. Остановился в шаге от неё. Посмотрел сверху вниз – как на вещь. – Но сегодня мы это проверим.

Он замахнулся и ударил. Бита пришлась в левое плечо. Эстер дёрнулась – цепи натянулись, впились в обожжённые запястья. Боль была такой, что она не закричала. Просто выдохнула. Звук вылетел сам – глухой, хриплый. Она не знала, сломано ли плечо. Не хотела знать.

– Молчишь? – усмехнулся Лоран.

Он ударил снова. В рёбра. Эстер согнулась – насколько позволяли цепи. Задыхалась. Кричать не было сил. Только хрипела. Только тяжело дышала, когда боль отпускала на секунду.

Лоран бил снова и снова. По рукам, которые уже висели плетьми. По ногам, которые не могли держать. По спине, по бокам.

Каждый удар – новый взрыв боли. Бита врезалась в уже побитое тело, ломая то, что ещё не было сломано. Эстер чувствовала, как трещат рёбра. Одно, второе, третье. Она не знала, сколько их сломано. Может, все. Может, ни одного. Только боль. Острая, тупая, пульсирующая.

Лоран бил по животу. Эстер согнулась, её вырвало. Кровью. Желчью. Тем, чего не было внутри. Она кашляла, задыхалась, но не кричала.

Лоран бил по бёдрам – ноги подкосились, она повисла на цепях. Бита врезалась в кости, и Эстер слышала, как они трещат. Или ей казалось. Она не знала. Только боль.

Лоран бил по голеням – там, где нет мяса, только кожа и кость. Эстер заскулила. Не закричала – заскулила, как животное. Звук вырвался сам, против её воли. Лоран услышал и улыбнулся.

– Есть звук? Хорошо. Продолжим.

Он бил по ступням – маленькие кости хрустели под битой. Эстер дёргалась, но цепи не пускали. Она не чувствовала пальцев на ногах. Может, их больше не было. Может, были. Она не знала. Только боль.

Лоран перестал. Перевёл дыхание. Бита была в крови – его кровь? Её кровь? Эстер не знала. Она висела на цепях, тяжело дыша. Изо рта капала кровь. Из носа – тоже. Глаза слипались. Сознание уплывало.

– Ты жива? – спросил Лоран.

Эстер не ответила. Не могла.

– Ничего, – сказал он. – У нас ещё есть время.

Он кивнул Эйрану. Эйран подошёл, схватил Эстер за волосы, дёрнул назад. Голова запрокинулась. Эстер смотрела в потолок. На мигающую лампочку.

Лоран достал нож. Небольшой, с чёрной рукояткой. Лезвие блеснуло в тусклом свете.

– Теперь лицо, – сказал он. – Чтобы ты помнила. Каждый раз, когда увидишь себя в зеркале.

Он подошёл ближе. Взял её за подбородок, зафиксировал голову. Пальцы холодные, сухие. Эстер не дёргалась. Смотрела прямо. Пусто. Холодно.

– Не смотри на меня так, – сказал он.

Лезвие коснулось правой щеки. Холодное. Острое. Лоран нажал. Провёл от скулы к подбородку. Кровь потекла сразу – тёплая, солёная, по щеке, по подбородку, на шею. Эстер не закричала. Только сжала зубы.

Лоран резал снова и снова. Пока щека не превратилась в кровавое месиво. Пока кожа не повисла лоскутами. Пока Эстер не перестала чувствовать отдельные порезы – боль слилась в одно сплошное, пульсирующее пятно.

А потом он перешёл к брови.

– Этот порез будет особенным, – сказал Лоран. – От брови до низа глаза. Сильный. Глубокий.

Лезвие коснулось правой брови. Лоран нажал. Провёл вниз – через веко, вдоль наружного уголка глаза, почти до скулы. Кровь хлынула сразу. Не каплями – ручьём. Эстер почувствовала, как лезвие рассекает кожу, как края раны расходятся. Она не закричала. Только выдохнула. Хрипло. Глухо.

– Глаз не тронут, – сказал Лоран. – Но шрам останется навсегда.

Он отошёл. Вытер нож.

– Эйран, принеси чайник.

Эйран вышел. Вернулся через минуту – в руках был металлический чайник. Из носика поднимался пар.

– Теперь кипяток, – сказал Лоран. – На свежие раны.

Эстер замерла. Она знала, что будет. Знала.

Лоран подошёл ближе. Наклонил чайник.

Кипяток обрушился на её лицо. На свежие порезы. На рассечённую щеку. На глубокий порез от брови до глаза. На разбитую губу.

Боль была невыносимой. Эстер закричала. В этот раз – не сдержалась. Крик вырвался из горла, хриплый, почти звериный. Она дёргалась, цепи гремели, но Лоран не останавливался. Вода лилась на раны, проникала в каждую трещинку, в каждый порез. Кожа шипела. Эстер чувствовала запах – палёное мясо. Своё собственное.

Лоран поливал кипятком её руки – туда, где уже были ожоги. На изрезанные плечи. На грудь, на живот, на бёдра. Везде, где были раны. Везде, где была кровь.

Эстер кричала. Кричала долго. Пока голос не сорвался. Пока не остался только хрип.

Потом она потеряла сознание.

Она не знала, сколько прошло времени. Может, минуту. Может, час. Может, снова вечность.

Она очнулась от того, что кто-то бил её по лицу. Лоран. Он стоял над ней, смотрел сверху вниз, улыбался.

– Очнулась? Хорошо. А то я думал, ты сдохла.

Эстер не ответила. Не могла. Голова гудела. Всё тело горело.

– Я не закончил, – сказал Лоран. – Мы только начали.

Он снова замахнулся битой.

Эстер закрыла глаза.

Удар пришёлся в рёбра – туда, где уже было сломано. Эстер закричала. Снова. Сорванным голосом. Лоран бил по тому же месту. Раз за разом. Пока она не перестала кричать. Пока не осталось только хриплое, прерывистое дыхание.

– Хорошо, – сказал он, опуская биту. – Теперь кипяток.

Он взял чайник. Снова полный. Снова горячий.

Эстер смотрела на него. Не просила пощады. Не умоляла. Только смотрела.

Лоран наклонил чайник.

Кипяток полился на её избитое тело. На сломанные рёбра. На изрезанные руки. На обожжённую грудь.

Эстер не кричала. Не могла. Только хрипела. Только дышала. Каждый вдох – боль. Каждый выдох – огонь.

Лоран поливал её долго. Не спеша. Наслаждаясь.

Когда чайник опустел, он отбросил его в сторону.

– Теперь лицо, – сказал он. – Ещё немного.

Он взял нож. Снова приставил к её щеке.

Эстер смотрела. Не моргала.

Лоран резал. Снова и снова. Новые порезы поверх старых. Пока лицо не превратилось в сплошную рану. Кровь заливала глаза, затекала в рот. Эстер не кричала. Только дышала.

– Ну вот, – сказал Лоран, отступая. – Теперь ты красивая.

Он вытер нож о её волосы. Кивнул Эйрану.

– Отпусти.

Эйран отпустил волосы. Эстер упала вперёд – цепи натянулись, удержали. Она повисла на руках, тяжело дыша. Кровь капала на пол. Капля за каплей.

Лоран отошёл к стене. Открыл ящик, который стоял в углу. Эстер не видела, что он там ищет. Только слышала звук – металлический лязг.

Потом он повернулся.

В его руке был пистолет.

Небольшой, чёрный, с глушителем.

Эстер смотрела на него. Внутри всё замерло.

– Ты думала, это всё? – усмехнулся Лоран. – Нет. Я приберёг кое-что на сладкое.

Он подошёл ближе. Наклонился. Приставил дуло к её левому плечу – туда, где уже было сломано.

– Считай, – сказал он. – До трёх.

Эстер не закрыла глаза. Смотрела прямо.

– Один.э

– Два.

– Три.

Выстрел.

Боль была такой, что Эстер не закричала. Просто выдохнула. Звук вылетел сам – глухой, хриплый. Пуля вошла в плечо, разорвала мышцы, застряла где-то внутри. Эстер чувствовала, как течёт кровь – тёплая, густая, по руке, по груди, по цепи.

Лоран не остановился.

Он приставил пистолет к правой ноге. Выстрелил.

Эстер дёрнулась – цепи натянулись, но она не закричала. Только хрипела. Только дышала.

Лоран выстрелил снова. В левую руку. В правое плечо. В живот.

Эстер потеряла счёт выстрелам. Каждый новый – новая боль. Новый взрыв. Новая порция крови.

Она не кричала. Не могла. Только висела на цепях, тяжело дышала, смотрела на свои раны, из которых текла кровь.

Лоран опустил пистолет.

– Теперь ты прекрасна, – повторил он.

Он кивнул Эйрану. Тот отпустил волосы. Эстер упала вперёд – цепи натянулись, удержали. Она повисла на руках, тяжело дыша. Кровь капала на пол. Капля за каплей. Её было так много, что она смешивалась с пылью, затекала в щели, растекалась лужей.

– Завтра продолжим, – сказал Лоран. – У нас ещё есть время.

Он развернулся и вышел. Дверь закрылась. Щёлкнул замок.

Эстер осталась одна.

Она не знала, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Вода в углу всё капала. Лампочка всё мигала. Цепи не отпускали.

Эстер сидела в темноте и ждала. Не завтра. Не помощи. Не чуда.

Она потеряла сознание.

Она очнулась от того, что всё тело кричало от боли.

Она не знала, сколько прошло времени. Может, час. Может, день. Может, снова вечность.

Эстер открыла глаза. Та же лампочка. Те же стены. Те же цепи.

Но тело… тело было другим.

На ней было больше ран. Новые порезы, которые она не помнила. Новые ожоги, которых не было. Новые пулевые отверстия. Левое плечо, правое бедро, левая рука – везде, куда стрелял Лоран. Кровь запеклась, но раны не зажили.

Эстер не знала, делал ли он это, пока она была без сознания. Или она просто не помнила. Может, он бил её, резал, жёг, стрелял, а она не чувствовала. Или чувствовала, но не запомнила.

Она попробовала пошевелиться – не смогла. Тело не слушалось.

Всё болело. Гораздо сильнее, чем раньше.

Эстер закрыла глаза. Собрала остатки сил.

«Я убью его. Когда-нибудь. Когда выберусь. Я убью его своими руками. Даже если они сгорят. Даже если не останется кожи. Даже если придётся ползти. Я убью его».

Она повторила это про себя много раз. Как молитву. Как единственное, что помогало не сойти с ума.

Эстер сидела в темноте и ждала. Не завтра. Не помощи. Не чуда.

Просто ждала. Потому что делать больше было нечего.

Но внутри, там, куда не доставали ни цепи, ни боль, ни его слова, теплилось что-то. Маленькое. Слабое. Эстер не знала, как это называлось. Может, надежда. Может, злость. Может, просто привычка не сдаваться.

Это было единственное, что у неё осталось.

Это и желание выжить.

Чтобы потом вернуться.

И убить его.

Глава 27 Пустота

Эстер не знала, сколько прошло времени после ухода Лорана. Может, час. Может, день. Может, снова вечность. Она потеряла счёт. Тело горело, пульсировало, кричало от боли. Каждое движение – новое страдание. Каждый вдох – новая пытка. Она не спала. Не ела. Не пила. Только сидела в темноте, прислонившись к стене, и ждала. Не помощи. Не чуда. Не спасения. Просто ждала. Потому что делать больше было нечего.

Дверь открылась.

Эстер не подняла головы. Слышала шаги – тяжёлые, уверенные. Не Лоран. Другие. Она подняла взгляд.

Эйран.

Он стоял в проходе, смотрел на неё. В руках у него ничего не было. Только кулаки. Сжатые, белые, с вздувшимися венами. Эстер смотрела на него и не видела. В её глазах была пустота. Та, которую он сам помог создать много лет назад. Та, которую Лоран довёл до предела. Эстер не боялась его. Не ненавидела. Не ждала ничего.

Он зашёл. Дверь за ним закрылась.

– Ты жива, – сказал Эйран. Не спросил – утвердил.

Эстер молчала.

– Я думал, ты сдохнешь после того, что он с тобой сделал.

Эстер молчала.

– Но ты живучая, – он усмехнулся. – Как таракан.

Он подошёл ближе. Остановился в шаге от неё. Посмотрел сверху вниз. Эстер смотрела прямо. Не отводила взгляда. В её глазах – пустота. В его – что-то другое. Злость? Боль? Страх? Она не знала. И не хотела знать.

– Ты как мать, – сказал он. – Никчёмная. Слабая. Ненужная.

Эстер не ответила.

– Ты слышишь меня?

– Слышу, – сказала она. Голос сел, хрипел.

– Тогда почему молчишь?

– Не о чем говорить.

Эйран замахнулся. Ударил. По лицу. Эстер дёрнулась – цепи натянулись, впились в обожжённые запястья. Боль вспыхнула, но она не закричала. Не выругалась. Только сжала зубы. В глазах – пустота.

– Не смотри на меня так, – сказал Эйран.

– Как?

– Пусто. Это раздражает.

Эстер молчала.

Он ударил снова. В скулу. Эстер мотнула головой, но не закричала.

– Что, больно?

– Нет, – соврала она.

Он ударил в третий раз. В челюсть. Эстер услышала, как хрустнуло. Может, сломалась кость. Может, просто показалось. Она не знала. Только почувствовала вкус крови во рту.

– Ты сломаешься? – спросил Эйран.

– Нет, – ответила Эстер.

– Я заставлю.

Он бил снова и снова. По лицу. По губам, по носу, по скулам, по глазам. Эстер не закрывалась. Не плакала. Не просила пощады. Только смотрела на него пустым взглядом. В её глазах не было ничего. Ни страха. Ни боли. Ни надежды. Только пустота. Такая же, как тогда, в детстве. Такая же, как всегда.

Эйран не останавливался. Он бил по правой щеке – туда, где уже была рассечена кожа. Кровь брызнула снова. Эстер не закричала. Он бил по левой щеке – по свежим порезам. Эстер зашипела, но не закричала. Он бил по губам – по рассечённой, опухшей губе. Эстер чувствовала, как лопается кожа, как кровь заливает подбородок, как зубы шатаются. Она не закричала.

Он бил по носу. Эстер услышала хруст. Теперь точно сломалась. Она не закричала. Только выдохнула. Кровь хлынула из носа, затекла в рот, смешалась со слюной. Эстер сглотнула. Солёную, металлическую, горячую.

Он бил по глазам. По правому – который ещё не был заплывшим. Эстер закрыла его в последний момент, но удар пришёлся по веку. В глазнице зажгло. По левому – который уже был в порезе от брови до низа. Эстер дёрнулась, но цепь не пустила.

– Открой глаза, – сказал Эйран. – Смотри на меня.

Эстер открыла. Смотрела. Пусто.

Он бил по ушам. По левому – в голове зазвенело, мир поплыл. По правому – звон стал громче, Эстер почти ничего не слышала. Только своё дыхание. Только удары.

Он бил по затылку – голова мотнулась вперёд, она чуть не ударилась лицом о колени. Цепи натянулись, удержали.

Он бил по плечам – туда, где уже были ожоги и пулевые ранения. Эстер зашипела. Не закричала.

Он бил по рукам – по обожжённым кистям. Эстер чувствовала, как трескается кожа, как лопаются волдыри, как сукровица смешивается с кровью.

Он бил по груди – туда, где уже были порезы от ножа. Эстер согнулась, закашлялась. Кровь брызнула изо рта.

Он бил по животу – снова и снова. Эстер вырвало. Кровью. Желчью. Тем, чего не было внутри.

Он бил по рёбрам – туда, где уже было сломано. Эстер слышала, как они трещат. Или ей казалось.

Он бил по бёдрам, по ногам, по коленям, по голеням.

Эстер не кричала.

Она смотрела на него пустыми глазами и молчала.

Эйран остановился. Тяжело дышал. Посмотрел на свои кулаки – на них была кровь. Не его.

– Ты… – начал он.

– Что? – спросила Эстер.

– Ты не чувствуешь?

– Чувствую.

– Тогда почему не кричишь?

– Не за чем.

Эйран замахнулся снова. Ударил по уху. В голове зазвенело. Эстер не удержалась, качнулась в сторону, но цепи не пустили. Она выпрямилась, снова посмотрела на него. Пусто.

– Ты меня бесишь, – сказал Эйран.

– Знаю.

– Ты всегда бесила. С детства. Твоё молчание. Твой взгляд. Твоя… пустота.

– Это ты сделал меня такой, – сказала Эстер. – Ты и твой отец.

– Не смей, – он ударил снова. – Не смей про него.

– Почему? Правда болит?

Он ударил её в живот. Эстер согнулась, закашлялась. Кровь брызнула изо рта. Она не кричала. Только дышала. Тяжело, прерывисто.

– Ты – ничтожество, – сказал Эйран. – Пустое место. Ошибка. Тебя не должно было быть.

– Ты повторяешься, – ответила Эстер.

– Зато ты слушаешь.

Он бил её долго. По голове, по плечам, по рёбрам, по рукам, по ногам. Эстер не кричала. Иногда хрипела. Иногда кряхтела. Иногда сжимала зубы. Но не кричала. Не материла. Не просила остановиться.

Эйран перестал. Тяжело дышал.

– Ты… – он не договорил.

– Что? – спросила Эстер.

– Ты не человек.

– Я знаю.

Он замахнулся в последний раз. Ударил в левый глаз – туда, где уже был порез от брови до низа. Эстер дёрнулась, но не закричала.

Эйран отступил. Посмотрел на неё. Сверху вниз. На её лицо – разбитое, в крови, в синяках, с заплывшим глазом. На её тело – избитое, обожжённое, изрезанное, простреленное. На её глаза – пустые, холодные, ничего не выражающие.

– Ты… – повторил он.

– Вали, – сказала Эстер.

Эйран хотел что-то сказать, но передумал. Развернулся, пошёл к дверям. Остановился на пороге.

– Лоран придёт завтра, – сказал он. – Он не закончил.

– Знаю, – ответила Эстер.

– Ты умрёшь здесь.

– Может быть, – сказала она. – Но не сегодня.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Шаги затихли.

Эстер осталась одна.

Она сидела в темноте. Смотрела на свои руки – избитые, обожжённые, в чужой и своей крови. Дышала. Каждый вдох давался с трудом. Она не плакала. Не звала на помощь. Не молилась.

В голове не было мыслей. Только пустота. Такая же, как в глазах. Такая же, как вокруг. Такая же, как внутри.

Эстер закрыла глаза.

Темнота стала полной.

Она не знала, сколько прошло времени. Может, минута. Может, час. Может, снова вечность.

Дверь не открывалась. Никто не пришёл.

Эстер осталась одна.

И в этой тишине, в этой темноте, в этой пустоте она почувствовала, как внутри что-то затихает. Не боль. Не страх. Что-то другое. То, что она не могла назвать.

Может, усталость.

Может, принятие.

Может, просто конец.

Эстер прислонилась головой к стене. Не шевелилась. Ждала.

Не завтра. Не помощи. Не чуда.

Просто ждала.

Потому что делать больше было нечего.

Глава 28 Чёрный помощник

Эстер не знала, сколько прошло времени. Может, час. Может, день. Может, неделя. Она потеряла счёт. Тело не слушалось. Левая рука висела плетью – пуля застряла где-то в плече, и каждое движение отдавалось острой, режущей болью. Правая была обожжена, пальцы не сгибались. Ноги не держали. Рёбра трещали при каждом вдохе. Лицо горело – порезы, синяки, сломанный нос, заплывший глаз. Она не видела себя, но знала – выглядит хуже, чем когда-либо. Но она была жива. И это было главным.

Эстер сидела, прислонившись к стене, и смотрела на цепи. Они блестели в тусклом свете лампочки. Тяжёлые. Ржавые. Она не знала, сколько ещё сможет терпеть. Голод. Холод. Боль. Всё слилось в одно сплошное, пульсирующее пятно. Глаза слипались. Она не знала, теряет сознание или просто устала. Еле видела. Еле дышала. Каждый вдох – новый удар. Каждый выдох – новая боль.

Она закрыла глаза. Открыла. И увидела.

Ключи лежали на полу, у самой двери. Эйран, когда уходил, выронил их. Не заметил. Или ему было всё равно. Эстер смотрела на них и не верила. Ключи. Настоящие. Маленькие, металлические, блестящие.

Она попробовала дотянуться – цепи не пустили. Слишком коротко. Она рванулась – боль вспыхнула в запястьях, но она не обратила внимания. Ещё раз. Ещё. Пальцы не доставали.

Она замерла. Подумала. Потом начала раскачиваться. Вперёд-назад, вперёд-назад. Цепи гремели, звенели, но она не останавливалась. Каждое движение – новое страдание. Обожжённые запястья кровоточили. Сломанные рёбра кричали. Но она не останавливалась.

Она дотянулась. Пальцы сомкнулись вокруг ключей. Она выдохнула. Еле слышно. Еле заметно. Но выдохнула.

Дверь камеры не была заперта. Эйран забыл закрыть. Или ему было всё равно. Эстер толкнула – дверь открылась. Коридор был пуст, темён, с редкими лампочками под потолком. Эстер вышла. Ноги подкашивались, она привалилась к стене. Пошла. Медленно, шатаясь, цепляясь за стены. Ключи она сжимала в обожжённой руке. Ладонь горела. Пальцы не слушались. Она сжимала их из последних сил.

Она нашла замок на оковах. Не на цепях – на ошейнике. Эстер вставила ключ. Повернула. Механизм щёлкнул – ошейник раскрылся. Цепи упали на пол. Эстер постояла секунду, не веря. Потом нагнулась, подняла одну цепь. Тяжёлую. Ржавую. Она могла стать оружием. Если хватит сил держать.

Она пошла дальше.

На первом этаже горел свет. Тусклый, жёлтый. Эстер выглянула из-за угла. В коридоре стоял охранник. Один. Он смотрел в телефон, не поворачиваясь. Эстер замерла. Думала. Она знала – если выбежит сейчас, он услышит. Если попытается пройти мимо – увидит. Она сжала цепь в руке. Цепь была тяжёлой. Рука дрожала.

Охранник не оборачивался. Эстер двинулась. Бесшумно. Босиком по холодному полу. Каждый шаг – боль. Но она не останавливалась. Дышала через раз. Глаза ничего не видели – только силуэт, только свет, только цель.

Когда она подошла почти вплотную, охранник поднял голову. Увидел. Открыл рот, чтобы закричать. Эстер ударила первой. Цепью. По лицу. Охранник охнул, схватился за щеку. Эстер ударила снова. Он упал. Она не смотрела – живой или нет. Просто вытащила у него из кармана ключи от входной двери.

Открыла. Шагнула наружу.

На улице было холодно. Жутко холодно. Зимний ветер ударил в лицо, обжёг лёгкие, проник под тонкую одежду. Эстер не помнила, когда последний раз была на улице. Не помнила, какой сейчас месяц. Только чувствовала – холод проникает под кожу, в каждую рану, в каждый порез, в каждую трещинку. Она была в тонкой футболке и штанах – в том, в чём её схватили после матча. В том, что Лоран не снял. Всё в крови, всё в дырах. На ногах – босиком.

Снег падал. Крупный, белый, бесконечный. Он ложился на землю, на деревья, на крыши, на её волосы, на её плечи. Эстер смотрела на него и не верила. Глаза еле видели. Всё плыло. Деревья сливались в одно чёрное пятно. Снег слепил. Она моргала, но картинка не становилась чётче. Дышала через раз. Каждый вдох – хрип. Каждый выдох – стон.

Она не знала, где находится. Не знала, куда бежать. Но знала – нельзя оставаться. Инстинкт кричал. Беги. Прячься. Выживай. Она побежала. Ноги не держали. Она упала. Встала. Снова побежала. Снег скрипел под ногами. Холод обжигал ступни. Она не чувствовала – они онемели. Или отморозила. Она не знала. Только видела, как снег под ногами становится красным.

Снег лез в глаза, залеплял ресницы. Эстер вытирала лицо рукавом – рукав был мокрым, холодным, в крови. Она не чувствовала холода. Только боль. Только ветер, который резал лицо, задувал под одежду. Инстинкт нёс её вперёд. Не разум. Не надежда. Только животный страх. Только желание жить.

Она бежала по дороге. Слева и справа – лес. Деревья были высокими, чёрными, с белыми шапками на ветках. Луна светила сквозь облака – тускло, но достаточно, чтобы видеть дорогу. Снег падал всё сильнее, заметал следы. Эстер смотрела под ноги – видела свою кровь на белом снегу. Яркую. Алую. Заметную. Она не могла её спрятать. Только надеялась, что её не найдут. Что снег засыплет следы раньше, чем Лоран или его люди выйдут на охоту.

Боль была невыносимой. Каждый шаг – новый взрыв. Сломанные рёбра терлись друг о друга, пуля в плече двигалась при каждом движении, обожжённые пальцы не сгибались. Эстер чувствовала, как кровь течёт по ноге – из пулевого ранения в бедре. Она не останавливалась. Не могла. Инстинкт был сильнее боли. Сильнее страха. Сильнее всего.

Она бежала долго. Не знала, сколько. Может, час. Может, два. Может, всю ночь. Снег не прекращался. Дорога петляла между деревьями. Эстер сбилась с направления, не знала, куда идёт. Только вперёд. Подальше от того места. Инстинкт вёл её. Не глаза – они почти ничего не видели. Не уши – они ловили только стук собственного сердца. Только инстинкт.

И вдруг она увидела ворона.

Птица сидела на ветке у самой дороги. Чёрная, большая, с блестящими глазами. Она смотрела на Эстер. Не боялась. Эстер остановилась. Глаза не верили. Ворон каркнул – громко, резко, и полетел. Не назад, не в сторону – вперёд, вдоль дороги. Эстер смотрела, как он летит. Крылья хлопали в тишине. Ворон скрылся за деревьями, но через секунду вернулся. Снова каркнул. Снова полетел вперёд.

Эстер не знала, зачем. Не знала, почему. Но инстинкт снова крикнул – беги за ним. Она побежала. Ворон летел низко, между деревьями, не отрываясь. Эстер бежала, не сводя с него глаз. Падала. Вставала. Бежала дальше. Ноги не слушались, но она бежала. Ворон не ждал. Не оглядывался. Просто летел. Снег падал на его чёрные крылья, но он не сбивался.

Лес кончился. Ворон вылетел на открытое место. Эстер выбежала следом. Впереди показались огни. Не фонари – окна. Дома. Маленькие, заснеженные, с жёлтыми квадратами света. Эстер не знала, что это за место. Деревня. Посёлок. Город. Она не знала. Но знала – там люди.

Ворон сел на крышу крайнего дома, каркнул в последний раз и замолчал.

Эстер подошла к дому. Ноги не держали. Она остановилась. Не могла больше бежать. Не могла идти. Только стояла, шатаясь, и смотрела на свои руки. Кровь текла по пальцам, капала на снег. Всё тело горело. Она чувствовала, как холод медленно поднимается по ногам, по рукам, по спине.

Она решила остановиться. Не потому, что хотела. Потому что больше не могла. Инстинкт замолчал. Сил не осталось. Эстер прислонилась к забору, закрыла глаза.

А потом ворон сел ей на плечо.

Она не слышала, как он подлетел. Не видела, как опустился. Только почувствовала тяжесть – лёгкую, почти невесомую, но живую. Ворон сидел на её плече, чёрный, мокрый от снега. Не каркал. Не двигался. Просто сидел.

Эстер открыла глаза. Посмотрела на него. Ворон смотрел на неё. Блестящие глаза – чёрные, как сама ночь.

– Ты тоже замёрз? – спросила Эстер. Голоса не было. Только хрип.

Ворон не ответил. Он наклонил голову, потом взлетел. Сел на крышу. Снова взлетел. Кружок над Эстер. Потом снова сел на крышу.

Эстер не знала, что это значит. Не знала, зачем он это делает. Только чувствовала, как холод сковывает тело. Как ноги перестают чувствовать. Как руки немеют.

Она села прямо на снег. Прислонилась спиной к забору. Кровь капала на снег, но её становилось всё меньше. Или ей казалось.

Ворон сидел на крыше и смотрел. Не улетал. Не каркал. Просто смотрел.

Эстер закрыла глаза. И подумала – это ледяной конец. Так и должно быть. Она бежала, боролась, выживала. А теперь – просто сядет и замёрзнет. Как бездомная собака. Как птица, у которой нет сил лететь.

Она почувствовала, как холод поднимается к сердцу. Как дыхание становится реже. Как мир вокруг исчезает.

Ворон каркнул. Один раз. Громко. Резко.

Эстер открыла глаза. Ворон смотрел на неё. Чёрный, большой, живой.

Потом он взлетел и сел ей на колено. Не боялся. Не улетал. Смотрел прямо в глаза.

Эстер смотрела на него. Не знала, почему он здесь. Не знала, что он хочет. Но чувствовала – он не даёт ей уснуть. Не даёт закрыть глаза.

– Иди, – прошептала она. – Замерзнешь.

Ворон не ушёл.

Эстер снова закрыла глаза. И снова открыла. Ворон всё сидел. Чёрный, молчаливый, живой.

Она попробовала встать – не смогла. Ноги не держали. Она упала на снег. Ворон взлетел, сел рядом. Смотрел.

Эстер не знала, сколько прошло времени. Может, минуту. Может, час. Только чувствовала, как сознание уплывает. Как темнота сгущается вокруг.

Она подумала – пусть. Пусть будет так. Ледяной конец. Она устала. Не хочет больше бороться.

Но ворон каркнул. Громко. Резко. Эстер дёрнулась. Открыла глаза. Увидела его – чёрного, живого, горячего среди снега.

Она снова попробовала встать. Не смогла. Упала. Снова попробовала. Встала на четвереньки. Потом на ноги.

Ворон взлетел, сел на забор. Смотрел. Эстер сделала шаг. Потом другой. Ворон летел рядом.

Она дошла до дома. Постучала. Никто не открыл. Постучала снова – еле слышно. Кто-то подошёл. Спросил что-то. Эстер не слышала. Слова не разбирала. Только чувствовала, как земля уходит из-под ног.

Она упала. И провалилась в темноту.

Последнее, что она помнила – чьи-то руки подхватили её, чей-то голос звал на помощь. А ворон сидел на крыше и смотрел. Чёрный. Молчаливый. Живой.

Эстер не знала, что будет дальше. Не знала, выживет ли. Только чувствовала – ледяной конец не наступил. Не сегодня.

Она провалилась в темноту. Но где-то там, в этой темноте, теплилось что-то живое. Может, надежда. Может, злость. Может, просто привычка не сдаваться.

Ворон не улетал. Он сидел на крыше, смотрел на дом и ждал. Чего – не знал. Просто ждал. Потому что делать больше было нечего.

Глава 29 Ещё увидимся ворон

Эстер открыла глаза.

Снег падал ей на лицо, таял, стекал по щекам. Она не знала, сколько прошло времени. Может, минуту. Может, час. Тело не слушалось. Всё болело. Но она была жива. Это было главным.

Кто-то клевал её в волосы. Эстер дёрнулась, но сил не было. Клюв – твёрдый, острый – тянул за пряди, дёргал, вырывал. Эстер открыла глаза и увидела ворона. Того самого. Чёрного, большого, с блестящими глазами. Он сидел на её голове, топтался, тянул волосы, дёргал. Эстер хотела отмахнуться – рука не поднялась.

Ворон спрыгнул на снег, подошёл к её руке. В клюве у него были ягоды. Красные, мелкие, замёрзшие. Рябина. Ворон положил их на её ладонь. Эстер смотрела и не верила. Он принёс ей еду. Птица. Дикая, чёрная, холодная – а принёс. Она никогда не слышала, чтобы вороны приносили еду людям. Может, это было не по-настоящему. Может, она умирала и видела галлюцинации. Но ягоды были во рту. Горькие, холодные, настоящие.

– Спасибо, – прошептала она.

Ворон наклонил голову, скосил глаз. Потом взлетел и сел ей на плечо. Не боялся. Сидел, как ручной. Эстер поднесла ладонь ко рту. Ягоды были горькими, мёрзлыми, твёрдыми. Она разжевала их, проглотила. Сил не прибавилось, но внутри стало чуть теплее. Или показалось.

Она съела всё, что принёс ворон. Потом посмотрела на него. Он сидел на плече, чистил клюв, смотрел по сторонам.

– Ещё есть? – спросила она.

Ворон каркнул, взлетел, сел на крышу. Снова каркнул. Эстер не знала, что он хочет. Но поняла – зовёт. Она попробовала встать. Ноги не держали. Она упала. Ворон каркнул громче. Эстер собрала остатки сил, поднялась. Опиралась на забор, на стену. Ворон ждал. Не улетал.

Эстер оглянулась на место, где сидела. Снег под ним был красным. Кровь. Её кровь. Много. Она не знала, сколько потеряла. Но знала – надо идти. Или она умрёт здесь. Прямо сейчас. На этом крыльце, под этим снегом, с этим вороном.

Она пошла.

Лес был белым. Бесконечным, холодным, чужим. Деревья стояли как призраки – чёрные стволы, белые шапки на ветках. Снег падал всё так же – крупный, медленный, бесконечный. Он залеплял глаза, забивался за шиворот, таял на коже. Эстер не чувствовала холода. Только боль.

Ворон летел впереди. Низко, между деревьями. Эстер бежала за ним, как тогда. Не могла – но бежала. Снег скрипел под ногами. Всё болело. Кровь текла по ноге, по руке, по лицу. Но она бежала. Не останавливалась. Ворон не ждал – знал, что она идёт.

Снег хрустел под босыми ногами. Эстер смотрела под ноги – видела свою кровь на белом снегу. Яркую, алую, заметную. Она оставляла за собой кровавые следы. Каждый шаг – новый отпечаток. Каждый отпечаток – красное пятно. Эстер не могла их спрятать. Только надеялась, что её не найдут. Что снег засыплет следы раньше, чем Лоран или его люди выйдут на охоту.

Боль была невыносимой. Каждый шаг – новый взрыв. Сломанные рёбра терлись друг о друга, пуля в плече двигалась при каждом движении, обожжённые пальцы не сгибались. Эстер чувствовала, как кровь течёт по ноге – из пулевого ранения в бедре. Она не останавливалась. Не могла. Инстинкт был сильнее боли. Сильнее страха. Сильнее всего.

Лес был густым. Деревья теснились друг к другу, ветки цеплялись за одежду, за волосы. Эстер продиралась сквозь заросли, падала, вставала. Снег лежал глубоко – выше щиколотки, выше колена. Она проваливалась, вытаскивала ноги, шла дальше. Ворон кружил над ней, не улетал.

Она вышла на поляну. Остановилась. Посмотрела на небо. Оно светлело. Небо на востоке стало серым, потом розовым, потом золотым. Рассвет. Солнце поднималось из-за леса, огромное, холодное, зимнее. Лучи падали на снег, заставляли его сверкать. Эстер смотрела и не верила. Она не думала, что увидит ещё один рассвет. Не думала, что доживёт до утра.

Солнце поднялось выше. Снег заискрился, засверкал, засиял. Лес стал другим – не чёрным, а золотым. Каждая ветка, каждая снежинка – всё горело, сияло, светилось. Эстер смотрела на это и не могла отвести взгляд.

Ворон взлетел, каркнул, полетел дальше. Эстер побежала за ним.

Лес кончился не сразу. Дорога петляла между деревьями, и Эстер сбилась со счёту. Она потеряла направление, потеряла время, потеряла себя. Только бежала. Впереди – ворон. За спиной – кровавые следы. Снег скрипел, хрустел, таял под ногами. Эстер не чувствовала боли. Только холод. Только усталость.

Ворон вылетел на открытое место. Эстер выбежала следом. Впереди показалась дорога. Асфальт, пустой, заснеженный. Фонари стояли вдоль обочины – редкие, жёлтые, мигающие. Эстер вышла на дорогу. Ноги не держали. Она упала на колени. Встала. Пошла.

Она шла долго. Не знала, сколько. Может, час. Может, два. Ворон летел впереди, садился на фонарные столбы, ждал. Эстер не останавливалась. Каждый шаг – боль. Каждый шаг – кровь. Снег под ногами становился красным. Она оставляла за собой кровавую дорожку – на асфальте, на снегу, на бетонных плитах.

Вдруг впереди показались фары. Машина. Эстер не знала, кто это. Свои или чужие. Она не могла бежать. Не могла прятаться. Только стояла и смотрела. Машина приближалась. Фары слепили, но Эстер не закрывала глаза.

Машина остановилась. Чёрный внедорожник. Эстер узнала его. Дарья Сергеевна. Хикари.

Дверь открылась. Дарья Сергеевна вышла первой. Она смотрела на Эстер и не узнавала. Лицо разбитое, в крови, в синяках, с заплывшим глазом. Волосы спутанные, мокрые. Одежда рваная, в дырах, в крови. Босиком. Ноги в крови, в снегу. Эстер стояла посреди дороги и не могла говорить.

Дарья Сергеевна смотрела на неё ошеломлённым взглядом. Как на дикаря. Как на привидение. Как на того, кого не должно быть в живых.

– Эстер? – голос дрожал.

Эстер не ответила. Не могла. Только стояла, шатаясь, и смотрела на неё пустыми глазами. Волосы – чёрные, настоящие, отросли под краской. Дарья Сергеевна знала. Она знала давно. Ещё когда Эстер только приехала в команду. Она видела её настоящие волосы, настоящие глаза – серые, пустые, холодные. Она знала всё. И молчала. Никому не говорила. Ни Хикари, ни Кире, никому. Клялась себе, что это не важно. Что главное – игра. Что главное – сама Эстер, а не её внешность.

Хикари вышел из машины. Он смотрел на Эстер. На её лицо. На чёрные волосы. На серые глаза. Он был потрясён. Он не знал. Дарья Сергеевна не говорила ему. А он не спрашивал. Думал, что светлые волосы и зелёные глаза – настоящие. А теперь видел правду.

– Дарья… – начал он.

– Потом, – сказала она тихо.

– Она.

– Потом, Кирилл.

Хикари замолчал. Смотрел. Не мог отвести взгляд.

Эстер стояла посреди дороги. Её волосы были чёрными. Глаза – серыми. Лицо – в крови. Ворон сидел на её плече. Не боялся. Не улетал.

Дарья Сергеевна шагнула к ней. Протянула руки.

– Эстер, – сказала она. – Ты дома.

Эстер смотрела на неё. Хотела сказать что-то. Не могла. Только покачала головой. Дарья Сергеевна обняла её. Крепко. Так, что затрещали сломанные рёбра. Эстер не закричала. Не вырвалась. Только выдохнула. И прошептала:

– Я в норме.

Дарья Сергеевна не ответила. Она держала её и молчала. Потом Эстер потеряла сознание. Упала в её руки. Дарья Сергеевна удержала её. Не дала упасть на снег.

– Кирилл, – сказала она тихо. – Помоги.

Хикари подошёл. Взял Эстер на руки. Она была лёгкой. Слишком лёгкой. В крови, в снегу, в грязи. Он нёс её к машине, смотрел на её лицо, на чёрные волосы, на серые глаза. Он был потрясён. Не мог поверить. Всё это время… всё это время она была другой.

– Дарья, – сказал он, когда они уже сели в машину. Дарья Сергеевна обернулась. Посмотрела на него.

– Что?

– Ты знала?

– Знала.

– Почему не сказала?

– Не твоё дело.

– Дарья…

– Солнце, – сказала она тихо. – Не сейчас. Пожалуйста.

Хикари замолчал. Он посмотрел на неё. На Эстер. На снег за окном. И кивнул.

– Хорошо, – сказал он. – Не сейчас.

Машина тронулась. Эстер лежала на заднем сиденье, без сознания. Дарья Сергеевна сидела рядом, держала её за руку. Смотрела на чёрные волосы, на серые глаза, на разбитое лицо. Она знала, что Эстер не вернётся в команду. Не после этого. Не с таким лицом. Не с такой правдой.

Но сейчас – не об этом.

Сейчас – надо спасти.

Ворон сидел на крыше машины. Смотрел. Не каркал. Потом взлетел и улетел в сторону леса. Сделал своё дело.

Эстер не видела. Она была в темноте. Там, где не было ни боли, ни холода, ни страха.

Где-то далеко – голоса, шаги, свет. Эстер не знала, что это. Но чувствовала – тепло. Живое. Человеческое.

Снег падал на её лицо, таял, стекал по щекам. Она была жива. И это было главным.

А всё остальное – потом. Если будет потом.

Глава 30 Затишье

Эстер очнулась в больнице.

Это была не та палата, в которой она лежала раньше. Другая. Светлее, просторнее. За окном было немного солнца – зимнего, холодного, но яркого. Снег падал крупными хлопьями, таял на стекле, стекал вниз мутными каплями. Эстер смотрела на него и не знала, сколько прошло времени.

Тело не слушалось. Всё болело. Руки были полностью забинтованы – пальцы, ладони, запястья. Всё тело было в бинтах. Глаз ей тоже казалось, что забинтовали – правый, тот, что с порезом от брови до низа. Она не чувствовала его. Только тупую, ноющую боль. Эстер лежала и смотрела в потолок. Белый, чистый, чужой.

В палату вошёл врач. Незнакомый. Пожилой, с усталыми глазами и седыми волосами. Он молча сменил капельницу, проверил пульс, посмотрел на зрачки.

– Хорошо, что вы очнулись, – сказал он. – Мы уже начали волноваться.

Эстер не ответила.

– Вы быстро идёте на поправку, – добавил он. – Если так пойдёт и дальше, через три-четыре месяца вас выпишут.

Врач вышел. Эстер осталась одна. Смотрела в потолок. Считала капли.

Через несколько минут дверь открылась снова. Вошли Хикари и Дарья Сергеевна. Хикари был хмурым, как всегда. Дарья Сергеевна выглядела уставшей – глаза красные, лицо бледное, волосы растрёпаны.

Дарья Сергеевна подошла к кровати, села на край. Осторожно, боясь сделать больно, начала гладить Эстер по волосам. Чёрным. Настоящим. Тем, которые она всегда прятала.

– Эстер… – голос Дарьи Сергеевны дрожал. Она чуть не плакала.

– Я здесь, – сказала Эстер. Голос сел, хрипел.

Дарья Сергеевна кивнула, вытерла глаза, но руку не убрала.

Хикари подошёл к кровати, встал у окна. Смотрел на неё долго, тяжело. Потом сказал:

– Эстер. У меня две плохие новости и одна хорошая. С какой начать?

– С хорошей, – ответила Эстер.

– Ты быстро идёшь на поправку. Тебя выпишут через три-четыре месяца.

Эстер кивнула. Три-четыре месяца. Целая жизнь.

– А плохие? – спросила она.

Хикари помолчал. Потом сказал:

– Всем известно, что случилось со «Змеями». Инцидент. Разбирательства. А они… – он запнулся, – они в защиту раскрыли твой возраст.

У Эстер в жилах застыла кровь.

Она не знала, что это значит. Не знала, какие документы, какие бумаги, какие последствия. Но знала – это плохо. Очень плохо.

– Я… – начала она.

– Я ничего не буду делать, – перебил Хикари. – Выбор за тобой. Оставаться ли в «Совах». Я даю тебе решение.

Эстер смотрела на него. Долго. Потом сказала:

– Я остаюсь.

Хикари кивнул. На его лице не было удивления. Только спокойствие.

– Хорошо, – сказал он. – И запомни: ты наша. Мы тебя не отдадим.

Эстер не ответила.

– Ладно, – сказал Хикари. – С тобой ещё хочет поговорить Дарья.

Эстер кинула взгляд на Дарью Сергеевну. Потом на Хикари.

– Извините, – сказала она. – А вы можете выйти?

– Да, – ответил Хикари. Он развернулся и вышел. Дверь закрылась.

В палате стало тихо. Только капельница тикала. Только снег падал за окном.

Дарья Сергеевна гладила Эстер по волосам. Молчала.

– Не хочешь? – спросила она наконец.

– Нет, у меня другой вопрос, – сказала Эстер.

Дарья Сергеевна подняла голову. Посмотрела на неё.

– Задавай.

– Вы с Хикари… вместе?

Дарья Сергеевна покраснела. Опустила голову. Щёки стали розовыми, уши – красными.

– Да, – произнесла она тихо. Почти шёпотом.

Эстер улыбнулась. Впервые за долгое время. Не широко, не радостно – уголками губ. Но улыбнулась.

– Я знала, – сказала она.

– Откуда? – спросила Дарья Сергеевна.

– Он назвал тебя солнцем. Когда меня нашёл. Я слышала.

Дарья Сергеевна покраснела ещё сильнее. Замялась. Потом сказала:

– Эстер… после выписки… какое-то время ты поживёшь у меня.

Эстер смотрела на неё. Не верила.

– Почему?

– Потому что некуда больше, – сказала Дарья Сергеевна. – В общежитие нельзя. Ты это знаешь.

– Знаю.

– А ко мне – можно.

Эстер молчала. Смотрела в потолок. Думала.

– Хорошо, – сказала она. – Спасибо.

Дарья Сергеевна снова начала гладить её по волосам. Молчала. Эстер закрыла глаза.

Снег падал за окном. Капельница тикала.

Календарь выздоровления

Первая неделя. Эстер не могла пошевелиться. Только лежала и смотрела в потолок. Дарья Сергеевна приходила каждый день. Приносила апельсины, но Эстер не могла их есть – руки не слушались. Дарья Сергеевна чистила апельсин, клала дольку на язык. Эстер проглатывала. Вкус был кислым, живым, чужим.

Вторая неделя. Сняли бинты с лица. Эстер попросила зеркало. Медсестра замялась, но принесла. Эстер посмотрела. Порез от брови до глаза – красный, толстый, страшный. Щека в рубцах. Губа рассечена. Нос сломан. Она отдала зеркало, отвернулась к стене. Дарья Сергеевна ничего не сказала. Только погладила по волосам.

Третья неделя. Первая физиотерапия. Эстер училась сгибать пальцы. Больно. Очень больно. Она терпела, не плакала. Тренер по ЛФК хвалил её, говорил, что она молодец. Эстер молчала.

Четвёртая неделя. Эстер научилась сидеть без поддержки. Спина болела, рёбра ныли, но она сидела. Дарья Сергеевна принесла книгу. Эстер не могла читать – руки не держали. Дарья Сергеевна читала вслух. Эстер слушала и смотрела в окно.

Пятая неделя. Пришла Кира. Эстер не хотела, чтобы кто-то видел её такой. Но Кира уже стояла в дверях. В руках у неё был маленький пакет. Она села на стул, положила пакет на тумбочку.

– Привет, – сказала Кира.

– Привет, – ответила Эстер.

Кира смотрела на неё. На бинты, на чёрные волосы, на серые глаза. Не спрашивала. Не удивлялась.

– Ты как? – спросила Кира.

– В норме, – ответила Эстер.

Кира кивнула. Поверила. Или сделала вид.

Она начала рассказывать про тренировки. Про то, как Хикари гоняет их без Эстер. Про то, как Вильям всё ещё не научился нормально подавать. Про то, как Юрий порвал форму на тренировке. Про то, как Норна прочитала новую книгу и теперь заставляет всех слушать, о чём она.

– Скучно без тебя, – сказала Кира. – Никто не огрызается на Вильяма. Он радуется. Это бесит.

Эстер слушала. Не улыбалась. Но внутри что-то оттаивало. Кира говорила о волейболе, о подачах, о блоках, о приёме. О том, что было её жизнью до того, как всё рухнуло.

Эстер смотрела на неё и чувствовала – она рада, что Кира здесь. Кира говорила час. Потом два. Эстер почти не отвечала – только слушала. И это было хорошо. Не надо было говорить. Не надо было объяснять. Не надо было врать.

– Я рада, что ты жива, – сказала Кира перед уходом. Просто. Без лишних слов.

– Спасибо, – ответила Эстер.

Кира ушла. Эстер осталась одна. Смотрела в потолок. Думала. Впервые за долгое время она почувствовала – может, всё не так плохо.

Шестая неделя. Эстер попробовала встать – упала. Попробовала снова – упала. В третий раз – устояла. Врач сказал, что она быстро идёт на поправку. Эстер не верила.

Второй месяц. Сняли гипс с ноги. Эстер научилась ходить без поддержки. Медленно, шатаясь, держась за стены. Но сама. Она вышла в коридор, прошла до окна и обратно. Упала у кровати. Встала.

Девятая неделя. Дарья Сергеевна принесла расчёску. Расчесала волосы Эстер. Чёрные, спутанные, чужие. Эстер смотрела в окно и молчала. Дарья Сергеевна что-то говорила про команду, про Хикари, про то, что Вильям каждый день спрашивает, как она. Эстер не слушала.

Десятая неделя. Эстер попросила зеркало. Посмотрела снова. Порез на лице побледнел, стал розовым, но не исчез. Щека зажила, но шрамы остались. Нос сросся криво. Эстер смотрела и не плакала. Она научилась не плакать много лет назад.

Третий месяц. Эстер вышла на улицу. В первый раз за три месяца. Дарья Сергеевна повела её во двор больницы. Снег таял, солнце светило. Эстер стояла на крыльце, щурилась, дышала. И не знала, радоваться или нет.

Тринадцатая неделя. Врач сказал, что через месяц выпишут. Эстер не обрадовалась. Она не знала, куда идти. В общежитие нельзя. В команду – не вернёшься. Дарья Сергеевна сказала: «Ко мне». Эстер кивнула.

Четырнадцатая неделя. Эстер впервые за три месяца попробовала сжать мяч. Маленький, резиновый, мягкий. Пальцы не слушались, мяч выпал. Эстер подняла. Попробовала снова. Выпал. В третий раз – сжала. Не сильно, не надолго – но сжала.

Четвёртый месяц. Эстер выписали. Дарья Сергеевна приехала за ней. Хикари сидел за рулём. Эстер села на заднее сиденье, положила на колени маленькую сумку – всё, что у неё было. В машине молчали. Эстер смотрела в окно. Город был чужим. Она не знала, будет ли он когда-нибудь своим.

Эстер не знала, что будет дальше. Не знала, сколько продлится восстановление. Не знала, вернётся ли когда-нибудь в спортзал. Не знала, увидят ли её когда-нибудь в форме «Сов».

Но знала одно – она жива. И это было главным.

А всё остальное – потом. Когда придёт время. Когда она будет готова. Когда перестанет болеть.

Глава 31 Дом Дарьи

Эстер выписали в начале марта.

Снег ещё лежал, но уже не так сильно. Солнце светило ярче, дни стали длиннее. Дарья Сергеевна приехала за ней утром. Хикари был за рулём, но на этот раз он остался в машине. Дарья Сергеевна сама зашла в палату, помогла собрать вещи – их было мало. Та же сумка, с которой Эстер приехала в Динамию. Старая, потёртая, почти пустая.

– Всё? Что-то у тебя как-то мало ? – спросила Дарья Сергеевна.

– Всё, – ответила Эстер.

Она оглядела палату в последний раз. Белые стены, белый потолок, белый свет. Капельница, тумбочка, стул. Четыре месяца. Четыре месяца боли, физиотерапии, перевязок, снов без снов. Эстер не хотела возвращаться сюда. Но и уходить не хотела – не знала, куда.

Они вышли на улицу. Хикари открыл заднюю дверь, Эстер села. Дарья Сергеевна – рядом.

– Как ты? – спросил Хикари, глядя в зеркало заднего вида.

– В норме, – ответила Эстер.

Хикари кивнул и завёл машину.

Дом Дарьи Сергеевны стоял на окраине города. Маленький, деревянный, с зелёной крышей и палисадником. Эстер никогда здесь не была. Она вышла из машины, огляделась. Тихий двор, старые яблони, заснеженные кусты. Скамейка у крыльца. Кошка, которая сидела на заборе и смотрела на неё жёлтыми глазами.

Эстер зашла в квартиру и немного удивилась. У Дарьи был небольшой беспорядок – на столе лежали бумаги, на диване висела куртка, в углу стояла стопка книг. Эстер привыкла, что Дарья Сергеевна всегда собранная, подтянутая, идеальная. А здесь – просто человек. Живой. Неидеальный.

Дарья Сергеевна заметила её взгляд, усмехнулась.

– Не ожидала? – спросила она.

– Нет, – честно ответила Эстер.

– Я не всегда идеальна. Только на тренировках.

Она прошла на кухню, поставила чайник. Эстер осталась стоять в прихожей, не зная, куда себя деть.

– Проходи, – крикнула Дарья Сергеевна. – Комната твоя – вторая слева. Там кровать, шкаф. Располагайся.

Эстер нашла комнату. Маленькую, светлую, с окном во двор. На подоконнике стоял кактус. На стене висела картина – какой-то пейзаж, лес, река. Эстер поставила сумку, села на кровать.

Через несколько минут Дарья Сергеевна заглянула в комнату.

– Чай будешь?

– Да, – сказала Эстер.

Они пили чай на кухне. Молча. Дарья Сергеевна не задавала вопросов. Эстер не рассказывала. Так было легче.

Потом Дарья Сергеевна сказала:

– Давай я тебя с собой возьму на тренировки. Будешь со мной ходить.

Эстер удивилась. Показала на свои волосы – чёрные, настоящие.

– Но я ведь…

– Ничего, – перебила Дарья Сергеевна. – Это команда, в которой я работала до Динамии. Я вас познакомлю. Они не будут задавать лишних вопросов.

Эстер молчала. Думала.

– Ты не обязана, – добавила Дарья Сергеевна. – Но если хочешь – приходи. Посидишь. Поможешь, если сможешь.

– Хорошо, – сказала Эстер.

Первая тренировка (через два дня после выписки).

Спортзал был маленьким, старым, но уютным. Пахло деревом и потом. Дарья Сергеевна привела Эстер с собой, представила команде.

– Это Эстер, – сказала она. – Она будет помогать нам какое-то время.

Никто не спросил про чёрные волосы. Никто не спросил про шрамы. Только поздоровались и продолжили разминку. И по какой-то невесомой причине Эстер чувствовала себя как дома.

Эстер села на скамейку. Смотрела.

Вторая тренировка (через четыре дня).

Эстер носила воду. Ставила бутылки на скамейку, раздавала полотенца. Девчонки благодарили, улыбались. Никто не задавал лишних вопросов.

Третья тренировка (через неделю).

Эстер принимала мячи. Медленно, неловко, пальцы не слушались. Но она принимала. Одна из девушек – Мариэла – подошла к ней после тренировки.

– Ты неплохо принимаешь, – сказала она. – Давно играешь?

– Давно, – ответила Эстер.

– А почему не в команде?

– Травма.

Мариэла кивнула. Не стала спрашивать, какая.

Четвёртая тренировка (через десять дней).

Эстер сидела на скамейке, перематывала бинты на пальцах. Мариэла села рядом. Начала говорить о матчах. О том, как они выиграли в прошлые выходные. О том, как судья был слепым. О том, как её любимая подача теперь не проходит.

Эстер слушала. Кивала. Мариэла говорила без остановки. Эстер не возражала. Хорошо, что кто-то говорит. Хорошо, что не надо отвечать.

Пятая тренировка (через две недели).

Даниэла – ещё одна девушка из команды – подошла к Эстер в раздевалке.

– Можно? – спросила она, показывая на волосы Эстер.

– Что? – не поняла Эстер.

– Потрогать? Они такие чёрные. Настоящие?

– Настоящие, – ответила Эстер.

Даниэла осторожно коснулась её волос, провела пальцами.

– Красивые, – сказала она. – А почему покрасилась?

– Эксперимент, – ответила Эстер.

– Круто. Мне нравится.

Она улыбнулась и ушла.

Шестая тренировка (через три недели).

Эстер уже не просто сидела на скамейке. Она помогала собирать мячи, раскладывала инвентарь, подавала воду. Команда привыкла к ней. Девчонки здоровались, иногда перебрасывались парой фраз.

Мариэла всё так же говорила о матчах. Эстер всё так же кивала.

Даниэла всё так же пыталась что-то сделать с её волосами – то заплести, то заколоть, то просто потрогать. Эстер разрешала. Не хотелось спорить.

Дарья Сергеевна смотрела на неё со стороны, ничего не говорила. Только иногда кивала – одобрительно, спокойно.

Седьмая тренировка (через месяц).

Эстер впервые за долгое время попробовала ударить по мячу. Слабо, неуверенно. Мяч упал в аут. Она не расстроилась. Пальцы болели, но она хотя бы попробовала.

Дарья Сергеевна увидела, ничего не сказала. Только чуть заметно улыбнулась.

Восьмая тренировка (через пять недель).

Эстер принимала мячи на задней линии. Девчонки подавали ей, она отбивала. Не быстро, не сильно, но стабильно.

Мариэла сказала:

– Ты реально неплохо играешь. Может, останешься?

Эстер покачала головой.

– Не могу.

– Жаль, – сказала Мариэла и снова начала говорить о матчах.

Девятая тренировка (через полтора месяца).

Даниэла принесла заколку. Красную, блестящую. Попросила Эстер примерить. Эстер надела. Даниэла захлопала в ладоши.

– Тебе идёт!

– Спасибо, – сказала Эстер.

Она сняла заколку, отдала обратно.

– Возьми себе, – сказала Даниэла.

– Не надо.

– Возьми. У меня таких много.

Эстер взяла. Потом положила в карман.

Десятая тренировка (через два месяца).

Эстер сидела на скамейке, смотрела, как играют девчонки. Мариэла говорила о какой-то команде, о каком-то матче, о какой-то победе. Эстер слушала, кивала.

Даниэла села рядом, снова начала крутиться вокруг её волос.

– Дай заплести? – попросила она.

– Давай, – ответила Эстер.

Даниэла заплела ей косу. Чёрную, тугую, некрасивую. Эстер не возражала. Даниэла радовалась.

Дарья Сергеевна смотрела на них со стороны. Улыбалась.

Эстер не знала, вернётся ли когда-нибудь в «Совы». Не знала, сможет ли снова играть на том уровне. Не знала, захочет ли.

Но она была здесь. С командой. В зале. Это было почти как дом. Почти.

Глава 32 Тихие деньки

Эстер почти не выходила из дома.

Дарья Сергеевна уезжала на тренировки рано утром, возвращалась поздно вечером. Эстер оставалась одна. Учёба. В больнице её не учили – ни русскому, ни математике, ни биологии. Она пропустила почти полгода. Теперь приходилось догонять. Учебники лежали на столе стопкой, и Эстер смотрела на них с ненавистью. Но делать было нечего. Если она хотела когда-нибудь вернуться в школу – а она хотела, хотя сама себе не признавалась – нужно было учиться.

Кира приходила почти каждый день.

Она приносила конспекты, объясняла темы, которые Эстер не понимала, сидела с ней часами. Эстер слушала, кивала, иногда задавала вопросы. Кира говорила без остановки – о школе, о тренировках, о Вильяме, о том, как Хикари снова заставил их бегать кроссы. Эстер не всегда слушала. Но было легче, когда Кира была рядом.

– Ты слушаешь? – спрашивала Кира.

– Да, – врала Эстер.

– Повтори, что я сказала.

– Про кроссы.

– А конкретнее?

– Хикари заставил вас бегать.

– Ладно, – Кира усмехалась. – Хоть что-то.

Однажды Кира осталась с ночевать.

Было поздно – почти одиннадцать, когда она закончила объяснять интегралы. Эстер ничего не поняла, но кивнула. Кира посмотрела на часы, вздохнула.

– Домой уже поздно, – сказала она. – Можно я у тебя останусь?

– У Дарьи Сергеевны, – поправила Эстер. – Но да, оставайся.

Кира обрадовалась. Скинула кроссовки, прошла на кухню. Открыла холодильник. Посмотрела. Снова открыла.

– А есть чего? – спросила она.

– Не знаю, – ответила Эстер. – Посмотри.

– Смотрю. Но ничего не вижу.

Эстер подошла к холодильнику, заглянула. Действительно – почти пусто. Яйца, масло, хлеб, какая-то зелень.

– Яичницу могу сделать, – сказала Эстер.

– Умеешь?

– Умею.

Эстер достала сковороду, разбила яйца. Кира села за стол, смотрела. Эстер готовила быстро, ловко – несмотря на то, что пальцы ещё болели, руки помнили. Она добавила масло, зелень, посолила. Через пять минут яичница была готова.

Кира попробовала. Сделала большие глаза.

– Вкусно! – сказала она. – Ты так готовишь?

– А что тут сложного? – пожала плечами Эстер.

– Яичницу я и сама могу, но у тебя… не знаю. Вкуснее.

Эстер не ответила. Она села напротив, смотрела, как Кира ест.

– Ты вообще много чего умеешь? – спросила Кира.

– Не знаю, – ответила Эстер. – Готовить умею. В детдоме научили.

Кира не стала спрашивать про детдом. Только кивнула и продолжила есть.

Потом они мыли посуду. Кира стояла рядом, вытирала тарелки. Эстер смотрела в окно – на тёмное небо, на редкие звёзды.

– Хорошо здесь, – сказала Кира.

– Да, – согласилась Эстер.

Они легли спать – Кира на диване, Эстер на своей кровати. Долго не засыпали. Кира что-то говорила, Эстер отвечала коротко. Потом тишина. Эстер закрыла глаза. Не спалось. В голове крутились формулы, даты, правила. И голос Киры – ещё где-то на заднем плане.

– Эстер, – позвала Кира.

– М?

– Ты спишь?

– Нет.

– И я нет.

Молчание.

– Завтра ещё математику доделаем, – сказала Кира.

– Хорошо, – ответила Эстер.

Она закрыла глаза. И уснула.

На следующее утро Кира заметила, что Эстер ходит в одной и той же одежде – чёрные штаны, серая толстовка. Другой не было.

– У тебя есть что-то ещё? – спросила Кира.

– Нет, – ответила Эстер.

– Совсем?

– Совсем.

Кира покачала головой.

– Так нельзя. Пошли в магазин.

– Не хочу, – сказала Эстер.

– А я хочу. Пошли.

Кира позвонила Дарье Сергеевне, спросила, можно ли взять деньги. Дарья Сергеевна сказала – можно. Эстер не спорила. Сил не было. Они пошли в торговый центр. Кира тащила её от одного магазина к другому, прикладывала к ней вещи, вертела перед зеркалом, просила померить. Эстер мерила. Не нравилось ничего. Кира всё равно покупала – джинсы, свитер, две футболки, толстовку.

– Теперь ты человек, – сказала Кира, когда они вышли из магазина.

– Спасибо, – ответила Эстер.

– Не за что.

Через несколько дней к ним зашла Норна. Кира сказала, что они будут готовиться к контрольной вместе. Норна принесла свои учебники, села за стол, открыла первую страницу. Она посмотрела на Эстер, на её чёрные волосы, на серые глаза. Ничего не сказала. Только спросила:

– Ты как?

– Нормально, – ответила Эстер.

Норна кивнула. Открыла учебник.

– Начинаем.

Они занимались несколько часов. Норна объясняла спокойно, чётко, без лишних слов. Эстер слушала. Кира иногда вставляла свои комментарии, но Норна шикала на неё, и Кира замолкала.

После занятий Норна не уходила. Сидела, пила чай, смотрела на Эстер.

– У тебя волосы… – начала она.

– Чёрные, – закончила Эстер.

– Я не о том.

– А о чём?

– Они красивые, – сказала Норна. – Раньше были чужие. Теперь – свои.

Эстер не ответила. Норна не стала продолжать. Но потом, когда Эстер проходила мимо, Норна вдруг протянула руку и взъерошила её волосы. Эстер удивилась.

– Что ты делаешь?

– Ничего, – сказала Норна. – Просто хотела потрогать.

Эстер не возражала. Норна взъерошила их снова. Потом ещё раз. Кира засмеялась.

– Ты что, кошку гладишь?

– Нет, – ответила Норна. – Эстер.

Она убрала руку. Эстер поправила волосы. Ничего не сказала.

Акцент. Чёртов акцент.

Эстер заметила его не сразу. Сначала просто показалось, что слова звучат иначе. Потом поняла – из-за ударов в горло что-то изменилось. Голос стал ниже, хриплее. И акцент – тот самый, французский, который она прятала годами, – вернулся. Она не могла его контролировать. Не могла спрятать. Каждое слово, где была буква «Р», звучало мягко, горлово, по-чужому.

Кира заметила первой.

– Ты говоришь с акцентом, – сказала она. Не спросила – утвердила.

– Знаю, – ответила Эстер.

– Это из-за…

– Да. Из-за ударов.

Кира смотрела на неё. Не жалела. Не отводила глаз.

– Круто, – сказала она.

– Что круто? – не поняла Эстер.

– Акцент. Он… необычный. Красивый.

Эстер не ответила.

– Скажи что-нибудь, – попросила Кира.

– Что сказать?

– Ну… «рыба». Или «рак». Или «раз, два, три».

Эстер вздохнула. Ведь Киа уже слышала его.

– Рррыба. Рррак. Рраз, два, тррри.

Кира засмеялась.

– Класс! Давай ещё!

– Не буду, – сказала Эстер.

– Ну пожалуйста!

– Нет.

Кира не настаивала. Но после этого дня она часто просила Эстер повторить какое-нибудь слово с «Р». Эстер ругалась, но иногда соглашалась. Акцент забавлял Киру. И, казалось, даже нравился.

– Ты теперь как француженка, – сказала Кира однажды.

– Я всегда была француженкой, – ответила Эстер.

– Но теперь это слышно.

Эстер не ответила. Она не знала, радоваться этому или нет.

Дома.

Эстер сидела за учебниками. За окном темнело. Дарья Сергеевна ещё не вернулась. Кира ушла час назад. Эстер осталась одна. Она читала параграф о химических реакциях, ничего не понимала. Закрыла книгу. Открыла снова.

В дверь постучали.

Эстер подняла голову. Вошла Норна. Без Киры. Одна.

– Можно? – спросила она.

– Да, – ответила Эстер.

Норна села за стол, положила перед собой тетрадь. Посмотрела на Эстер. На чёрные волосы. На серые глаза. На шрамы на лице.

– Я пришла помочь, – сказала Норна. – С химией.

– Спасибо, – ответила Эстер.

Они занимались. Норна объясняла, Эстер слушала. Молча. Спокойно. Без лишних слов. Норна не говорила о волосах, не говорила об акценте, не говорила о шрамах. Просто учила.

Эстер была благодарна. Не сказала. Но благодарна.

После занятий Норна собрала тетради, встала. Посмотрела на Эстер. Снова взъерошила её волосы.

– Ты как кошка, – сказала Норна.

– Почему? – спросила Эстер.

– Не знаю. Просто.

Она ушла. Эстер осталась одна. Сидела, смотрела в стену. Думала. О школе, о тренировках, о Кире, о Норне, о Дарье Сергеевне, о Хикари. О том, что жизнь потихоньку налаживается. Не быстро. Не гладко. Но налаживается.

Эстер взяла учебник, открыла на нужной странице. И продолжила читать.

Глава 33 Возвращение

Май выдался тёплым и солнечным. Снег давно растаял, на деревьях появились первые листья. Воробьи орали так громко, что казалось – они радуются за всех, кому не хватает голоса. Эстер сидела на крыльце дома Дарьи Сергеевны, смотрела на небо и думала. Через неделю ей исполнялось семнадцать. Восьмое мая. Она запомнила эту дату – не потому, что любила дни рождения, а потому, что Лоран Винсент вырвал её из прошлого, когда зачитывал её настоящее имя. С тех пор прошло почти полгода. Почти полгода боли, физиотерапии, перевязок, снов без снов, страха, что она никогда не вернётся. Почти полгода, как она не держала мяч в руках. Почти полгода, как она не слышала свистка Хикари.

Эстер знала – возраст всплывёт. Документы, справки, разрешения – всё это должно было решиться. Дарья Сергеевна не раз говорила, что разберётся, но Эстер не верила. Слишком много обещаний было сломано раньше. Слишком много раз её предавали те, кто обещал помочь. Но Дарья Сергеевна не предавала. Дарья Сергеевна держала её, когда она падала. Дарья Сергеевна вытащила её из того подвала, из того ада, из той темноты. Дарья Сергеевна была здесь. И Эстер не знала, как ей за это благодарить.

Зазвонил телефон. Эстер взяла – Кира. Трубка дрожала в руках – Кира не умела ждать.

– Ты дома? – голос Киры был возбуждённым, почти визгливым. Эстер слышала, как она тяжело дышит – наверное, бежала.

– Да, – ответила Эстер.

– Не уходи! Я сейчас прибегу!

Кира не соврала. Через десять минут она уже стояла на пороге – запыхавшаяся, с красными щеками, в распахнутой куртке, с растрёпанными рыжими волосами, которые выбились из хвоста. Она скинула кроссовки прямо в коридоре, не дожидаясь приглашения.

– Ты чего? – спросила Эстер.

– Мы возвращаемся! – выпалила Кира. – Ты возвращаешься! Хикари сказал – с понедельника ты с нами! На площадку!

Эстер не знала, радоваться или нет. Внутри что-то дрогнуло – не боль, не страх, что-то другое. Что-то, чему она не знала названия. Она ждала этого момента почти полгода. Каждый день, каждую ночь, каждую минуту. И вот он наступил – а она не знала, что чувствовать.

– Ты рада? – спросила Кира, глядя ей в глаза.

– Не знаю, – честно ответила Эстер.

– А я знаю – да! Пойдём, я тебя обниму!

Она обняла Эстер. Крепко. Так, что затрещали рёбра – они ещё не до конца срослись. Эстер не сопротивлялась. Просто стояла, чувствуя тепло чужого тела, чужого дыхания, чужого сердца, которое билось где-то рядом. Она не умела обнимать. Никто не учил её. Но сейчас – было правильно. Или почти правильно.

Они зашли на кухню. Кира села за стол, положила ноги на стул. Эстер поставила чайник. Молчали. Кира смотрела на неё. Эстер чувствовала этот взгляд – тёплый, живой, нетерпеливый.

– Ты изменилась, – сказала Кира.

– Знаю.

– Волосы чёрные. Глаза серые. Акцент французский. – Кира перечисляла, загибая пальцы. – Ты как новый человек.

– Я та же, – ответила Эстер.

– Нет, не та. Но мне нравится.

Кира улыбнулась. Эстер не ответила.

Чайник закипел. Эстер заварила чай – мятный, тот, что любила Дарья Сергеевна. Поставила чашки на стол. Села напротив.

– Хикари сказал, что ты готова, – сказала Кира.

– Я не готова.

– А он сказал, что готова. Я ему верю.

Кира отхлебнула чай, поморщилась – горячо. Поставила чашку, подула.

– Ты не представляешь, как я по тебе скучала, – сказала она. – На тренировках. Без тебя. Вильям бесит, Юрий бесит, Лорс молчит, Норна читает. Одна ты нормальная была.

– Я ненормальная, – ответила Эстер.

– Это я ненормальная. А ты – просто другая.

Кира засмеялась. Эстер не понимала, чему она смеётся. Но улыбнулась – уголками губ.

Через час пришёл Юрий. Без звонка, просто зашёл – Кира открыла ему дверь, и он перешагнул порог, как к себе домой. Скинул кроссовки, прошёл на кухню, сел на свободный стул.

– Привет, – сказал он, глядя на Эстер.

– Привет, – ответила она.

– Ты возвращаешься, я слышал.

– Похоже на то.

Юрий усмехнулся, сунул руки в карманы. Откинулся на стуле, посмотрел в потолок.

– Знаешь, – сказал он, – Кира так волновалась, когда тебя не было. Все эти месяцы. Ходила сама не своя. По ночам не спала. Мне звонила. Говорила, что ты не вернёшься. А я ей говорил – вернётся. Куда денется? – Он покачал головой. – Теперь мы тебя ни за что не отдадим. Поняла?

Эстер смотрела на него. Не знала, что ответить.

– Поняла, – сказала она.

– Вот и хорошо, – Юрий кивнул. – А то без тебя скучно. Одна Кира – не вывозит.

– Эй! – возмутилась Кира. – Я вывожу!

– Ну-ну, – усмехнулся Юрий. – Вывозишь.

Кира швырнула в него прихваткой. Юрий поймал, положил обратно на стол.

– Ладно, – сказал он. – Я пошёл. У меня ещё дела.

Он встал, но уходить не спешил. Посмотрел на Киру. Тем странным взглядом – мягким, тёплым, почти нежным. Эстер не видела его таким раньше. Юрий всегда был хмурым, резким, иногда злым. А сейчас – смотрел на Киру так, будто она была солнцем. Или чем-то ещё. Тем, чему Эстер не знала названия. Она поняла. Не спросила. Просто поняла.

– Чего смотришь? – спросила Кира, заметив его взгляд.

– Ничего, – ответил Юрий. – Ладно, бывайте.

Он вышел. Дверь хлопнула.

Через полчаса пришла Норна. С книгой, как всегда. Без стука. Просто зашла – дверь была не заперта. Кивнула Эстер, села на диван, открыла книгу. Кивнула Кире. Спросила:

– Ты вернулась?

– Похоже на то, – ответила Эстер.

– Хорошо, – сказала Норна и снова уткнулась в книгу. Но через секунду подняла голову. – Надолго?

– Не знаю.

– Навсегда, – сказала Кира вместо Эстер. – Она навсегда.

Норна посмотрела на Киру, потом на Эстер. Во взгляде Эстер читалось что она с этим не совсем согласна.

– Хорошо, – повторила она. – Тогда я рада.

Они сидели вчетвером – Эстер, Кира, Юрий (который ушёл, но вернулся – забыл телефон), Норна. На кухне Дарьи Сергеевны. Кира говорила без остановки – про тренировки, про Хикари, про то, как скучала. Юрий иногда вставлял свои комментарии, подкалывал Киру, но без обычной злости. Норна молчала, иногда поднимала голову от книги и смотрела на Эстер. Эстер молчала. Слушала.

– Короче, – сказал Юрий, – мы тебя не отдадим. Никому. Поняла?

Он подошёл к Эстер и взъерошил её волосы. Чёрные, настоящие, чужие. Эстер дёрнулась, но не отстранилась. Только посмотрела на него – удивлённо, даже растерянно.

– Руки убрал, – сказала она.

– Не уберу, – усмехнулся Юрий. – Привыкай. Теперь ты с нами. Навсегда.

Он убрал руку, но волосы остались растрёпанными. Эстер не стала их поправлять.

Кира засмеялась. Норна подняла голову, посмотрела на них, покачала головой и снова уткнулась в книгу.

Эстер перевела взгляд на Юрия. Он смотрел не на неё – на Киру. Тем самым взглядом. Эстер не знала, заметила ли это Кира. Наверное, нет. Кира была слепа к таким вещам. Или делала вид. Эстер не знала.

Она подумала – хорошо, что есть кто-то, кто смотрит на Киру так. Даже если Кира этого не видит.

– Чего смотришь? – спросил Юрий, заметив её взгляд.

– Ничего, – ответила Эстер.

– Ну-ну.

Он отвернулся. Кира продолжала говорить. Норна читала. Эстер смотрела на них и думала. О том, что эти люди – её команда. Её друзья. Её семья. Не по крови. По выбору. По тому, что они остались, когда другие ушли. Что они верили, когда она сама в себя не верила. Что они ждали, когда она готова была сдаться.

Она не знала, заслужила ли их. Не знала, сможет ли отплатить. Но знала – она попробует.

Следующим был Хикари. Он пришёл утром, без звонка, без предупреждения. Дарья Сергеевна открыла ему дверь, и они долго о чём-то говорили на кухне. Эстер не слышала слов – только голоса. Тихие, спокойные. Потом Хикари позвал её.

Она вышла в коридор. Хикари стоял у двери, держал в руках форму. Тёмно-синюю, с белыми полосками. Форму «Сов». Ту самую. С четвёртым номером. Он протянул её.

– Твоя, – сказал он. – Четвёртый номер. Как и раньше.

Эстер взяла форму. Провела пальцами по ткани. Мягкая, новая, пахнет магазином. Но не чужой. Она помнила этот запах. Помнила, как в первый раз надела её. Как чувствовала себя почти дома.

– Спасибо, – сказала она.

– Не за что, – ответил Хикари. – Ты в нашей команде. Мы тебя не отдадим.

Эстер кивнула. Слова были простыми, но в них было что-то большее. Что-то, что она не умела называть.

– У тебя же день рождения на следующей неделе? – спросил Хикари.

– Да, – ответила Эстер. – Восьмое мая.

– Придёшь?

– Приду.

Хикари кивнул и ушёл. Дверь закрылась за ним тихо, почти бесшумно.

Эстер осталась одна. С формой в руках. Смотрела на неё и не верила. Почти полгода. Почти полгода боли, сомнений, страха, физиотерапии, учёбы, ночных кошмаров, дней без солнца. И вот – она возвращается. Не та, что раньше. Другая. С другими волосами, другими глазами, другим голосом. Но всё ещё Эстер. Или уже нет. Она не знала.

Дарья Сергеевна вышла из кухни, встала рядом. Посмотрела на форму, потом на Эстер.

– Ты готова? – спросила она.

– Не знаю, – ответила Эстер.

– А я знаю. Ты готова.

Она обняла Эстер. Эстер прижалась к ней. Не плакала. Не умела. Но внутри стало тепло. Там, где раньше была только пустота. Там, где жили страх, боль, одиночество. Там, где она похоронила себя много лет назад.

Эстер закрыла глаза. И подумала – может, не все люди уходят. Может, есть те, кто остаётся. И, может быть, она нашла их.

Солнце светило в окно. Воробьи орали. Запах весны был везде – в воздухе, в земле, в её лёгких.

Она была жива. Она возвращалась. И это было главным.

Глава 34 Подарок

Эстер почти забыла про день рождения. Тренировки шли одна за другой, Хикари гонял их без жалости, пальцы болели, ноги гудели, но она не жаловалась. Она была здесь. На площадке. В форме. С командой. Это было главным.

Восьмое мая приближалось незаметно. Эстер не считала дни. Не ждала подарков. Не хотела ничего. Только играть.

За день до дня рождения, после тренировки, Хикари попросил её задержаться. Команда ушла в раздевалку. Эстер осталась стоять у сетки, вытирая лицо краем футболки.

– Подойди, – сказал Хикари.

Она подошла. Хикари держал в руках коробку. Небольшую, деревянную, тёмную. Ни ленты, ни банта – просто коробка. Эстер смотрела на неё и не понимала.

– Это тебе, – сказал Хикари. – Прислали.

– Кто? – спросила Эстер.

– Не знаю. Лежало у входа в спортзал. Написано твоё имя.

Он протянул коробку. Эстер взяла. Коробка была тяжёлой. Она открыла крышку.

Внутри лежали оковы. Те самые. Которыми Лоран Винсент приковал её к стене в подвале. Металлические, тяжёлые, ржавые. Эстер узнала их сразу – по царапинам, по потёртостям, по запаху. Она не могла дышать. В глазах потемнело. Руки задрожали.

Под оковами лежала бумажка. Маленькая, белая, сложенная вчетверо. Эстер развернула её. Одной строкой:

«С семнадцатилетнем, доченька».

Почерк Лорана Винсента. Она узнала его. Тот же, что много лет назад. Те же буквы, те же закорючки. Эстер смотрела на бумажку, и внутри всё оборвалось. Холод пробежал по спине, сердце замерло, потом забилось где-то в горле. Она не могла дышать. Не могла говорить. Только стояла и смотрела.

– Эстер? – голос Хикари донёсся будто издалека. – Что там?

Она не ответила. Закрыла коробку. Поставила на тумбочку у стены.

– Ничего, – сказала она. – Пойду.

– Ты бледная.

– Всё нормально.

Она развернулась и пошла к выходу. Не оборачивалась. Не останавливалась. Шла, пока ноги несли. В раздевалке никого не было – все уже ушли. Эстер села на скамейку, закрыла лицо руками. Сидела так несколько минут. Потом встала. Переоделась. И пошла на тренировку. Будто ничего не случилось. Будто не было ни коробки, ни оков, ни бумажки. Будто Лоран Винсент не напоминал ей, что она его дочь. Что он знает, где она. Что он не забыл.

Тренировка была странной. Эстер вышла на площадку. Кира уже разминалась. Юрий подавал мячи. Норна стояла в углу, натягивала наколенники. Вильям – его сегодня не было, уехал куда-то – оставил пустое место на скамейке. Лорс молчал, как всегда.

Хикари свистнул. Тренировка началась. Сначала разминка. Бег, прыжки, растяжка. Эстер делала всё на автомате, но тело не слушалось. Ноги были ватными, руки дрожали. В голове крутилась одна мысль – коробка. Оковы. Бумажка. «С семнадцатилетием, доченька». Она не могла выбросить это из головы. Не могла забыть. Не могла перестать чувствовать холод, который разлился по телу, когда она открыла крышку.

Хикари поставил их играть в квадрат. Эстер оказалась в одной команде с Кирой и Юрием. Против – Норна, Лорс и ещё одна девчонка, имени которой Эстер не запомнила.

Кира дала пас. Эстер приняла. Отдала обратно. Кира выложила мяч на атаку – Юрий ударил. Мяч ушёл в аут. Хикари свистнул.

– Моро, соберись, – сказал он.

– Собрана, – ответила Эстер.

Но она не была собрана. Она была где-то далеко. В том подвале. В той темноте. В тех цепях. Она слышала голос Лорана, чувствовала его руки, видела его улыбку. Эстер тряхнула головой, отгоняя воспоминания.

Кира дала пас снова. Эстер прыгнула. Ударила. Мяч влетел в сетку. Аут.

– Моро! – крикнул Хикари.

– Я знаю, – ответила Эстер.

Она не знала, что делала. Руки не слушались. Ноги не слушались. Голова гудела. Она видела мяч, но не могла сконцентрироваться.

В какой-то момент она заметила Вильяма. Он стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на неё. Не отрываясь. Эстер не поняла, когда он вернулся. Не поняла, сколько он там стоит. Но он смотрел. И в его взгляде было что-то такое, от чего Эстер стало не по себе.

Она отвернулась.

Тренировка продолжалась. Эстер играла из рук вон плохо. Подачи уходили в аут, приёмы были неточными, атаки – слабыми. Юрий крикнул ей что-то, она не расслышала. Кира толкнула её в плечо.

– Ты где? – спросила Кира.

– Здесь, – ответила Эстер.

– Не здесь. Ты в другом месте.

Эстер не ответила.

Хикари остановил игру. Подошёл к ней снова.

– Моро, – сказал он. – Ты сегодня не в форме.

– Знаю.

– Иди отдохни. Переоденься. Завтра новый день.

Эстер хотела возразить, но не стала. Кивнула, пошла в раздевалку.

В раздевалке она села на скамейку, закрыла глаза. Перед глазами всё ещё стояла коробка. Оковы. Бумажка. «С семнадцатилетием, доченька». Она не знала, как Лоран найди её. Не знала, как он узнал, где она. Не знала, что ему нужно. Знала только одно – он не отпустит. Никогда. Пока она жива.

Она открыла глаза. Посмотрела на свои руки. Они дрожали. Она сжала их в кулаки, разжала. Снова сжала.

Дверь открылась. Вошёл Вильям.

Он не сказал ни слова. Просто подошёл к её сумке, которая стояла у шкафчика. Открыл молнию. Эстер смотрела на него, не понимая.

Вильям достал из кармана маленький пакетик. Положил в сумку. Застегнул молнию.

– Что это? – спросила Эстер.

– Ничего, – ответил он.

– Вильям.

– Лимонные конфеты. Твои любимые.

Эстер смотрела на него. Она не знала, откуда он узнал, что это её любимые конфеты. Не помнила, чтобы говорила ему. Не помнила, чтобы кто-то говорил. Но он знал.

– Откуда… – начала она.

– Не важно, – перебил он. – Ешь. Когда захочешь.

Он развернулся и вышел. Дверь закрылась.

Эстер осталась одна. Сидела, смотрела на сумку. Потом встала, подошла, открыла молнию. Достала пакетик. Лимонные конфеты. Те самые. Кислые, в жёлтой обёртке.

Она не знала, что чувствовать. Не знала, что думать. Просто стояла и смотрела на конфеты.

Потом положила их обратно. Застегнула сумку. Села на скамейку.

Закрыла глаза.

Дышала.

Она не знала, сколько просидела так. Может, минуту. Может, час. Потом встала, переоделась, вышла из раздевалки.

В коридоре стоял Хикари.

– Эстер, – сказал он. – Что в коробке?

– Ничего, – ответила она.

– Не ври.

– Подарок. От прошлого.

Хикари смотрел на неё. Не отводил взгляд.

– Ты можешь мне сказать. Если захочешь.

– Не хочу, – ответила Эстер.

Она прошла мимо. Хикари не остановил её.

Дома Эстер закрылась в комнате. Села на кровать, обхватила колени руками. Смотрела в стену. Думала. О Лоране. О том, что он вернулся. О том, что он не забыл. О том, что он будет ждать.

Она вспомнила оковы. Они были в коробке. Эстер не выбросила её. Не смогла. Коробка осталась в раздевалке, на тумбочке. Эстер не знала, что с ней делать. Не знала, кому рассказать. Не знала, что будет дальше.

Потом она вспомнила конфеты. Лимонные. Кислые. Её любимые. Вильям положил их в сумку. И не спросил ничего.

Эстер не знала, что это значит. Не знала, почему он это сделал. Не знала, откуда он узнал.

Но внутри стало чуть теплее.

Совсем чуть-чуть. Но стало.

Она легла на кровать. Закрыла глаза. Не спала. Просто лежала.

За окном темнело. Дарья Сергеевна ещё не вернулась. Эстер была одна.

Она не плакала. Не кричала. Не звала на помощь.

Просто лежала и смотрела в потолок.

И ждала.

Не завтра. Не помощи. Не чуда.

Просто ждала. Потому что делать больше было нечего.