Поправка.

Глава 0. Небылицы.

Я смотрел на удаляющийся посёлок, и воспоминания в голове проносились сами собой.

В прошлой жизни меня звали Игорь.

Я рос без отца и единственным путешествием за всю мою жизнь, если это можно так назвать, была командировка в Питер.

Ни женой, ни уж тем более детьми я так и не обзавёлся. Я всю свою жизнь посвятил работе и фактически жил на ней же.

И даже умер я за рабочим столом.

Посреди расчёта, на середине строки, так и не дописав расчёт. Моё сердце просто остановилось. Без предупреждения и без причины, которую можно было бы найти заранее.

Двадцать с лишним лет я искал в конструкциях слабое место до того, как оно себя покажет.

А своё не заметил.

Во второй жизни меня назвали Стейном. Я родился в маленьком северном поселении на отшибе мира в доме, где пахло дымом и рыбой — это было первое, что я запомнил.

Первый год я запомнил плохо. Свет от очага. Чужую речь над головой. И тело, которое не хотело слушаться вовсе — ни рука, ни голова, ни даже собственный рот.

Имя мне дали по деду. Деда я не застал: он умер ещё до моего рождения.

Поэтому отец за полгода до моего рождения бросил обозы, с которыми ходил на юг, и принял дом. Об этом я узнал позже, по кускам, из разговоров за столом.

Сестре было пять. Она долго разглядывала меня сверху, а потом ткнула пальцем в щёку. Наверное, проверяла, настоящий ли.

Мать отогнала её полотенцем.

Язык дался мне не сразу, он не был похож ни на один из тех, что я знал в нашем мире.

Взрослая голова понимала, что учить надо, и учила, а детский рот не справлялся со звуками и путал их, живя своей жизнью. Я неделями злился на собственный язык — буквально.

К четырём годам я уже перестал полностью коверкать звуки и стал говорить внятно. А мать начала учить меня письму.

И вот тут я так же застрял.

Письмо было похоже больше на руны, но читались они как буквы. Их было двадцать четыре отдельные руны, и почти все были согласными.

Гласные же в основном образовывались из связок согласных и тех немногочисленных гласных.

При этом писалось это всё змейкой, каждое отдельное предложение начиналось справа налево и затем с краю поворачивало слева направо.

Я, чтобы разобраться, как это устроено, потратил ещё года два только на изучение письма.

Ужин в нашем доме без саги не обходился. Иногда рассказывал отец, но чаще мать. У неё это выходило лучше.

Про Хравна Одноглазого, который поспорил с морем и отдал ему глаз. Про жену рыбака, которая переспорила зиму. Про две луны, которые однажды сошлись в небе. И ещё огромное количество.

Моей любимой была сага об убийце великанов.

Я слушал и вынимал из саг то, что в них могло быть на самом деле. Кто что отдал. Кто что получил. Что бывает с тем, кто медлит.

Отец же рассказывал в основном истории из своей жизни.

Про обоз на юг. Про южную кашу с маслом, от которой всю обратную дорогу мутило троих из шести.

— А тебя? — спросила как-то Хельга.

— А я ел мало, — сказал отец. — Я был умнее.

Мать закашлялась, подавившись травяным отваром, который пила в этот момент.

Ещё — про человека на скале. Тот ударил сверху, с высоты, и лодку внизу у воды разрубило пополам. Отец говорил, что видел это сам.

Из таких рассказов у меня и складывался мир.

В этом мире у человека открывались врата. Сила шла через тело человека, и это было нормой.

Магия была настоящей. А всё остальное было как в ранней истории нашего мира: дерево, камень, вёсла, парус. Из зерна, что привозили с юга, мать готовила хлеб и резала его тонко.

Когда что-то не ладилось, говорили: «на всё воля моря». Упоминаний богов я никогда не слышал. Только в некоторых сагах, что рассказывала мать.

Я решил, что мир ещё молод. Руками в нём уже умеют многое. А на то, чтобы кто-то сел и подумал, как сделать проще, руки ни у кого не доходили.

И решил, что это можно поправить. Осторожно. По одной вещи.

Мне было пять, когда я попробовал в первый раз.

Ночью прошёл дождь, и отцовская лодка на гальке набрала воды по щиколотку. Отец вычерпывал её деревянным черпаком.

Я сидел рядом на камне и смотрел, как он это делает.

Утром, на берегу, это выглядело долго. На воде, в шторм, это означало ещё и то, что на вёслах становится на одного меньше.

Про помпу я думал уже неделю.

Устройство простое. Труба, поршень, два клапана, рычаг. Кожа на прокладки — кожи в посёлке хватало. Дерева — тем более.

Трудность была в другом. Ни трубы, ни поршня, ни клапана в здешнем языке не было. Были вёдра, черпаки и вёсла.

— Отец.

— М.

— Можно сделать, чтобы вода сама шла вверх.

Он выплеснул черпак за борт.

— Это как? — Он удивлённо посмотрел на меня. — Вода вверх не ходит.

— Если её толкать — ходит.

— А это как? — спросил отец и зачерпнул снова.

Я набрал воздуха и начал сначала. Медленно. Только словами, которые он знал.

— Берёшь бревно. Длинное. Выдалбливаешь середину, чтобы получилась палка, пустая внутри. Как дудка, только большая.

— Дудка.

— Ставишь её одним концом в лодку. Вниз, в воду.

Отец черпал и слушал. Пока ещё слушал.

— Внутри ходит палка поменьше. На конце у неё кожаный круг. Тянешь её вверх — вода идёт за ней.

— Почему идёт?

На этом я и застрял.

Слова «давление» у них не было. Объяснить без него, почему вода лезет в пустую трубу, я мог только одним способом.

— Потому что ей больше некуда, — сказал я. — Палку вытянули, и там, где она была, ничего нет. А вода не любит, когда ничего нет.

Отец выпрямился и посмотрел на черпак, потом на меня.

— Дальше.

— А внизу дверца. Маленькая. Открывается только внутрь. Вода зашла — дверца закрылась, и назад вода уже не может.

— Дверца. В воде.

— Да.

— И кто её закрывает?

— Сама вода.

Он молчал долго. С края черпака ему на сапог капала вода, и он этого не замечал.

— И наверху вторая дверца, — добавил я, пока он не передумал слушать. — Толкаешь палку вниз, вода выходит через верхнюю. И за борт.

— Сама.

— Сама.

Отец поставил черпак на банку и сел на борт. Я уже понимал, что проиграл, даже ещё не начав спор. Только ещё не понимал насколько.

— Значит, вода, — сказал он, — сама открывает дверцу. Сама её закрывает. Сама лезет вверх, потому что там ничего нет. И сама уходит за борт.

— Если качать.

— Если качать, — согласился отец. — Черпаком тоже надо качать. Я вот и качаю.

Он смотрел на меня так, как будто с ним заговорила рыба.

— Кто тебе это рассказал?

— Никто. Я сам придумал.

Это было ошибкой. Я понял это по тому, как у него сошлись брови.

— Не выдумывай небылиц, — сказал отец. — Дверцы в воде. Хочешь, чтобы из лодки уходила вода, — учись работать руками.

Он взял черпак с банки и протянул мне.

Черпак был тяжёлый. До обеда я вычерпывал лодку и думал.

Не о помпе. О том, что в моём прошлом мире когда-то жгли и за меньшее. Женщин, которые знали травы. Людей, которые говорили, что вода, земля и небо устроены иначе, чем принято.

Магия тут была делом обычным. Но что в этом мире считают небылицей, а что — чем-то похуже, я не знал.

Лодку я тогда вычерпал досуха, и отец проверил.

Через год я попробовал ещё раз. Проще. И уже не наедине.

Лодки вернулись с промысла к отливу. Отцовская ушла дальше и ещё была на воде.

На отливе борта стояли низко, и корзины с рыбой подавали снизу на настил. Двое внизу поднимают, двое наверху принимают, а женщины уносят.

Хравн, сосед с северного края, ругался на весь причал. У него, как всегда, что-то было не завязано.

Я сидел на краю настила, свесив ноги, и смотрел, как он в пятый раз поднимает над головой полную корзину.

— Хравн.

— Чего тебе?

— А если поставить столб?

— На кой? — сказал Хравн и поднял шестую. — Тебе зачем?

— Вот тут. У края. А на столб жердь, как коромысло. С одной стороны корзина, с другой — камень.

Хравн опустил корзину на настил и выпрямился, держась за спину.

— И?

— Пустую корзину тянешь вниз, в лодку, — камень поднимается. Наложил рыбы, отпустил — камень опускается и тянет корзину вверх. Сама идёт. А ты только поворачиваешь.

— Сама, — повторил Хравн.

Женщина с корзиной остановилась послушать, перехватила ношу поудобнее и пошла дальше.

— То есть камень работает за меня.

— Да.

Хравн подумал.

— А кто тогда будет работать за камень?

Сверху засмеялись. Хравн не смеялся. Он смотрел на край настила, туда, куда я показал, и прикидывал что-то.

— Тяжёлый камень нужен, — сказал он наконец.

— Чуть легче полной корзины, — сказал я. — Чтобы пустая сама не взлетала.

Он посмотрел на меня уже по-другому. Не как на мальчишку, который что-то болтает, а как на того, кто ответил слишком уж быстро для своего возраста.

Над дальним берегом фьорда полыхнуло.

Я начал считать удары сердца, не думая.

Гром пришёл нескоро. Длинный, катящийся.

— Далеко, — сказал я. — Где-то с краю того берега ударил.

— Ты-то откуда знаешь? — спросил кто-то сверху.

— Посчитал.

— Чего посчитал?

— Гром.

Засмеялись уже громче. Хравн поднял седьмую корзину.

Через некоторое время полыхнуло второй раз — ближе, над горловиной. Я считал. Гром пришёл почти вдвое быстрее.

— Повернула, — сказал я. — Идёт к нам. Скоро будет тут.

Никто больше не засмеялся. Над горловиной вода стала тёмной полосой, и полоса шла к причалу.

Хравн посмотрел туда, потом на меня.

— Корзины наверх, — сказал он. — Живо.

Ливень накрыл причал, когда последнюю корзину уже несли к сушилу.

Вечером про это говорили у сушила. Утром — у колодца. Через день — на всём причале.

Говорили разное. Что мальчишка Хальвара угадал грозу, как угадывает его отец.

Что отец-то угадывает по воде, вратами, а мальчишке врат взять неоткуда. Что шестилетний не должен говорить о вещах, которые даже взрослые не понимают.

И что кто-то ему, видно, нашёптывает.

Отец вернулся с воды на третий день и узнал всё раньше, чем снял сапоги.

Меня он позвал за дом, туда, где мать не слышала.

— Про дверцы в воде ты сказал мне, — сказал он. — Про гром — всему причалу. Ещё и столбы Хравну советовать вздумал.

— Он сам спросил зачем.

— Стейн.

Я замолчал.

— Хватит, — сказал отец. — Небылиц хватит. Люди говорят. О нашем доме и так есть кому говорить.

— И что говорят?

— Разное. — Он потёр лицо ладонью. — Мне не надо, чтобы говорили такое.

Он не кричал. Он вообще редко на кого-то кричал.

Взгляды я заметил через неделю.

На причале замолкали, когда я подходил. Не все и не сразу, но я это заметил. Одна женщина взяла сына за руку и увела, ни разу не посмотрев в мою сторону.

Меня это напугало.

Не отец. Не слова. А то, как быстро взрослые люди, которые знали меня с рождения, начали смотреть на меня как на что-то чужое.

В прошлой жизни я читал, чем такое кончалось. Площадь, костёр, толпа, в которой каждый по отдельности никому зла не желал.

Я перестал ходить на причал. Сидел дома и помогал матери, пока она не начала выгонять меня на улицу.

Через пару месяцев всё забылось. У людей появились свои заботы, и Хальваров мальчишка перестал быть одной из них.

Про плату кровью мне рассказали, когда мне было семь.

Если беда пришла с воды и клан решил, что причина в человеке, этого человека не убивают. Его отводят на луды при отливе, оставляют там и уходят.

Если к утру он жив — море его не взяло. Значит, причина не в нём.

Я спросил, а как же те, кто просто не умеет плавать.

Мне сказали, что это глупый вопрос.

Я потом сидел на тёплом камне и смотрел вниз, на луды, которые на отливе торчали из воды чёрными спинами.

Костра у них, выходит, не было. У них было море.

С тех пор я боялся пробовать что-то ещё.

Тело у меня было детское. И оно хотело своего.

Реветь из-за упавшей ложки. Смеяться до икоты, когда Рольф падал с забора. Бежать куда-то просто так, потому что ноги сами бегут. Взрослый во мне смотрел на это и морщился.

И проигрывал. Каждый раз.

Гормоны, наверное. Или то, что у семилетнего голова всё-таки семилетняя, сколько бы в неё ни положили сверху.

Однажды вечером я сидел на склоне над фьордом и думал, что воюю не на той стороне.

Детство — единственное время, когда никто от тебя ничего не ждёт. Ни дом, ни клан, ни море. Потом этого времени не будет. Никогда.

А я его трачу на то, чтобы объяснять Хравну коромысло.

Я перестал сопротивляться.

Рольф был моим ровесником, третьим сыном из небогатой ветви. Он приходил за мной с криком от калитки.

Мы спорили на щелбан, чья лодка первой покажется в горловине. Рольф проигрывал и спорил снова, потому что считал, что в следующий раз повезёт.

Один раз ему повезло. Он неделю ходил по посёлку и рассказывал, что у него дар.

Мы лазали по сушильным навесам, пока нас не прогоняли. Кидали камни с причала, кто дальше. Я научился плавать раньше Рольфа и не упускал случая ему об этом напомнить.

Про помпу я не вспоминал. Почти.

Иногда, глядя, как кто-то черпает лодку, я ловил себя на том, что опять рисую в голове клапан. И отпускал.

Так я дожил до девяти.

А в девять я вспомнил, что отец когда-то сказал: «Учись работать руками».

Мастерская Брина стояла у самых причалов. Туда носили сундуки, петли, вёсла, сломанные уключины. Брин был гномом и лучшим мастером в трёх фьордах.

Я пришёл к нему утром.

В мастерской было холодно и пахло смолой и мокрым деревом. Инструмент висел на стене не от большого к малому, а как-то по-своему, и я сразу попытался понять, в чём порядок.

Так и не понял.

Брин посмотрел на меня и спросил:

— Зачем пришёл?

— Учиться.

— Чему?

— Работать руками.

Он помолчал.

— Дерево не любит, когда его торопят, — сказал Брин. — Завтра приходи до рассвета. Опоздаешь — можешь вовсе не приходить.

Я пришёл затемно.

Первые месяцы он давал мне обрезки и молча забирал всё, что у меня выходило. Утром клал рядом две вещи: свою и мою. И ничего, ни разу, не объяснял.

На третьем месяце я держал заготовку, которая никак у меня не выходила, и злился. Злился так, как умеют злиться только дети.

И внутри у меня что-то сдвинулось.

Не громко и не больно. Было закрыто — и стало открыто.

Дерево в руках заговорило. Я знал, где у него жила, где трещина, куда поведёт через год. Знал сразу, без усилия, как знаешь, что рука — это рука.

Вторые врата. В девять лет — рано даже по нашим меркам.

Первых у меня так и не было.

Посёлок узнал об этом за неделю. Вторые без первых — так не бывает. Об этом говорили у сушила и на причале, и на этот раз я был ни при чём.

Брин сказал об этом одно.

— Руки у тебя теперь есть, — сказал он. — Голову приложишь сам.

В одиннадцать приезжал мастер с юга, которого оплатил отец, отдав долю с промысла за полгода.

И всё ради того, чтобы он повторил то, о чём и так все знали. Первых нет. Не закрыты. Их просто нет, а вторые в норме.

Мне было двенадцать, когда я спросил отца про соседей.

Он сидел у очага и чинил шкот. Я сидел напротив и смотрел, как у него ходят пальцы.

— Отец. А как попасть в другую страну?

— В какую?

— В любую. К соседям. На юг.

Отец засмеялся. Коротко, но по-настоящему.

— Сложно, — сказал он. — Но можно.

— Как?

— Можно стать хорошим купцом. Начинать надо уже сейчас. Лет через двадцать, если голова на месте, заведёшь нужных людей и будешь торговать с соседями сам.

— Двадцать лет.

— Может, и быстрее.

— А ещё?

— А ещё можно стать хорошим бойцом. И наняться в охрану к такому купцу. — Он не поднял глаз от шкота. — Я так ходил.

Пальцы у него на один вдох остановились. Потом пошли дальше.

Бойцом становились через врата.

Я кивнул и сложил оба ответа туда же, куда складывал всё, что пока нельзя было применить.

В долгий ящик.

Через несколько месяцев после этого разговора Хельга пришла вечером на площадку за домом, бросила мне под ноги палку и сказала:

— Вставай.

— Зачем?

— Затем, что у тебя нет врат, а защищать себя как-то надо.

Я встал. И меня в первый же день отходили палкой так, что мне было больно даже спать. Но бросить я не решился.

Так и проходили мои дни: днём я работал у Брина. Вечером Хельга гоняла меня по площадке. Ночью я пытался открыть врата, которых у меня не было.

Шестнадцать мне исполнилось в середине лета.

Глава 1. Вдоль берега.

Весло мне досталось не по руке.

Я понял это не сразу. Сначала просто не попадал в общий загреб и злился на себя. Потом разглядел рукоять. Она была залоснена выше того места, где лежали мои ладони.

На ладонь выше. Человек был явно крупнее меня.

— Не спеши, — сказал Вемунд. — Смотри мне в спину. Не на воду.

Я стал смотреть ему в спину. Пошло намного лучше.

Борт был походный. Тот самый, каких у кромки стояло сорок восемь: широкий, тяжёлый, без паруса, на двадцать с лишним человек.

Гребцов на нём шло шесть.

Половина вёсел лежала вдоль бортов, связанная попарно. Хёскульд сказал, что домой идут налегке и торопиться некуда.

Платы он не брал.

— Вёсла возьмёте, — сказал он. — Ты и вон тот, со шрамом. Маг пусть сидит, от него всё равно толку не будет.

Свенн садился на вёсла молча, ещё до того, как он начал говорить. Кассий тоже промолчал.

Сортировкой вещей занимались на первой стоянке в темноте. Мешок, точило, свёрнутая кожа, топор Свенна поверх всего. Переложили всё, что каталось и могло мешаться, больше такого быть не должно.

У Кассия была та же сумка, с которой он пришёл осенью, и тубус через плечо. Тубус он взял в первый раз с того дня, как мы вернулись со льда. Он заглянул в него, немного посмотрел и, кажется, кивнул своим мыслям.

Хельга ушла в конце зимы, на север, двенадцать дней хода. Мы теперь расходились с ней в разные стороны с каждым загребом.

Горловина осталась позади и ушла за мыс.

К полудню следующего дня открылась вода. К вечеру мы уже прошли Тресковый фьорд.

Я был там осенью с Кассием — день пути на юг, семьсот дворов. Дальше начиналось то, чего я ещё не видел, но от ожидания меня потряхивало изнутри. Я уже был в предвкушении нашего пути.

Но от дня ко дню ничего не менялось. Тот же берег, те же камни, та же серая вода.

Я почему-то ждал, что что-то изменится.

В носу остались четыре дыры — по две с каждой стороны от штевня.

Свежие, не залитые смолой, чуть больше пальца. Я знал сверло, которым их били: у Брина в мастерской висело, второе от края.

Между дырами дерево было светлее.

Я прошёл в нос и положил пальцы в дыры. Края обмяты — станок дёргало на волне, и его тянуло на нагелях.

Станки мы поставили за три недели ожидания. На шестнадцать штук больше, и я начал понимать тех, кто меня хвалил. До сих пор не понимаю, как мы успели столько.

— Наш мы сняли на кромке, — сказал Хёскульд. — Хорошая была штука.

— Он бил только через нос или вбок тоже?

— Через нос. — Он призадумался. — Вбок не успевали разворачивать или просто некогда было. Я это уже слабо помню.

— Четверых мы тогда на воде потеряли, — сказал он. — Из двадцати двух. Вот это помню хорошо.

Он больше ничего не добавил, и я тоже не стал ничего спрашивать.

Ночевали в каком-то посёлке, на причале. Названия посёлка я на другой день уже не вспомнил.

Кассий сошёл на берег с Хёскульдом и вернулся с рыбой, хлебом и мешочком соли. Платил он.

Я достал свой мешочек.

— Убери, — сказал Кассий.

— Это общее.

— Это посёлок дал тебе.

— Тебе так-то.

— Мне хотели дать плату, которой я не просил. Тебе это пригодится на то, что будет после дороги. — Он повернул ко мне лицо. — Считай, что я держу твои накопления в целости.

Я убрал.

Пересчитал ночью, когда все легли. Сорок три серебряных и медь.

Мать зашила мне в шапку два медяка. Я нашёл их на третий день и оставил как есть.

На четвёртой стоянке я пошёл с Кассием за едой и стал считать.

Треска, две большие, — три медяка. Мы между собой в посёлке рассчитывались чем-то взамен. Работой или вещами. Монеты были в ходу лишь в торговле между кланами. Я ни разу ничего не покупал у тех, кто к нам приплывал, обычно этим занимался отец с Хельгой.

— Дорого? — спросил Кассий.

— Не знаю. Мне не с чем сравнить.

— Правильный ответ, хоть пока ты и не понял насколько. — Он отсчитал медь и не торговался. — Через неделю будет дороже. Через год ты будешь вспоминать этот причал как дешёвый.

— Сильно дороже?

— Чем южнее тем людей больше, товара больше и, соответственно, конкуренция, оттого и цены будут расти. А на юге и вовсе вся морская рыба привезённая и оттого стоит дорого.

Хлеб был кислый и тяжёлый, не такой, как печёт мать. Я съел его без особого удовольствия.

Гребцы про конунга говорили охотно и каждый о своём.

Рыжий говорил, что тот в молодости ходил за море наёмником и вернулся с чужим железом.

Вемунд говорил, что не в молодости и не за море.

Хёскульд слушал и не вмешивался в разговоры.

Дни на воде похожи один на другой сильнее, чем дни на берегу.

Просыпаешься от того, что кто-то перешагивает через тебя. Ешь холодное. Гребёшь до полудня. Ешь. Гребёшь до темноты. Снова ешь.

Вемунд пел, когда шли против волны. Слов в песне было немного, и все про то, что осталось недолго.

Ночевали не всегда на берегу. Когда причал не выходил к темноте, Хёскульд заводил борт под скалу и бросал камень на верёвке.

Спали как есть, между банок, подложив под голову мешок.

Ночь на воде длиннее ночи на берегу. Борт ходит, вода бьёт в дерево у самого уха, и всё время кажется, что кто-то встал. Наш прошлый поход мне запомнился по-другому.

С черпаком сидел в основном Кассий, он единственный, кому больше нечего было делать.

Иногда я или Свенн его меняли, в основном ближе к вечеру.

Кассий не спал ни в одну из моих вахт. Сидел на корме прямо и молчал.

Я спросил его один раз об этом, он ответил лишь, что всем старикам не спится.

Он выглядит далеко не старым. Но, зная, сколько ему, нельзя сказать, что он соврал.

К концу первой недели ладони уже перестали лопаться.

На седьмой день лопнула уключина у Вемунда — по старой трещине, наискось.

— Правь к берегу, — сказал Хёскульд.

— Не надо к берегу.

Он посмотрел на меня.

Запасная колодка у них была, а сидела плохо: гнездо разбито, и новая колодка ходила в нём как зуб в старой десне.

Я взял нож Эйвинда и стал резать клин.

Дерево пошло легко. Оно всегда идёт легко, когда я знаю, что́ хочу получить, — это единственное, что у меня открылось само и вовремя.

Клин сел. Я подбил его обухом топора Свенна и посадил колодку сверху.

Вемунд налёг всем весом. Держало отлично.

— Быстро это ты, — сказал он.

— Это не быстро. Быстро — это когда есть тиски.

Хёскульд ничего не сказал, но на другой день сам принёс мне треснувший черпак.

Свенн нашёл на второй стоянке выброшенное бревно, вытащил его на гальку и рубил каждый вечер. К пятому дню от бревна остались щепки, и ему пришлось искать следующее.

Я работал на камнях. Шаг, разворот, удар. Столба не было, бить приходилось в воздух.

Бить в воздух хуже. Рука не чувствует препятствий и привыкает не доводить удар. А это плохо.

Кассий на берег почти не сходил. Сидел на корме с тубусом на коленях и заставлял нас говорить на языке Лантира. Так называлось королевство, в которое мы направились.

Южный язык он вбивал в нас с зимы. Свенн его ненавидел.

— Скажи это ещё раз, — говорил Кассий.

— Я уже сказал.

— Ты сказал «мой отец — чайка».

Гребцы смеялись. Свенн повторил ещё раз.

К концу второй недели он мог спросить дорогу и купить хлеб. Я мог немного больше и всё равно понимал одно слово из трёх, когда Кассий говорил быстро.

На восьмой день я от нечего делать пытался удерживать энергию.

Зимой я выучился этому не сразу. Направлять, как выяснилось, я умел всегда — с девяти лет, с первого рубанка. Просто, как объяснил Кассий, я собирал крупицы, что находились рядом и что проходили сквозь тело, не задерживаясь. Собрать в одно место и не расплескать — никак не выходило.

Начало получаться лишь с подсказки Рольфа. И то удерживать достаточно долго всё ещё не получалось.

На воде было нечем занять голову. Грести и держать одновременно трудно; я сбивался, начинал заново и считал, сколько загребов удаётся продержать.

Восемь. Одиннадцать. Шесть.

Заодно я попробовал лить в руки на гребле. Вышло: весло пошло легче и глубже, борт повело влево.

— Ты чего воду мучаешь? — сказал мне Вемунд.

Дальше я лил ровно столько, чтобы никто не заметил.

На девятнадцатом заходе я смотрел в спину Свенна и увидел рябь.

Как над костром, только не вверх, а внутрь. Два пятна — одно ниже, одно выше.

Я моргнул, и всё пропало.

Я сбился на тридцать каком-то заходе. Пятна возвращались, если держать долго и не смотреть прямо. Стоило посмотреть прямо — исчезали.

Глаза резало, будто я целый день шёл по снегу и весь день светило яркое солнце.

— Что ты делаешь?

Кассий повернул ко мне голову.

— Стараюсь держать энергию в разных местах. Сейчас в глазах.

— Я вижу, что держишь. На кого смотришь?

— На Свенна.

— И что видишь?

— Два пятна. Мутные.

Кассий помолчал.

— Значит, дошло и до этого, — сказал он. — Это дают первые врата. По сути — единственное, что они дают, кроме самой энергии.

— Так у меня нет первых.

— У тебя на их месте дыра, которая точно так же даёт тебе энергию. Смотреть она никак не мешает.

Он сложил карту в тубус и стал объяснять.

Три вещи: направить, собрать, удержать. Направлять и собирать я уже умел. Оставалось держать дольше, чем я могу сейчас. Ну ещё направлять больше и сжимать её, чтобы повышать концентрацию, но это уже практика.

— Насколько дольше?

— Насколько сможешь или пока не надоест.

— А потом?

— Потом концентрация.

Он сказал, что вначале видно первые трое врат. Они у всех самые крупные. Четвёртые я не увижу через год, и это нормально. Их видно становится только тогда, когда начинаешь различать энергетические каналы.

— Чем лучше держишь, тем больше видно. Чем дольше смотришь, тем лучше держишь. Одно тянет другое.

— Кто этим занимается?

— Лекари. Им иначе нельзя: чтобы что-то починить, надо видеть, что именно сломано.

— А бойцы?

— Бойцу видно, как в противнике идёт сила. Куда пошла, сколько. — Кассий пожал плечом. — Мастера этим владеют и говорят открыто. Просто все бросают на второй неделе, так как толку не видят.

— Почему?

— Не прибавляет ни силы, ни дальности, ни денег.

Я посмотрел на свои руки. На руках ничего не было.

— На себя смотреть — последнее, чему учатся, — сказал Кассий.

Я посмотрел на него.

И ничего не смог разобрать: как на воду против низкого солнца, когда глаз хватает только рябь и ничего в ней не разбирает.

Кассий отвернул голову.

— Рано, — ухмыльнулся он.

Потом добавил, глядя на воду:

— И вот что запомни. Умеющих смотреть мало. Лекари, и на этом практически всё. Но тех, кто умеет, хватает. И это в основном мастера или люди их уровня силы.

— И что?

— И то, что такой, если посмотрит на тебя и увидит у тебя то, чего не бывает, то начнёт задавать неудобные вопросы.

— И если начнёт? Что делать?

— Тогда будешь врать, как можешь. Этому ты должен научиться в первую очередь.

К вечеру я просмотрел весь борт по одному.

У Вемунда — два: один в середине груди, другой ниже. У рыжего — один. У третьего гребца — два, второй выше и тусклее. У Хёскульда — два, оба плотные.

У Свенна — два. Нижний и верхний. Именно по Свенну я понял, где первые, а где третьи.

У троих не было ничего.

Пятеро из восьми.

Кассий говорил мне, что у нас на севере врата у каждого второго. Здесь выходило даже больше. Только людей на этот борт набирал конунг, а не берег.

Вемунд узнал, чем я занят, к утру знали уже все.

— Ну, скажи про меня.

— Первые и третьи. Как у Свенна.

— Первые и вторые, — сказал Вемунд. — Третьих у меня отродясь не было.

Второй узел у него был ниже. Не выше, как у Свенна.

Я отложил это к остальному, чего пока не понимал.

— А про Тьодольва?

Я посмотрел. Ничего.

— Ничего.

Рыжий заржал так, что сбился с гребка. У Тьодольва были первые. Открыл в двенадцать лет, на общем ритуале, и с тех пор ни разу к ним не обращался.

— Ты, парень, смотри лучше, — сказал он.

Кассий не смеялся.

— Ты видишь не врата, — сказал он мне вечером. — Ты видишь энергию, что в них ходит. У него из-за того, что он ими не пользуется, там настолько мало её, что ты её просто не видишь.

На другой день я смотрел на Хёскульда, пока он правил.

Нижний узел у него стоял ровно. А когда борт пошёл на волну боком и он налёг на руль, узел издал небольшой всплеск куда-то в сторону рук.

Как дошла сама энергия, я не разглядел.

Я держал, сколько мог, и поймал это ещё дважды — оба раза на волне.

— Он льёт в руки, — сказал я Кассию. — И даже не думает про это.

— Тридцать лет на руле. Он уже не умеет иначе.

— А если бы думал?

— Лил бы меньше и точнее. — Кассий смотрел на воду. — Я думаю, ты уже догадался, что те, которые ниже грудины, — это вторые. Он делает ровно то же, что и ты когда работаешь с деревом.

На одиннадцатый день задуло с юга, и Хёскульд завёл борт в бухту за косой.

— До темноты не пойдём, — сказал он. — Только потеряем больше времени.

Гребцы спали. Свенн вытащил из-под банки обломок весла и посмотрел на меня.

Мы разошлись по гальке.

Он часто бьёт сверху и слева. Зимой я на этом ловил его четыре раза из десяти, а к весне — шесть.

Здесь галька ехала под ногой, и я поймал его один раз.

Обломок весла достал меня в плечо, потом в бедро, потом под рёбра так, что я сел.

— Ноги, — сказал Свенн. — Ты их ставишь как на досках.

Я попробовал держать энергию и смотреть на него, как на борту.

Никуда я не успел посмотреть. Он положил меня на спину раньше, чем я собрал её.

— Ты чего замер?

— Ничего.

— Ты замер на месте.

Кассий сидел на камне и грел руки о кружку.

— В драке ты этого не увидишь ещё лет пять, может, даже десять, — сказал он. — А тот, кто может, точно противник не для тебя.

К вечеру ветер лёг. Свенн порубил ещё одно бревно, которое притащил откуда-то из небольшого подлеска, что был вдоль берега.

Свенн слушал, о чём мы говорим с Кассием, только вопросов не задавал.

На другой день сел рядом на банку.

— Ну рассказывай.

— Что? Я сам не знаю как.

— Тогда рассказывай, что знаешь.

Я рассказал. Он попробовал. Держал, судя по лицу, долго и очень зло. Что лицо покраснело, а глаза попытались вылезти из орбит. Аж испарина проступила на лбу.

Я чуть не заржал. Кассий сидел, смотря куда-то в воду, и улыбался.

— Ничего, — сказал он, наверное, через несколько минут.

— Попробуй не смотреть прямо, — сказал я. — У меня первый раз вышло заметить лишь краем глаза.

— Я так на рыбу смотреть могу. Но она хотя бы шевелится.

Он попытался снова только через день. Свенн сказал: «Пока не выйдет, я не успокоюсь».

На третий вечер он выпрямился и сказал, что видит у Кассия.

— Что видишь? — спросил Кассий.

— Лишь колебания вокруг, как от костра.

— Ну хоть честно.

Через день он увидел у Вемунда. Один узел, в середине груди.

Он сказал это тихо и мне одному, будто боялся спугнуть.

На стоянке я проснулся оттого, что на борту стало пусто.

Кассий стоял у воды и говорил вполголоса. Ровно, как отвечают, а не как когда думают вслух.

Никого рядом с ним не было.

Я лежал и не шевелился, пока он не вернулся.

Посёлки шли по берегу один за другим.

Все одинаковые. Причал, лодки на гальке, длинные дома, крытые дёрном, дым. Отличались числом дворов.

Чем южнее, тем их было больше.

Я считал по крышам, пока крыши считались. У нас четыреста дворов. На седьмой день, на стоянке, я насчитал больше пятисот.

Свой клан кончился ещё в середине третьего дня. Дальше берег менял хозяина ещё восемь раз. На одной стоянке нас позвали к огню. Старик спросил, правда ли, что на севере вода стала мёртвой.

Я сказал, что правда.

Он покивал и спросил, много ли утонуло.

Он думал, что мёртвая вода топит лодки. Я стал объяснять, и он потерял ко мне интерес раньше, чем я дошёл до тварей.

Чем южнее, тем меньше об этом знали. К концу второй недели уже не спрашивали вовсе.

— У них и своих забот хватает, — сказал Хёскульд. — У них прошлым летом мор на овец был.

Всего за две недели мы прошли больше трёх десятков поселений. Девять кланов, считая наш.

На четырнадцатый день Кассий сказал:

— Вот теперь земли конунга.

Я посмотрел на берег. Берег был такой же. Те же камни, тот же дёрн на крышах, те же лодки.

— Далеко до его города?

— Две недели.

Я положил весло на колени.

Девять кланов за две недели. Этот — десятый, и на него уходит столько же, сколько на все девять.

Я вспомнил площадку у горловины. Как он привёл своих и как их было много. Как потом прибыло ещё больше людей на стройку.

Все считали, что это про то, какой он человек и что за ним идут все кто только может.

Оказалось, это ещё и про то, сколько у него территорий.

— До тебя дошло, — сказал Кассий. Он не спрашивал.

— А главный город тогда какой? — спросил я.

— Большой. Ты такого ещё не видел.

— Сколько дворов?

— Дворами его никто не считает. — Кассий подумал. — Тысяч сто человек. Может, больше, я там был лишь мимоходом.

Наш посёлок — две тысячи. Пятьдесят таких, как наш, в одном месте.

— Довольно большой, — сказал я.

— Ты не сильно-то и удивился. Я думал скажешь, что такого не бывает.

Я быстро сообразил и ответил.

— Я это и хотел сказать, просто не успел.

Свенн спросил, сколько там кузниц. Кассий ответил, что не считал.

Свенн сказал, что тогда это не город, а враньё.

Кассий лишь ответил, что, похоже, нам ещё долго привыкать.

Высадились в тот же вечер.

Причалов было гораздо больше, чем у нас.

Я стал считать дворы по крышам и бросил: деревня уходила за холм, и края видно не было.

Кузниц было три. Я слышал, как бьют в двух, третью нашёл по углю на снегу.

Были лавки, в которых расчёт был только монетами, даже среди местных.

Были трактиры, что предоставляли ночлег. Ночлег стоил медяк с человека.

Дома всякий чужой на причале — событие. Все четыреста дворов знают об этом к ужину.

Здесь на нас посмотрел лишь мальчишка с ведром, взглянул на топор Свенна и убежал.

Больше на нас не обернулся никто.

Хёскульд ушёл к старосте говорить про людей и вернулся хмурый.

— Двадцать, — сказал он. — Обещали двадцать. Соберутся и пойдут своим ходом.

— Мало?

— Мне велено привезти столько, чтобы хватило на стройку. И к тому дню, когда купол будут открывать в первый раз.

— Его собираются открыть уже в ближайшее время?

Хёскульд посмотрел на меня так, будто я спросил, зачем зима.

— Мне велено лишь привезти людей, — сказал он.

Кассий в это время смотрел в огонь и лица не повернул.

Народу в общем доме было десятка три. Ели, пили, кто-то спорил у очага про цену на смолу.

Спорили долго и со счётом. Дома про смолу говорят всего два слова: есть или нет.

Хозяин носил пиво в глиняных кружках и брал за каждую отдельно. За дрова в очаге он тоже брал, но уже со всех, каждый, кто собирался сидеть, платил медяк.

Свенн выпил одну и от второй отказался потому, что опьянел уже с первой.

— Дома за это дали бы по шее, — сказал он.

— Дома ты бы и не посетил такое место.

Я решил посмотреть на других вторым зрением.

Узлы были у многих. Ровные, тусклые, у большинства были лишь одни, где-то у четвёртой части двое и разные.

Я сначала пытался считать и дважды сбился, потому что люди ходили с места на место, а я не успевал следить за всеми.

Дома я знал практически всех по именам. Все четыреста дворов.

Свенн толкнул меня локтем и спросил, чего я какой-то смурной.

— Ничего, — сказал я и продолжил наблюдать.

Я лёг у стены. За стеной работала кузня, хоть и уже было поздно — у нас в это время слышно только воду.

Я закрыл глаза и стал удерживать энергию.

Долго. И не заметил, как уснул.

Глава 2. Стужень.

Хёскульд сходил на берег в каждой деревне и возвращался с числом.

В первой обещали двадцать. Во второй тридцать пять. В третьей сорок, но из них десять — в середине весны, не раньше.

В третьей деревне я увидел проводы.

Они были на причале и провожали, похоже, всей улицей. Мать одного держала его за рукав и говорила что-то быстро, а он смотрел мимо неё, на воду, и кивал невпопад.

Ему было лет девятнадцать. Он был выше меня на голову и шире вдвое.

Я стоял на борту в двадцати шагах и смотрел, как это выглядит со стороны.

Оказалось, что со стороны это выглядит очень коротко. Пять или шесть ударов сердца — и всё, дальше человек идёт и уже не оборачивается.

Мне вдруг стало очень важно узнать, сколько раз обернулся я. Помню, что один. Но я помнил это без всякой уверенности.

Свенн подошёл и встал рядом.

— На стройку набирают, — сказал он. — Не на войну.

— Я знаю.

— Ну и чего ты хмурый тогда такой?

— Ничего.

Он постоял, поплевал в воду и ушёл к своему бревну.

Я складывал.

— Сто тридцать, — сказал я на шестой деревне.

— Сто тридцать, — согласился Хёскульд. — Надо вдвое больше.

— А если не дадут вдвое?

— Тогда привезу сто тридцать.

Он говорил про людей так же, как про доски. Не потому, что они ему безразличны. Просто их надо было привезти, и это была его работа, точно такая же, как и моя в мастерской.

Здесь народ набирали не так, как у нас, здесь просто называли число и шли дальше.

Гребли мы теперь меньше. Хёскульд не торопился, а к вечеру всегда находился причал.

От этого дни стали длиннее и скучнее, и я взялся за зрение всерьёз.

Кассий добавил к трём вещам четвёртую.

— Держать научился. Теперь сжимай.

— Как?

— То, что держишь, собери плотнее. В точку, а не в горсть.

Я попробовал. Ничего не вышло.

Я пробовал полдня, и к вечеру у меня разболелась голова так, что я не смог доесть.

На другой день вышло.

Разница была не в том, что стало видно больше. Разница была в том, что стало видно резче — как если протереть глаза после воды.

Узлы у Вемунда перестали быть пятнами. У них появился край.

Теперь я знал и то, где какие.

Первые — в середине груди, у всех. Вторые ниже. Третьи выше.

Я пересмотрел весь борт заново, как переписывают лист с ошибкой.

У Вемунда — первые и вторые. Вторые он и жжёт: он не только гребёт, он ещё и лодки чинит.

У Хёскульда — первые и вторые. У третьего гребца — первые и третьи, как у Свенна.

У Тьодольва — по-прежнему ничего. Хотя теперь, если очень долго держать и сжимать, в середине груди у него что-то было. Мутное и неподвижное, как вода подо льдом.

Я сказал об этом Кассию.

— Правильно, — сказал он. — Они у него есть. Просто в них очень мало идёт энергии.

— А если бы пошло нормально?

— Тогда он был бы другим человеком. И это уже не про врата.

Свенн догнал меня через четыре дня после этого.

Он объявил об этом на весь борт, чем испортил себе всю торжественность.

— Двое! У Хёскульда двое! Нижний и который выше!

— Тише, — сказал Хёскульд.

— Так двое же!

— Я в курсе, сколько у меня.

Гребцы ржали. Свенн сидел красный и довольный.

Меня это неожиданно задело.

Он начал позже и злился, что медленно идёт. И всё равно шёл следом, отставая лишь на несколько дней.

Тренироваться мы стали только на стоянках, потому что на борту было тесно.

Свенн рубил. Я работал по камням: шаг, разворот, удар.

Раз в два дня он брал обломок весла, и мы расходились по гальке.

Теперь у меня выходило подловить его два раза из десяти.

Дело было в ногах. Дома я дрался на досках, на утоптанном снегу или земле. На берегу мы с Хельгой так ни разу и не дрались. Галька едет, песок вязнет, камень скользит.

— Ты ждёшь, что земля тебя будет держать, — сказал Свенн. — А она не обязана.

Он сказал это без всякого злорадства, и от этого было обиднее.

На восемнадцатый день мне понадобилось дерево.

Черпак Хёскульда я починил ещё в начале пути, но трещина пошла дальше, и стало ясно, что нужен новый.

Я сошёл на берег и пошёл смотреть, что тут растёт.

Росла сосна. Росла берёза, кривая и низкая. Рос кустарник, названия которого я не знал.

Стуженя не было, а мне очень хотелось вырезать из него.

Я обошёл всю опушку. Потом прошёл вдоль воды до следующего мыса, хотя знал уже после первых ста шагов.

У воды сидел старик и вязал снасть. Я спросил, где у них берут стужень.

Он переспросил.

Я сказал ещё раз, медленно.

— Не знаю такого, — сказал он. — Это дерево или трава?

— Дерево.

— Нет у нас такого. У нас сосна, берёза и ольха у ручья.

Он спросил, на что мне. Я сказал, что на черпак. Он посоветовал ольху и объяснил, где ручей.

Ольха была хорошая. Из ольхи вышел нормальный черпак, гладкий, ровный, не сильно уступающий тому, который я бы сделал в мастерской.

Стужень весьма странное дерево, оно мягче сосны и тяжелее дуба. Оно почти не гнётся, но зато предметы, что из него сделаны, можно назвать вечными. Со временем, когда из него выходит вся влага, он становится твёрдым, как камень и, наверное, по прочности ему даже не уступает.

Над ним не надо долго думать. Кладёшь руку — и уже знаешь, где оно треснет через год, а где будет держать многие годы, пока не сгниёт всё остальное.

Я отметил, что, похоже, стуженя больше нет, — так же, как отмечал число дворов, и убрал туда же, куда убирал остальное.

На двадцатый день я спросил Кассия про воду.

Мы стояли у чужого причала, ждали, пока Хёскульд договорит со старостой, и делать было решительно нечего.

— Ты осенью ходил к воде, — сказал я. — До горловины и обратно. И что-то делал у камней.

— Мерил.

— Что мерил?

— Всё, что меряется. Соль, холод, сколько времени падает камень до дна. Течение на четырёх глубинах. Мёртвую воду с тобой вместе.

— Зачем?

Кассий посмотрел на воду, потом на меня.

— Ты уже знаешь зачем. Я это при всём клане сказал.

— Аномалия.

— Верно.

Он сказал это спокойно, будто мы говорили про цену на смолу.

— Я про другое, — сказал я. — Ты приехал один. Ты знал, что там твари?

— Нет.

— Но ты знал, что это аномалия и что в таких есть твари.

— Я знал, что след молодой. — Кассий поправил сумку под спиной. — Самый молодой из тех, что мне известны. Твари начинают выходить через столетия. Здесь до этого должно было быть далеко.

— И ты пошёл один.

— Тихую аномалию изучать одному удобнее всего. Ходишь неделями, ставишь метки, возвращаешься и смотришь, что изменилось. Никто не мешает, никто не задаёт лишних вопросов.

— А с тварями уже не получится.

— С тварями нельзя стоять на одном месте. А почти вся работа — это стоять на одном месте и ждать.

Я подумал.

— Поэтому ты всю зиму ходил не такой, как сейчас.

— Это какой же? — Кассий улыбнулся.

— Ну, грустный какой-то, как будто бы опоздал.

Кассий обернулся на меня.

— Ты это заметил?

— Я это заметил ещё осенью. Я просто тогда сравнить было ещё не с чем.

— Я не за сроком гнался, — сказал он. — Я потерял способ работать вообще. Это разные вещи, и вторая хуже.

Мимо прошёл Тьодольв с мешком и посмотрел на нас без всякого любопытства.

— Теперь я иду в Безмолвный город. Я это уже говорил, — сказал Кассий.

— Ты говорил один раз и мимоходом.

— Значит, теперь говорю второй.

— Это тоже аномалия?

— Там такое же место, только старое. И большое.

— Насколько большое?

— Ваша Ледяная бездна поместится в него тысячу раз.

Я попробовал это представить и не смог. Я просто отметил число и прошёл дальше, как ходят по доске через ручей.

— И его никто не трогает?

— Его стерегут. Школы и войско короля вместе. — Кассий смотрел на воду. — Внутрь пускают, но не поодиночке. Группами, по записи, и только за двумя вещами: бить тварей и брать то, что там родится.

— Что там родится?

— Что-то ценное. Различные кристаллические образования, разные травы с особыми свойствами. Ваша аномалия по сути только только родилась и в ней пока лишь только твари и то, даже их ещё не должно было быть.

— И это можно продать?

— Можно. Но половину заберёт корона.

Я сел ровнее.

— Половину?

— Половину.

— Это же грабёж.

— Это налог. — Он пожал плечом. — Правда, разница тут только в том, что от налога не отобьёшься.

Я думал об этом весь вечер. Дома у нас брали десятину на общее — сети, борта, зимний припас, — и десятина считалась тяжёлой.

Половина не помещалась у меня в голове рядом со словом «закон».

— Восемь мест, — сказал я потом. — Ты на съезде говорил, что у тебя на карте восемь.

— Восемь, — сказал Кассий. — Ледяная бездна восьмая и самая молодая. Остальные семь старше её на столетия и тысячелетия, и во многих я был лично.

Он сказал это и замолчал.

Я собирался спросить про Брина. Уже второй месяц собирался, и каждый раз находилось что-то важнее.

Здесь важнее ничего не было. Была вода, чужой причал и Кассий, который отвечал на всё подряд.

Но я так и не спросил.

Хёскульд вернулся с числом сорок и сказал, что мы отходим.

По языку Кассий гонял нас по-прежнему, каждый день, и Свенн по-прежнему его ненавидел.

— Спроси у меня дорогу до кузницы, — говорил Кассий.

Свенн спросил.

— Ты спросил, где кузнец живёт.

— И что? Я его там найду.

— Ты его найдёшь в постели, ночью, вместе с женой. С топором в руке и явно недружелюбным лицом.

Гребцы легли на вёсла и не могли грести дальше.

Свенн выучил кузницу за один вечер и больше её не путал.

Со мной Кассий занимался иначе: он просто переставал говорить по-нашему и ждал, пока я отвечу.

Первые дни, как он начал так делать, я молчал по полдня. Потом начал огрызаться на языке Лантира и обнаружил, что огрызаться выходит легче, чем говорить.

— Это нормально, — сказал Кассий. — Злость учит быстрее вежливости. На юге ты первым делом выучишь ругань, а потом уже цены, к которым эта ругань обращена.

Через день я попробовал ещё раз посмотреть на Кассия.

Держал долго, сжимал до боли в глазах, смотрел мимо, а не прямо.

Всё то же: вода против низкого солнца. Рябь, за которой ничего.

— Опять? — сказал он, не поворачиваясь.

— Опять.

— И не выйдет. Ещё долго.

— Почему у всех выходит, а у тебя нет?

— Потому что ты смотрел на людей, у которых видно три узла и от каждого идёт тонкая нить. — Кассий смотрел вперёд. — У меня видно не три, и там далеко не нитки. Ты пытаешься сосчитать искры в огне.

Он сказал это так же ровно, как говорил всё остальное. Но я к тому дню уже неплохо его понимал.

Он был явно доволен, что я пробую.

Про Гавань гребцы начали рассказывать за неделю до неё, и рассказывали так же, как про конунга, — каждый своё.

Рыжий говорил, что там есть улица, крытая крышей целиком, и по ней можно гулять в дождь, не намокая.

Тьодольв говорил, что там дома на несколько этажей, в которых могут жить до пяти семей и при этом держать лавки в этом же доме.

Вемунд сказал, что и то и другое правда, но что важнее другое: в Гавани за ночлег берут по-разному в трёх шагах друг от друга, и лучше пройтись в каждое и сравнить, кто и что предлагает и за какую плату.

— А стража там есть? — спросил его я.

— Стража там есть, — сказал Хёскульд. — Это тебе не у себя на берегу, где стража — это ты сам.

Свенн услышал, задумался и, кажется, обдумывал это до вечера.

— Мне не нравится, — сказал он потом. — Если есть кому меня защищать, значит, есть и от кого.

Про порт Хёскульд заговорил сам, на двадцать третий день плаванья.

— Монету держите в двух местах, — сказал он. — И не в поясе. Пояс режут первым.

— У меня топор, — сказал Свенн.

— Топор тебе не поможет.

— Это почему же?

— Потому что тот, кто тебя обчистит, не будет с тобой драться. Он тебя даже не тронет. — Хёскульд правил и не оборачивался. — Ты сам всё отдашь и потом полдня будешь думать, как это вышло.

Он рассказывал долго, и не по разу, и в этом было что-то от Асгейра, который объяснял устройство борта тем же ровным голосом трижды подряд.

Есть те, кто режет. Эти работают в толпе, у сходней и у лавок, и против них помогает только держать руку на кошеле.

Есть те, кто заговаривает зубы. Эти хуже. Они первыми заводят разговор, они всегда чем-то помогают, они знают, где дешевле, и они всегда идут в ту же сторону, что и ты.

— Правило одно, — сказал Хёскульд. — Кто первый заговорил — тот и вор. Не всегда, но чаще, чем хотелось бы.

— А если человек просто добрый? — спросил Свенн.

— Тогда ты потеряешь доброго человека, но сохранишь деньги.

Кассий слушал и не поправлял ни разу. Мне это показалось важнее самого рассказа.

Ещё Хёскульд сказал, что менялы в порту берут за обмен монеты, что это законно и что это грабёж.

Я спросил, сколько берут. Он сказал, что от одного до трёх медяков с серебряной, причём с каждого по-разному, в основном зависит от того, похож ли ты на человека из дальних кланов.

Я пересчитал свой мешочек в уме и понял, что если мне понадобится разменять всё, я потеряю больше сотни медяков просто за то, что похож на кланового.

В девятой деревне мне впервые предложили деньги.

Мы стояли у причала, я от нечего делать смотрел, как двое возятся с рулевой петлёй на большой лодке. Петля болталась. Они били по ней камнем.

Я смотрел на это ровно столько, сколько смог выдержать, и подошёл.

Я показал, где у них разбито гнездо, и сказал, что камнем они его только добьют.

Они переглянулись и отдали мне свой камень.

Я работал час. Свенн стоял рядом и подавал, что просили, — и не сказал ни слова про то, что он мог бы в это время рубить бревно.

Хозяин лодки достал кошель и спросил, сколько с него.

Я растерялся.

Дома за такое не платят. Дома тебе потом привозят рыбу, или чинят твою крышу, или просто помнят, и это надёжнее любой монеты, потому что монету можно потерять, а помнят долго.

Здесь я никого не знал и не собирался возвращаться.

— Два медяка, — сказал я.

Хозяин отдал два медяка не торгуясь, и по его лицу было видно, что он отдал бы и четыре.

Я держал их всю дорогу до борта.

— Ты назвал слишком мало, — сказал Кассий.

— Я вообще ничего не собирался называть.

— Это ещё хуже. — Он сел на своё место. — Запомни: если ты сделал работу и не назвал цену, её назовут за тебя. И она тебе может не понравиться.

Два медяка я положил не в мешочек, а в шапку, к материнским.

Мне не хотелось смешивать.

На двадцать пятый день у Свенна разболелись пальцы на ноге.

Те два, отмороженные. Он их отморозил давно, зимой, за три часа на льду, и с тех пор молчал про них так старательно, что это было слышно всем.

Здесь стало сыро и тепло, и он начал хромать.

— Тут есть лекарка, — сказал Хёскульд. — Хорошая. Полдеревни ходит.

Свенн сказал, что не пойдёт. Через час он всё же пошёл.

Дом стоял выше остальных, и внутри было жарко натоплено. Пахло чем-то кислым и травяным сразу.

Лекарка была старая и очень маленькая, мне по грудь. Она усадила Свенна на лавку, сняла с него обмотки и взяла стопу в руки.

И перестала на неё смотреть.

Она держала его ногу, глядела в стену и молчала. Свенн начал что-то говорить, она подняла палец, и он заткнулся.

Я понял, чем она занята, раньше, чем успел подумать, что делаю.

Я собрал. Сжал. Посмотрел.

Первые и третьи. Оба ровные, плотные, и от третьих шло в руки, как у Хёскульда на руле, только гораздо тоньше — не всплеск, а нитка, и её я мог различить.

Я успел удивиться тому, какая она тонкая.

Лекарка подняла голову и посмотрела прямо на меня.

Кассий встал.

— Мы благодарим за помощь, — сказал он. — Что нужно ещё для пальцев?

Он говорил быстро, шагнув при этом так, что оказался между мной и бабкой.

Лекарка ответила не сразу. Она осмотрела Кассия, затем Свенна и глядела ещё куда-то в сторону.

— Топлёный жир с травой, — сказала она наконец. — Мальчику греть, не мочить. И не бегать по холодной воде.

— Сколько?

— Два медяка.

Кассий положил на стол четыре и вывел меня за дверь раньше, чем Свенн успел обуться.

Свенн вышел через минуту, злой и слегка прихрамывающий.

— Куда вы? Она мазь не дала.

— Даст, — сказал Кассий. — Я заплатил вдвое. Постой у крыльца, тебе вынесут.

Мы отошли шагов на двадцать. Кассий остановился.

— Ты смотрел.

— Я смотрел.

— Я говорил тебе про лекарей.

— Ты говорил, что нельзя, чтобы смотрели на меня. Я смотрел на неё.

— Это одно и то же, — сказал Кассий. — Зрение — это энергия, собранная и сжатая в глазах. Кто видит достаточно хорошо, видит и то, куда она направлена. Ты направил её себе в глаза и смотрел на неё, стоя в двух шагах.

— Она разглядела?

— Не успела. — Он пошёл дальше по улице. — Она поняла только, что смотрят, и стала искать кто. Потому и глядела на всех, кого видела.

— И не нашла.

— И не нашла. Лишь потому, что ты был уже у меня за спиной.

Мы шли молча. Свенн догнал нас у причала, с горшочком и с обидой.

— Она сказала, у меня одна нога холоднее другой, — сообщил он. — Я и без неё знал.

— Грей, — сказал Кассий.

Ночью я долго не мог уснуть.

Я думал не про лекарку. Я думал про то, что до сих пор считал зрение своим делом, тихим и никого не касающимся, вроде счёта дворов.

А оказалось, что это как ходить с фонарём. Ты видишь дальше, но и тебя видно за версту.

Кассий сказал это на другой день сам, за завтраком, и почти теми же словами.

— Пока не научишься смотреть незаметно, не смотри на тех, кто умеет.

— Как научиться?

— Медленно. — Он подумал. — Держи плотнее и смотри дольше. Чтобы это была тонкая и концентрированная струйка, а не ведро. Ты пока делаешь всё наоборот.

С этого дня я перестал смотреть на людей на берегу и перешёл на гребцов, которые и так всё знали.

На двадцать восьмой день мы увидели дым.

Не один. Дым стоял над горизонтом полосой и не расходился — так, будто там жгли не очаги, а сам берег.

— Гавань, — сказал Хёскульд.

Ещё через полдня показались крыши.

Они шли по склону вверх, ряд за рядом, и не кончались там, где по всем моим прикидкам должны были кончиться.

Потом стал виден порт.

Мачт было столько, что берег за ними почти не читался. Свенн начал считать вслух, дошёл до сорока, сбился, начал заново и на пятидесяти бросил.

— Этого не может быть, — сказал он.

Он сказал это тихо, для себя, и я впервые за всю дорогу услышал, как у него дрожит голос.

Я смотрел и складывал.

Наш посёлок — четыреста дворов, две тысячи человек. Это — пятьдесят таких, слитых в одно место и поставленных во фьорд, улицы уходили зигзагами даже на скалы, в которых, судя по всему, когда-то прорубали отверстия в горе и селились прямо в ней.

Большой посёлок городского типа. С портом. И домами в горе, — подумал я про себя.

— Ты опять не удивился, — сказал Кассий.

— Чему тут удивляться. — Я пожал плечами. — Все на одном берегу, друг у друга на голове. Сельдь в бочке.

Кассий ухмыльнулся и ничего не ответил.

Мы сидели на вёслах и смотрели, как порт становится ближе.

Глава 3. Магни.

В порт заходили долго. Вода была забита. Борта стояли бок о бок, между ними шли лодки, между лодками шли другие лодки, и всё это как-то двигалось и никуда не врезалось.

Хёскульд правил молча и в какой-то момент перестал даже отвечать на вопросы.

Мы шли между чужих бортов, и я задирал голову.

Дома у нас самая большая лодка — Асгейрова, на тридцать два человека. Здесь такие стояли третьим рядом от берега, как мелочь, которую задвинули, чтобы не мешалась.

У стенки стояло то, чего я никогда не видел.

Корпус выше нашего почти втрое. Мачта одна, толстая, с реем поперёк. Борт обшит внахлёст, и обшивка шла так ровно, что я невольно стал искать, где мастер смошенничал.

Не нашёл.

— Вот на таком и пойдёте, — сказал Хёскульд. — Если найдёте место.

Мы приткнулись к свободному краю причала. Вемунд накинул конец, рыжий прыгнул следом.

И на этом наше небольшое путешествие кончилось.

Я шагнул на доски, они не качались, и от этого меня повело в сторону. Свенн перепрыгнул через борт, сделал один шаг и чуть не сел.

Хёскульд сошёл последним даже не качаясь. Он оглядел причал, потом нас.

— Ну, — сказал он.

Я не знал, что говорят в таких случаях.

— Спасибо, — сказал я.

— За что? Вы гребли наравне со всеми.

— За то, что взяли с собой.

Он подумал.

— Я тут ещё дней десять, — сказал он. — Пока людей соберу и пока их отсюда вытолкну. Может, ещё увидимся до вашего отхода.

— Может.

— Ты, малой, монету в поясе не держи. Я тебе говорил уже.

Он пошёл вдоль причала, и гребцы пошли за ним. Вемунд обернулся один раз и помахал нам.

Я стоял и долго смотрел в их удаляющиеся спины.

Страж нашёл нас раньше, чем мы дошли до конца причала.

Он был в кожаном доспехе с нашитой бляхой, на бляхе — медведь. Не молодой и не старый, лет тридцати с чем-то, и шёл он прямо к Кассию, ни на кого больше не глядя.

Я уже успел подумать, что это как раз то, о чём предупреждал Хёскульд: чужой человек заговаривает первым.

— Кассий? — сказал он.

— Кассий.

— Лейф. Городская стража. Вас ждали.

— Кто?

— Конунг вернулся месяц назад. Оставил распоряжение: встретить борт Хёскульда и всех, кто с ним придёт. Борт мы ждём уже восьмой день.

Кассий ничего не ответил.

Лейф продолжил.

— Пока вы в Гавани, расходы за счёт клана. Ночлег, еда, что понадобится в дорогу. Отдельно велено сказать причину, и я скажу дословно, как это передали мне.

Он выпрямился.

— Ваш маг поставил купол далеко не дешёвым артефактом и ничего не попросил взамен, нужно отблагодарить.

Кассий открыл рот.

Я знал, что он сейчас скажет. Он опять будет отказываться от платы, как это уже было в посёлке.

Поэтому монету я взял раньше, чем он открыл рот.

Она лежала у стража на ладони, я быстро протянул руку и взял её.

— Благодарим, — сказал я.

Свенн издал какой-то звук.

Кассий закрыл рот и посмотрел на меня.

Он смотрел довольно долго. И отвернулся, так ничего и не сказав, и я успел заметить, что лицо у него при этом было не то чтобы недовольное.

Монета была тяжёлая. Тяжелее серебряной раза в три, тёмная, не золото и не серебро — что-то своё, с медведем на одной стороне и с зарубкой на другой.

— Это не деньги, — сказал Лейф. — Это счёт. Показываешь — тебе дают то, на что ты указал. Раз в неделю всё сводят и присылают конунгу. Наглеть тоже не стоит, вы не сможете приобрести на неё что-то дорогое, это сперва проверят и уточнят.

— А я только хотел спросить, что если я укажу на всё подряд, — сказал Свенн.

Страж на это лишь улыбнулся.

Он объяснил, где стоят трактиры получше, кому показывать монету и кому не стоит. Сказал, где искать корабельных, если нужно на юг. Спросил, нужен ли провожатый.

Кассий сказал, что не нужен.

Лейф кивнул и ушёл, больше мы его не встретили.

Мы вышли с причала в город.

Первое, что меня ударило, — это запах.

Рыба, смола, дым, нечистоты, чужая еда, мокрая шерсть, лошади. Всё сразу и отовсюду.

Дома пахло явно лучше. Ну или я так запомнил.

Второе — шум.

Он не прекращался. Не громкий, а именно непрерывный, как прибой, только с голосами.

Я поймал себя на том, что жду тишины. А она всё никак не наступала.

Улица от причала шла вверх, и она была вымощена.

Я присел и посмотрел, как это сделано.

Камень колотый, подогнан по краю, швы забиты более мелким с песком и утоптаны. Никакого раствора. Уложено на песок, и уложено, похоже, давно — колеи уже выбиты, но камни при этом не разъехались.

Кто-то потратил на эту улицу очень много сил, времени и денег.

Дальше улица раздваивалась, и левая была крытая.

Не вся — шагов сорок, между двумя рядами домов, сверху настил на подпорах. Под настилом стояли лавки.

Рыжий не врал. Я это отметил и подумал, что теперь надо проверить и остальное.

И остальное тоже оказалось правдой.

Дома шли в несколько этажей, в них жило какое-то количество семей, внизу держали лавки. Улицы поднимались по склону зигзагом, и там, где склон становился скалой, дома уже не строили.

Их вырубали.

Я стоял и смотрел на дыру в камне, из которой шёл дым, и рядом была вторая, и над ними третья, и к каждой вела лестница.

— Закрой рот, — сказал Свенн.

И он сам открыл рот, когда увидел, куда я смотрел.

Стражники ходили по двое. Я насчитал четыре пары, пока мы шли до площади.

У нас было спокойнее: никакой стражи. Если что-то случилось, идут будить Асгейра, и он идёт разбираться, и он же наутро чинит то, что при разбирательстве сломали.

На площади я встал и решил прикинуть, сколько примерно людей в городе.

За сто ударов сердца мимо меня прошло примерно двести человек, у нас на центральной улице за это же время мимо меня прошло бы человек тридцать максимум.

Выходило около ста тысяч, может даже больше.

Число сошлось с тем, что говорил Кассий, и вот это меня и насторожило.

Я пересчитал. И понял, что считал не то: у нас люди сидят по дворам, а здесь они почти все на улице, и одни и те же проходят мимо меня по два раза.

Из потока на одной улице город не выведешь. Значит, я просто гадал, а не считал.

— Ты чего замер? — спросил Свенн.

— Ничего. Идём дальше.

Человек подошёл к нам у лестницы.

Молодой, чистый, с открытым лицом. Заговорил первым.

Сказал, что мы с дальней части севера — по одежде видно, — и что нам, наверное, нужен ночлег, и что он знает место, где берут вдвое дешевле, чем у причала, и что это в трёх поворотах отсюда, идти всего ничего.

Он не просил денег и был просто до отвращения приторно вежлив.

— Спасибо, не нужно, — сказал Кассий.

— Так вы хоть посмотрите. Тут совсем рядом.

— Не нужно.

— Пойдём, я вас сам провожу и даже могу договориться о скидке. — Он попытался взять меня за руку, но я успел отдёрнуть.

Свенн положил руку на топор, и он это заметил.

Незнакомец, похоже, быстро сообразил, что дело пахнет жареным, пожал плечами, пожелал доброго дня и поспешно ушёл искать других.

Мы прошли шагов двадцать.

— Он вроде ничего плохого не сделал, но я всем телом чувствовал какую-то неприязнь, — сказал Свенн.

— И не сделал бы, — сказал Кассий. — Он приведёт вас в место, где вы заплатите вдвое меньше, чем у причала, и втрое больше, чем оно стоит. И хозяин отдаст ему четверть. И так будет в лучшем случае.

Свенн теперь шёл и постоянно оглядывался по сторонам.

Я всё это время держал руку на поясе, как учили, и чувствовал себя каким-то дураком.

Потом посмотрел вниз и обнаружил, что мешочек-то цел, а вот тесёмка на нём была развязана.

Когда — не знаю. Я даже не могу сказать, кто ко мне подходил.

Я перевязал и переложил его за пазуху, а два медяка из шапки переложил в мешочек, потому что шапку с головы снять проще всего.

Трактир нашли на второй улице от порта, тот самый, про который говорил Лейф.

Внутри было темно, дымно и полно народу. За стойкой стоял здоровый мужик в переднике, и он посмотрел на монету, кивнул и записал что-то на дощечке, не задав ни одного вопроса.

Комнаты были наверху. Две.

— Мы со Свенном пойдём к корабельным, — сказал Кассий. — Надо узнать, кто идёт на юг и когда.

— А я?

— Ты укладываешь вещи в комнату и заказываешь еду. — И потому, что ты замер сегодня уже дважды. А замирать в городе можно либо дома, либо в трактире. И даже по поводу второго я бы подумал.

Свенн заржал и они ушли.

Я поднял сумки в нашу комнату и спустился назад в зал, сел в углу и стал смотреть.

Смотреть было особо не на что. Люди входили и выходили, за соседним столом играли во что-то с костями, у очага спорили про цену на канат, и никто ни разу не посмотрел на меня дважды.

Потом вошёл он.

Сначала я подумал, что это ребёнок. Он был мне по грудь, как лекарка.

Потом он повернулся, и я понял, что ошибся сильнее, чем когда-либо в жизни.

Он был шире меня вдвое. Не толстый — широкий, будто человека взяли и сжали сверху.

Кожа у него была бронзовая. Не загорелая — именно бронзовая, ровная, как хорошо протравленная медь.

Ото лба шла толстенная коса, а бока черепа были выбриты начисто. Борода спускалась почти до пояса и была заплетена в два жгута.

Руки я разглядывал дольше всего.

Они были размером с его же ноги. Кисти шире моей стопы. Пальцы толщиной с рукоять топора.

Он взял пинту у стойки, и она в его лапищах показалась мне игрушечной.

Я не мог отвести взгляд. Я знал, что так нельзя, — Кассий говорил, Хёскульд говорил.

И всё равно не мог.

Потом я сделал то, чего делать точно не следовало.

Я собрал, сжал и посмотрел.

Первые и третьи. Оба маленькие. Оба тусклые — тусклее, чем у Свенна, и тусклее почти всех, на кого я смотрел за этот месяц.

Я успел лишь удивиться.

— Ты чего палишь, задохлик?

Он сказал это, не поворачивая головы.

Голос у него был низкий и как будто сиплый, будто он им камни таскал.

— Извините, не хотел. Я просто первый раз вижу…

— Дворфа?

— Да.

— Ааа. — Он развернулся ко мне вместе со скамьёй. — Ты, похоже, из этих… как их… Недалёкий, короче.

Я моргнул.

Дома со мной говорили по-разному. Свенн четыре года смотрел на меня сверху вниз, и это было обидно, но это было честно: он думал ровно то, что говорил.

Так со мной не говорил никто и никогда.

— Слушай, — сказал я. — Ты бы фильтровал.

— Чего?

— Слова выбирай.

Дворф уставился на меня. Потом лицо у него сделалось такое, будто ему показали говорящую рыбу.

— Ты чё, неженка, что ли?

Недалёкий и неженка.

Я почувствовал, как начинаю закипать.

— В смысле недалёкий? — сказал я. — Объясниться не хочешь?

— А чего тут объясняться? — Он отхлебнул. — Вы там у себя сидите как рыба в бочке. Ничего не видите и ни черта не знаете. Как мне вас ещё называть?

Вот тут меня и накрыло. Я встал.

Он тоже встал, но пинту не поставил и смотрел на меня явно с вызовом, приподняв одну бровь.

Я думал ровно два удара сердца, и оба потратил на то, что уже знал: третьи у него маленькие и тусклые. Значит, тело у него немного крепче обычного. Значит, пройдёт.

Я влил в ногу немного энергии, шагнул и ударил с разворота в живот.

Удар вышел хороший. Лучший, наверное, за всю зиму.

Дворф грузно плюхнулся на пятую точку.

Я ждал явно не этого.

Я ждал, что он пролетит пару шагов, снесёт стол и, может, начнёт фильтровать то, что говорит. Я видел, как от такого удара отлетал Свенн, а Свенн тяжелее меня в полтора раза.

Этот просто сел.

Он посидел на полу, поставил пинту рядом с собой — аккуратно, чтобы не разлить, — и поднял на меня глаза.

Глаза наливались кровью.

Он встал одним движением, оттолкнувшись одной рукой, и ударил.

Я ушёл от этого удара. Я даже успел обрадоваться, что ушёл, и решил, что сейчас достану его в открытый бок.

Вторая рука пришла раньше моего удара.

Я поставил блок, потому что так учила Хельга: если не успеваешь уйти — встречай.

Блок снесло вместе со мной.

Я не почувствовал, как рука сложилась. Я почувствовал только, что моя же ладонь врезалась мне в скулу, а потом спина ударилась о камень стены, и я сполз по ней вниз.

Во рту появился металлический привкус.

— Ну, малой, — сказал дворф. — Ты это сам начал.

Я поднялся, держась за стену.

В голове было пусто и очень ясно — так бывает, когда всё лишнее выбило вместе с воздухом.

Я перестал считать, сколько могу удержать.

Я влил в ногу столько, сколько влезло, и ещё сверху, так что зазвенело в ушах, и ударил с разворота в голову. В ту же скулу, в которую он попал мне.

И попал.

И он не отлетел.

Он упал и немного проехал по полу — как проезжает мешок с песком, если его толкнуть.

Меня это сбило больше, чем всё остальное.

Человек от такого удара должен был улететь в другой край трактира.

Его будто приклеили к полу. И это была даже не догадка, а то, что я видел своими глазами.

Дворф подорвался.

Он не встал, как встают в таких случаях, — он оттолкнулся от пола одной рукой, и на этот раз его подбросило.

Я успел подумать, что бить его, похоже, бесполезно.

И придумал.

Бросок. Если он такой тяжёлый, значит, всё держится на том, что он стоит. Оторви его от пола — и он никто.

Я зашёл ему за спину. Я даже сделал это красиво, как мы отрабатывали с Хельгой на снегу.

Я обхватил его поперёк и потянул вверх.

Он не сдвинулся.

Я потянул сильнее. Я влил в спину и в ноги всё, что у меня было, и потянул так, что перед глазами пошли пятна.

Он стоял.

Не упирался. Не расставлял ноги. Он просто стоял на месте, как стоит наковальня.

Я успел подумать: этого не бывает.

Потом он ударил назад локтем под рёбра, и весь воздух из меня вышел.

Затем он развернулся и ударил точно в лицо.

Дальше была темнота.

Очнулся я оттого, что мне на лицо что-то лили.

Холодное, горькое и с пеной. Оно затекло в нос, и я закашлялся и сел.

Дворф стоял надо мной с пустой пинтой в одной руке и с полной в другой, из которой он пил.

— Живой, — сказал он с явным одобрением. — Будешь?

Он протянул мне ту, из которой пил сам.

— Нет.

— Ну как хочешь.

Он допил её залпом, не отрываясь, поставил обе на стол и сел напротив меня прямо на пол.

Сидя мы оказались одного роста.

Он вытер бороду ладонью и протянул руку.

— Мир? Зла не держи, мы, дворфы, свой базар вообще не фильтруем.

Рука была как лопата.

Я подумал секунду и пожал. Ладонь у него была сухая и твёрдая, будто держишься за корень.

— Магни, — сказал он.

— Стейн.

— Крепкий ты парень, Стейн. — Он потрогал свою скулу и поморщился. — После твоего попадания я уже плыл. Ещё раз бы прилетело — наверное, отрубился бы.

Я не знал, что ему на это отвечать.

Мне было шестнадцать, я сидел на полу трактира, и меня только что похвалил человек — то есть дворф, который меня вырубил.

Никогда в жизни я себя не чувствовал так хорошо и так глупо одновременно.

— А ещё, — сказал Магни, — забавно ты придумал. Поднять меня. Хотя неудивительно, ты же про дворфов ничего не знаешь.

— А что не так?

— Так мы, дворфы, дети земли. — Он развёл лапами. — Если мы сами того не захотим — нас поднять невозможно.

И заржал.

Он ржал долго, откидываясь назад и хлопая себя по колену, и в конце концов начал икать.

Я сидел и складывал.

Значит, дело было не в весе. Значит, я всё посчитал правильно и всё равно ошибся, потому что считал не то.

Тусклые врата. Маленькие врата. Я построил на этом весь удар — и удар прошёл, и толку от него не было никакого, потому что его тело держалось не на вратах.

Я не знал про них ничего. Ноль. И это было ровно то, о чём он и говорил про меня с самого начала.

Над нами кто-то встал.

Трактирщик. Тот самый, здоровый, в переднике. Я поднял голову и увидел то, чего до сих пор не замечал: два перевёрнутых стола, один сломан, помятую кладку на стене, разбитую скамью, лужу пенного и разбросанные черепки. А ещё то, что в трактире кроме нас никого не осталось.

Я стал считать убытки и досчитал примерно до того места, где у меня заканчиваются сорок три серебряных.

— Не беспокойтесь, — сказал трактирщик. — Ремонт всё равно за счёт конунга, его давно надо было обновить.

И улыбнулся. Очень широко.

Я хлопнул себя ладонью по лбу.

Восемь дней их человек ждал нас на причале. Расходы за счёт клана, ночлег, еда, что понадобится в дорогу.

Вот такой подарок мы им и преподнесли.

Кассий и Свенн вошли, когда Магни как раз объяснял мне, что бить дворфа в живот — это вообще самое бесполезное, что можно придумать, потому что там у него не живот, а бочка с камнями.

Они остановились в дверях.

Свенн посмотрел на столы. Потом на меня. Потом на дворфа. Затем снова на меня.

Кассий смотрел на мою скулу, и лицо у него было очень усталое.

— Это Магни, — сказал я. — Он дворф.

— Я вижу, — сказал Кассий.

— Мы немного подрались.

— Это я тоже вижу.

Я начал рассказывать.

Свенн сел на уцелевшую скамью и начал смеяться. Он смеялся примерно столько же, сколько до этого смеялся Магни, и в конце тоже начал икать.

Я рассказал коротко: про то, что пялился, про недалёкого, про то, что решил, будто у него слабое тело.

Про то, как пытался его поднять, я рассказал самым коротким образом, но Магни всё равно вставил своё и опять заржал.

— Дети земли, — сказал Кассий.

— О! — обрадовался Магни. — Хоть один нормальный.

— Я больше ста лет назад видел, как четверо взрослых мужиков пытались на спор сдвинуть одного вашего с места, — сказал Кассий. — Он в это время ел.

Магни посмотрел на него внимательнее.

— Больше ста лет назад, значит.

— Примерно.

— Ну ладно, — сказал Магни и больше об этом не спрашивал.

Пенное принесли всем, включая меня, и я взял, потому что отказаться второй раз было бы уже невежливо.

Магни рассказал про себя коротко и без всякого стеснения.

Идёт на юг. В школу кулака — ту, что в столице Лантира, куда берут по отбору.

Я поставил кружку.

— В Школу Пустой Руки?

— В неё. А ты откуда знаешь?

— Я туда же иду.

Магни посмотрел на меня, потом на мою скулу, затем опять на меня.

— Ну, неудивительно, — сказал он. — Дерёшься ты нормально.

Своё он уже потратил.

На Севере бесплатная попытка даётся один раз и навсегда — не раз в год, как на юге, а один раз за всю жизнь. Он её потратил дома, у своих, четыре года назад.

Не взяли.

— Почему? — спросил Свенн.

— Потому что я тогда был дурак, — сказал Магни спокойно. — Сейчас я дурак немного поменьше.

— Уменьшился, что ли? — спросил Свенн уже улыбаясь.

— Зубы лишние, что ли? — спросил у него Магни.

И они оба заржали.

На юге отбор идёт каждый год. Значит, надо на юг.

— Мне бы в компанию, — сказал он. — Одному на такое расстояние — это долго и скучно. Я тут уже неделю попутчиков ищу.

Кассий сказал, что нам надо это обдумать.

— Обдумывайте, — согласился Магни. — Только сразу скажу, чтобы вы не думали ничего лишнего: за себя я плачу сам. Денег у меня немного, но на дорогу хватит, а нахлебником я не пойду.

Мы вышли втроём за дверь.

— Ну и? — сказал Кассий.

— Он меня вырубил, — сказал я.

— Это я и так заметил.

— И назвал недалёким. — Я потрогал скулу. — И оказался во всём прав.

Свенн пожал плечами.

— Дерётся хорошо. Шутит тоже. В дороге пригодится.

Кассий молчал дольше всех.

— Он не будет вам врать, — сказал он наконец. — Дворфы не умеют. И насколько я знаю, они всегда говорят, о чём думают. Пожалуй, самые надёжные спутники.

Мы вернулись и сказали ему о своём решении.

Магни хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули кружки, и заказал всем ещё пенного и закуски.

Трактирщик принёс.

Он всё так же широко улыбался, и я подумал, что раз в неделю кто-то сводит все эти счета в один и отправляет их конунгу.

Мне очень захотелось посмотреть на лицо конунга, когда ему принесут наш счёт.

Глава 4. Команда.

Утром у меня почти не открывался левый глаз.

Он открывался лишь наполовину, и этой половиной я увидел Магни, который сидел на полу нашей комнаты и чинил свой сапог.

Он въехал к нам ночью вместе со своим мешком, никого не спросив. Мешок был, кажется, размером с меня.

— Живой? — спросил он.

— Наполовину, — ответил я и чувствовал, что в рот кто-то нагадил, а по голове били черпаком всю ночь.

— Это нормально. К вечеру будешь уже на треть.

Скула распухла так, что мешала есть, утешало только то, что Магни выглядел не лучше. Свенн смотрел на меня всё утро и молчал, а это у него признак большого душевного труда.

— Скажи уже что-нибудь, — сказал я.

— Ты подрался с дворфом.

— Да.

— Первый раз в жизни я увидел дворфа, и ты подрался с ним.

— И к чему ты?

— Хельга бы тобой гордилась, — сказал он. — Минут пять. Потом убила бы сама.

Мы пробыли в Гавани восемь дней.

Первые два я думал, что не привыкну никогда. К шестому я уже перестал обращать внимание на шум и запахи и научился ходить по улице, не глядя себе под ноги и не боясь, что сейчас на что-нибудь наступлю.

На восьмой я поймал себя на том, что раздражаюсь, когда идущий впереди останавливается посреди дороги. Так, наверное, и становятся городскими.

Город оказался устроен крайне просто.

Внизу порт и всё, что кормится от порта: канатчики, смолокуры, лавки со снастью, кабаки, менялы.

Чуть выше — жильё и мастерские.

Ещё выше, на скалах, жили те, кому не досталось места внизу. Туда люди каждый день таскали воду на себе.

Мостовая была только на двух улицах, и обе шли от порта.

Дальше начиналась обычная грязь, отсыпанная сверху камнями, всё как у нас.

Это меня почему-то даже успокоило.

С монетой конунга я обошёл половину города.

Я показывал её и получал то, на что указал, и мне ни разу никто ничего не сказал.

Мы взяли верёвку, четыре одеяла, котелок взамен нашего прогоревшего, сушёную рыбу, крупу, кожу на заплаты, точило Магни взамен потерянного и новые обмотки Свенну.

Везде люди записывали наши покупки, кто на дощечках, кто на бумаге. Я это сразу подметил для себя, что тут есть те, кто зарабатывает достаточно, чтобы пользоваться бумагой и тут эту самую бумагу можно где-то приобрести.

На шестой день я попросил трактирщика показать, как это всё сводят.

Он посмотрел на меня, как на сумасшедшего, потом пожал плечами и вынес связку дощечек.

Дощечки были помечены зарубками: одна зарубка — медяк, косая — десяток, крест — сотня.

Он раскладывал их в ряд, складывал зарубки, переносил итог на большую дощечку и отмечал день.

— Раз в неделю это забирают, — сказал он. — Считают там. Если у меня не сойдётся, разбираться придут ко мне.

— А если не сойдётся у них?

— Тогда тоже придут ко мне, — сказал трактирщик и засмеялся так, будто это была старая шутка, которую он рассказывал уже сотню раз.

Я недолго подумал и спросил ещё одну вещь, которая меня интересовала.

— А сколько стоит бумага и где её можно приобрести?

— А тебе зачем? Вещь далеко не из дешёвых, её только морем привозят.

— Ну не с дощечками же мне везде таскаться, а если что-то записать надо будет.

— Ну стоит полтора серебра за лист. А купить можно у ювелиров, этим добром, как правило, они промышляют у нас.

Я присвистнул.

— Спасибо. Я понял.

Я понял то, что бумага мне не так уж сильно и нужна. Ну разве что один-два листика.

А ещё подумал, что за нашу драку кто-то уже нарезал зарубок, и что где-то есть дощечка, на которой написан я.

На третий день я пошёл к менялам.

Не потому, что мне требовалось поменять деньги. Мне нужно было кое-что проверить.

Их было четверо, они сидели в ряд у крытой улицы, и у каждого стоял столик с весами.

Я подошёл к крайнему и спросил, сколько он возьмёт, если я разменяю серебряную на медь.

Он посмотрел на меня, потом на мою одежду, затем на разбитую скулу.

— Три, — сказал он.

Я поблагодарил и пошёл ко второму. Второй сказал два.

Третий сказал два. Четвёртый посмотрел на меня и сказал три.

Хёскульд говорил: от одного до трёх, смотря на того, кто спрашивает. Выходило, что у меня лицо на два с половиной. Я даже улыбнулся своим мыслям, потрогав щеку.

Я разменял одну серебряную у второго, потому что медь всё равно была нужна, и отдал за это два медяка.

Дома за такое убили бы. Здесь это называлось работой, и человек занимался ею с утра до вечера, сидя на одном месте, и на нём была рубаха куда лучше моей.

На пятый день я купил себе долото. И не удержался, приобретя три листа бумаги.

Долото лежало в лавке у канатчиков, среди прочего железа, и было хорошее: полотно ровное, обух не сбит, заточка отличная и правильная.

Я стоял над ним долго.

У меня в руке была монета конунга, и я мог показать её и получить это долото даром, и никто бы слова не сказал: инструмент в дорогу — вещь нужная.

Я достал два медяка из мешочка.

Те самые, за рулевую петлю в девятой деревне.

Лавочник назвал три. Я сказал, что у меня два. Он посмотрел на монету конунга у меня в другой руке и сразу сказал два.

Я не сразу сообразил, что произошло и понял это лишь на выходе. И это единственное, что мне в той покупке не понравилось.

За три листа бумаги я отдал четыре серебряных с половиной.

И вот это уже было не из моих медяков за петлю. Это было из мешочка.

Первая трата оттуда за всю дорогу.

Осталось тридцать восемь серебряных с мелочью.

Свенн увидел долото вечером и не понял зачем я его купил.

— У тебя же есть чем резать.

— У меня есть нож.

— И?

Я не стал ему объяснять в чём разница.

Ножом углубления вырезать ещё та задача. Долото выбирает гнездо очень быстро и без всяких лишних нервов.

Всю зиму я ставил станки, чинил лодки и вырезал ложки, и всё это время у меня не было ни одного своего инструмента. Всё было мастерской, а мастерская была Брина.

Это первая вещь, которую я купил себе сам, на свои заработанные деньги.

Она стоила дешевле ночлега на двоих, но я сам тогда продешевил.

Тренировались мы за городом, на пустоши выше последних домов.

В первый же день выяснилось, что драться с Магни и драться со Свенном — это два разных занятия.

Свенна можно обыграть. Он часто бьёт сверху и слева, он тяжелее, он злее, но он человек, и всё, что я про людей знаю, на нём работает.

Магни на всё это было абсолютно наплевать.

Я уходил от удара, и он не терял равновесия. Я бил в корпус, и он даже не менял стойку. Я подсекал ему ногу, и нога не двигалась.

— Ты чего пытаешься? — спросил он, когда я в третий раз повис у него на плече.

— Опрокинуть.

— Ну ты упёртый.

Я отпустил его и ударил себя в лоб ладонью.

— Постоянно забываю.

Он объяснил в тот же вечер, и сделал это доходчиво.

Дворф не тяжелее человека. Он весит примерно как крупный мужик, и, если его столкнуть с обрыва, он полетит, как и все.

Разница в том, что пока его стопа стоит на земле, земля держит его так, будто он её часть.

— Мы не тяжёлые, — сказал он. — Мы просто дома.

— А если пол деревянный?

— Земля под ним всё равно есть.

— А на корабле?

Магни помолчал недолго.

— На корабле хуже, — сказал он неохотно. — На воде я ничем от человека не отличаюсь. Поэтому мы вообще не моряки, да и сушу я предпочитаю больше.

Я это отметил для себя.

Свенн против него держался лучше меня, потому что у Свенна топор и два шага, и Магни признавал, что дальний удар — вещь неприятная.

— Только один раз, — сказал он. — Второй раз я уже рядом.

И показал, как именно он будет рядом, и Свенн потом полдня растирал плечо.

Мне Магни поправил стойку.

Он смотрел, как я работаю, минут двадцать, а потом подошёл и переставил мне заднюю ногу на ладонь ближе.

— Ты бьёшь, как будто под тобой доски.

Точно то же самое сказал мне Свенн на гальке две недели назад.

Я переставил ногу и ударил. Удар вышел короче и злее.

— Вот, — сказал Магни. — Ты не бей по человеку. Ты бей как бы сквозь него.

— Да я это и так знаю.

— А чего ты тогда стоишь, как увалень?

Он потратил на меня пять вечеров подряд, ничего за это не попросил и ни разу не сказал, что делает мне одолжение.

На четвёртый вечер я спросил, почему он вообще с нами возится.

— Мне ещё два года с вами идти, — сказал он. — Я предпочитаю идти с теми, кто умеет хорошо драться.

Кассий в это время сидел на камне и смотрел на воду.

Он не тренировался никогда. Ни разу за всю зиму, ни разу за месяц на борту, ни разу здесь.

Раньше я думал, что ему просто не надо.

Теперь, посмотрев на Магни, который каждый вечер выкладывался с двумя мальчишками просто чтобы не терять форму, я подумал об этом ещё раз.

Зрением я занимался каждый день, потому что теперь у меня была задача.

Смотреть и тратить по чу-чуть.

Выходило плохо. Стоило мне сжать посильнее, чтобы разглядеть получше, — и я снова светил на человека, как факелом в лицо.

Я начал тренироваться на толпе.

Садился на ступени у крытой улицы и смотрел на идущих: собрать, сконцентрировать, направить. Не разглядывать, а лишь скользнуть.

За день мимо меня проходили тысячи. Врата попадались реже — Кассий не соврал, чем дальше на юг, тем меньше тех, у кого они вообще есть.

На седьмой день я скользнул по человеку, который вёл под уздцы лошадь, и увидел у него трое.

И он на меня не обернулся.

Вечером я рассказал об этом Кассию, раза два.

— У него было трое и он даже не посмотрел на меня.

— Ты уже говорил. И я повторю для тебя ещё раз. Далеко не все занимаются своим зрением. Даже те, кто учится в школе. Так что это не такая уж и новость. Но всё равно будь поаккуратнее, смотри на людей хотя бы тогда, когда никто не видит.

Я лёг спать очень довольный.

Про школы они заспорили на четвёртый вечер, и спорили потом ещё дважды.

Свенн шёл в Школу Топора Грамма — в двух месяцах от столицы, и туда берут северян куда охотнее прочих.

Магни шёл в Школу Пустой Руки. Как и я.

— Не понимаю, — сказал Свенн. — Тебе-то зачем? Ты и так дерёшься почти так же, как сестра Стейна.

— Я дерусь как дворф, — сказал Магни. — Это значит: стою и бью. Пока противник один и близко — хорошо. А если их трое и один с луком?

— Тогда плохо.

— Тогда я дохлый дворф.

Он объяснил без всякой обиды, что дворфов уважают ровно за то, за что их и убивают: они не отходят и не бегут.

— Я хочу уметь отходить и уворачиваться, — сказал он. — Такому у нас учат лишь в школах, а я уже запорол свою попытку.

Корабль искали все восемь дней.

Оказалось, что «идти на юг» — это не одно направление, а десяток разных, и почти ни одно из них нам не подходило.

Первый, к кому мы подошли, вёз железо в клан на западном берегу и дальше не шёл.

Второй шёл далеко на юг, но пассажиров не брал вообще: сказал, что от них больше беды, чем денег, и что у него на борту нет ни одного лишнего места.

Третий брал, но просил пять золотых с четверых и вперёд.

Пять золотых.

Я быстро прикинул это в уме и выходило пять тысяч медяков.

Весь наш посёлок, все четыреста дворов, собрал уходящему Кассию сорок три серебряных и медь.

Этот человек просил в двенадцать раз больше просто за то, чтобы мы месяц сидели у него в трюме.

Кассий сказал ему, что подумает, и мы ушли.

— Он не наглый, — сказал Кассий, когда мы отошли. — Он просто не хочет брать пассажиров и назвал цену, за которую согласен.

— А сколько будет нормально?

— Два. Может, два с половиной, если кормят.

Четвёртый и пятый шли не туда.

Шестой оказался «Лореттой».

Она стояла у дальнего конца стенки, и я узнал её раньше, чем понял, что уже её видел: это был тот самый корабль, на который я задирал голову в первый день.

Вблизи она была ещё больше.

Корпус от настила возвышался ещё на полтора человеческих роста, обшивка внахлёст, мачта одна и толстенная, и рей на ней такой длины, что я стал прикидывать, из чего его тесали и сколько человек нужно чтобы его поднять и установить.

На корме было вырезано и покрашено имя.

Буквы я разобрать не смог, было написано слишком красиво и на южном, а я в нём был ещё не настолько силён, чтобы читать буквы со всякими завитушками.

— Что там написано? — спросил я.

— «Лоретта», — сказал Кассий.

Теперь я смог разобрать, когда знал слово целиком.

Мне это показалось нелепым. У нас лодки не называют вообще. Лодка — Асгейрова, и всё, и все знают, чья она.

Капитан сошёл к нам сам.

Он был невысокий, чернявый, лет сорока, в чистой рубахе и в сапогах, каких я до того не видел: мягких, с пряжкой сбоку. Двигался быстро.

И он улыбался с первого мгновения, как улыбается человек, у которого улыбка — это уже часть его лица.

— Лучано Кордье, — сказал он и поклонился. — Хозяин и капитан этой замечательной посудины.

Он говорил на языке Лантира, и говорил быстро.

Я понимал примерно одно слово из двух. Магни, судя по лицу, понимал больше меня.

Кассий ответил ему на том же языке, и Кордье просиял так, будто встретил родственника.

Дальше они говорили долго, и я стоял и смотрел на его руки.

Руки у него были в порядке. Не мягкие — на них были следы работы, — но и не такие, как у Хёскульда, у которого ладонь как подошва.

Потом я посмотрел на его команду, потому что не мог не посмотреть.

Собрал, сжал и стал смотреть.

Узлы были почти у каждого, у половины и вовсе по двое. У капитана трое.

Кассий говорил, что на юге врата у одного из десяти, и тут оно не сходилось совсем, но я списал это на особенность их работы и при этом оставил заметку у себя в голове.

Я успокоился и перестал рассматривать команду.

Кордье пустил нас посмотреть, где мы будем жить.

Трюм оказался ниже, чем я думал, и длиннее, чем мне сперва показалось.

Спускались по трапу через люк в средней части палубы. Люк закрывался решётчатой крышкой, и крышка была на петлях, которые крепились снаружи.

Я отметил это машинально, как отмечаю всякую работу.

Внутри пахло вином, солью и мокрым деревом. Груза не было, потому что груз он уже продал.

Свободного места оказалось столько, что там встало бы дворов пять со всем скарбом.

Я походил вдоль борта и потрогал шпангоуты.

Работа была не наша. У нас борт держится на том, что дерево гнут и оно пытается разжаться обратно. Здесь всё стояло на прямых углах и на нагелях, толстых, вбитых плотно.

Наверху я пересчитал команду.

Тридцать человек, считая Кордье. Двое чинили парус, четверо смолили, остальные что-то таскали и ели.

Я подумал, что на такой корабль и надо тридцать, и на этом успокоился.

Сговорились на двух золотых за четверых.

Кордье сначала сказал три, Кассий сказал полтора, и они минут десять получали от этого удовольствие.

Я следил за лицами, потому что слов не понимал.

Кордье возмущался, разводил руками, показывал на мачту, на небо и один раз на меня. Кассий стоял и говорил ровно, как говорит всегда, и от этого возмущаться становилось всё труднее.

Сошлись на двух. Еда их, вода их, место в трюме, месяц пути до Вентимора.

Кассий достал деньги при мне.

Два золотых — это две монеты. Маленькие, толще серебряной и с тиснением по обеим сторонам.

Я смотрел на них и считал.

Двести серебряных.

Посёлок собирал Кассию сорок три со всех дворов, кто сколько мог дать.

А тут две монетки, которые Кассий достал из сумки, не заглядывая, сколько там осталось.

Я не знал, сколько у него денег. Я и сейчас не знаю, но подозреваю, что он мог бы купить половину нашего посёлка.

Отход назначили на послезавтра, на утро.

— Ещё восемь ваших идут, — сказал Кордье через Кассия. — С Севера. Всем на юг.

— Восемь?

— Восемь. Хороший месяц выдался.

Он смеялся, когда это говорил.

Про товар он заговорил сам, и заговорил с удовольствием, как человек, у которого всё задуманное получилось.

Он привёз вино, соль и ткани.

Он сбыл всё за четыре дня.

— Четыре дня! — Кордье показал четыре пальца и повторил это отдельно для меня, медленно, как для глухого. — Обычно три недели.

Кассий перевёл, и Кордье остался очень доволен.

Я спросил, почём ушло вино.

Он ответил охотно. Кассий перевёл: шестнадцать серебряных за бочку.

Я спросил, сколько было бочек. Их было шестьдесят.

Соль — двенадцать мешков, по четырнадцать серебряных. Ткани он назвал скопом: около трех сотен за всё.

Я поблагодарил и отошёл.

Хёскульда мы встретили на другой день, у нижней лестницы.

За ним шла целая толпа с мешками, и вид у них был как у людей, которых только что оторвали от важной работы.

— Ну что, нашли? — спросил он.

— «Лоретта», — сказал Свенн.

— Знаю такую. Стоит уже давно, торгует.

— Хорошая?

— Корабль хороший. — Хёскульд посмотрел вдоль стенки. — Южане они и есть южане, приходят они каждый год, торгуют и возвращаются, иногда берут с собой людей, если место в трюме остаётся.

Я лишь краешком сознания отметил тогда — «если место в трюме остаётся».

Затем он спросил, во сколько встало. И Свенн ответил.

— Не обманули, — сказал Хёскульд. — Дороговато, но не обманули.

Он ушёл со своими, и я подумал, что за восемь дней он собрал не тридцать, а триста, и что теперь ему их ещё месяц везти.

Ночью я лежал и считал потому, что не мог уснуть.

Шестьдесят бочек по шестнадцать — девятьсот шестьдесят серебряных. Соль: двенадцать мешков по четырнадцать — сто шестьдесят восемь. Ткани — три сотни.

Вместе почти полторы тысячи серебряных. Четырнадцать золотых с небольшим за весь груз.

Потом я стал считать другую сторону.

Команды у него тридцать человек. Месяц сюда, месяц обратно — шестьдесят дней, и все шестьдесят дней эти тридцать человек едят.

У нас на кромке считали по два медяка в день на человека, и это было очень скудно.

Тридцать человек, шестьдесят дней, два медяка — три тысячи шестьсот медяков. Триста шестьдесят серебряных.

Потом сам товар. Он же его где-то покупал. Положим, вдвое дешевле, чем продал, — это ещё семь сотен.

Потом всё остальное: снасть, парус, смола, стоянка.

Я пересчитал дважды, потому что первый раз решил, что ошибся.

Оставалось около трёх сотен серебряных. Три золотых.

Три золотых за два месяца, за тридцать человек и за корабль, который стоит дороже всего нашего посёлка со всеми лодками.

Негусто.

Я повертел это и так и эдак, и всё равно выходило негусто.

А потом вспомнил про нас.

Два золотых он взял с четверых. И ещё восемь наших идут, сказал он, и смеялся, когда говорил.

Двенадцать человек. Если остальные платят столько же, сколько мы, это шесть золотых.

Вдвое больше, чем он выручил за весь свой груз.

Я полежал и подумал, что зря считал так долго.

Возить людей выгоднее, чем возить вино, вот и вся его хитрость. Он этого и не скрывал: хороший месяц выдался.

И Хёскульд про это сказал, только я не так понял. Берут людей, если место в трюме остаётся.

Место у него было. Целый пустой трюм.

Я успокоился и уже почти уснул, когда вспомнил про врата.

Почти у половины по двое, а у капитана трое. На юге, где их один из десяти.

Я не стал никому говорить. Свенн бы не понял, Магни бы отмахнулся, а Кассий сказал бы, что я ничего не понимаю, и был бы прав.

Я просто отложил это к остальному. Ящик у меня уже выходил порядочный.

Разбирать его было некогда: завтра утром разберусь.

Глава 5. Восемь

Грузились ещё до рассвета.

Кордье стоял у сходней и улыбался каждому, кто поднимался, и говорил что-нибудь ободряющее. Я понимал лишь треть от сказанного.

Магни пошёл первым из наших. Мешок он держал на одном плече, и доски под ним прогибались так, что мы решили подождать, пока он поднимется до конца.

— Не люблю я это, — сказал он уже на палубе.

— Что?

— Всё, что качается. На воде или в воздухе, неважно.

Я оглядел причал ещё раз.

На стенке стояли грузчики, две бабы с корзинами и мальчишка, который смотрел на нас и ковырял в носу.

Я ему помахал. Он махать не стал, а лишь показал мне язык и отвернулся.

Остальных я услышал раньше, чем увидел.

Они шли по стенке всей кучей и вели спор, начатый явно не сегодня.

Впереди — старший. Лет за сорок, борода лопатой, тулуп не по погоде.

За ним двое несли на палке связку. Следом шли пятеро.

Восемь человек. Должно быть, те, о ком и говорил капитан.

Старший поднялся по сходням, оглядел палубу хозяйским глазом и первым делом спросил, где будет лежать его товар.

Кордье стал что-то говорить и улыбался. Старший кивнул и по его лицу я понял, что он понимает не сильно больше меня. Он пошёл смотреть сам.

В трюме мы разложились быстро.

Места было много, и до каждого человека или компании было шагов десять.

Наши легли под левым бортом. Магни — первым от выхода. Не случайно, я думаю.

Торговцы заняли носовую часть. Товар Эгиля лёг в середине, и Эгиль лёг рядом с товаром.

Наверх вёл один трап.

Я обошёл трюм по кругу и поискал второй выход, так как посчитал, что на таком большом судне их должно быть как минимум два, но так ничего и не нашёл.

Днём через решётку падал квадрат света и медленно ездил по доскам.

Отошли когда солнце уже взошло.

Парус подняли не сразу, сперва вывели на вёслах — четыре длинных весла с одного борта, четыре с другого, и гребцов было по двое на весло.

Я смотрел, как Гавань медленно отдаляется.

Сначала перестали различаться лестницы, потом дома смазались в единую линию, затем пропал дым, и последним из вида ушёл порт, который был виден дольше всего из-за возвышающихся над ним мачт.

Я стоял, держась за борт.

Восемь дней назад я думал, что никогда не привыкну к городу. Теперь я стоял и жалел, что не сходил ещё раз на улицу крытую крышей.

— Ты чего? — спросил Свенн.

— Да так...

— Второй раз уже вижу, как ты с чем-то прощаешься, — сказал он. — И оба раза молча.

Первую ночь я почти не спал.

Двенадцать человек спят громче, чем я думал. Кто-то храпел, кто-то говорил во сне, кто-то всю ночь возился с мешком.

Магни начало мутить на второй день.

Он держался долго и достойно. Стоял у борта, смотрел вперёд и что-то недоброе бурчал себе под нос.

Потом перевалился через борт.

Я никогда не думал, что человека, то есть дворфа, может выворачивать так основательно и так шумно. Я даже не знал, что дворфы в себя столько вмещают. Шум стоял такой, что перебивал даже шум воды, ударяющейся о борта.

— Лучше молчи, — сказал он мне, не поднимая головы от борта.

— Я ничего не сказал.

— Ты громко подумал.

Он висел на борту, огромный, бронзовый, борода в два жгута свесилась вниз, и в этом виде он совсем не походил на то, что я не смог оторвать от пола.

Матросы смотрели и посмеивались. Один сказал что-то на южном, и остальные заржали.

Магни повернул голову.

— Чего он?

— Не знаю, — сказал я честно. — Я не разобрал.

— И ладно, а то полетели бы за борт все трое.

К вечеру ему стало легче, и он сидел на палубе, прислонившись к мачте.

— Вот это и есть самое паршивое, — сказал он.

— Качка?

— Что земли нет. — Он постучал костяшками по доскам. — Там ни черта. А ещё ниже вода. И где-то в самом низу дно, до которого мне не дотянуться.

Он подумал.

— Месяц, — сказал он. — Месяц я буду обычным мужиком. Ты не думай, я тебе и так навалять могу, — ухмыльнулся он.

— Ну как совсем легче станет, проверим, — ухмыльнулся уже я.

Остальные северяне перезнакомились со всеми быстро и между собой переругались дважды.

Старшего звали Эгиль.

— С Кривого берега, — сказал он так, будто это всё объясняло.

Мне это не объясняло абсолютно ничего, и по лицу Кассия я понял, что ему тоже.

Вёз он кость и жир. Кость луденья, связками, и жир в бочонках, залитый и запечатанный по всем правилам.

Двое, что несли связку, оказались его сыном и наёмным работником. Сын был старше меня года на три и за весь месяц сказал мне слов десять.

Эгиль сел рядом со мной у борта, сам, и первым делом спросил, откуда я.

Я сказал.

— Клан Ветров, — повторил он. — Это у вас там зимой какая-то нечисть завелась?

— Было такое.

Он покивал, будто получил подтверждение чему-то давнему, и больше не спросил ни слова про это. За что я ему был отчасти благодарен.

Потом он спросил, сколько мы отдали за место.

— Два золотых, — сказал я. — За четверых.

Эгиль пожевал бороду.

— За четверых, — повторил он.

— А ты?

— За троих два. И за товар отдельно.

Он посмотрел на Кассия совсем другими глазами. Кассий в это время сидел на носу и глядел на воду, и опять говорил сам с собой. Мне даже стало немного неловко.

Ночью я сложил всё вместе.

Мы вчетвером — два золотых. Эгиль за троих — два. Пятеро оставшихся, если по-нашему, — около трёх золотых.

Итого семь.

Я перевернулся на другой бок и стал думать о другом.

Из пятерых первым заговорил Йорунд.

Ему было девятнадцать. Он подошёл к Свенну, посмотрел на топор у него на поясе и спросил, куда тот идёт.

Свенн сказал ему.

Дальше я минут двадцать слушал одно и то же – спорили какой топор лучше. Свенн говорил, что одноручный и хочет научиться орудовать двумя, а Йорунд утверждал, что двуручный всё равно лучше.

Оба шли к Грамму. Оба знали про его школу примерно одно и то же, и оба пересказывали это друг другу так, как будто говорили что-то новое.

Сколько лет учат. Что берут северян охотнее прочих. Что подходящий топор дадут, но и свой можно оставить, и что все всё равно оставляют свой.

Халле было семнадцать.

Он был младше всех на борту, кроме меня, но старательно делал вид, что это не так.

У него на юге брат. Ушёл три года назад, весть прислал лишь один раз за всё время, и в этой вести было имя человека в Вентиморе, к которому надо будет прийти.

Больше в ней ничего не было, и это звучало странно.

— А если его там не будет? — спросил Свенн.

— Тогда буду искать, — сказал Халле.

— А если и брата нет?

Халле пожал плечами и стал смотреть в сторону.

Я подумал, что дома ему, похоже, было хуже, чем здесь, если он решился на такую авантюру.

Двое последних были из одного посёлка, держались вместе и за первые дни не сказали никому ничего, кроме имён. Их имена я запомнил.

Вечером второго дня я прошёл взглядом по всем восьмерым.

Собрать, сконцентрировать, держать. Как на ступенях у крытой улицы, только идти никуда не надо: все сидят на виду.

У Эгиля первые и вторые. Вторые крупные — значит, ремесленник. Торгует он, похоже, очень давно.

У сына первые и ничего больше. У работника ничего.

У Йорунда первые и третьи. У Халле только первые, и совсем маленькие.

У двоих молчаливых первые, и у одного третьи, тусклые.

Восьмая сидела у борта. До неё я дошёл и не разобрал ничего: края плыли.

Я придержал подольше и влил побольше.

— Куда светишь? — спросил Кассий у меня из-за спины.

Я вздрогнул от неожиданности.

— Ты сидишь ко мне спиной.

— И что?

Он повернулся ко мне.

— Вот твоя беда, — сказал он. — Скользнёшь — ничего не увидишь. Разглядишь — тебя увидят. Ты между этими двумя бегаешь с самого начала.

— И что делать?

— Различать две вещи. — Он показал двумя пальцами щепоть. — Видно не то, сколько ты собрал. Видно то, сколько ты не удержал в глазах. Набирай сколько влезет. Старайся не выпускать больше чем десятая часть.

— Я же так меньше увижу.

— Не меньше, — сказал он. — От выпускаемой энергии зависит лишь длительность. Да, тяжело держать и не отпускать ничего. Но видишь ты от количества того, что сконцентрировано в глазах.

Я попробовал тут же.

Вышло плохо. Собрать я собрал, а как отделить от собранного лишь десятую часть, если оно всё одно и то же, я не понимал вообще.

— Не выходит ничего.

— А ты думал у тебя сразу всё получится?

— А сколько на это времени понадобится?

— Не знаю. — Кассий встал. — У меня на это ушло полтора года. Правда, мне никто не объяснял, я доходил до всего сам.

Он сделал шаг и обернулся.

— И на команду не смотри. Месяц с ними в одной коробке. Поссоришься — деваться тебе некуда.

Я и не смотрел: я и так видел уже большинство.

Проверять было не на ком, кроме него самого.

Он садился спиной — у мачты или у борта — и говорил «вижу» ровно в тот удар сердца, когда я начинал смотреть. За первый вечер — все десять раз.

На третий день из виду ушёл берег.

Я проснулся, поднялся наверх и со всех сторон была одна лишь вода, даже глазу не за что зацепиться.

Я стоял, наверное, очень долго и не мог сообразить, а как вообще ориентироваться, если глазу не за что зацепиться?

Здесь идти было некуда, всё одинаково.

— Первый раз без земли? — спросил Кордье.

Он подошёл сзади и встал у борта. Кассий стоял в двух шагах и слушал.

Я разобрал не всё, но достаточно.

— Первый.

Он засмеялся и сказал длинную фразу, из которой я взял три слова: «привыкнешь», «все» и «вода».

Потом он показал рукой вперёд и сказал ещё что-то, и в этом я разобрал только «Вентимор» — и то потому, что уже знал, что он там будет.

Он хлопнул меня по плечу и ушёл распоряжаться.

— Что он сказал?

— Что через месяц ты будешь скучать по этому виду, — сказал Кассий. — И что на суше слишком много людей.

Про то, как устроен корабль, я разобрался за неделю.

Работали далеко не все.

Считая Кордье, их было тридцать. Я стал считать, сколько занято делом одновременно, и выходило девять, иногда двенадцать.

Четверо у снастей, двое на руле, кто-то у помпы, кто-то на кухне, если это можно назвать кухней. Один сидел наверху на рее и смотрел вперёд, и его меняли чаще всех.

Позже я спросил Кассия про помпу.

— А как давно помпы ставят на корабли?

— Помпы?

Я мысленно ударил себя по лбу.

— Это штука, которая воду откачивает.

— А-а-а. Ты про водогон. Лет десять, наверное.

— Дорого стоит? И как она устроена? Она какая-то слишком маленькая.

Он немного подумал.

— Дорогая штука. Их как раз в Лантире и придумали.

Он опять призадумался.

— Насколько мне известно, там две дощечки с камешками, на пружинке. Сами камешки магические, и как они устроены, я не интересовался. Они соприкасаются и втягивают воду внутрь. Вот и всё устройство.

Я подумал о том, что, похоже, в этом мире людям проще сделать что-то магическое, чем изобретать что-то ради экономии.

На работах менялись трижды в сутки.

Остальные спали, ели, что-то чинили, играли в кости и один раз подрались из-за этой же игры.

Дома на Асгейровой лодке гребли практически все, кто в неё сел. Я поймал себя на том, что сравниваю, и перестал.

Шестеро из команды не работали вообще.

Они не сидели без дела — они таскали, помогали, крутились как все. Но ни к снасти, ни к рулю, ни наверх никто из них не подходил ни разу.

У всех шестерых были короткие мечи. Не ножи, как у прочих. Мечи, на поясе, в ножнах.

Эгиль спросил про них у Кордье первым, и спросил прямо, а Кассий мне перевёл.

Кордье развёл руками и заговорил.

— Море — место далеко не спокойное, — переводил Кассий. — Чем ближе к островам, тем хуже. В прошлом году у одного знакомого сняли весь груз в двух днях от берега. С тех пор он платит шестерым и спит спокойно.

— А сам он защищать свой груз не пробовал? — спросил Эгиль.

Кордье, когда ему перевели, захохотал и хлопнул Эгиля по спине.

— Он говорит, что если бы мог, то не платил бы, — сказал Кассий.

Эгиль остался доволен и пересказал это своим. У нас по всем дворам собрали сорок три серебряных. Здесь человек держал шестерых просто затем, чтобы спать спокойно.

Я отложил это к остальному.

На восьмой день Эгиль подошёл ко мне с бочонком.

Обруч сполз, клёпку повело, и жир начал сочиться. На досках под ним уже темнело пятно.

— Говорят, ты плотник.

— Говорят.

Он поставил бочонок передо мной и стал ждать.

Я посмотрел. Обруч сел криво, гнездо под пробку разбито, дерево от сырости повело в двух местах.

Работы на полдня, и половина её в том, чтобы не разворотить всё остальное.

Раньше я бы уже начал.

— Четыре медяка, — сказал я.

Эгиль поднял брови.

— За один бочонок?

— За бочонок, за обруч и за то, что из него не вытечет остальное. — Я показал на пятно. — К вечеру натечёт на две ладони. К Вентимору у тебя вытечет треть.

Он пожевал бороду и сказал, что три.

Я сказал, что четыре.

Он отдал четыре. Но по лицу было видно, что отдал бы и шесть.

Работал я до темноты и один раз чуть не расколол клёпку, потому что палуба ходила, а я привык, что стол стоит на месте.

Долото легло в руку так, будто лежало там всегда.

Кассий прошёл мимо, посмотрел и ничего не сказал.

Зато сказал на другой день, у борта.

— Четыре?

— Четыре.

— Мало.

— Я это и так понял.

— Ну тогда уже лучше, — сказал он и пошёл куда-то в сторону трюма.

Сольвейг я разглядел позже всех, и то потому, что она сама подошла.

Ей было двадцать. Ростом почти со Свенна, и двигалась она как человек, которого точно чему-то учили.

На поясе у неё висел меч.

Дома мечей нет вовсе: топоры, гарпуны, ножи. В Гавани я их насмотрелся на чужих поясах, а в руках не держал ни разу.

Она заметила, куда я смотрю, и вытащила его сама, не дожидаясь вопроса.

— Дедов, — сказала она. — Он ходил с медвежьими наёмниками на юг. Оттуда и привёз.

Клинок был прямой, длиной мне до пояса, с широким долом посередине. Работа хорошая — я не увидел ни одной кованой неровности, которые видел на прилавках в городе.

— Можно?

Она протянула его.

Он был легче, чем я ожидал. Гораздо легче топора Свенна и совсем не так тянул руку вниз.

Я взвесил его в руке и вернул.

— И кто тебя учил?

— Дядя, — сказала Сольвейг. — Дед умер, когда мне было ещё шесть. Отец по его стопам не пошёл, а дядя пошёл.

Она убрала меч.

— Дома я шесть лет рубила им столб. Первые четыре одна. Потом он вернулся на покой, заработав наёмником достаточно, и показал, как это делают правильно.

— И ты идёшь в Школу Меча.

— Иду.

Свенн присвистнул. Он уже знал, что это за место, потому что успел расспросить Йорунда, а Йорунд знал всё про школы. Кроме той, куда шёл сам.

— Это же на Хребте.

— На Хребте.

— А это где?

— Далеко, — сказала Сольвейг. — За Лантиром ещё идти и идти.

— Там дворфы короли, — сказал Магни от мачты, не открывая глаз. — Хорошее место. Богатое.

Это было первое, что он сказал за последние полдня.

Я спросил про отбор, потому что не удержался.

Своей северной попытки она не тратила. Школа меча на Севере есть, но, по её словам, посредственная, и до лучшей ей далеко.

— А если не возьмут? — спросил Свенн.

— Тогда я пойду туда, где есть кому меня научить, — сказала она. — Если потребуется, даже вернусь назад, на север.

Вечером я посмотрел на неё ещё раз.

Набрал. Придержал. Выпустил, сколько смог отделить, — не десятую часть, а половину, если я вообще что-то отделил.

Первые. И третьи.

Держалось дольше прежнего. Настолько дольше, что я успел понять неприятное: края у третьих я не разгляжу всё равно, и дело тут не в том, сколько я выпустил.

Кассий в тот вечер сказал «вижу» все десять раз.

Про дальний удар речь зашла через день после этого.

Начал Йорунд. Он спросил у Свенна прямо, на сколько тот бьёт, и Свенн сказал: два шага.

Йорунд сказал, что у него полтора и что их можно считать за два — всё равно никто не проверит.

Оба заржали.

— А ты? — спросил меня Йорунд.

— Не мерил, — ответил я.

Это была правда. Мерить я не пробовал ни разу и не был уверен, что хочу знать.

Сольвейг сидела рядом и всё время молчала, и в конце концов Свенн спросил и у неё.

— На ладонь, — сказала она.

Свенн решил, что ослышался.

— Сколько?

— На ладонь. Может, меньше, тут как мерить.

Она сказала это спокойно, как говорят про погоду.

— Третьи у меня есть. Идёт в руку, в плечо, в клинок. За клинок выходит вот столько. — Она показала. — Четыре года уже.

Свенн хотел что-то сказать, но промолчал.

Ночью пошёл дождь.

Он шёл стеной, и на палубе стало не пройти. Матрос спустился к нам, забрал бочонок и что-то крикнул наверх.

Потом крышку закрыли.

В трюме стало совсем темно. Лишь с боков крышки, подсвечивалась решётка над трапом, чуть светлее прочего, и с неё капало.

Свенн полез наверх — не знаю зачем, наверное, просто потому, что не любит, когда над ним что-то закрывают.

Он толкнул. Крышка не пошла.

Он толкнул сильнее, упершись плечом.

— Заложили, — сказал он вниз.

— Кто?

— Откуда я знаю кто. Заложили, и всё.

Утром её открыли. Матрос сказал что-то и показал руками, как хлопает крышка на ветру, и Кассий перевёл, что её закрывают на клинья, чтобы не унесло.

Свенн сказал, что понял, и весь день почему-то ходил недовольный.

Я в это время думал совсем не о крышке.

Я думал о том, что Хёскульд про этот корабль сказал: знаю, стоит давно, торгует. И что он сказал это, глядя вдоль стенки, — то есть на борт, а не на людей.

Ни одного из этих людей он не назвал.

Я повертел это и так и эдак и не нашёл, куда приложить. У нас лодку тоже узнают раньше, чем гребцов, и это ничего не значит.

Я убрал это к остальному.

Ящик у меня был уже такой, что я стал его перебирать по вечерам, как перебирают снасть, чтобы не слежалась.

Кассий гонял нас по языку каждый день, и теперь у него появился помощник, которого он не выбирал.

Кордье с нами разговаривал.

Ему было скучно, и он говорил охотно, со всеми подряд, длинно и быстро, и совершенно не заботился, понимают его или нет.

За неделю я перестал ловить одно слово из трёх и стал ловить одно из двух.

Ещё через несколько дней я поймал себя на том, что более-менее сносно понимаю быструю речь, и заметил это только после того, как ответил сам.

Кассий это заметил тоже и ничего не сказал.

С Магни всё было хуже.

Через несколько дней он перестал висеть на борту и начал есть, но легче ему от этого не стало.

Он сидел у мачты и смотрел на воду, как смотрят на человека, с которым поругались и теперь не разговаривают.

Мы попробовали побороться, чтобы он развеялся.

Я взял его за пояс и дёрнул — и он поехал.

Не упал. Просто поехал по палубе, как поехал бы Свенн. Я сразу отпустил.

— Ну вот, — сказал он. — Видал?

— Видал.

— И как тебе такое?

Я не знал, что ответить. В трактире я вливал в спину всё, что у меня было, и не сдвинул его на волос. Сейчас я его сдвинул одной рукой и без всяких врат.

— Непривычно как-то, — сказал я.

Магни хмыкнул.

— Правильно, — сказал он. — Это вообще не про меня. В Вентиморе сойдём — и у тебя не будет больше такой возможности. И вот тогда посмеёмся.

На двенадцатый день Кассий не заметил дважды.

Я смотрел на него от борта коротко, на три удара сердца, и отпускал на двадцать, и на седьмой раз он не сказал ничего, и на девятый тоже.

Я не поверил и переспросил.

— Не видел, — сказал он. — Оба раза.

— Точно не видел?

— Ты хочешь, чтобы я соврал?

Он повернул ко мне голову. В приоткрытых веках стояла ровная чернота.

— Два раза из десяти, — сказал он. — Это не значит, что ты научился. Это значит, что у тебя иногда случайно выходит.

— Но выходит же.

— Выходит, я это и сказал.

Он снова отвернулся к воде.

— Когда я не увижу ни разу — скажу, что делать дальше. До тех пор для тебя дальше ничего нет.

Ночью снова закрыли крышку.

Дождя не было, просто сильный ветер, и по палубе всё время кто-то ходил.

Я лежал и слушал шаги. Шестеро.

Потом шаги кончились, и стало слышно другое.

Кассий разговаривал. Тихо, короткими кусками, с паузами — как разговаривают, когда тебе отвечают.

Слов было не разобрать. Я и не старался.

Глава 6. Не с той стороны.

На тринадцатый день про нас спросили прямо.

Начал даже не Эгиль. Начал Йорунд, которому надоело говорить про топоры.

— Так что там у вас зимой то было?

Все сидели на палубе. Вечер, слабый ветер, делать нечего. Восемь северян, мы четверо и никакой работы.

Я посмотрел на Свенна. Свенн посмотрел на меня.

— Рассказывай ты, — сказал он. — Я половины не видел.

Я стал рассказывать.

Начал с мёртвой воды, потому что без неё ничего не понять.

Что она приходит с севера и что в ней нет ничего живого.

Что идти она может днями и что границы её определяются только бечевой. В живой воде за четверть часа садится налёт. В мёртвой не садится ничего.

Про тварей сказал коротко: они идут независимо от воды.

— Какие они? — спросил Халле.

Я стал говорить то, что знал точно.

Что обычная, если её можно назвать такавой. Семь с четвертью шага.

Что зубов у неё сто девять. Я их сам считал.

Что рёбер девятнадцать слева и двадцать два справа, и правой стороной она доставала хуже.

Что кости у неё были переломаны и сросшиеся. И у всех остальных так же, будто их делали одинаковыми нарочно.

Йорунд хмыкнул и сказал, что сказки, которыми детей пугают.

— Я бы тоже так подумал, — сказал я. — Если бы сам их не видел.

И добавил, что ту, первую, мы хотя бы обмерили.

А ту, что вышла на площадь, обмерить не вышло. От неё ничего не осталось.

— И большая была? — спросил Халле.

— Шагов четырнадцать.

Йорунд открыл рот.

— Глаза у неё были по всей голове, — сказал я. — Не два. А два десятка. И зубы торчали даже из губ, если то, что у неё было, можно назвать губами.

Больше про сказки никто не говорил.

А потом мы и вовсе вышли на лёд.

Дальше пошли числа, и на числах разговор переменился.

Я сказал, сколько вышло из фьордов. Потом сказал, сколько вернулось. Пятьсот из более чем тысячи.

Кто-то даже переспросил.

Йорунд больше не хмыкал.

— Только из нашего посёлка на табличках тридцать шесть имён, — сказал я. — Я сам отдал их Астрид.

Эгиль медленно покивал и больше ничего не спросил.

Про бой у гряды я сказал лишь, что тварей было двадцать, а погибших шестьдесят один.

Про бездну я говорил меньше всего.

Сказал, что убитых там больше двухсот и что счёта им никто не вёл. Сказал, что на пути назад потеряли ещё пятерых и уже не от тварей.

Про Бродира я ничего не стал говорить.

— А вы-то сами где были? — спросил Йорунд. — Ты и он. — Он показал на Свенна.

Свенн ответил не сразу.

— Я не ходил.

— Как не ходил?

— Так. Меня оставили.

Он сказал это спокойно и смотрел при этом куда-то на пол.

Йорунд открыл рот, и я заговорил раньше, чем он успел.

— Я был на воде. При станке, в носу. Потом на льду. И у бездны.

— И рубился?

— Не совсем.

Я подумал, как сказать так, чтобы вышло правдой и не сказать ничего лишнего.

— Я был при Кассии. У купола.

— И что делал?

— Был рядом. Держал шар. Ещё рубил лёд.

Йорунд ждал продолжения. Продолжения не было.

Сольвейг спросила одна про дело.

— Чем вы их били?

— Гарпунами. Топорами. Со станков на бортах. И часть мы сняли и понесли с собой.

Магни всё это слушал и молчал.

— А кончилось-то чем? — спросил один из двух молчаливых, и это было первое, что я от него услышал.

— Поставили сферу, — сказал я. — Купол над бездной. Он и держит.

— А кто поставил?

— Кассий, — сказал я.

И всё.

Тишина была недолгая, но бросилась мне в глаза.

Эгиль посмотрел на Кассия. Потом на сына. Затем снова на Кассия, который сидел в четырёх шагах, у борта, и на нас не смотрел вовсе.

Сольвейг ничего не сказала и ни на кого не посмотрела, и это было заметнее всего.

Йорунд открыл рот и закрыл.

Никто не спросил ни слова. Ни «а он кто», ни «как это ставят», ни «сколько это стоит».

Восемь человек одновременно решили, что вопросов у них нет.

Разговор дальше пошёл про Вентимор, про то, где там дешёвый ночлег и с какой стороны в город лучше не заходить. Эгиль знал и то и другое.

Я слушал вполуха.

Кассий подошёл ко мне позже, когда все уже разбрелись.

— Пойдём, — сказал он.

Мы отошли к носу, где никого не было.

— Ты чем думал?

— Я не сказал, что вы маг.

— Ты сказал, что я поставил купол над бездной. — Он говорил ровно, не сердито, и от этого мне было не по себе. — Артефакт наполняют через вторые врата. Это ремесло. — А ты им сказал, что кто-то накрыл бездну. Сколько, по-твоему, они думали?

Я промолчал.

— Эгиль думал два удара сердца. Остальные — три.

— Я не подумал.

— Вот именно.

Он помолчал.

— Если бы ты сказал «нас спас маг», было бы то же самое, но короче, — сказал он. — Вреда я тут особого не вижу. Но ты должен понимать, что ты делаешь, когда открываешь рот. Не после, а до.

— А вред может быть?

— От того, что восемь северян знают, — нет. — Он посмотрел на воду. — Учись думать до. Пока ты думаешь после, ты каждый раз будешь узнавать про себя что-то новое из чужих уст.

Я потом весь вечер прокручивал это.

Он даже не сказал, что я болтун. Он скорее назвал меня тупым, но при этом не сказал ничего.

Ночью я лежал и разбирал, что именно я сделал не так.

Я рассказывал так, будто за спиной у меня ничего нет. Будто я один и слова мои ничего не весят. А за спиной у меня сидел человек, про которого я только что всё выложил, и он этого не просил.

Четырнадцатый день прошёл впустую.

Ветер сел, парус повис. Матросы ругались, потом сели играть в кости.

Магни впервые за две недели поел как следует и потом полдня жалел об этом.

Я починил Эгилю второй бочонок и взял четыре медяка, не торгуясь и не объясняя, почему четыре. Эгиль отдал сразу.

Восемь медяков. Всё, что я заработал сам за всю дорогу.

Свенн с Йорундом боролись на палубе, и Свенн выиграл первые два раза, а потом проиграл трижды, и после этого борьба ему разонравилась.

Сольвейг сидела у мачты и точила меч.

А Кассий с утра гонял меня по языку.

Он давал фразу, я повторял, он поправлял. Мы дошли до торга, потому что в Вентиморе первым делом придётся торговаться.

После полудня он остановился на середине.

Дал фразу, дождался, пока я её переведу, и не сказал ни «правильно», ни «не правильно». Он сел к борту ничего не объяснив и стал смотреть куда-то вперёд.

Я решил, что он устал, и пошёл к Магни.

Я заметил это не сразу.

Пятнадцатый день начался как все.

Утром я проверился на Кассии десять раз и трижды он ничего не сказал.

Я ждал, что он это как-то отметит.

— Три из десяти, — сказал я сам.

— Видел.

Кассий сидел на своём месте у борта и смотрел вперёд.

Потом он встал — не так, как встают, чтобы пройтись. Так встают, когда в доме что-то случилось и ты ещё не понял, что именно.

Он подошёл к борту с одной стороны. Постоял. Перешёл к другому.

— Свенн, — сказал он негромко. — Магни. И ты.

Мы отошли к носу, вчетвером.

— Мы свернули, — сказал Кассий.

Свенн посмотрел на парус, потом на солнце.

— Когда?

— Ночью или под утро. К восходу. — Кассий говорил так же ровно, как про что-то обыденное. — Сейчас мы идём не на юг. Мы идём в сторону.

— Может, обходят что-то, — сказал Магни. — Мель. Или ветер такой.

— Может.

— Вы точно знаете? — спросил Свенн.

Кассий посмотрел на него.

— Я знаю, где Медвежья Гавань. Я знаю, сколько между нами. И я знаю, что вчера она была вот там. — Он показал рукой назад и чуть вбок. — А сегодня вот там.

Он показал второй раз, и рука ушла заметно.

Свенн ничего не понял. Да и я тоже не понял, как это устроено.

Но я вспомнил тот день, когда ушёл берег. Я спросил, далеко ли мы отошли, и он ответил сразу. Не задумавшись и не посмотрев по сторонам.

Я тогда решил, что он просто хорошо считает.

— Что делаем? — спросил Магни.

— Пока ничего, — сказал Кассий. — Мало ли. Идём дальше и смотрим.

Мы и пошли дальше.

Ничего не изменилось. Матросы работали, кто-то пел, на кухне гремели. Кордье прошёл мимо и сказал мне что-то ободряющее, я ему ответил, и он засмеялся.

Полдня я ходил и смотрел, как всё идёт, и шло ровно так же, как и до этого.

Дозорного сменили. Помпу качали. Двое сидели у борта и чинили сеть, которой на этом корабле не ловили рыбу ни разу.

Я поймал себя на том, что ищу, за что зацепиться, и не нахожу, и что от этого только хуже, а не лучше.

Свенн подошёл дважды и оба раза спросил меня одним только взглядом.

Оба раза я мотнул головой.

Эгиль подошёл к нам сам, ближе к вечеру.

Он шёл через всю палубу и на ходу хмурился, и я понял, что он идёт поговорить.

— Слушай, — сказал он Кассию. — Ты по морю ходил?

— Ходил.

— Остров.

— Какой остров? Что остров?

— Мы утром прошли остров. — Эгиль показал рукой. — Вон там он остался, по правую руку. А он должен быть по левую.

Кассий посмотрел на него и ничего не сказал.

— Я этой дорогой хожу восьмой год, — сказал Эгиль. — Я его каждый раз вижу слева. Всегда слева. Я его сначала и не признал, потому что с этой стороны вижу его впервые.

— Ты уверен?

— Я на нём воды набирал два раза.

Дальше всё пошло быстро и само.

Эгиль говорил не тихо. Он вообще не умел говорить тихо. Его сын подошёл, потом работник, потом Йорунд, а за Йорундом подтянулись и остальные, потому что на корабле всё хорошо видно.

Через сто ударов сердца на носу стояли двенадцать человек и громко выясняли, куда идёт корабль.

Йорунд предлагал спросить у капитана прямо.

Халле спрашивал, а что, бывает, что корабли идут не туда.

Один из молчаливых сказал, что бывает, если капитан пьяный, и это было второе, что я от него услышал.

Сольвейг стояла с краю и на разговор не смотрела. Она смотрела куда-то на палубу.

Я проследил, куда.

Шестеро с мечами больше не были в шести местах. Они стояли по двое: у трапа в трюм, у мачты и у кормы.

Они не подходили. Они просто заняли места и стояли.

Я тронул Свенна за локоть. Он повернулся и посмотрел, куда я показал глазами.

Кордье шёл к нам через палубу, и шёл не торопясь.

Он и раньше так ходил. Но сейчас шёл особо подчёркнуто медленно.

Он остановился в трёх шагах, оглядел нас всех и что-то сказал.

И я его понял.

Он сказал: не шумите, мы всё равно уже почти пришли.

Потом он повернулся к Кассию и сказал что-то отдельно, ему одному.

— Он просит переводить точно, — сказал Кассий нам. — Говорит, что уже видел, как переводчик смягчает, и что от этого бывают лишние покойники.

— А вы что?

— А я сказал, что буду переводить точно.

Кордье сказал ещё, длиннее. Этого я не разобрал.

Кассий перевёл вслух, ровным голосом, будто переводил про погоду.

— Он говорит, что везёт нас не в Вентимор. Он говорит, чтобы мы отдали оружие и деньги, и спустились вниз сами.

Кто-то за моей спиной засмеялся.

Смех был короткий и злой, и оборвался сам.

— У нас оружие и третьи, — сказал Йорунд. — И нас двенадцать.

— У них шестеро с мечами, остальные с ножами, — сказал Эгиль. — Может, и врата есть.

— Да это же южане, у них и врат-то одни первые, — сказал Йорунд.

— У половины по двое, — сказал я.

Все обернулись.

— Тогда плохо, — сказал Йорунд.

— Вторые у них ремесленные, — сказал я. — Я смотрел в Гавани. Третьих почти ни у кого нет.

Йорунд помолчал.

— То есть они не бойцы.

— Я этого не говорил.

— Но третьих нет.

— Я смотрел один раз. Третьи видел у капитана и ещё у двоих. Кто они — сейчас не скажу.

Я сказал это и понял, что сделал. Я дал им число, и число вышло хорошее. Нас двенадцать, третьи врата у шестерых, и с нами Кассий, а против нас тридцать ремесленников с ножами.

У Йорунда сразу изменилось лицо. У Халле тоже. Эгиль что-то сказал сыну, и сын кивнул.

— Да они и не пираты, — сказал Свенн. — Пираты у нас дома. Посёлок наш рыбацкий, а по берегам пройди — половина и есть пираты, и все про это знают. И там бы всё уже кончилось, а эти стоят и объявляют.

Он сплюнул за борт.

— Шуты какие-то.

Смеяться никто не стал, но плечи у всех поднялись.

Магни шагнул вперёд.

— Стоять, — сказал Кассий.

Он сказал это не громко. Он вообще ни разу за всё время не повышал голоса.

Магни остановился.

— Не рыпаемся, — сказал Кассий. — Отдаём.

— Вы серьёзно? — сказал Йорунд.

— Серьёзно.

— Они ремесленники с ножами.

— Их тридцать, — сказал Кассий. — И они не вынули мечи. Они их только показали. Это разные вещи.

Он оглядел остальных.

— Убивать нас сегодня не будут. Если бы хотели, мы бы не разговаривали, а я бы вас не останавливал.

— А потом?

— Потом посмотрим.

Йорунд посмотрел на Эгиля. Эгиль пожевал бороду и первым отстегнул нож.

Дальше пошло тихо.

Двое подходили, двое стояли сзади. Брали нож, кошель, у кого что было. Складывали в мешок. Работали быстро и без охоты, как работают на разгрузке.

Меня обыскали дважды, второй раз внимательнее.

Забрали нож Эйвинда, точило, долото, потому что оно железное. Забрали тридцать восемь серебряных. И кольцо, что оставил Брин. Деревяшку посчитали безделушкой и оставили.

Мешочек матрос вытряхнул на ладонь, посмотрел на медяки и серебро вперемешку, хмыкнул и ссыпал в общий мешок.

Я стоял и смотрел, как он завязывает горловину, и думал о том, что Ольгерд принёс восемь медяков и извинялся, что мало.

Шапку матери не тронули. Ремень Торкеля тоже — он старый и на вид ничего не стоит.

У Эгиля забирали дольше всех.

Он сам показал, где у него зашито, и сам же аккуратно распорол. Потом сказал что-то про товар, и Кассий не стал это переводить.

У Халле не нашли почти ничего. Он стоял и смотрел, как его мешок вытряхивают на доски, и было видно, что ему стыдно за то, как мало оттуда высыпалось.

Матрос порылся в этом ногой и пошёл дальше.

Йорунд отдал топор и нож. Он остался стоять с пустыми руками, и всё оглядывался на шестерых, что стояли у мачты.

У Свенна забрали топор, и Свенн отдал его держа двумя руками, как отдают, что-то очень дорогое.

К Магни подошли вчетвером.

Брать у него было нечего. Он показал пустые ладони и сам вывернул пояс.

— На земле бы вас четверых не хватило, — сказал он по-нашему, улыбаясь.

Никто не понял, и он остался доволен.

Сольвейг отдавала последней.

Она отстегнула ножны, подержала их и не сразу выпустила.

Матрос потянул и она разжала руку.

— Я третий человек, кто его носит, — сказала она в пустоту.

Кассий отдал свой нож и кошель. На него посмотрели ещё раз и показали на тубус.

Он отдал и тубус.

Я думал, тут что-то будет — он снимал его с плеча медленно, и я успел приготовиться. Но он снял и отдал, и даже не поменялся в лице.

Нас погнали в трюм. Наши мешки всё так же лежали под левым бортом, а товар Эгиля посередине. Их никто не тронул.

Мы спустились по одному.

Кордье стоял наверху у люка и смотрел, как мы спускаемся. Когда сошёл последний, он сказал ещё одну фразу, и эту я тоже разобрал почти целиком.

Он сказал: на месте решим, кому вас отдать.

Кассий перевёл слово в слово, не смягчая.

Потом крышку опустили, и снаружи застучали.

Клинья. Те же самые клинья, про которые матрос говорил, что крышку уносит ветром, и всем это объяснение подошло.

Стук был долгий. Их вбивали далеко не два.

Сначала никто не разговаривал.

Потом Халле спросил в темноту, надолго ли это, и ему никто не ответил, потому что никто и не знал.

Йорунд сел у борта и стал считать вслух, сколько было бы, если бы. Если бы мы взяли трап. Если бы мы взяли корму. Если бы Магни пошёл первым.

Свенн слушал и не спорил.

Я тоже не спорил. Я только подумал, что Магни первым и пошёл, и что его остановили одним словом.

— Тут хорошо, — сказал вдруг Магни.

— Чего?

— Темно и тесно. — Он устроился у борта. — Единственное место на этом корыте, где мне нормально.

Эгиль засмеялся первым, и следом засмеялись ещё двое, коротко и неловко, и мне стало немного легче.

Потом Эгиль сказал:

— Я в жизни не слышал, чтобы южане брали людей.

— Значит, теперь слышал, — сказал Свенн.

— Нет, ты не понял. Я хожу восьмой год. Грузы снимают, бывает. Борта топят, бывает. — Он помолчал. — Людей — не слышал ни разу.

— Может, те, кто слышал, не вернулись чтобы рассказать, — сказал Йорунд.

На это Эгиль не нашёл что ответить.

Я сел у своего мешка и стал думать о том, что произошло.

Хёскульд тогда сказал: знаю такую, стоит уже давно, торгует.

Он говорил про корабль.

Он не назвал ни одного человека с этого корабля, потому что ни одного из них не знал.

А корабль и правда стоял давно и правда торговал. Только не своим товаром.

Я сидел в темноте и складывал это в ящик, и впервые за всю дорогу ящик мне ответил.

Глава 7. Ловчая палата.

Под утро Халле заплакал.

Тихо, в мешок, стараясь, чтобы никто не слышал. Эгиль ворочался с бока на бок так, чтобы шуметь подольше, и все остальные тоже нашли, чем пошуметь.

Крышку подняли, когда с боков уже проступал свет.

Спустили ведро воды и мешок с хлебом. Матрос не стал спускаться вниз. Поставил на четвёртую ступеньку и ушёл.

К полудню пришёл забрать ведро уже другой. Вечером — третий.

На второй день я поймал себя на одной мысли. Человек, который носит еду, должен быть один. Так проще: он знает, сколько нести, куда ставить и на какой ступеньке не поскользнуться.

Здесь ходили разные. И ни один не пришёл дважды.

Так делают не потому, что удобно. Так делают, когда кто-то однажды уже обжёгся.

— Эгиль. Ты восьмой год по морю ходишь. Слышал что-нибудь про такое?

— Про какое такое?

— Чтобы к запертым ходили каждый раз новые люди.

Эгиль подумал.

— Я про то, чтобы пираты брали людей в плен, вообще не слышал. Я тебе это уже говорил.

— Я не про то спрашиваю. Я спрашиваю, в чём смысл постоянно менять человека.

— А ты сам как думаешь?

— Чтобы он не начал с нами разговаривать или чтобы не подкупили.

Эгиль помолчал и сказал, что, пожалуй, я прав.

От этого «пожалуй» мне стало неуютно. Порядок не заводят просто так. Его заводят после какого-то не очень хорошего происшествия.

Значит, у них это не впервые.

Я сказал это вслух, и Кассий, который до того лежал и молчал, ответил.

— Или кто-то один ходил на другом корабле и притащил порядок оттуда.

— А это не одно и то же?

— Нет. Первое значит, что нас везут туда, где такое поставлено на ход. Второе — что мы у любителей, которым один умный человек подсказал.

Он повернулся.

— Ты сделал вывод из одной приметы. Их надо хотя бы две.

— А где мне взять вторую?

— Подожди. Сами дадут.

Говорить начали на второй день, когда всем уже изрядно надоело молчание.

Первым, конечно, заговорил Йорунд.

— Я весь день думал, — сказал он. — Нас двенадцать, их тридцать. Только тридцать-то их днём.

— А ночью меньше что ли? — спросил Халле.

— А ночью наверху лишь шестеро. Я шаги слушал. Шестеро, и ходят, судя по всему, одни и те же.

Он выложил это так, будто бросил на доски выигрышную кость.

— Значит, брать их надо ночью.

— Крышка на клиньях, — сказал Эгиль.

— Значит, когда откроют.

— Откроют — и там двое сверху. Ты пойдёшь по трапу первым, и тебя первым и положат.

— А если сразу всем?

— Трап на одного рассчитан.

Я полез смотреть, пока они спорили.

Трап к настилу не крепится, стоит в упор. Крышка на петлях, петли снаружи, изнутри торчат только концы нагелей. Нагели новые и сидят плотно — я сделал бы так же.

Крышка одно название, с боков решётки есть просветы и в них видно где подбиты клинья. Один клин я нащупал пальцем через решётку.

Пальцем его не вытащить. А что-то чем можно было бы у нас забрали.

Я слез и сказал, что изнутри не выйдет.

— Совсем? — спросил Йорунд.

— Совсем. Разве что рубить настил, только вот рубить нам нечем. Да и услышат раньше, чем прорубим хотя бы на ладонь.

Йорунд сел.

Я потом подумал, что мог бы промолчать и дать ему поспорить подольше. Но он бы дошёл до этого сам и только к вечеру, и был бы злой.

Кассий заговорил, когда все уже выговорились.

— Вы не на то смотрите.

Одиннадцать голов повернулись, и в темноте это было хорошо слышно.

— Пираты в южных морях не редкость. В Вентиморе на их отлов даже отдельная очередь стоит. — Он говорил это, как про погоду. — Я просто не ждал, что найдутся идиоты, которые сунутся за людьми на Север.

— Почему идиоты? — спросил Йорунд.

— Потому что сколько из вас владеют третьими?. Вооот именно. А южные пираты привыкли сражаться лишь с беззащитными торговцами.

Стало тихо.

— И мы на них можем неплохо заработать, — добавил Кассий.

Первым понял Эгиль, и я услышал это по его радостному голосу.

— Ловчая палата.

— Ловчая палата.

Я не понял о чём они и спросил прямо. Эгиль объяснил раньше, чем Кассий открыл рот, и объяснял с удовольствием человека, который наконец знает больше всех.

Ловчая палата есть в каждом южном городе, где есть чего бояться.

Похожа на смесь трактира и банка. Стена, на стене объявления, под каждым цена.

Завелась нечисть у дороги — вывесили. Отряд записался за стойкой, принёс головы, получил награду.

Пришли двое — платят тому, кто принёс раньше. Второй уходит ни с чем и на следующий подряд будет выходить раньше.

И пираты висят там наравне со всем прочим. За корабль своя цена, за капитана своя.

— А кто платит-то? — спросил Халле.

— Город. Купцы скидываются, город добавляет. Им дешевле раз в год выложить за один борт, чем каждый месяц терять по два.

— За живых или за мёртвых?

— И за тех и за тех, но за живых больше, — сказал Кассий. — Мёртвый ничего не расскажет. Живой скажет, где остальные, где бухта и кто в городе скупает у них товар.

Эгиль закивал так, что я подумал у него сейчас голова оторвётся.

Я сидел и не мог уложить это в голове.

Зимой к нам пришли твари. Никто никому ничего не платил. Разве что конунг в качестве платы взял бездну. И делали это не потому, что жалели денег, а потому, что за такое денег не берут. Это как взять с человека за то, что вынес его ребёнка из огня.

Хальвар вышел на площадь, потому что иначе нельзя. Бродир встал на моё место, потому что считал это своим долгом.

А на юге это вывешивают на стене. С ценой.

Что именно меня не устраивает, я понял немного позже и был этим недоволен.

Меня не устраивало, что так, похоже, было лучше.

Была бы у нас, на севере, такая палата — зимой пришли бы чужие люди, взяли подряд, сняли тварей и ушли с деньгами. И отец был бы жив. И Бродир. И половина тех, кто остался лишь на табличках.

Я, когда дошёл до этой мысли, тут же захотел, чтобы это оказалось неправдой. И от этой мысли мне стало немного стыдно, я понимал, что место, где я жил, настолько отдалённое, что к нам никто бы и не пришёл.

Спор тем временем свернул к одному: бить сейчас или ждать.

— Ждать до чего? — спросил Йорунд.

— До берега, — сказал Кассий.

— А что на берегу изменится-то?

Ответил Магни, и я не сразу понял, что это он, потому что он молчал со вчерашнего дня.

— Я изменюсь.

Он сел на своей лежанке.

— Вы про дворфов что знаете?

— Что вы под землёй живёте, в горах, — сказал Йорунд.

— Ещё что-нибудь?

Молчание.

— Мы дети земли. Пока я стою на земле и не хочу идти — меня не сдвинут. Ни один, ни четверо, ни двадцать. А ещё мы намного физически сильнее людей. Но чтобы от этого был какой-то толк нужно чтобы я мог удерживать себя на месте.

— А сейчас, что мешает?

— А сейчас подо мной доски, а под досками чёрт его знает сколько воды. — Он постучал костяшками. — Сейчас я обычный мужик, каких тут тридцать. Ну разве что физически сильнее, но от этого толку не много.

— Ты на палубе этого не показывал.

— Показывал. Каждый день. Просто вы смотрели, похоже, не туда.

Эгиль засмеялся первым, и я подумал, что Магни ждал случая это сказать полмесяца.

Потом Эгиль стал считать.

От поворота до гряды островов идти дней семь, если мы правда идём к островам, а мы, судя по всему, идём именно туда. Два прошло — значит, пять осталось.

На берегу они станут разгружаться, и часть команды сойдёт.

— И один дворф, который будет себя чувствовать намного лучше, — сказал он. — На берегу.

— Шестеро с мечами не сойдут, — сказала Сольвейг.

— Почему? — спросил Свенн.

— Потому что они не работали ни разу за полмесяца. Ни у снасти, ни на кухне. Такие и мешок не понесут.

— Ты-то откуда знаешь?

— Оттуда, что я на них смотрела, пока вы с Йорундом боролись.

Эгиль перестал думать вслух и стал делать это молча.

— Всё равно мы без оружия, — сказал Йорунд.

— С этим трудностей не будет, — сказал Кассий.

— В смысле?

— В прямом.

— У нас забрали всё. Даже ножи.

— Я помню. Я так-то там тоже был.

— И вы говорите, что трудностей не будет.

— Именно это я и сказал.

Он не стал объяснять. Он вообще редко кому-то что-то объясняет.

— А вы кто? — спросил один из молчаливых.

Это был третий раз, когда я услышал его голос, и первый, когда он о чём-то спросил.

— Я тот, кто идёт с ними на юг. — Он махнул головой в нашу со Свенном сторону.

— Я не про это.

— Я знаю, что ты имеешь в виду. И ответа на свой вопрос не получишь.

Слово «маг» в трюме так и не прозвучало. Ни в тот вечер, ни за все пять дней. Оно там висело, и все его обходили, как обходят прорубь.

Йорунд повернулся ко мне, потому что я был ближе и потому что я северянин, а Кассий на его вопросы не отвечал.

— Он серьёзно?

— Серьёзно. Я видел, как он работает.

— И?

— И его, наверное, хватило бы на всех пиратов, но, думаю, при условии, что кто-то их будет сдерживать и не подпускать.

— Почему тогда он не сделал этого сразу?

— А кто-нибудь умеет управлять таким судном?

— Пожалуй, ты прав. Об этом я не подумал.

— Ладно, — сказал Йорунд. — Допустим. А кто научит нас?

— Я и научу, — сказал Кассий, который, похоже, слушал наш разговор.

Эгиль кашлянул.

— Допустим, вы их всех положите. Дальше что?

— Дальше пойдём в Вентимор.

— А вести кто будет?

Вот тут стало тихо по-настоящему.

— Я хожу пассажиром восьмой год и до сих пор не знаю, за какой конец браться, — сказал Эгиль. — Сын не знает, работник не знает. Эти пятеро дальше своего фьорда не ходили. Из нас двенадцати судно не поведёт никто.

— Поведу я, — снова вставил своё слово Кассий.

— Вы?

— Я. И ещё семь человек.

— Тридцать, — сказал Эгиль.

— Тридцать нужно, чтобы возить груз, менять вахты и не сдохнуть при встрече с пиратами. Семь — чтобы дойти. — Кассий говорил медленно. — Двое на руле, двое у снастей, один наверху, двое в запас. Пойдём медленнее и вымотаемся сильно. Но дойдём.

— А учиться как долго?

— Постараюсь за три дня научить основам, что нужно знать.

— Три дня?

— Трёх хватит, чтобы вы тянули верёвку, когда я скажу тянуть. Большего от вас не потребуется.

Эгиль долго молчал.

— А вы откуда это умеете?

— Я с Солана, с островов. Там такие корабли скорее часть быта, чем что-то особенное.

Эгиль на этом перестал спрашивать, и я подумал, что он поступил умно.

Халле спросил про логово. Что там. Сколько их. Есть ли там ещё такие, как мы.

— Не знаю, — сказал Кассий, и это было самое честное за вечер. — Бухта. Сарай или два. Люди, которые ждут корабль. Сколько — увидим на месте. Но я думаю, что большинство сейчас на корабле.

— А если их там сто?

— Тогда мы посмотрим на сто человек и будем ждать удобного момента, чтобы сбежать.

Халле, кажется, такой ответ не понравился.

Дальше пошли пять дней, и я боялся, что умру со скуки.

Вышли они какие угодно, только не скучные.

Начал Кассий. На третье утро он сказал, что до Вентимора осталось немного, что сходить на берег придётся всем и что человека, который не понимает языка, обдирают в первый же день.

Учить он собирался нас с Свенном. К полудню в кругу сидело шестеро.

Халле влез первым и оказался лучшим, потому что не боялся выглядеть дураком. Повторял, ошибался, ржал над собой и повторял снова.

Сольвейг села молча и запоминала вдвое быстрее меня, что меня немного задело.

Йорунд продержался два дня и ушёл, объявив, что он в школу идёт не разговоры разговаривать.

— Так ты молчи. На южном, — сказал ему Свенн.

И на следующий день всё равно вернулся к учёбе.

Эгиль не садился, а поправлял с места. Оказалось, что он всё это время всё понимал. Но перед капитаном старательно делал вид глупого торгаша.

Кассий сказал, как будет «плата вперёд». Эгиль сказал, что так говорят в конторе, а в порту говорят иначе, и сказал как.

Кассий помолчал и повторил за ним.

Это был первый раз, когда я видел, чтобы он за кем-то повторял. Эгиль потом весь день ходил довольный.

Свенн взялся за Сольвейг на четвёртый день, и вышло это случайно.

Она тренировалась в своём углу. Без меча, — просто водила рукой, как будто его держит.

Свенн смотрел на это долго.

— Ты локоть роняешь.

— Что?

— Локоть. В конце. Роняешь.

— Ты топором машешь. А у меня меч.

— Топором, — согласился Свенн. — Я и не говорю, куда и как его вести. Я говорю, где ты его роняешь.

Она посмотрела на него. Потом сделала ещё раз.

— Уронила, — сказал Свенн.

— Не может быть.

— Вот опять.

Она сделала ещё раз, Свенн сказал «уронила», и она выругалась так, что, кажется, я видел, как Кассий что-то запоминает.

Так они и просидели три дня.

Свенн ни разу не сказал ей, как надо. Он говорил только, что она делает не так, а она переделывала, пока он не переставал говорить.

На третий вечер она села к борту и сказала в темноту, ни к кому не обращаясь:

— Шесть лет.

— Чего шесть лет?

— Шесть лет я потратила на меч и последние два года меня тренировал человек, что, казалось бы, должен хорошо разбираться в этом.

Свенн ничего не ответил, но по нему было видно, что он явно доволен.

Эгиля я разговорил на второй день и потом уже не отпускал.

Он знал юг так, как знают ремесло: не про королей, а про то, где дешевле, а где лучше не связываться.

Что в Вентиморе за ночлег у воды берут вдвое и что идти надо от третьего колодца вверх.

Что менялы у пристани дают меньше, чем менялы у палаты, и вся разница только в том, сколько ты готов пройти.

Что южане торгуются, глядя в глаза и улыбаются, и что улыбка не значит ничего и воспринимать её как доброжелательность не стоит.

Всю полезную информацию я переспрашивал по три раза и злился, что некуда и нечем записать.

Зрение я взял в оборот на третий день, когда понял одну простую вещь.

Наверху я жульничал.

Я смотрел на человека, которого и так видел. Знал, где он стоит, какого роста и чем занят. Мне оставалось приложить к этому немного усилий — и я честно считал, что вижу.

В трюме, особенно ночью, глазам не за что зацепиться. Обманывать себя нечем.

Первая ночь вышла позорной. Я увидел узлы в разных местах и сам запутался, кто и где лежит. А ещё иногда сам дорисовывал по памяти.

Тогда я попросил Свенна.

— Отойди куда-нибудь. Тихо. И встань.

— Зачем?

— Затем, чтобы я не знал где ты.

Свенн отошёл. Я собрал, сконцентрировал и постарался выпускать медленно.

И показал пальцем в пустой угол.

Свенн стоял у трапа и молчал, пока я не ткнул в четвёртый раз.

На следующую ночь я попадал уже два из шести. Ещё через ночь я, кажется, понял, как отличать в темноте то, что дорисовывал мозг, от того, что я действительно вижу. И стал попадать уже четыре из шести.

Помогло то, что я перестал искать силуэты людей и стал обращать внимание только на пятна. Пятно есть — значит, там человек. Кто он — не разобрать, но этого никто и не спрашивал. А ещё пятно, которое действительно есть, немного отличалось по цвету от того, которое мозг сам дорисовывал.

— Четыре из шести, — сказал я Кассию.

— В темноте?

— В темноте.

Он хмыкнул.

— Наверху у тебя было два из десяти, и ты этим хвалился. Здесь четыре из шести, и ты докладываешь ровно.

— Это разные вещи.

— Это одно и то же. Просто ты наконец понял на что и как надо смотреть.

Байки пошли на четвёртый вечер и не прекращались до конца.

Начал работник Эгиля, у которого, оказалось, есть голос. За полмесяца он сказал слов двадцать, а тут не замолкал полночи.

Йорунд рассказал, как ходил на медведя, и по рассказу выходило, что медведь ушёл только потому, что Йорунд его отпустил.

— Благородно, — сказал Свенн.

— Ты там не был.

— Я и не спорю. Ты его отпустил, он ушёл. Все довольны и все живы.

Магни рассказал, как у них в забое сел свод и он трое суток держал спиной перемычку, пока разбирали завал.

— Трое суток? — спросил Халле.

— Может, двое.

— А может и полдня, — сказал Свенн.

— Может, и полдня, — согласился Магни. — Но лежал я потом трое суток, значит, считаем по мне.

Про соль вспомнил Эгиль.

— Сагу про соль знаете?

Знали не все, и он рассказал.

Ярл послал людей в соседнюю деревню за солью. Люди пошли.

По дороге встретили тех, кто как раз шёл жечь их деревню, и они их остановили.

Дальше встретили дракона и его тоже побили, потеряв двоих.

Дальше нашли клад в яме под корнями и потащили домой.

Пришли, встали перед ярлом и всё рассказали. И про поджигателей, и про дракона, и про клад.

Ярл выслушал до конца, покивал и спросил:

— Это всё хорошо. А соль-то где?

Смеялись долго. Магни ржал, Халле хихикал в мешок, Йорунд объяснял всем, что в конце должно быть не так.

Свенн не смеялся.

— Правильный ярл, — сказал он.

— Чем правильный-то?

— Тем, что задачу они не выполнили, а посёлок без соли остался.

Тут засмеялся даже Кассий. Коротко. Но я услышал.

Кристалл я нащупал в одну из этих ночей.

Он лежал в шапке, под подвёрнутым краем, и лежал там с самой мастерской.

Матрос вытряхнул шапку на доски и даже не глянул. Деревяшка и деревяшка.

А перстень ушёл в мешок.

Брин просил про оба. Отдать семье, если окажусь в его краях.

— Успокойся, — сказал Кассий, не поворачиваясь.

Я убрал руку.

— Вернём. Тебе сейчас надо спать, а не про кольцо думать.

Про кольцо я всё равно думал.

На пятую ночь наверху стало громче.

Ходили больше и говорили громче. Что-то волокли по палубе, и делали это долго.

Потом начали что-то забивать. Где-то в носу, били так, как когда подгоняют клин.

Я лежал, слушал, и вот тут у меня наконец легла вторая примета.

К стоянке корабль не готовят молотками в темноте. Они что-то переделывают. И переделывают заранее, потому что на берегу времени не будет.

— Кассий.

— Слышу.

— Вторая примета.

— Знаю, — сказал он. — Я уже полночи слушаю.

Мы помолчали.

— И что это значит?

— Что мы у тех, кто поставил это на ход. А не у любителей.

Я подумал, что тут, наверное, полагается испугаться.

Но я лежал в темноте, в которой за пять дней научился находить человека четыре раза из шести, и рядом со мной спали двенадцать человек, которые за эти же пять дней перестали уже быть чужими.

Глава 8. Смена вахты.

Наверху ходили и что-то таскали с самого утра. Молотки больше не стучали.

Кассий сел.

— Планы немного меняются, — сказал он.

Все повернулись.

— Я полночи слушал, что они делают. И мы со Стейном уже это обсудили.

— И что же? — спросил Эгиль.

— Помните, что я говорил про то, что им кто-то умный подсказал с вахтой. И то, что это вряд ли могут быть люди, у которых это дело поставлено на ход.

Он повернул голову к Халле.

— Ты спрашивал, что будет, если их там сотня. Я ответил коротко, а надо было честно. Я не знаю, сколько их там. И узнаю, как и вы, когда мы войдём в бухту и деваться нам будет уже некуда.

Халле лишь моргал и открывал рот, как рыба, выброшенная из воды.

— Значит, до берега ждать нельзя, — сказал Кассий. — Берём корабль здесь. Сегодня ночью.

Никто спорить не стал. Йорунд открыл рот, посмотрел на Кассия и закрыл.

— А как же дворф? — сказал Эгиль. — Мы же ставили на дворфа.

— Это не отменяет того, что я всё ещё могу драться, — сказал Магни. — Хоть и не так, как на суше.

— А как выйдем-то? — спросил всё-таки Йорунд.

— Это уже моя забота, — сказал Кассий.

— Вы это уже говорили.

— И повторю ещё раз, если понадобится.

Разбирали план до полудня.

— Наверх поднимаемся молча и не шумим. Я позову — только тогда выходите.

— А если не позовёте? — спросил Халле.

— Если я не позову, тогда можете начинать молиться.

Халле громко сглотнул.

— Спящих берём по двое на одного. Один придерживает, другой затыкает рот. Вставляем кляпы и вяжем. Без лишнего шума.

— А если кто-то проснётся раньше? — спросил Йорунд.

— Тогда он закричит, и дальше будет как будет.

Эгиль пожевал бороду и спросил:

— Кто-то из вас людей уже убивал?

Стало тихо.

Свенн смотрел в доски. Йорунд смотрел на Свенна. Сольвейг смотрела куда-то в сторону кормы.

Я сидел и понимал, что до этой минуты как-то не примерял на себя ту часть, где придётся уже не связывать.

Скот я забивал, и не раз. Тварь мы обмеряли с Кассием и разделывали её. И я решил, что готов.

День шёл медленнее всех предыдущих.

Я попробовал потренировать второе зрение и бросил на третьем разе: собиралась энергия хорошо, а держалось так, будто у меня в глазах дыры.

Потом отошёл к кормовой части и пробовал другое.

С ноги разрез у меня не выходил с самого посёлка. Тогда, у столба, вышло два раза за вечер. За всю дорогу — ни одного.

Я прокручивал ту же мысль слово в слово: у них топор, а у меня руки; нога длинная и тяжёлая, ходит дугой и сносит; значит, нога — это топор.

Мысль была точно та же. Не выходило ничего.

Ещё в Гавани я выпросил у Свенна топор и пробовал с ним, честно, несколько вечеров подряд. С топором тоже ничего не вышло, и Свенн потом ещё полдороги спрашивал, зачем мне это было надо.

Я ударил в воздух ещё раз и сел.

Эгиль резал верёвку на куски и раздавал. Короткие, в три локтя: длинной вязать надёжнее, но нам чем быстрее, тем лучше.

Халле нервничал, и это было видно по тому, как он постоянно мотал кусок верёвки на руку и разматывал. И снова. И снова.

Вечером воду спустили в последний раз. Крышка легла, и снаружи застучали клинья, один за другим.

Я лежал и слушал, как наверху меняется вахта.

Шаги, разговор в два голоса, потом шаги в другую сторону. Кто-то зевнул так, что слышно было через настил.

Потом стало тихо.

Кассий встал, когда я уже начал засыпать, и пошёл к трапу, и все разом сели.

Он поднялся до середины и остановился.

Дальше долго ничего не происходило.

Я смотрел вверх, на Кассия. Кассий в свою очередь смотрел в просветы в решётке и крутил головой.

Потом раздался очень тихий звук, что я даже не сразу разобрал откуда.

С таким звуком выходит нагель из сухого гнезда, если тянуть ровно и без спешки.

Один. Второй.

Между вторым и третьим прошло столько, что у меня уже заныла шея.

Третий. Четвёртый.

Крышка пошла вверх, Кассий вылез наружу целиком, и решётка встала на место.

Сверху не было ни единого звука, и я уже стал волноваться.

Затем крышка открылась.

— Поднимайтесь, — сказал Кассий сверху. — Только тихо.

Вечером шёл дождь, и на палубе было сыро, и пусто.

Ни у руля, ни у мачты, ни на рее. Корабль шёл сам по себе, и это выглядело неправильно.

Кассий стоял у борта и у его ног лежали короткие мечи. Те самые, с которыми ходили те шестеро «наёмников».

Значит, в ночь заступали именно те шестеро. И их Йорунд слышал снизу.

— А где дозорные? — шёпотом спросил Йорунд.

— Решили немного поплавать, — сказал Кассий и наклонился за мечами. — Нечего спать в дозоре.

Кассий раздавал молча. Эгилю, его сыну, работнику. Потом протянул Сольвейг, рукоятью вперёд.

Она взяла, взвесила и скривилась.

— Слишком короткий.

— Ну уж какой есть.

Йорунд прыснул в руку, и они оба посмотрели на него.

Сам Йорунд отказался.

— Мне бы свой топор.

— Найдёшь наши вещи — возьмёшь.

Свенн не взял тоже, и Халле не взял. Я взял и тут же положил обратно: пытаться драться тем, чем не умеешь, лишь займёшь руки, а пользы не будет.

— Команда спит в корме, под палубой. Спуск — правая дверь. Капитанская комната левая, — сказал Кассий. — Стараемся вязать всех быстро и тихо.

Внизу было низко, душно и воняло немытыми ногами так, что резало глаза. Лежали кто на полу, кто на лежанках.

Храпели человек пять сразу, и один из них так, что заглушил бы шторм — это был единственный подарок за всю ночь. И я не понимал, как тут вообще можно спать.

Эгиль с работником взяли первого так, будто снимали с телеги мешок: один быстро вставил кляп, другой навалился всем весом. Связали так быстро, что я даже не понял, что сейчас произошло, и так же быстро вытащили наружу.

Я вязал с Халле.

У Халле тряслись руки, и он затягивал слишком сильно. Я прошептал ему, чтобы не затягивал так сильно, а то они без рук останутся.

Мой первый спал на боку, подложив кулак под щёку. Лет тридцать, на шее шнурок с чем-то костяным.

Халле быстро накинул кляп, а я развернул его на живот, заводя руки за спину. Мы его быстро связали и я вынес его наружу к остальным.

Второй частично проснулся. И спросонья посмотрел снизу вверх и спросил меня, его ли черёд.

Магни положил ему на рот ладонь. Ладонь закрывала его лицо целиком, от подбородка до бровей.

Человек немного подёргался и затих, и Халле замотал ему руки, и только тогда я заметил, что всё это время не дышал.

— Всё нормально, — прошептал Магни одними губами.

Двенадцать.

На двенадцатом Эгиль нашёл у переборки наши мешки и помахал нам. Мы подошли.

Мешок с отобранным лежал сверху, развязанный. Рядом стоял тубус.

Свенн вытащил свой топор и наигранно обнял его двумя руками.

Сольвейг нашла свой меч. Отстегнула ножны с коротким мечом и оставила там же у переборки.

Йорунд полез в мешок за своим.

И тут проснулся тринадцатый.

Он проснулся совершенно без звука. Просто открыл глаза на нижнем настиле и увидел перед собой Магни.

Магни стоял ближе всех, сложив руки на груди. Огромный, бронзовый, и в свете единственного фонаря на нём не было видно ничего, кроме бороды и зубов.

Пират заорал так, что практически сразу перешёл на визг, не знаю, что он увидел, глядя на Магни снизу вверх, но, похоже, зрелище было пугающим.

— Ну вот, — сказал Магни и ударил пирата в лицо. Тот сразу затих.

Теперь уже проснулись все.

То, что происходило дальше, я запомнил лишь кусками.

Помню, что Эгиль ударил первым и молча.

Помню, как сорвался фонарь и тени поехали, и от этого казалось, что людей вдвое больше.

Помню Магни в проходе.

Он встал поперёк, и его плечи занимали весь этот проход. Двое навалились на него и они уехали куда-то в конец комнаты.

Там он упёрся спиной в стену.

— Вот теперь другое дело, — сказал он и ударил одного так, что тот снёс второго куда-то в бок.

Помню Йорунда с топором, которым он махал в тесноте так, что я дважды уворачивался не от пиратов, а от него.

Помню Халле у трапа, с куском верёвки в руках. Потом он всё-таки кинулся кому-то в ноги и повалил, и его чуть не зарезали. Сольвейг подоспела вовремя.

Помню Кассия у переборки.

Он просто повернул голову, и человек, бежавший к трапу, сложился в обратную сторону на ходу.

Потом ещё у двоих неестественно сложились ноги. Обе ноги подломились не в коленях, а между коленом и стопой, и они лежали, завывая.

Наверх выбрались три человека, и мы выбежали за ними.

На палубе было светлее: две луны освещали пространство вокруг и отражались от мокрых досок.

Кордье вышел в рубахе и с мечом, и он впервые не улыбался. Я первый раз видел его без улыбки и поэтому не сразу узнал.

Свенн пошёл к нему.

Я знал, что у капитана трое врат. Я сам сказал это всем на этой же палубе шесть дней назад, и Свенн это слышал.

Когда они сблизились достаточно, капитан лениво взмахнул мечом и от клинка отделился разрез. Свенн успел от него увернуться и одновременно с этим сам нанёс разрез в ногу капитану.

Кордье, похоже, недооценивал нас. Потому как я видел его удивлённые глаза, смотрящие на Свенна и в этот же момент Свенн уже наносил следующий удар.

Кордье успел поднять меч. Но не успел влить туда энергию.

Топор разрубил клинок и прошёл дальше, и голова капитана отделилась от плеч и ударилась о доски раньше, чем упало тело.

По лицу Свенна было видно, что он удивлён и явно ожидал сопротивления посерьёзней.

Мой противник вышел на меня сам.

Круглое лицо, шрам от подбородка до самого уха. Тот самый, что приносил ведро на второй день, и один из двоих, у кого я видел в Гавани третьи врата.

Он ударил ножом с двух шагов.

Я успел увидеть, как разрез сошёл с клинка — коротко, косо, как сходит вода с весла. Я успел развернуть плечо.

Прошло мимо. Вспороло рубаху на боку и всё.

Он ударил ещё раз, и я опять увернулся.

Это было медленно. Я четыре года смотрел, как бьёт Хельга, и знал, что от неё с трёх шагов не ушёл бы никто.

Я пошёл вперёд.

Он ткнул ножом уже по-настоящему, в живот, и я подставил руку.

Я влил в неё всё, что успел, и этого оказалось достаточно.

Нож проехал по коже, как по камню. Осталась лишь царапина в палец длиной.

Тут я его и ударил.

Не знаю, что на меня тогда нашло. Я представлял, что моя рука — это молот. Не так, как я это делал в трюме. Я не сравнивал — увидел: короткая рукоять, вся тяжесть в навершии, и бьёт оно не кромкой и не остриём, а весом. Тяжёлый дробящий удар.

И сила пошла иначе.

Не по всей руке ровно, как я лил всегда, а собралась в кулаке и встала в нём комком. Затем этот комок сформировал еле видимое навершие.

Навершие стало отделяться от руки и не успело сойти до конца. Половина была ещё в кулаке, когда кулак дошёл до виска.

Голова разлетелась.

Не отлетела, не откинулась — её разорвало во все стороны.

И на меня попало.

Я сделал два шага назад и меня вывернуло прямо на доски, и я стоял на четвереньках и не мог остановиться.

Бой кончился уже без меня.

Я слышал, как кто-то кричит, как что-то падает, как Магни говорит: «Лежи, дурак», — и потом стало тихо.

Меня полоскало ещё долго, хотя, казалось бы, выходить уже нечему.

Кто-то принёс ведро и вылил мне воды на голову.

Считали уже при свете.

Семнадцать живых, двое со сломанными ногами.

Семеро мёртвых, считая капитана.

Мёртвых сносили к правому борту волоком.

— За борт их, — сказал Кассий.

— За мёртвых тоже платят. Меньше, но платят, — сказал Эгиль.

— Если бы мы добрались за день, может за два, — это одно. Но идти нам дольше, и я не хочу нюхать ту вонь, которую они начнут издавать уже на второй день.

Эгиль посмотрел на семерых у борта другими глазами и пошёл в трюм смотреть свой жир.

Кассий поставил ведро и сел рядом на корточки.

— Умойся.

Я стал умываться.

У меня в голове стояла эта картина. Не кровь, не звук — а тот момент, когда голова перестала быть собой.

— У него, может, дети были. Жена, — сказал я.

— Может.

— Он, может, вынужден был работать тут.

— Не хотел бы сам — не пошёл бы.

Кассий смотрел на воду.

— Работы на свете столько, что её никто никогда не переделает. Руки есть у всех. Он выбрал ходить в море и брать чужое, и знал, чем это кончается, с первого дня. — Он повернулся ко мне. — Он не удивился. Ты видел его глаза?

Я не видел.

— А я видел. Он не удивился ни на волос.

Мне стало немного легче.

Голова всё равно стояла перед глазами, но стала как бы чуть дальше.

— Плохо, что капитана убили, — сказал Кассий.

— Почему?

— За капитана отдельная цена. И он один знал всё, что нам могло понадобиться.

Он поднялся и отряхнул колени.

— Впрочем, невелика беда.

Свенн подошёл, когда Кассий уже ушёл распоряжаться, сел рядом и долго молчал.

Он повертел топор и вытер обух о штанину, хотя вытирал его уже дважды.

— Я думал, он сильнее, — сказал Свенн. — У него же трое. Ты сам говорил.

— Трое.

— Я бил, как делал бы это по Хельге. — Он помолчал. — А он даже не двинулся.

Больше он про это в ту ночь не говорил.

Вещи разбирали перед рассветом.

Мне вернули нож Эйвинда, точило и долото. Отдали мешочек: тридцать восемь серебряных и медь, всё до монеты.

Перстень Брина лежал на дне общего мешка, в углу, вместе с медью.

Я надел его на шнурок и убрал под рубаху, и только тогда заметил, что у меня трясутся руки. До этого не трясло.

Светало быстро.

Я ушёл на нос, чтобы не стоять рядом с мёртвыми, и там наткнулся на то, что они делали ночью.

В носу стояла клеть.

Брус в руку толщиной. Стойки в гнёздах, поперечины на нагелях, дверца на двух петлях, скоба под замок.

Работа грубая, но не глупая: гнёзда выбраны по-человечески, поперечины ставили в размер, а не подгоняли на глаз.

Шагов пять на три, потолок мне по макушку.

Кассий поднялся на мостик и позвал меня наверх.

Впереди, низко над водой, лежала тёмная полоса.

— Земля, — сказал я.

— Острова. И уже недалеко. — Он смотрел вперёд. — Отсюда и бухты видно, будь у меня труба.

Свенн ушёл искать трубу, а с ним Йорунд и Халле, и было слышно, как они гремят в капитанской комнате.

— Вот и хорошо, — сказал Кассий, когда никого поблизости не осталось.

Он открыл глаза.

Он всегда держал их приоткрытыми, и я с осени привык к ровной черноте в узкой щели его глаз. Я уже знал, что его глаза полностью чёрные и радужка проглядывается лишь в уголках.

Зрачок, как и до этого, занимал практически всё пространство. И пока я смотрел, зрачок вытянулся вдоль — сузился в веретено, как у кота на свету.

Он ничего не говорил, смотрел вперёд, и делал это долго.

Трубу принесли, когда он уже опустил веки.

Медная, в две ладони, кожа на середине потёрта. Кассий взял её, поглядел недолго в сторону островов и отдал обратно Свенну.

— Зовите всех, — сказал он.

Собрались все, и трое были в чужой крови по локоть.

— Я вчера ошибся, — сказал Кассий. — А пять дней назад я был прав и зря себе не поверил.

Он показал на полосу.

— Две бухты, между ними посёлок. На причале пятеро. Сараев два, оба небольшие: в такой набьётся сорок человек, если лечь вплотную, а живут просторнее. Значит, осталось там десятка полтора. Вряд ли больше.

— А тридцать были тут, — сказал Эгиль.

— Тридцать были тут. Я с самого начала так и думал. Мы явно перестраховались.

— Тогда зачем ночью-то… — начал Йорунд.

— Затем, что они делали клеть.

Он кивнул на нос.

— Её сколотили этой ночью. За сутки до прихода, в спешке. Такое для себя не строят.

Он помолчал.

— Им кто-то подсказал. Как подсказал носить еду, каждый раз меняя людей. Порядок заводят после того, как обожгутся, и я не знал, чего ждать от людей, у которых есть такой советчик. Теперь знаю. Советчик у них хоть и был, но это, похоже, был первый раз, когда они взяли пленных. Так что советчик так себе.

Сольвейг спросила Кассия прямо.

— Как вы всё разглядели в трубу?

— Магия, — сказал Кассий.

Уточнять никто не стал.

Я стоял и думал про Хёскульда. Он тогда сказал: знаю такую, стоит давно, торгует, — и смотрел на борт.

Пятеро на причале будут смотреть туда же.

— Идём к ним, — сказал Кассий. — Смотреть будут на борт. Людей на этом борту можно сделать похожими.

Переодевались уже когда рассвело окончательно.

Йорунд в чужой куртке стал похож на человека, надевшего отцовское. Халле подобрали рубаху по росту, и он сразу повеселел.

Магни перемерил четыре комплекта и не влез ни в один.

— Ты уж как-нибудь пригнись, — сказал ему Свенн.

— Я лягу, — сказал Магни. — Лягу и накроюсь. Скажете, бухта товара.

Мне досталась рубаха широкая в плечах и короткая в рукавах. На правом боку у неё было какое-то жирное пятно, уже застарелое и похоже, не отстиралось, так как это место было ещё и затёртым.

Я надел её и застегнул.

Кассий всех быстро распределил по обязанностям.

Эгиль и работник на руль. Свенн, Йорунд и сын Эгиля к снастям: тянуть, когда скажут, и не трогать, если не просят.

Сольвейг и двоим молчаливым — делать вид бурной рабочей деятельности на видном месте. Магни — лечь под парусину у борта.

Халле велел стоять рядом с собой и повторять всё, что тот делает.

Меня отправили наверх смотреть вперёд.

Я забрался на рей и стал смотреть на воду.

И вот тогда до меня дошло.

Я всё это время прокручивал мысль. Ту самую, слово в слово: нога длинная и тяжёлая, ходит дугой и сносит, значит, нога — это топор.

А тогда, у столба, в те моменты, когда у меня получилось, я не думал. Я видел.

Топорище, обух, кромка. Я видел весь топор целиком и видел, как с кромки сходит удар — так, как показывал Свенн, когда объяснял про дальний.

Всю дорогу я повторял вывод. А работало не что иное.

Я разжал и сжал кулак.

В нём ничего не было. Ни молота, ни тяжести, ни комка. Просто рука, и под ногтями что-то засохло.

Я вытер её о чужую рубаху и стал смотреть вперёд. Меня за этим и поставили.

Глава 9. Гавань.

Я рассматривал берег в трубу. Две бухты, как и было сказано.

Между ними десяток крыш, причал на сваях, два длинных сарая. Рыбацкие лодки вытащены носами вверх и лежат ровно, как поленья.

Из одной трубы шёл дым.

Я посчитал людей на причале и получил пятерых, потом к ним присоединился шестой. Шестой недолго о чём-то беседовал, посмотрел в нашу сторону и ушёл.

Кассий стоял внизу у мачты и слушал, что я говорю.

— Лодок сколько? — спросил он.

— Семь.

Он подумал.

— Мало для четырёх десятков.

— Может, остальные уже на воде.

— Может.

Вчера с мостика он насчитал два сарая и пятерых. Сегодня сараев было по-прежнему два, а крыш за ними — почти десяток.

Крыши он вчера или не считал, или не заметил, потому что они были дерновые и постройки сливались с окружением.

— Как думаешь, в домах есть кто-нибудь? — спросил я вниз.

— Проверим, но, я думаю, в них живёт команда, — сказал Кассий.

Эгиля поставили на нос.

Он снял чужую куртку, надел свою, разворошил бороду обеими руками и стал похож на человека, которого только что разбудили.

— Говорить буду я, — сказал он. — Вы все молчите. Особенно ты, Йорунд.

— Я вообще не собирался.

— Вот и хорошо.

Кассий встал так, чтобы его было плохо видно с причала, и опустил веки до конца.

С берега нас окликнули шагов с тридцати.

Кричал коренастый, в рубахе навыпуск, и кричал он радостно. Я к тому времени понимал уже почти всё, что говорят, если делают это не сильно быстро.

Он кричал, растягивая слова.

— Долго вы! — крикнул он. — Вас ждали позавчера!

— Ветер, — крикнул Эгиль в ответ.

— И долго стояли?

— Почти двое суток.

Тот засмеялся и пошёл вдоль причала, принимая конец.

Он ни разу не поднял головы. Смотрел на борт, на кранцы, на то, как мы подходим, по нам лишь скользнул взглядом, но все стояли спиной или боком, делая вид работы.

Хёскульд узнавал «Лоретту» так же. Глядя вдоль стенки.

— Ты своим скажи, что с разгрузкой можно не торопиться, — крикнул коренастый. — Скупщики уже ушли.

Эгиль замер на полшага и тут же пошёл дальше.

— Как ушли?

— Ногами, — хмыкнул коренастый. — Позавчера утром отбыли. Раньше чем через неделю не будут, у них в Тьерне ярмарка, хотят успеть всё распродать.

— Ещё что-то произошло?

— С ними пришли эти, с Солана. Двое. Сидят вторые сутки, пьют и жрут за наш счёт.

— Чего ждут?

— Товар посмотреть. Который вы везёте.

Он сказал это так, как говорят про соль.

Я стоял на рее и держался двумя руками. Мне понадобилось время, чтобы понять, что он вообще сказал.

Товар, который мы везём.

Кордье говорил тогда на палубе, что по прибытии решат, кому нас отдать. Решено, похоже, было уже заранее.

Внизу подо мной Сольвейг медленно положила руку на пояс, и один из молчаливых положил свою ей на плечо.

— Смотреть так смотреть, — крикнул Эгиль. — Мы люди подневольные.

— Как раз мы люди вольные, в отличие от товара, — засмеялся коренастый.

Дальше он повернулся к своим, чтобы что-то сказать, и не успел.

Просто пять человек как стояли на причале, так и легли на месте. Все пятеро ничком, лицом в доски, четверо головой к воде.

Я успел разглядеть камешки, летящие в их сторону. Стук был один.

Магни выбрался из-под парусины, посмотрел на причал и хмыкнул.

— Ровно легли.

— Живые, — сказал Кассий. — Вяжите и несите к остальным.

— А чем это вы их?

— Тем, что под рукой было.

Уже на причале я увидел их, они лежали рядом. Серые, окатанные, с два сложенных пальца. Такими весь берег усеян — оттуда и прилетело.

Спускались мы быстро. Магни сошёл третьим, и я смотрел на него, как и остальные.

Ничего не произошло.

Он просто шагнул с доски на землю, остановился и постоял. Потом переступил с ноги на ногу, как переступает лошадь.

И всё.

— Ну? — спросил Свенн.

— А вы чего ждали? — спросил Магни.

Он был чуть более чем на голову ниже Свенна и шире его вдвое, но стоял он теперь как-то иначе.

Разбирать стало некогда.

Из ближнего сарая вышел человек с ведром, увидел причал и открыл рот.

Заорать он не успел: Йорунд метнул в него топор и попал обухом в голову.

— Всё, — сказал Кассий. — Тишина кончилась.

Сарай был длинный, в нём, судя по всему, отдыхали и хранили товар.

Дверь Магни вынес плечом, не останавливаясь.

Я забежал четвёртым и внутри, после улицы, было тесно.

Первого Магни достал ногой под дых.

Тот сложился и поехал спиной назад, и по дороге снёс ещё двоих, и все трое влетели в стену так, что стена ухнула и с крыши посыпалось.

Другому Магни перехватил руку с ножом.

Он не выкручивал и не ломал. Просто взял за запястье, сделал пару оборотов вокруг своей оси и отпустил.

Пират вышел в окно вместе с рамой.

— Их девять! — крикнул Эгиль сзади.

— Уже пять, — сказал Магни.

Дальше началась возня, как всегда бывает, когда в одном помещении дерутся полтора десятка человек и половина не понимает, кто с кем.

Свенн работал какой-то подобранной палкой. Топор он не взял ни разу.

Сольвейг зажала одного у стены и двое молчаливых его вязали. Халле подавал верёвку.

Кассий вошёл последним, встал у косяка и простоял так до конца, сложив руки на груди.

Потом я понял, что он просто держит выход. Кто пробовал пройти — тот и оставался лежать у порога, и таких набралось уже двое.

Мой вышел на улицу через окно, и я пошёл за ним.

На улице было светло, и он оказался старше, чем я думал. Лет сорок, лысый, с подпаленной бородой с одного бока.

Он держал короткий меч.

Третьих врат я у него не увидел. Только один узел, и тот маленький.

И я решил попробовать.

Умного в этом было мало. Просто ночью на рее у меня появилась интересная мысль, и я весь переход сидел с этим и уже не мог не проверить.

Я не стал думать.

Я посмотрел на свою ногу и увидел топор. Топорище от бедра, обух, и кромка по передней стороне голени, узкая и длинная.

Нога пошла дугой.

Что-то слетело с неё.

Не так, как у столба, и совсем не так, как я ждал. Я целил в живот, а взял ниже и слабее, и на штанине у него поперёк бедра разошлась прореха, ткань слегка окрасилась.

Он остановился.

Я думаю, ему было не больно. Такую царапину я сам получил вчера от ножа и заметил её только через полдня.

Он переводил взгляд с моей ноги на свою.

И пока он это делал, я сблизился и ударил его в голову.

Обычным ударом, даже без энергии, и он обмяк прямо там, где стоял.

Я стоял над ним и у меня тряслись руки, и не от боя.

Вышло.

За всё время — третий раз, и первый раз не по столбу.

Додумать мне не дали.

Дверь второго сарая открылась, и оттуда вышли двое, они были одеты не как пираты.

На первого я даже не обратил особого внимания сразу, потому что глазел на второго.

Второй был почти на две головы выше всех, кто уже вышел во двор.

Худой настолько, что рубаха висела на нём, как на жерди. Волосы серые и длинные.

Лицо было такое, что я против воли смотрел на него, чтобы убедиться, что мне не показалось.

Уши длинные и острые, и торчали они из волос, будто так и надо.

Он оглядел двор. Уже троих лежащих, разбитое окно, Свенна с топором, Сольвейг с мечом.

И скривился.

Не испугался. Скривился — так, как кривятся, когда наступили в навоз.

— Дикари, — сказал он негромко, ни к кому не обращаясь.

Магни вышел вперёд.

— Женоподобного беру на себя, — сказал он, не оборачиваясь.

— Магни, — сказал Кассий.

— Чего?

— Ты справишься?

— Просто не мешайте.

Кассий помолчал.

— Он возможно старше меня, — сказал он. — Может быть, даже намного.

— Тем лучше, — сказал Магни.

Кассий какое-то время смотрел в сторону эльфа.

— Ладно, узлы у него не сильно развиты, — сказал Кассий и просто встал, скрестив руки.

Эльф повернул голову к Магни, и вот тут он перестал кривиться.

Меч у него был длинный и узкий, он вынул его нарочито медленно и напоказ.

А потом ударил, не сходя с места.

Я успел увидеть, как разрез сошёл с клинка. Широко, ровно и совсем не быстро, он прошёл через весь двор. Эльф будто бы специально ударил медленно.

Шагов десять.

Магни принял его на руку.

Я смотрел вторым зрением, потому что мне было интересно как Магни собирается справляться с ним.

Врата у Магни маленькие и не сказать чтоб сильно развиты. Я их разглядывал ещё в Гавани и тогда недооценил его.

Он не наполнял всю руку. Он вообще почти ничего не тратил.

Он направил совсем немного в одно место, шириной с ладонь, ровно туда, куда пришёл удар.

Я вчера влил в руку всё, что у меня было, и ещё столько же сверху.

А можно было вот так.

Магни пошёл вперёд.

Эльф ударил ещё раз, на этот раз быстрее, и ещё, и каждый раз Магни закрывался рукой именно там, где надо.

Шаг. Ещё шаг.

Эльф отступил вбок, чтобы отойти подальше, и Магни сократил ещё сильнее.

— Женщина, погодите! Вы куда? — сказал ему Магни. — Ты же лучше всех нас.

Эльф ничего не ответил.

Когда между ними осталось два шага, он перестал бить издалека и ударил по-настоящему, сверху.

Магни отвёл клинок рукой в сторону.

Удар в бок я разглядел хорошо, от самого начала и до конца. Сила собралась у него в кулаке за один удар сердца и ушла в эльфа, и эльфа снесло с ног и протащило по земле шагов на пять.

Он встал раньше, чем я успел решить, что всё кончилось.

Встал, перехватил меч и начал по новой.

И тогда я понял, что это надолго, и что кончится это тем, что кто-то устанет или ошибётся.

Они били друг друга ещё долго.

Эльф всё время пробовал отойти. У него выходило, и каждый раз он выигрывал этим два-три удара.

И каждый раз Магни снова оказывался вплотную.

Магни ни разу не увернулся, похоже, он и вправду не умел этого делать.

Свенн рядом со мной шевельнулся один раз, и Кассий положил ему руку на плечо.

— Не лезь.

— Он же...

— Не лезь.

Магни показал удар рукой.

Замах был широкий и понятный, и эльф стал уходить от него — сдвинул корпус и уже поднимал меч для ответа.

А Магни ударил ногой в колено.

Хруст был такой, что я услышал его от самой стены сарая.

Эльф начал падать, и Магни ударил рукой в падающую голову.

Эльфа закувыркало. Его тащило по утоптанной земле шагов двадцать, он собрал по дороге бочку, и остановился, только упёршись в лодку.

Во дворе стояла тишина.

Магни постоял, потряс кистью и подошёл посмотреть.

— Живой, — сказал он. — Дышит.

— Хорошо, — сказал Кассий.

— Чего хорошего, — сказал Магни. — Я думал, он подольше продержится.

Второй работорговец уже лежал. Над ним стоял Йорунд с топором и очень довольным лицом.

— Он мечник, — сказал Йорунд.

— И что?

— А то, что он мой топор принял. Сделал это красиво. — Йорунд показал, как. — Я тогда его в пах и ударил. Ногой.

— Уууу... — протянул Свенн.

— Он согнулся, — сказал Йорунд, — и я его ещё разок по голове. Он и лёг.

Свенн лишь покачал головой и отошёл.

Йорунд остался стоять и был собой очень доволен.

Мы начали считать.

Пятеро с причала — живые, связаны, снесены на борт.

Один с ведром, которого достал Йорунд, — тоже живой, ему повезло что топор попал не лезвием.

Девять из сарая. Шестеро связаны: двое с разбитыми головами, у одного сломана рука.

Про троих поняли не сразу. Их перевернули вместе со всеми, чтобы вязать, а они не дышали.

Один — тот, что вышел в окно вместе с рамой. Второй — из тех двоих, которых первый снёс в стену. Третий лежал у дальней лавки, и кто его достал, никто не вспомнил.

Пятнадцать было. Двенадцать живых.

И двое с Солана.

Всех посчитал Эгиль.

— Тридцать один, — сказал он наконец. — Живых. С теми, что на борту.

— И трое мёртвых, — сказал Йорунд.

— Мёртвых я не считаю, — сказал Эгиль. — Мёртвых мы, как выяснилось, возить не будем.

Кассий этого будто не услышал.

— Этих двоих отдельно, — сказал он. — И вязать усерднее.

Эгиль посмотрел на эльфа, которого как раз тащили от лодки волоком, и вытер ладони о штаны.

— А за таких что-то дают?

— За таких — как за пиратов.

— С чего бы.

— Они торгуют людьми, — сказал Кассий. — На Солане это разрешено. Здесь — нет. На этом берегу за это судят так же строго, как и за разбой на воде.

Эгиль подумал.

— Стало быть, голова к голове?

— Стало быть.

— Не перестаю удивляться, какое хорошее место юг, — сказал Эгиль. — Дикое, но справедливое.

Дома обходил Свенн и один из молчаливых.

В половине жили. Остальные были или пустыми или в них хранили сети, вёсла и соль.

— И никого, — сказал Свенн, вернувшись. — Ни баб, ни детей. Ни одного.

— Это не посёлок, — сказал Кассий. — Это место, куда приходят, чтобы сбыть награбленное.

Сараи осмотрели уже без спешки.

Наверху, под крышей, было практически пусто. Только ящики, набитые соломой.

Всё увезли позавчера.

Свенн прошёл вдоль всего ряда, заглянул в последний ящик и обернулся.

— И это всё?

— Это всё, — сказал Кассий.

— Мы взяли корабль, чтобы взять посёлок, где ничего нет.

— Мы взяли корабль, чтобы не оказаться в трюме этих двоих, — сказал Кассий. — Посёлок пришёлся кстати.

Во втором сарае нашли немного еды, бочонок вина, початый, и три мешка крупы. Вино Кассий сказал оставить.

Йорунд спросил почему.

— Потому что до Вентимора восемь дней, а ты мне нужен трезвый.

Пленных располагали после полудня.

В клеть посадили двенадцать. Тех, кто покрепче и без переломов.

Она была рассчитана на нас — двенадцать человек, пять шагов на три, потолок мне по макушку, — и они вошли туда, и у них осталось ещё место, чтобы сидеть по очереди.

Я смотрел, как их заводят, и думал о том, что позавчера ночью эти же люди её и строили. И я улыбнулся своим мыслям.

— Чего лицо такое довольное? — спросил Свенн.

— Да так... О своём думаю.

Остальных спустили в трюм.

Товар Эгиля сдвинули к носу, кость связками поставили на попа. Вышло тесно, но легло.

Двоих с Солана посадили отдельно, в кормовой отсек, где спала команда. Эльфа связали по рукам, по ногам и ещё поперёк, к скобе.

Он очнулся, когда его уже привязали.

Открыл глаза, посмотрел на потолок, потом на своё колено, потом на нас в дверях. И опять скривился.

Магни постоял в дверях, посмотрел на него сверху вниз и ушёл, не сказав ни слова.

Вечером сели есть на палубе.

Еду приготовили в их же котле, на берегу. Эгиль ел и считал. Бочонок распаковали на берегу, всё равно везти с собой нельзя.

— Тридцать одна голова, — сказал он наконец. — И борт.

— И не забудь, что за борт платят отдельно, — сказал Йорунд.

— Такое забудешь.

— А за капитана?

— Капитана вы мне зарубили, — сказал Эгиль и посмотрел на Свенна.

Свенн пожал плечами.

— Кто ж знал, что он такой слабый окажется, — сказал Свенн.

— А длинный сколько стоит? — спросил Йорунд.

— Столько же, — сказал Кассий.

— Да ну. Он один троих стоит.

— Ловчей палате всё равно, чего он стоит. Ей важно, за что его взяли, а оценивают это как разбой.

Йорунд подумал.

— Несправедливо, — сказал он.

— Несправедливо, — согласилась Сольвейг. — Он приехал покупать людей.

Кассий доел, отставил миску и сказал, что завтра начинаем учиться.

— Трое суток, — сказал он. — Руль, снасти, поворот. Больше ничего вам знать и не надо.

— А потом? — спросил Халле.

— А потом пять дней до Вентимора.

Халле кивнул и стал смотреть куда-то на воду.

Я подсел к нему, потому что весь день видел, что он не отпускает эту верёвку.

— Ты чего?

— Ничего, — сказал Халле.

Потом сказал:

— Он же там.

— Кто?

— Брат мой. В Вентиморе. Три года уже.

Он повертел миску.

— Я думал, приеду и найду. Имя есть, город есть. А сегодня стоял и слушал, как про нас говорят «товар», и подумал: а он туда доехал вообще?

Я не знал, что на это сказать, и не стал.

Мы посидели.

Потом он сам поднялся и пошёл помогать таскать воду пленным, и я слышал, как он там с кем-то ругается по-южному, коротко, с ошибками, но понятно.

Магни осушил половину бочонка и лёг спать на берегу.

Он заранее притащил с борта парусину и теперь лежал замотавшись в неё же. Так он и сам походил на бочонок.

Я видел что он ещё не спит, поэтому подошёл и сел рядом на песок.

Мы долго молчали.

— Ты вчера видел, — сказал он наконец.

— Видел.

— И научился чему-нибудь?

— Ты почти ничего не потратил.

Магни хмыкнул.

— У меня и нет почти ничего. Я врата-то открыл в пятьдесят. Поэтому врата с напёрсток, светятся еле-еле. Мне лить нечем, я пытаюсь их развивать, но это не быстро. — Он подгрёб под голову парусину. — Зато я научился класть по чуть-чуть.

— Как?

— Слежу куда придёт. И кладу ровно столько, сколько нужно, стараясь собирать её на коже.

Он повернулся на бок.

— А ты вчера, говорят, человеку голову развалил.

Я сказал, что было дело.

— Ну вот, — сказал Магни. — Это оттого, что тебе есть чем.

Больше он ничего не объяснял и почти сразу засопел.

Я ещё посидел.

Двор был пустой и тёмный, бочка так и валялась там, куда её отбросило от эльфа. Почти через весь двор шла длинная борозда до самой лодки.

Мне стало интересно, и я встал, решив померить, сколько же пролетел эльф.

Двадцать два шага. Я вспомнил хруст и мне стало как-то не по себе.

Со следующего дня нас ждали три дня учёбы. Надо бы тоже идти спать.

Глава 10. Капитан.

Учёба заняла ровно трое суток, и я до сих пор не понимаю, как он в них уложился.

Руль оказался самым простым. Двое налегают, третий смотрит на парус и кричит, когда хватит.

Со снастями дела были хуже.

Кассий не стал объяснять, что как называется. Он привязал к каждой снасти по обрывку тряпки разного цвета и говорил: тяни красную, отпускай серую.

— А как это называется? — спросил Йорунд.

— Никак. Тебе это знать незачем.

— А если я захочу потом на другой корабль?

— Тогда тебя научат за деньги, и ты это запомнишь лучше.

К концу первого дня тряпок на снастях было уже девять.

Красная, серая, две зелёных, синяя, белая, и три разных узла — тряпок не хватило, и Кассий сказал смотреть на узлы.

Йорунд перепутал два узла на второй же час и отпустил не то.

Рей пошёл вниз, Свенн успел присесть, а сын Эгиля нет, и его опрокинуло на палубу.

Он встал сам. За всё то время, что я его знаю, он не произнёс ни слова. А сейчас покрыл Йорунда трёхэтажным матом так, что даже Магни присвистнул.

— Все живы? — спросил Кассий. — Значит, продолжаем.

Повороты мы отрабатывали весь второй день и половину третьего.

Первая попытка вышла не очень, парус хлопнул и корабль встал поперёк волны, и всех, кто был на ногах, опрокинуло на борт, а сын Эгиля чуть вовсе не улетел. Я подумал, что, наверное, это не его и, может, ему лучше отсидеться все эти дни. Но вслух я ничего не сказал.

На пятой Эгиль перестал спорить с работником и начал проговаривать всё вслух, а не показывать ему рукой, и дело сразу пошло.

От команды «готовь» до момента, когда парус наполнялся с другой стороны, выходило от двадцати до тридцати ударов сердца. У пиратов, я помнил, выходило меньше десяти.

Кассий сказал, что нам хватит.

— Мы не уходим от погони. Мы идём по прямой и один раз входим в гавань.

Магни в учёбе не участвовал.

Он снова стал зелёный на второй день и лёг под тем же куском парусины, и на все просьбы помочь отвечал одинаково. Лишь катался как бочонок по палубе на особо сильных волнах. Громко ругающийся бочонок.

— Я на суше вам ещё пригожусь. Вы меня хоть ловите иногда. Ну или хотя бы предупреждайте, что волна идёт.

Тридцать один пленный — оказалось их прокормить тяжелее, чем управлять кораблём.

Мы считали, сколько их кормить, и получалось, что еды хватит, а воды впритык. Воду взяли с берега, четыре бочки, и всё равно выходило в обрез.

Кассий назначил каждому по две кружки в сутки. Нам самим по четыре.

Кормили их дважды в день.

Утром и вечером спускали сухари и воду, и всё это время наверху стояли двое с оружием, а вниз спускался один с фонарём.

Себе мы готовили сами. Точнее, это делали Сольвейг и Свенн, так как сперва вызвался Магни, сказав, что от него всё равно толку мало, так хоть готовить будет. Но после того, как он испортил первый же обед тем, что добавил туда свой завтрак, мы решили назначить другого кока, а не переводить еду.

— Ну завтрак же я сделал вкусный? — обиженно сказал Магни.

— Мы не спорим, что ты умеешь готовить. Просто если такое произойдёт ещё пару раз, нам может еды и не хватить, — ответила ему Сольвейг.

Вонь из трюма шла такая, что Эгиль наотрез отказался спускаться к своему товару.

— Кость выдержит, — сказал он. — А я нет.

Ночные вахты у клети Кассий расписал сам, по двое, и себя поставил в общий черёд.

Сольвейг попросила ставить её одну, ну или хотя бы без Свенна.

— Почему так?

— Потому что с ним надо будет разговаривать, — сказала она. — А он и за время готовки мне надоедает.

Кассий поставил её одну.

Я стоял с Йорундом, и Йорунд разговаривал все четыре часа подряд, и к концу я частично понимал Сольвейг.

С клетью было проще.

Она стояла на носу, на открытом воздухе, и оттуда хотя бы не воняло.

Двенадцать человек в ней стояли, сидели по очереди и почти не разговаривали.

Двоих с Солана держали отдельно, и ходил к ним почти всегда Кассий.

Я спускался в кормовой отсек дважды.

Эльф лежал на том же месте, привязанный поперёк к скобе, и колено у него было замотано и заметно распухло.

Он не разговаривал.

Кассий сказал, что за восемь дней от него не услышал ни слова. Ни от него, ни от напарника.

Во второй раз я спустился затем, чтобы посмотреть.

Кассий сказал тогда во дворе, что узлы у него не сильно развиты. Я тогда не вглядывался, так как в тот момент следил за Магни.

Теперь время у меня было.

Я сел у двери и стал смотреть.

Он и правда был небогат. Три узла, все три небольшие, примерно как у Магни, может чуть ровнее.

Человек с такими узлами должен бить на два шага, не больше. Свенн с чуть более развитыми бил на два.

А этот бил на десять.

Я просидел там до тех пор, пока у меня не начало мутить в глазах, и так ничего и не понял.

Наверху я нашёл Магни. Он лежал и цветом был похож на мох, но слушал.

— Это не совсем от узлов зависит, — сказал он.

— Как?

— Так. Узлы — это сколько у тебя есть. А шаги — это умение с этим управляться. — Он повернул голову и посмотрел на меня одним глазом. — Ему сколько лет, по-твоему?

— Не знаю.

— И я не знаю. Но точно не сорок.

Он снова закрыл глаза.

— Я тебе так скажу. У меня узлы с напёрсток, открыл я их относительно недавно, и я бью на полшага, и то не всегда. А если я так и буду упражняться самостоятельно каждый день, то лет через двести, может тоже буду бить на десять. Просто я столько не проживу.

Он помолчал.

— А он проживёт. И это одна из причин, почему я иду в школу. Самостоятельно занимаясь, ты будешь не лучше этого древнего бездаря.

Я потом весь вечер сидел на носу и размышлял.

У Хельги три шага за семь лет самостоятельных тренировок. У отца было десять за тридцать. И они не учились ни у кого.

Отец по рассказу матери работал наёмником и охранял купцов, и ушёл с этой работы после моего рождения.

А у эльфа были века.

Значит, дело не в том, что он сильный. Дело в том, что он старый и ленивый.

Мне от этой мысли стало тоскливо и одновременно легче.

Тоскливо — потому что я опять вспомнил отца.

Легче — потому что упражняясь каждый день, даже самостоятельно, можно все равно расти.

Свенн за все восемь дней не взял топор ни разу.

Он его чистил. Каждый вечер садился у борта, доставал брусок и водил им по кромке, хотя кромка была чистая и точить там было нечего.

Один раз я сел рядом и спросил, зачем он его постоянно точит.

— Чтоб руки заняты были, — сказал Свенн.

Больше я не спрашивал. Я понял, что первый его бой тоже не прошёл бесследно.

Упражнялся я каждый день, вернее ночь.

Кассий велел молчать о разрезе до самого отбора. На корабле, где нас двенадцать и отойти некуда, это значило одно: тренировать разрез я мог только ночью, на своей вахте.

Первые две ночи не выходило ничего, и я снова злился. Потом заметил, что получается, когда я не тороплюсь и трачу немного времени на то, чтобы сначала увидеть кромку целиком, а уже потом бить.

Если торопиться — нога просто бьёт по воздуху.

На третью ночь я сказал Йорунду, что пойду обойду палубу, и он продолжил рассказывать свои истории уже клети.

У мачты, где было темнее всего, я положил в неё разрез. Он оставил на ней царапину длиной в две ладони и глубиной с ноготь.

Утром на неё наткнулся Эгиль.

— Кто мачту портит? — Он обвёл глазами палубу. — За борт сорок золотых, если он целый.

Все молчали. Я тоже.

— Царапина же, — сказал Свенн.

— Это царапина на мачте, — сказал Эгиль.

— Кому неймётся, пусть портит бочку.

Дальше я портил бочку. Днём, кулаком, у всех на глазах.

Магни велел перестать вливать всё подряд.

— Ты в руку сколько льёшь?

— Сколько идёт.

— Вот и не надо сколько идёт. Клади — зачем тебе столько. Только выдохнешься.

Я не стал рассказывать Магни о том, что я это делаю можно сказать специально. Чтобы не превратиться в такой же овощ, как он на корабле.

Вентимор мы увидели утром восьмого дня.

Сначала я увидел дым.

Он стоял над горизонтом ровной полосой, и полоса была шире всего, что я видел раньше, включая прошлую жизнь.

Потом из дыма показались мачты.

Я решил быстро прикинуть, сколько тут кораблей и бросил на четвёртом десятке.

Их было столько, что они закрывали весь берег, и между ними ходили лодки, и все эти лодки были чем-то заняты, кто-то возил груз от судна к судну, кто-то людей и никому из них не было до нас никакого дела.

Запах пришёл раньше, чем берег стал виден целиком.

Пахло углём, рыбой, смолой и ещё чем-то кислым и тяжёлым, чего я не знал.

Кассий поднялся ко мне на рей, чего не делал ни разу.

Постоял, посмотрел.

— Мест, похоже, нет. Почти треть стоит на рейде. Нас поставят в очередь, если не будет причины поставить вперёд.

— А пираты за причину сойдут?

— Сойдут, — улыбнулся Кассий.

В гавань нас не пустили.

Нас встретили за полверсты до входа, на двух вёсельных лодках, и человек на носу первой крикнул, чтобы мы легли в дрейф.

Мы легли.

На борт поднялись четверо. Двое в латах.

Я никогда не видел таких лат вживую. В прошлой жизни я видел латы в музее, эти на них были мало похожи.

У нас в посёлке вовсе железо шло только на инструмент и гвозди.

Латы были подогнаны по телу так, как шьют рубаху на заказ.

И таких было двое, и они стояли, похоже, скучая.

Старший был без лат, в синем, с деревянной дощечкой на шнурке, к которой была прибита кипа бумаг.

Он оглядел палубу.

И увидел клеть с пиратами на носу и тридцать один связанный рот, и лицо у него сразу сделалось усталым.

— Чей это борт?

— Мой, — сказал Кассий.

— Имя.

— Кассий.

— Второе.

— Обойдётесь.

Один из латных перестал скучать.

— Груз?

— Кость и жир, купца Эгиля с Кривого берега. Оплачено было ещё в Медвежьей Гавани, у него бумага.

— А это? — Старший качнул дощечкой в сторону клети.

— Это уже общий груз.

Старший смотрел на него долго.

— Ты понимаешь, что я сейчас тебя вместе со всем твоим бортом поставлю к стенке, и ты простоишь там до осени, пока разберутся?

— Понимаю, — сказал Кассий. — Поэтому скажу одно слово, а дальше вы решите сами.

— Ну.

— Гаспар Виаль.

Я в тот момент смотрел не на старшего.

Я смотрел на Эгиля, потому что Эгиль стоял в трёх шагах от меня и у него дёрнулась рука.

Он был единственным из нас, кто это имя знал.

Старший стоял молча и что-то решал для себя.

— Он тебя ждёт?

— Нет.

— А знает?

— Узнает.

Старший обернулся к латному и сказал что-то короткое и быстрое, из чего я разобрал только «сам» и «сегодня».

Латный ушёл в лодку.

Дальше вопросов нам не задавали вовсе.

Нас провели внутрь и поставили вне очереди, к дальнему причалу, куда, как я потом узнал, ставят суда, с которых снимают что-то, что не должно идти через общие ворота.

Пока мы швартовались, на причале собрался народ.

Сначала пришли грузчики, потому что решили, что подоспела работа.

Потом подошли двое хорошо одетых мужчин и встали поодаль.

Потом ещё какие-то, и ещё, и к тому времени, как спустили сходни, на причале стояло человек сорок и все смотрели.

Пленных начали спускать.

Первым шёл коренастый, и тут в толпе закричали.

Кричал один из тех, что в плащах. Кричал он высоко и радостно, тыкая пальцем, и я не разобрал и половины, но главное разобрал.

Он кричал, что это тот самый. Что он его два года назад видел. Что он был на «Мариетте», которую взяли в двух днях отсюда. Что наконец-то их изловили.

Коренастый даже не посмотрел в его сторону.

Толпа загудела.

Кто-то подхватил, кто-то полез вперёд, и грузчикам пришлось встать стенкой вместе со стражами.

Я посмотрел на старшего в синем.

У него с лица ушло последнее сомнение, которое там ещё оставалось.

До этой минуты он явно нам доверял не до конца. Теперь ему сказали то же самое сорок человек, которые пришли сами и которых никто об этом не просил.

Он чиркнул что-то на бумаге.

Их выводили долго, по одному, и толпа узнала ещё троих, и на одного из них какая-то женщина попыталась плюнуть. Человек в латах её отодвинул рукой, не глядя.

Эльфа выносили вдвоём, на доске.

Вот тут стало по-настоящему тихо.

Сорок человек на причале молчали и смотрели, и я услышал, как заскрипела уключина в лодке за полсотни шагов от нас.

— Это кто? — спросил старший, и голос у него изменился.

— Это с Солана, — сказал Кассий. — Оба.

— Он живой?

— Живой. Колено я вам не верну.

Старший ничего не сказал. Он только оглянулся на своего сопровождающего, и тот пошёл к лодке уже сам, без приказа.

Магни к этому времени выполз наверх и стоял, держась за мачту, зелёный и мокрый.

Он посмотрел, как эльфа несут по сходням, и сплюнул за борт.

— Ты чего? — спросил Свенн.

— Ничего. Просто у него теперь колено, а у меня море. — Магни подумал. — Он через полгода пойдёт. А я до конца жизни похоже буду блевать.

— Так не плавай больше.

— А у меня выбор был?

Эгиля я поймал, когда все разошлись по местам.

— Кто такой Гаспар Виаль?

Эгиль посмотрел на меня и пожевал бороду, и я уже решил, что не ответит.

— Глава здешней Ловчей палаты, — сказал он.

— И всё?

— И всё, что тебе нужно знать.

Он отвернулся к борту.

— Я хожу этой дорогой восемь лет, — сказал он потом. — Я знаю в Вентиморе три имени. Два из них — купцы, с которыми я торгую. Третье знают те, у кого хоть раз случались серьёзные проблемы.

Он пошёл вниз, к своему товару, и на полдороге что-то вспомнил и остался стоять на трапе, смотря вниз и скривив лицо.

Расчёт вёл человек от палаты, пришедший с третьей лодкой, — маленький, лысый и с двумя писцами.

Он пересчитал всех трижды.

— Двадцать серебра за голову, — сказал он.

— Мы знаем, — сказал Эгиль.

— Раз знаете, то знаете и что за борт положено.

— Сорок золотых.

— Сорок, если борт целый и есть кому подтвердить, что он взят с боя, а не куплен. — Человек поднял глаза. — Подтвердить есть кому?

— Сорок человек на причале, — сказал Кассий.

Тот подумал и записал.

Я посчитал, пока они спорили о бумагах.

Сорок шесть золотых и двадцать серебряных.

Золотую монету я видел один раз в жизни, и, к сожалению, не свою.

За наш проезд вчетвером Кассий отдал два золотых, и я тогда решил, что это огромные деньги.

Это было двадцать три проезда.

— Сегодня не сможем дать, — сказал лысый, не поднимая головы.

— А когда? – спросил Свенн.

— Когда палата одобрит. Город платит вскладчину не только на пиратов. Неделя. Может, десять дней.

— А если мы уйдём?

— А вы и не уйдёте, — сказал лысый. — Никто ещё не уходил без денег.

Он повесил доску под мышку и ушёл вместе с писцами.

Мы стояли на уже полупустом причале. И все разом развернулись и пошли назад на корабль.

Йорунд первым не выдержал.

— Неделя, — сказал он. — То есть я правильно понимаю, что мы можем не искать жильё ещё целую неделю?

— Верно понимаешь, — сказал Кассий. — Пока бумага не подписана, борт наш.

— А как подпишут?

— А как подпишут, борт заберут. За него и платят сорок золотых.

— То есть у нас неделя на то, чтобы собраться в дорогу или найти жильё.

Свенн сел на бухту каната и смотрел на город.

Отсюда было видно немного: стенку, склады, крыши за складами и что-то большое и серое вдали, что я не смог разобрать.

— Кассий, — сказал Свенн.

— М.

— Вы говорили, два года.

— Говорил.

Кассий сел на ступеньку и вытянул ноги.

— Я понял к чему ты ведёшь. Два года я назвал с запасом, — сказал он. — Причём с большим. Месяц туда, месяц сюда ничего не решает.

— А что решает?

— То, с чем вы придёте. — Он посмотрел на Свенна. — Вас теперь трое, и двое из вас за этот месяц узнали про себя такое, чего дома не узнали бы и за год.

Свенн подумал.

— Двое, — сказал он. — А третий?

— А третий Магни, и он всё про себя знал заранее.

Снизу, из кормового отсека, куда Магни ушёл после разгрузки, донеслось что-то невнятное.

— Он согласен, — перевёл Йорунд.

Вечером я поднялся на рей в последний раз. Не по делу — просто это было единственное уединённое место.

Солнце ушло, и город начал зажигаться.

Он зажигался не так, как Медвежья Гавань. В Гавани огни шли вдоль воды и вверх по скале, и их можно было даже пересчитать при желании.

Здесь огни начинались у воды и уходили вглубь, и дальше, и ещё, и кончались они там, где я уже не различал, огни фонарей это или звёзды.

Это было красиво, и это был первый большой город в этой жизни. Я не знал как точно устроен этот мир. Но я знал точно, что теперь узнаю. Такого шанса я упускать не намерен.

Я сидел и смотрел вдаль. Сегодня будет особо светлая ночь. На небе ни облака и две луны расположились напротив друг друга.

Я подумал о том, что и без фонарей сегодня их света хватило бы, чтобы осветить каждый закоулок.

И снизу позвали ужинать.

Глава 11. Большой город.

Первое, на что я наступил в Вентиморе, помимо досок причала, был камень.

Точнее, это можно было даже назвать плиткой. Камни обтесали до одинаковых размеров и форм, и уложили так, что между ними нельзя было пропихнуть и ноготь.

Я присел и потрогал.

Камни были разные по цвету и формировали причудливые рисунки. Я такого даже представить не мог. Кто за такое вообще возьмётся. А тут улица была шириной шагов в тридцать и уходила куда-то очень далеко.

— Стейн, — окликнул меня Свенн сверху.

— Иду.

Я шёл и всё равно смотрел под ноги, пока не начал спотыкаться о людей.

Мы стояли неподалёку от ворот порта, в стороне, чтобы не мешать проходившим и проезжавшим на повозках людям.

— Борт у нас до подписи. Подпишут через день-два. Значит, через день-два у нас уже должен быть ночлег, — сказал Кассий.

— А деньги же только через неделю? — спросил Йорунд.

— Деньги через неделю. Думаю, у всех и так есть на что оплатить себе жильё, просто об этом нужно будет позаботиться заранее и хотя бы оставить задаток.

Возражений не было. Даже у Йорунда.

— Свенн, Йорунд, Магни — ищете, где жить. Для двенадцати человек вряд ли найдётся место в одном трактире. Ищите на шестерых и чтобы неподалёку был ещё один. Но всё равно спрашивайте, может нам повезёт и будет под двенадцать.

— А почему я? — спросил Магни.

— Потому что на тебя посмотрят и запомнят. Это решит споры, что могут возникнуть, заранее.

Я видел по лицу Магни, что тот подумал и решил, что это похвала.

Эгиль забрал сына и работника и ушёл к своим купцам, сказав, что вернётся к вечеру и чтоб без него никто ничего не покупал.

Сольвейг ушла, и двое молчаливых разошлись в противоположные стороны, и никто не сказал, куда пойдёт.

Остались я, Кассий и Халле.

— Имя, — сказал Кассий.

— Что имя? — спросил его я.

— Я у Халле спрашивал. Что там за имя?

— Ферран Бок, — ответил Халле, спохватившись.

— Ещё что-нибудь?

— Ничего. В записке лишь: брат, «Вентимор» и обратиться к Феррану Боку.

Халле достал записку.

Это был не лист. Это был какой-то обрывок, даже не разобрать чего, обтрёпанный по краям, засаленный так, что буквы просвечивали с изнанки. Я почему-то побрезговал взять её в руки и прочитал с его рук.

— Начнём с порта, — сказал Кассий. — Брат твой сходил здесь. И возможно его кто-нибудь запомнил. Но гарантий никаких.

Мы опросили в порту десяток человек: несколько трактирщиков, менял и грузчиков. Всех тех кто мог бы видеть брата или хотя бы знать имя с записки. Никто ничего не знал и мы не стали задерживаться и покинули порт.

Улица от порта шла вверх и постепенно расширялась и она была, наверное, шире, чем вся наша деревня поперёк.

Я держался правой стороны и рассматривал дома.

Первый дом — три жилья. Второй — четыре. Третий — четыре. Немного отдалившись от порта, пошли пятиэтажные из каменной кладки, и они стояли не по одному, а рядами, стена к стене, без промежутков.

Внизу везде были лавки. А архитектура напомнила мне прошлую жизнь. Она была чем-то похожа на исторические дома Санкт-Петербурга или же Западной Европы.

Я растерялся.

Живя в той глуши, я решил, что этот мир по уровню развития недалеко ушёл от первых веков нашего. Что за любые новшества тут сразу сжигают.

А теперь смотрю и вижу вполне себе средние века.

Дороги были разделены канавкой.

Я сначала решил, что это трещина, и только на третьем перекрёстке понял, что канавка идёт всю дорогу и что улица к ней с обеих сторон чуть завалена.

Я лишь подметил, грамотно сделанные стоки воды и что завал улицы практически не виден глазу. Кто-то очень тщательно выкладывал улицы и делал это, похоже, далеко не на глаз.

Вывески висели над каждой второй дверью, и почти на всех были не слова, а рисунки.

Сапог. Хлеб. Ножницы. Рыба. Бочка с обручем.

Я сперва не понял, зачем так: выглядит красиво, но занимает больше места. Потом дошло: тот, кто читать не умеет, всё равно найдёт сапожника.

Я привык к тому, что у нас в посёлке практически все умеют читать. Этому учат родители с детства и я даже ни разу не задумывался о том, что может быть как-то иначе.

Окна некоторых прилавков и верхних этажей были украшены мозаикой, средние этажи все были из простого стекла или же смальты. Я думаю это было неким показателем уровня дохода.

Я попытался прикинуть из увиденного вчера и сейчас, сколько может жить людей в таком городе и сразу отбросил эту мысль.

И спросил у Кассия напрямую.

— А сколько людей живёт в этом городе?

— Ну точно я тебе не скажу. Но точно больше миллиона жителей. Скорее даже два.

Я лишь присвистнул. Это даже по меркам моего старого мира большой город, а тут по сути портовый город на отшибе.

Людей было много. Они казалось шли со всех сторон и во все стороны одновременно.

Стражи стояли почти на каждом перекрёстке.

Стояли по двое. Один всегда был облачен в латы, второй был в кожаном доспехе, с дубинкой.

За всё время, что мы шли, они ни разу ни к кому не подошли. Просто стояли, и этого хватало, чтобы даже те, кто громко спорил, дальше спора не заходили.

Я даже несколько раз видел гномов и один раз дворфа и на них никто кроме меня не обращал внимания.

Мы проходили мимо рыбной лавки и я решил взглянуть на прилавок.

На доске лежала рыба, которую я не знал. Плоская, серая, с мелкой чешуёй. Она была размером с ладонь. Мы такую мелочь скармливали собакам или скоту.

— Почём?

— Три, — сказала женщина, не поднимая головы.

— Три за сколько?

Она подняла голову.

— Три за эту. Та что лежит рядом четыре.

Я поблагодарил и отошёл.

По дороге к Медвежьей Гавани, в одной из деревень, две большие трески стоили три медяка. Кассий тогда мне сказал, что в будущем я буду считать ту деревню дешёвой.

Здесь три медяка стоила одна маленькая рыбка. И я не думал, что это произойдёт настолько быстро. И это ещё даже не Фирд и даже не Тервиль. Это просто первый порт, в который нас занесло.

Про Феррана Бока мы спросили там же.

Женщина поморщилась, похоже, от вопроса, а не от имени, и сказала, что не знает и знать не хочет, и чтобы мы либо брали рыбу, либо шли дальше и не загораживали прилавок.

Обедали мы в харчевне, потому что Халле сказал, что больше не может и у него сейчас желудок дыру в животе проделает.

Обед на одного стоил четыре медяка и ели мы рыбную похлёбку с хлебом. Хлеб дали белый.

Я уже и забыл, что он может быть такого цвета. Я его сначала помял пальцами, потому что решил, что он сырой. Халле над этим посмеялся первый раз за день.

— Это мука такая, — сказал он. — У нас брат привозил один раз.

Он сказал «брат» и сразу перестал смеяться.

Мы доели и пошли спрашивать дальше.

В шести местах лишь пожали плечами. В двух ещё и переспросили по буквам.

Один старик долго думал и сказал, что был Ферран-бондарь, но помер ещё до пожара.

Халле дважды переспросил, точно ли бондарь.

Он держался хорошо.

Халле спрашивал всегда сам и показывал на записку. К двадцатому разу он выговаривал это предложение по-южному чище, чем я.

На восемнадцатом или девятнадцатом дворе к нам прицепился мальчишка.

Лет десяти, босой, в рубахе не по росту. Он шёл за нами полторы улицы и говорил не переставая, и я разбирал слово через два.

— Чего он хочет? — спросил Халле.

— Он говорит, что знает всех, — сказал Кассий.

— И что?

— И что за медяк он вспомнит кого угодно, а за два вспомнит ещё и правильно.

Халле полез за медяком.

Кассий перехватил его руку — не резко, просто накрыл сверху ладонью.

— Он назовёт тебе имя, — сказал Кассий. — Любое. И ты пойдёшь его искать, и потеряешь два дня, а он за это время расскажет тому, кто ему платит, что по городу ходят северяне и ищут Бока, и готовы даже заплатить.

Халле уже по-другому посмотрел на мальчишку и убрал руку.

— Спасибо, учту на будущее.

Мальчишка отстал сам, когда понял, что мы ему не заплатим, и на прощание сказал что-то, из чего я разобрал только «северяне» и что-то про наших матерей. Кассий это переводить не стал и я решил, что и правильно сделал.

Кассий сам не спрашивал ни разу. Он стоял в стороне и смотрел по сторонам.

Один раз он тронул Халле за плечо и увёл, и я не понял почему, пока не оглянулся: в дверях лавки стоял человек и смотрел нам вслед.

— Кто это?

— Никто. Просто он слушал куда внимательнее, чем тут торгуют.

Бумажную лавку я увидел сам, и мы туда зашли, потому что я не смог удержаться. Кассий не стал возражать и Халле тоже.

Лавка была маленькая и пахла сухостью, а я рассчитывал на запах свежей бумаги.

Бумага лежала стопками. Не тремя листами в ящичке под прилавком как у ювелира, а стопками, в рост от пола до моего плеча, и на них лежала пыль.

— Почём лист?

— Три, — сказал хозяин.

Я подумал, что ослышался, и переспросил.

— Три серебра?!

— Три медяка, — сказал он, глядя куда-то мимо меня. — Возьмёшь сто, отдам за два с половиной каждый.

В Медвежьей Гавани я отдал четыре с половиной серебряных за три листа. Сорок пять медяков за три. Пятнадцать за один.

Здесь пятнадцать медяков — это пять листов.

Впятеро.

Должно быть, я выглядел очень возмущённым, так как продавец немного отшатнулся и сразу сказал:

— Ладно, ладно. Отдам за два.

— Беру десять, — сказал я.

— Чем писать есть?

Я сказал, что нет.

Он положил связку из перьев и небольшую баночку, что была обёрнута в бумагу.

— Одна серебряная, — сказал продавец.

Я ещё больше удивился ценам и это снова отразилось на моём лице.

— Восемь медяков и не медяком меньше!

Я заплатил из своего мешочка.

— А вы умеете торговаться, — сказал мне хозяин лавки.

Я даже не торговался. Я просто был в шоке от такой разницы в цене и только улыбнулся ему.

Пока я убирал листы за пазуху, Кассий спросил у него про Феррана Бока.

Хозяин лавки перестал улыбаться.

Он не испугался и не отвёл глаза. Он просто закрыл книгу, в которой что-то писал, и сказал, что торгует бумагой семнадцать лет и хочет торговать восемнадцатый.

— Понял, — сказал Кассий.

— И вы бы шли, — сказал хозяин. — Вы заплатили за бумагу с чернилами и я вас не задерживаю.

Мы вышли.

Халле стоял на улице и не слышал ничего из этого. Он ждал у стены и смотрел на верхние окна.

— Ну что? — спросил он.

— Ничего, — сказал Кассий.

Я посмотрел на него.

Я в первый раз видел, как он врёт при мне, и он видел, что я это вижу, и даже не подал виду.

Дальше Кассий ушёл, сказав, чтобы мы спрашивали аккуратнее, а он пока сходит навестит одного человека.

— Встретимся на корабле. Главное не заблудитесь!

Мы с Халле проходили до вечера. И спрашивали, как и велел Кассий.

Мы уже шли к порту и стражи стояли у поворота на нижнюю улицу.

Двое и оба в латах. Я узнал их сразу — не по лицам, а по их доспехам, они отличались от доспехов других стражей в городе и сидели идеально, подогнанные по телу.

Один сидел на тумбе. Второй стоял и ел яблоко.

Я подошёл сам, потому что Халле побоялся.

— Доброго дня.

Тот, что с яблоком, посмотрел на меня.

— Мальчишка с корабля?

— Да.

— Чего надо? — Он откусил.

Кассия тут не было, а стражам врать я счёл глупее, чем спросить сразу прямо.

— Мы ищем человека. Ферран Бок.

Второй сразу встал с тумбы.

— Зачем? — спросил первый.

— Брат его знал, — сказал Халле сзади.

Стражи переглянулись.

— Брат твой где?

— Не знаю. Три года уже ни слуху.

Тот, что с яблоком, дожевал и бросил огрызок за спину, не глядя.

— Слушай сюда, — сказал он. — Мы тебе ничего не говорили, и ты нас не спрашивал. Иди за нижние склады и спроси там. Только не по имени спрашивай, а просто спроси, кто торгует сведениями о людях.

— А там кто?

— А там тебе ответят. Только будь настороже, если жить не надоело.

Он посмотрел на Халле, потом на меня, и мне показалось, что он смотрит дольше, чем нужно.

— Сколько тебе лет?

— Семнадцать, — сказал Халле.

— А тебе?

— Шестнадцать.

— Ну вот и не ходите вдвоём, — сказал страж. — Возьмите с собой кого постарше и пострашнее. Дворф ваш сегодня по городу ходил, я его видел. Вот с ним.

Он отвернулся, и на этом разговор кончился.

Мы отошли шагов на двадцать, и Халле остановился.

— Он сказал «если жить не надоело».

— Так и сказал.

— Это ведь значит, что Феррана всё-таки знают.

Я промолчал.

Это значило кое-что похуже, и Халле сам до этого дойдёт часа через два, и я решил, что пусть дойдёт сам.

Стража не отправляет к нижним складам за человеком, который просто переехал.

По дороге к порту мы прошли мимо места, где город кончался и начиналось что-то другое.

Улица сужалась. Камень под ногами пошёл щербатый, а потом кончился вовсе, и дальше была утоптанная глина.

Канавка тоже кончилась.

Я стоял и смотрел на это, пока Халле меня не позвал.

Нижние склады были где-то там.

Я не пошёл смотреть ближе. Мне и отсюда хватило.

Собрались уже в темноте, на борту.

Считали, кто что нашёл.

Свенн с Йорундом и Магни обошли, по словам Йорунда, «весь этот проклятый муравейник» и нашли два места.

Сначала, правда, Йорунд рассказал не про эти места.

— Его гладить хотели, — сказал он и показал на Магни.

— Кто?

— Баба какая-то. Подошла и говорит: дай потрогаю бороду, на счастье. Он ей и дал.

— Я не понял, что она просит, — сказал Магни.

— Ты кивнул.

— Я кивал из вежливости. И просьбы не разобрал.

— Ты кивнул, и она позвала подругу.

Магни доел и сказал, что в следующий раз кивать не будет.

— Постоялый двор в двух улицах от порта, — сказал Свенн. — Общая комната, лежанки вдоль стены. Три медяка с человека за ночь.

— Три, — сказал Эгиль. — За лежанку.

— За лежанку. Отдельная комната — серебряная.

Эгиль закатил глаза и сказал, что за серебряную он у себя дома кормит человека неделю.

— Дома ты и не в Вентиморе, — сказал Кассий.

— Вот именно.

Второе место было хуже и дешевле, ближе к нижним улицам, и Свенн сказал, что смотреть его они не стали, потому что Магни там понюхал воздух и сказал «нет».

— Чем пахло-то? — спросил я.

— Ничем не пахло, — сказал Магни. — Просто дверь была новая, а петли старые. Значит, выносили дверь, и не один раз.

Эгиль сбыл треть жира и всю кость.

Он был этим доволен так, что даже не стал говорить, за сколько, а это у Эгиля означает много.

Сольвейг вернулась последней и молча села к стене.

— Нашла? — спросил Йорунд.

— Нашла.

— Что?

— Что Хребет дальше Фирда. И что дорога туда одна — через Тервиль и через столицу.

— То есть тебе с нами, — сказал Свенн.

— То есть мне с вами. До самого Фирда, а там ещё дальше.

Йорунд почему-то очень обрадовался и тут же отвернулся в сторону.

Свенн спросил, чего он такой довольный.

— Я не довольный.

— Ты сидишь и улыбаешься, как дурак.

— Я думаю.

— Ты это менее активно делай, у тебя на лице всё написано, — сказал Свенн.

Сольвейг посмотрела на Свенна так, что он замолчал и тут же спросил у Йорунда, не болит ли у того плечо.

Кассий пришёл последним.

— Как сходили? — спросил он.

Я рассказал.

Про стражей, про нижние склады, про то, что спрашивать надо не по имени, а к кому идти.

Кассий выслушал и ничего не сказал про то, где был сам.

— Завтра пойдёте втроём, — сказал он. — Ты, Халле и Магни.

— А вы?

— А у меня дела.

— Какие?

Кассий промолчал.

И я понял, что он и не ответит, и спрашивать во второй раз не имеет смысла.

Уже перед сном ко мне подошёл Халле.

Он сел рядом и долго молчал, и я ждал, потому что знал, о чём он будет спрашивать.

— Стейн.

— Ну.

— Тот в бумажной лавке.

— Что с ним?

— Кассий мне сказал, что он ничего не знает. Но он же что-то сказал?

Я не стал врать второй раз.

— Он сказал, что торгует семнадцать лет и хочет торговать восемнадцатый.

Халле кивнул, будто именно этого и ждал.

— Значит, знает, — сказал он.

— Значит, знает.

— И боится.

Халле посмотрел в сторону Кассия.

— Мой брат крепкий, — сказал он ни с того ни с сего. — Он меня в двенадцать лет одной рукой поднимал. Его на отбор звали, а он не пошёл, сказал, что заработает и вернётся.

Я не знал, что на это сказать.

— Ладно, — сказал Халле и встал. — Завтра всё узнаем.

Мы ночевали на борту, возможно, в последний раз.

Я лёг на палубе, потому что в трюме всё ещё воняло, и долго не мог заснуть от шума.

Город не затихал.

Дома у нас ночью слышно лишь воду и ветер. Здесь всю ночь что-то катили. Где-то далеко пели, и делали это плохо. Дважды проходила стража, и латы у них звенели вразнобой, и по этому звону я научился считать, сколько их идёт.

Я уснул лишь под утро.