Попадья

От автора

Провинциальный роман

ПОПАДЬЯ

Хирургу офтальмологу с платиновыми руками.

Многодетной счастливой маме.

Замечательной спортсменке. Умнице и красавице.

Сдобниковой Светлане с благодарностью и любовью посвящается

***

Город, учреждения, события и люди являются плодом авторской фантазии. Любые совпадения с действительностью носят случайный характер.

***

Если мечтаешь о радуге, будь готова попасть под дождь!

Долли Партон

Жизнь легче, чем вы думаете; нужно всего Лишь принять невозможное, обходиться без необходимого и выносить невыносимое.

Кэтлин Норрис

ОТ АВТОРА

Действие разворачивается в девяностые, в вымышленном городе под названием Заранск. Средняя полоса России.

В это время мои друзья оперирующие хирурги, чтобы прокормить детей, становились челноками, возили товар на продажу из Турции. Да и на основной работе им было «весело». Врачи покупали в магазине «Ткани» шелковые нитки, сами резали и стерилизовали их, чтобы было чем шить пациентов. Обеспечение провинциальных больниц было аховое. Рядовые жители, приболев, ложились в стационары на операцию со своим постельным бельем. Шприцы, лекарства, системы для переливаний – дефицитом было решительно все.

Персонал радовался, когда в отделение поступал больной из деревни. Ибо при выписке благодарный человек приносил в подарок докторам что-нибудь съедобное: баночку меда, десяток домашних яиц. Видела, как был счастлив врач (профи с золотыми руками!) тому, что ему домой привезли мешок картошки и немного колбасы. Он ведь жизнь спас! Вытащил пациента с того света. А мужик

оказался благодарным и понимающим директором сельской школы.

Подсобное хозяйство деревенских от голода защитило. А городские люди активно погрузились в дачную жизнь. Да и не только в дачную. Пустыри около больниц, гаражей, лесопарков раскопали – превратили в огороды. Помню. Было. Есть свидетели. Не думайте, что автор заврался.

Рабочие практически всех заводов, а в Заранске их несколько – ждали зарплату месяцами. Когда кровные копейки и начинали выдавать, то зачастую не деньгами, а товаром и продуктами: велосипедами, мешками сахара, крупой.

Бандиты взрывали машины, устраивали перестрелки на улицах, каждый день «независимая» городская газета публиковала снимки трупов: кровь на асфальте, следы от пуль на стенах зданий. Изнасилование студентки среди бела дня бандой отморозков или убийство были самыми рядовыми преступлениями.

Талоны на стиральный порошок, сахар – являлись частью странной реальности. Бутылка водки стала ходовой платой за самые разные услуги.

В это же самое время в Заранске случился взлет искусства.

Заявило о себе два десятка чрезвычайно талантливых художников, за ними несколько интересных драматургов.

Подтянулись замечательные музыканты, нашлись классные репортеры, часть журналистов уехала за границу или в Москву, но многие остались работать в родном городе.

Обнаружились небездарные фотографы, дизайнеры. Творцы достойного уровня на каждом шагу.

Кто-то из них сегодня живет в столице. Кто-то стал мировой знаменитостью… Кто-то спился и умер.

Одни захлебывались от безысходности, отчаяния, а другие активно начали ездить за границу, покупать недвижимость, машины.

Город жил бурно, жадно и торопливо. Тень и свет в нем причудливо переплетались, плохое и хорошее, доброе и злое в каждом дне рифмовались, сражались и танцевали друг с другом.

Глава первая

Сначала постучали. Потом поскреблись. Не дожидаясь ответа, приотворили кабинетную дверь. Владимир Георгиевич изготовился злобно выпучить глаза и устрашающе рявкнуть, дабы невежа исчез в коридоре как можно скорее и не отвлекал от дел. Вечер пятницы уже наступил. Предстоящая ночь могла принести любые хлопоты. А заведующий не закончил с рутиной. Денек выдался суетливый. Требовалось нацарапать еще по меньшей мере, пять страниц разной неотложной фигни. Чума на писанину, которой грузят врачей!

- Ну?

Зарычал травматолог грозно и поднял голову, вонзая пылающий взгляд в наглеца, вернее в нахалку. Ибо из щели выглядывало кругленькое молодое личико крайней степени зареванности.

- Ну?

Переспросил Владимир Георгиевич немного мягче. Даже с некоторой опаской в голосе.

- Что у вас? Внучка Листвицкого?

Голова шмыгнула носом и отрицательно качнулась. Нежное белое пятно на фоне мглы, царящей в коридоре. Кабинет заведующего располагался в самом конце длинного, занимающего весь этаж отделения, как раз рядом со второй, ведущей в приемный покой лестницей. По неведомой причине лампочки здесь перегорали постоянно, сколько ни вкручивай. Мистика.

- Можно?

- Смотря, что именно.

Съязвил порядком уставший от сегодняшней беготни врач.Хорошо уже, что зареванная барышня не оказалась внучкой покойного. Родственники этого старика успели заколебать не только заведующего, но и всех ординаторов, медсестер и санитарок.

- Я спрашиваю, можно ли войти?

- Да. Только ненадолго. Занят.

- Понимаю.

Существо быстро шмыгнуло внутрь кабинета. На стул упала куртка. Так. Вздохнул заведующий. Мы еще и в верхней одежде приперлись. Чем внизу думают, интересно?

Незваная гостья со страдальческим выражением лица молчала и переминалась с ноги на ногу возле входной двери. Зачем девчонки так коротко стригутся, подумал врач? Думают, что это красиво? Современно?

- Я… Мне.

Девушка с седым ежиком на голове сбилась с мысли и вновь замолчала.

- Ну, и?

Нелюбезно проворчал заведующий.

Три-четыре резких длинных шага, и вот уже посетительница замерла прямо перед столом. Владимир Георгиевич махнул ладонью в сторону стула, но барышня наклонилась, взялась руками за подол длинной юбки.

- Что такое?

Изумился врач.

- Я вам сразу покажу, хорошо?

Прежде, чем слегка растерявшийся эскулап успел дать согласие или решительно воспротивиться происходящему, девушка задрала юбку, высоко, по самые трусики. При этом она зажмурилась, затряслась точно в ознобе.

Владимир Георгиевич посмотрел внимательно. Отложил в сторону историю болезни. (И хрен с ней, с писаниной.) Спросил как можно ласковее.

- Что вас беспокоит, дорогая моя? Подол можете опустить. Пока. Присядьте вот сюда. С самого начала и подробно.

- Ну, вы же сами все видели! Все!

Взвыла девица.

- Я не очень понял, в чем проблема? Так-так, надеюсь, вы не эксгибиционистка?

Девушка покачала головой.

- Очень хорошо. С психами сложно общаться. Итак, вы разумная барышня. Сколько лет?

- Двадцать три. Почти.

- Сколько-сколько?

Девица выглядела старше.

- Почти двадцать три.

Повторила она таким тусклым тоном, точно рапортовала о провале важного мероприятия. Или сообщала о долгах, выплатить которые была не способна.

- Замечательно. Разумная барышня двадцати двух с длинным хвостиком лет. В чем ваша проблема? Вас кто-нибудь ко мне прислал?

Существо задохнулось. То ли от ужаса, то ли от стыда. Замахало лапками. Вновь покраснело.

- Нет. Нет.

- ?

- Я сама.

- Сами, значит.

- Да!

- Угу. А охрана взяла и пропустила.

- Но… В принципе, да. Разрешили подняться. Но, но, но…

- Что?

- Вы не ругайте их. Не надо. Я… Я все объясню.

- Вы им тоже ноги показывали?

Заведующий сдержал улыбку.

- Нет. Нет. Что вы. Нет. Я просто…

- Слушаю.

Она залепетала, мол, не пускали, но смогла упросить. Она краснела. Налитые слезами глаза, бордовые щеки – жуть, что за картинка. Впрочем, не привыкать. Мало ли по какой причине люди ревут по коридорам его отделения, случается, и что здесь в кабинете такие сцены устраивают… Станиславский оценил бы.

Заведующий поморщился, вспомнил родственников Листвицкого. У… Вот уж было цирковое представление. Врагу не пожелаешь.

А эта… стриптизерша, она хоть понимает, что он занят. Смущается. Ворвалась. А теперь краснеет, как осенний кленовый лист – живописными пятнами.

К Владимиру Георгиевичу, разумеется, заходили люди с улицы. Просители разного уровня достатка и воспитанности. Хотя прорваться к ведущему травматологу республики не было слишком простым делом. Внизу, в справочной или приемном покое, для начала требовалось миновать медсестер, плюс охрану. Ее выставили не так давно. С год назад, не больше. И хотя мужчины в форме бесконечно курили на уличных ступенях, флиртовали с медичками, и болтали по служебному городскому телефону, прок от них был: кой-какой, а все же заслон.

Заведующий в этом быстро убедился. Количество нежеланных посетителей сократилось втрое. Происходил некий естественный отбор. Кстати, сквозь фильтр проскакивали не только отпетые наглецы, но и более любопытные экземпляры.

Некоторые назойливые граждане медиков запугивали – последнее происходило все реже и реже. Другие подкупали – это случалось все чаще и чаще. Се ля ви. Сотрудники хотят жить, а зарплаты у людей… Владимир Георгиевич вздохнул. Но тут же лицо его изменилось. Так вспомнил парочку любопытных персонажей, которые просачивались в кабинет путями неведомыми, без взяток и угроз…

Алкоголик-поэт дядя Женя, например. Трижды в месяц появляющийся за несколькими рублями на опохмел. Медсестрам он писал трогательные неуклюжие вирши, а заведующему посвящал длинные и бессмысленные оды. Стопочка их пылилась в одном из шкафов. Выбросить рука не поднималась. Дядя Женя каждый раз проверял, пересчитывал, а на месте ли его труды? Укоризненно сопел, если листочка-другого не хватало. Говорил строго: «Я вам обязательно перепишу еще раз и принесу». Обещания свои он исполнял. Отвязаться от него у заведующего не получалось.

Поэт хуже самого клейкого пластыря, просто так, без крови не оторвешь, раз пристал.

- Волшебник в халате белом, Умные руки, пронзительный взор. Твое великое дело – Отменять судьбы приговор. Срастить изломы телесные, Склеить разбитый сосуд. Тайны мира тебе известны. Пациенты – любят и ждут.

Все прочее в том же духе. То есть галиматья полная! У…

Но надо отдать ему должное. Дядя Женя не слишком утомлял Владимира Георгиевича. Декламировал очередной стих, стесняясь, совал в карман деньги. Изрекал неизменное: «Благодарю». И бочком-бочком выскальзывал за дверь кабинета. Спешил пить и творить, как он сам объяснял.

Обаять хмурых сотрудников, уболтать усталых охранников, втереться к ним в доверие и получить право доступа наверх - просто так, за красивые глаза, было непросто. Но возможно. Незваных посетителей из разряда последних Владимир Георгиевич про себя именовал Очаровашками. В отличие от дяди Жени, каковой слонялся по жизни сам по себе, не попадая ни в какие категории, Очаровашки оказывались в итоге: либо чудовищно приставучими скупердяями, либо, наоборот! – необыкновенно талантливыми, интересными, а порой и благодарными людьми. С парочкой именно таких Очаровашек Владимир Георгиевич даже свел близкое знакомство. Взять того же Лахова.

Интересный человек. Фанат своего дела. Он был не просто каратистом – тренером. Занимался с трудновоспитуемыми подростками, и всех своих подопечных, при малейшем намеке на травму или любую другую хворь, бесцеремонно притаскивал Владимиру Георгиевичу в зубах, как хлопотливая кошка котенка. «Взгляните, пожалуйста, на Сашкино колено. Посмотрите, что это у Димы с рукой. Не нравится мне, как Вовка прихрамывает». Роль Деда Мороза никогда не привлекала заведующего, глупым бессребреником он не был, но Лахову удавалось играть на самых тонких струнках души хирурга. И он возился с очередным мальчишкой, укладывал на обследование, выцарапывал для него дефицитные препараты, иной раз и за свой счет лекарства покупал, словом вел себя не по правилам джунглей, в которых жил и работал. Лахов за помощь благодарил, жал руку, называл заведующего своим в доску мужиком. Владимир Георгиевич вслух потешался над тем, что эта грубая лесть доставляла ему удовольствие.

- Лахов, ты не пропадешь.

- Ни за что.

- Знаешь, на какие точки давить.

- Точно. Ну, бывай. Не буду жрать твое драгоценное время.

- Пока. Звони если что.

- Само собой. Куда ж мы без тебя.

Каратист и доктор давно перескочили на ты. Может, в самом деле – подружились.

В общем, и в целом, незваные визитеры всех видов беспокоили заведующего по несколько раз в день.

Большую часть случайных гостей, домогающихся его внимания, Владимир Георгиевич безжалостно отшивал. Переадресовывал ординаторам, собственноручно изгонял из отделения, и прочая, и прочая. Быть слишком добреньким? Еще чего не хватало.

Каждая лишняя присосавшаяся пиявка будет пить его время или кровь из вен тянуть? А оперировать кто будет? А хозяйственные проблемы отделения решать? Пушкин? Ладно, по боку лирику. Владимир Георгиевич покосился на портрет Пирогова.

Что делать с этой голубушкой он еще не решил. Девица тряслась на стульчике и смотрела на хирурга с щенячьей восторженной надеждой и болью одновременно. Что-то в ней было, не ножки, разумеется, и не маленькие глазки. Пухленькая, смешная. И стрижка жутко дурацкая. Но! Нечто загадочное имелось и вызывало в заведующем симпатию. Елки-моталки. А не старость ли постучалась в двери? Ежели, признаемся честно, абсолютно некрасивая девица смогла легко понравиться? Говорят, это удел старперов, облизываться умиленно при виде любого юного существа женского пола. Так. Так. Загрузившийся мыслями о собственном возрасте Владимир Георгиевич изрек нелюбезно.

- Жду объяснений.

- Мне нужна операция. Обязательно!

Владимир Георгиевич встал, обошел свой стол. Посмотрел на беловолосое создание сверху. Сейчас это было возможно осуществить без проблем, ибо девица сидела сгорбившись, а заведующий был отнюдь не великаном вроде дяди Степы.

Совсем даже наоборот. Один метр пятьдесят девять сантиметров. Итак, он взирал сверху вниз на светлую макушку и думал о жизни вообще, и о человеческой глупости в частности.

- Какая?

- Что, какая?

- Какая операция вам нужна, а?

- Вы издеваетесь?

С тоской простонала посетительница.

- Нет.

- А почему тогда…

Владимир Георгиевич проклял тот момент, когда решил стать хирургом.

- Я, в самом деле, не увидел ничего страшного. Ноги как ноги.

- Нет, же, нет! Я вам покажу еще раз, смотрите.

Она вскочила, точно пружиной подброшенная. И опять, кадр номер два, задранная чуть не к ушам юбка. Две бледные конечности. Ах, да, пардон. Владимир Георгиевич вздохнул.

- Они вам кажутся слишком кривыми?

- А вам нет??

Посетительница плюхнулась на стульчик и заплакала.

Слезы капали на тонкий джемпер, на подол юбки, на пол… Владимир Георгиевич почесал в затылке. У него там от нервной жизни, не иначе, уже образовалась лысина.

- Как вас зовут, голубушка?

- Лина.

- ?

- Полина.

- А меня Владимир…

Она перебила.

- Владимир Георгиевич. И все говорят, что вы просто волшебник.

Заведующий на крючки примитивных комплиментов давно уже не ловился. Но девица казалась искренней.

- И что вы хотите, Полина? От меня лично?

Он заранее знал, что именно услышит.

- Чтобы вы сломали мне ноги, а потом, срастили их заново. Уже прямыми.

- Так-так. Двадцать три, значит. Замужем?

- Нет. Но какое это имеет значение?

- Фигней страдаете, ясно вам?

Лина вскинулась. Сузив глаза, выпалила.

- Что? Что? Да вы же ничего, ничего обо мне и моей жизни не знаете! Вы… Как вы можете. Что мне делать дальше? Я устала от этого груза!

- От какого, простите?

- От уродства. Хоть в петлю лезь! Мне уже…

Владимир Георгиевич, пропуская патетику мимо ушей, заглянул в шкаф, снял с плечиков запасной халат.

Бросил его на колени посетительницы.

- Живо.

- ?

- Я сказал, живо.

Не сразу попадая трясущимися лапками в рукава, она облачилась в медицинскую спецуху.

Встала. Выпрямилась. Застегнулась.

Владимир Георгиевич отошел на шаг. Посмотрел на эту ненормальную уже снизу-вверх. Росту она была самого среднего, но все же повыше него: умного и талантливого.

Ничего. Мал золотник, да дорог. Привычно утешил себя Владимир Георгиевич.

Хмыкнул. Кивнул в сторону умывальника.

- Ледяной водой сполосните физиономию. Мне как раз чистое полотенце повесили. И пойдем.

- Куда?

- Куда надо.

***

Лина смотрела на лысину бородатого врача. Загорелая, блестящая. Щелкнуть по ней сверху, что ли? Чтоб не задавался, не строил из себя всезнающего пророка. Мужчина.

Конечно, разве он поймет, что она испытывает каждый день, каждый час – всю жизнь. С тех самых пор, как впервые услышала о себе горькую правду: уродина, мымра.

И даже, даже… кривоножка. Кажется, именно так сказала подружка Вадима?

Семенила рядом с бодро вышагивающим, почти бегущим по коридору хирургом. Его горящие темные глаза, густые брови и гордо задранная к потолку черная борода, вызывали забавную ассоциацию с Карабасом Барабасом. Только сказочный злодей, в отличие от небезызвестного в Заранске травматолога, был почти великаном?

Разве нет?

- Стоять.

Она замерла. Мгновенно и послушно, как кибернетический солдатик по команде с пульта управления. Хирург завернул в перевязочную.

- Ольга Петровна? Пора навестить Бекмаметова.

- Одну минуту, Владимир Георгиевич.

- Хорошо. Я руки вымою.

Он негромко переговаривался с медсестрой, решая непонятные далеким от медицины людям проблемы. Лина улавливала обрывки реплик.

- Йодопирол, обязательно.

- А что с дренажом?

- Сам сделаю. Не волнуйтесь.

Вывернул из перевязочной, отодвинув голубой марлевый полог движением плеча, руки в перчатках, физиономия прикрыта белым намордником.

- Вперед. Вперед. Молчим, точно рыба. Ни одного звука не издаем. Все позже. Когда я освобожусь.

- Могу здесь в коридорчике подождать.

- Сказал со мной. Значит, со мной. Ольга Петровна!

- Иду.

Лина уловила удивление в глазах невысокой полнотелой медсестры. Но вопрос в слова не оформился, очевидно, действия заведующего было принято принимать безоговорочно.

Вошли в палату.

- Ходячие вон отсюда.

Нелюбезно вышиб всех лишних Владимир Георгиевич.

Старик на костылях, парочка мужчин с замысловато загипсованными руками – все послушно вымелись за дверь.

На постели возле умывальника заметно задрожал, задергался восточного типа глазастый мальчишка. «Сколько ему лет, интересно, – подумала Лина – семнадцать, восемнадцать»?

- Михайлов?

Рявкнул заведующий куда-то в сторону.

- Что?

- Лицом к стене.

- Так точно.

Пробурчал также оставшийся в палате пенсионер, нога у которого покоилась на специальной подставке. Из желтой пятки торчали штыри, к ним крепился тросик, на конце которого болталась гирька.

Старик с оханьями, видно это было нелегко, отвернулся.

- Бекмаметов.

- Да, Владимир Георгиевич.

В голосе у пацана звучали жалобные нотки.

- Отец принес лекарства?

- Нет.

- Жаль. Пусть зайдет ко мне завтра.

- Хорошо.

- Поехали. Ольга Петровна?

Мальчик сам откинул простыню. Лина с ужасом увидела две толстые от бинтов культи. На повязках проступала запекшаяся кровь. Одна нога была обрезана очень высоко, другая чуть ниже коленки.

Ольга Петровна шустро склонилась над парнем. Занялась делом. Начала срезать первую повязку.

Мальчик шумно вздохнул, прикусил губу. Глаза его, горячие, влажные – нашли взгляд Лины. Задержались на незнакомом женском лице. Он даже попытался изобразить вежливую улыбку. Не очень получилось. На скулах обозначились яркие белые пятна. На лбу и переносице выступили капли пота.

Мальчик зажмурился. Вцепился руками в край простыни.

- Глаза открыл!

Рявкнул Владимир Георгиевич, склоняясь над пациентом.

Лина с ужасом увидела, что резиновая перчатка сжимает длинную железку. Вот она медленно погружается в рану… На всю глубину?

Лине стало нехорошо. Она уставилась в потолок.Медсестра промокнула лицо мальчика марлевой салфеткой, попросила почти ласково.

- Терпи, зайчик. Терпи. Что же делать. Владимир Георгиевич сейчас закончит.

Хирург лязгал железками, брал то один шприц, то другой. Затем вооружился щипцами жуткого вида.

Время тянулось, тянулось, клейкой бесконечной лентой, виток за витком. Лина, чтобы не упасть, ухватилась обеими руками за железную спинку кровати. Прижалась правым боком к мокрому умывальнику.

- Дренаж. Где дренаж?

- Вот, Владимир Георгиевич.

- Отлично. Марат?

- Да.

- Все. Теперь все. Можешь расслабиться.Ольга Петровна, повязку наложите.

Лина перевела дыхание. Сглотнула скопившуюся во рту горькую слюну.

Хирург обернулся на звук. Глядя девушке в глаза, громко похвалил мальчика.

- Бекмаметов у нас молодец, терпеливый мужик. Никогда не орет. Не то, что некоторые.

Марат хмыкнул бодро. Незаметно, рукавом пижамы, смахнул слезинку.

- Со второй ногой у нас как? Лучше?

Ольга Петровна ответила, не разгибаясь.

- Да. Там уже почти чисто.

- Откройте.

- Минутку.

Владимир Георгиевич ждал, чуть покачиваясь с носков на пятки и обратно.

Лина сконцентрировалась на хирурге.

Согнутые в локтях руки держит перед грудью, не касаясь халата. Борода задрана вверх. Задумался о чем-то важном. Сдвинул брови. Медсестра привлекла внимание заведующего.

- Вот. Смотрите.

- Не трясись, Бекмаметов. Если там порядок, я лезть не буду. Ольга Петровна сама справится, поменяет и все.

- Ага.

Наклонился. Коснулся резиновым пальцем. Нажал. Мальчик сморщился. Хирург нажал еще раз.

- Да, здесь хорошо. Ольга Петровна, работайте. Я буду у себя. Полина!

Она невольно подпрыгнула. С трудом отлепила занемевшие напряженные пальцы от спинки кровати.

- За мной.

Владимир Георгиевич на ходу содрал с рук перчатки.Завернул в перевязочную, метнул окровавленный резиновый комок в тазик. Открыл кран.

Подставил ладони под струю воды. Лина тупо смотрела на его широкие, с короткими пальцами, сильные кисти.

Средние фаланги были покрыты черным пушком. Запястья тоже отличались невиданной мохнатостью.

«Весь он волосатый, что ли»? Глупо подумала девушка. «Горилла-недомерок». Владимир Георгиевич точно мысли подслушал, пошутил.

- На юге друзья армяне меня настоящим мужиком называют. Как раз за шерсть.

- А?

- Ладно, проехали. Бегите за мной, голубушка.

Действительно, пришлось пошевеливаться.

Владимир Георгиевич передвигался очень быстро. Неторопливым шагом не угонишься.

Распахнул дверь кабинета.

- Прошу.

Лина рухнула на узенький диванчик. Как была, не снимая халата. Обхватила плечи, съежилась. Спросили горько.

- Это вы нарочно. Психотерапия такая, да?

Заведующий достал из холодильника бутылку минеральной воды.

- Хотите?

- Спасибо, нет.

Присел рядом, слева.

Медленно начал пить, глоток за глотком. Несколько капель попало на бороду.

Облизнулся, вздохнул. Водрузил ополовиненную бутылку на стол. Смотрел он при этом не на девушку, а вперед, перед собой.

То ли на небо и верхушки деревьев, то ли на портрет какого-то знаменитого врача, висевший в простенке между двумя окнами.

Композитора или писателя Лина могла бы идентифицировать, запросто. Но медицина являлась для нее землей неведомой. Посему личность доктора на портрете пока осталась для Лины тайной.

Заведующий вздохнул задумчиво. Заговорил негромко, спокойно.

- Думаю, что лучше, скажем так – эффективнее, было бы показать вам девочку. Для большей наглядности.

- Что?

Будничным тоном, не раскрашивая речь эмоциями, он говорил о жутких вещах. Объяснял подробно.

- Выписали вот одну такую, очень бы подошла для примера, но ее забрали на днях. Восемнадцать лет. Авария. Ножку ампутировали, выше колена, правую. Пришлось. Руку, по самое плечо. Тоже правую. Мужества у девочки, как и у Маратика, оказалось много, премного. Чего не скажешь, в обоих случаях, о родителях. И там, и там - трам-пам-пам. Никакой поддержки дома ребятишки не обретут. Их уже записали в обузу, в инвалиды. И это меня огорчает. Детки то замечательные. Но чтобы весь этот ужас, который им достался, преодолеть, необходима любовь, любовь в больших количествах. Помощь. Вера в их силы. Вот лучшие витамины. А их-то как раз и не будет. Жаль ребятишек.

- …

- Как вы думаете, Полина, эта девочка, о которой я вам говорю, она согласилась бы иметь две, пусть и не вполне прямые ножки? Но две. И чтобы в коленочках сгибались, чтобы были послушными. Чтоб можно было бегать, прыгать, танцевать? Не слышу?

- …

- Ну?

- Что? Вы нарочно все это. Думаете, мне чужие примеры помогут?

- Теперь можно побеседовать.

- ?

- По порядку. Что именно стряслось?

- То есть?

Владимир Георгиевич посмотрел на Полину. Сосредоточился.

Его сфокусированное внимание ощущалось физически, не давило на плечи, но обволакивало. А глаза излучали такую энергию, которую было невозможно выдержать.

Лина поняла старое книжное выражение – остановить взглядом.

Она вся внутри замерла, даже дышать забыла на несколько секунд. Владимир Георгиевич, словно удовлетворенный тем, что рассмотрел в глубинах души собеседницы своим рентгеновским взором, хмыкнул и продолжил.

- Несчастная барышня врывается к незнакомому врачу, имеющему репутацию волшебника. Кричит. Здравствуйте, товарищ, пардон… Оговорился. Здравствуйте, господин Бравов! Так?

- …

- Глаза у барышни на мокром месте. Что дальше? Она задирает подол. Ноги демонстрирует. В петлю нырнуть грозится. Имел место стресс. Я не прав?

То ли от сочувствия хирурга, то ли от жалости к себе самой, то ли от пережитого только что зрелища, но нервишки сдали окончательно.

Лина с коротким всхлипом, повалилась на бок, ткнулась мордочкой в твердые колени совершенно чужого человека, и рассказала все.

Глава вторая

Если пользоваться терминологией Владимира Георгиевича, в семье у Лины царил полный трам-пам-пам. Душевный авитаминоз.

Кривоножка была лишним поздним ребенком, досадной случайностью, жестокой шуткой природы. Старшая сестра – Георгина родилась, когда родителям уже было под тридцать, и они почти потеряли надежду обзавестись потомством.

Долгожданной малышке радовались, радовались, радовались. Пели и танцевали от счастья.

А потом, когда двенадцать лет спустя, организм мамы – Клавдии Петровны внезапно преподнес сюрприз номер два; гинекологи целых три с половиной месяца считали беременность миомой, фибромой, любой другой ерундой, кроме истины.

Отсутствие месячных приписали нешуточному воспалению. Заставили пить разную ерунду.

Однажды правда была обнаружена заведующей, которую попросили взглянуть на пациентку. Ну, может быть, в женской консультации Клавдия Петровна была прикреплена не к самому замечательному специалисту. И это было банальным невезением. Речь о другом.

Аборт делать оказалось поздновато. Врачи дружно предложили сорокалетней женщине обзавестись еще одним ребенком. В экстаз от подобной новости ни папа, ни мама, впадать уже не спешили. Заметались.

Нашли врача получше, посоветоваться. Услышали безапелляционное. Рожать!

Скисли. Загрустили.

В жизни у Клавдии Петровны это была вторая беременность. В юности она надорвалась на тяжелой работе, к тому же сильно застудила придатки, долго и безуспешно лечилась. Замуж вышла поздно, в двадцать семь лет.

Так было принято думать на городских окраинах про «поздно», если возраст невесты переваливал за четвертак.

Честно предупредила супруга, что со здоровьем есть проблемка, детей может не оказаться. Он не слишком расстроился.

Рождение Георгины оказалось приятной неожиданностью для всех, включая бабушек с дедушками. Старики спорили между собой: чья очередь вести умненькую и миленькую внучку в садик, чья очередь – забирать к себе на выходные, погостить «цветочек ненаглядный», побаловать.

Лину в этот мир с распростертыми объятиями, увы, не звали. Смирились, повздыхали. Решили, что чему быть того не миновать. Перемыли кости опростоволосившимся докторицам из консультации. Достали с чердака у родителей Клавдии Петровны чемоданы с детским барахлишком: пеленками, распашонками. Привезли и воткнули в угол деревянную кроватку.

Сиречь – приготовились к появлению на свет второго ребенка.

Когда дома развернули пеленки….

Бабушки дружно заломили руки.

- Ой. Ох.

- Ах.

Георгина сморщила носик.

- Фу, какая гадкая!

Папа тоже отличился.

- В кого у нее такие ноги? Колесом? Интересно.

Мама робко возразила родне.

- Врачи говорят, что может пройти, выровняться.

- Доктора соврут, недорого возьмут. Сама знаешь, как им верить!

Против этого аргумента возразить было нечего.

Малышка слышала злые и растерянные голоса больших существ, склонившихся над ней.

Георгина сладким, но скользким, как подтаявшая карамель, тоном подытожила.

- Может, ее подменили? Может, она чужая? Давайте, сдадим обратно.

***

Мама привыкла к неказистой девочке быстрее всех. Старательно убеждала себя вслух, что из гадких утят порой вырастают лебеди. Гуляла с дочкой и старалась не обращать внимания на жестокие шутки подвыпивших соседей. Для нее подобный опыт был внове. Ведь Георгиной всегда восхищались и на улице, и в садике, и в школе. Старшая дочь росла если и не записной красоткой, то милашкой точно. Старушки, заседающие на лавочке у подъезда, ее просто обожали.

- Привет, Цветочек!

- Здравствуйте, тетя Нюра. Здравствуйте, баба Маша!

- Как у вас дела?

- Все замечательно.

- Сестренка поправилась?

- …

Глазастая, шустрая, веселая Георгина – полная противоположность младшей нравилась людям. Сильный, здоровый ребенок, прямо мечта любого детского врача. Педиатра из поликлиники домой не вызывали ни разу!

Бледный же заморыш – младший член семьи, бесконечно собирал разномастные болячки. Раньше о существовании такого количества детских инфекций Поповы и не подозревали.

Лину не миновали ни корь, ни ветрянка, ни краснуха, ни свинка, не говоря уж о бесконечных ОРЗ и простудах. Георгина шутила.

- По-моему она у нас еще только чумой не болела.

- Перестань.

- А что такое, мам? Я вру?

У старшей девочки еще в садике обнаружился голос и абсолютный музыкальный слух. Папа, большой любитель русской застольной песни, приписал одаренность любимого цветочка наследственности. Он искренне считал себя самого загубленным талантом. Впрочем, впрочем, пел глава семьи на самом деле неплохо. К тому же громко. Любую компанию мог в одиночку перекричать.

- Яблочко под пальмой не падает. Иди, дочура, обниму!

Георгина довольно улыбалась.

- Щас как споем. Щас как затянем! Да?

- Только не «По Дону гуляет», ладно?

- А что такое, дочурка?

- Надоело.

Бесконечно мотаясь по разным халтурам, Пантелеймон Иванович – вот уж имя, так имя – заработал любимой дочери на пианино. И однажды вечером, это случилось еще до рождения Лины, в квартиру Поповых четыре рослых мужика во главе с хозяином дома, приволокли подержанный музыкальный агрегат. В «двушке» с проходным залом сразу стало тесновато. Но разве это имело значение?

- Вот, дочурка. Тебе от папы подарочек.

Георгина засияла. Повисла у отца на шее.

- Спасибо! Спасибо! Спасибо!

Подлетела вприпрыжку к пианино, погладила полированную тушу ладонью. Открыла крышку. Повелительно коснулась клавиш, провела пальчиком вдоль всего ряда. Мама вышла из кухни. Улыбаясь, слушала разговор мужа и дочки.

- Играй, раз ты у нас талантливая. Занимайся.

Георгина вслух прочитала название инструмента.

- «Соната».

В музыкальной школе папина любимица скоро оказалась на первых ролях. Дома она тоже чувствовала себя центром семьи. Все было замечательно, вплоть до рождения кривоножки.

***

Звуки. Они преследовали малышку, роились вокруг, жалили, уносились прочь – звенящие, неистовые. Звали за собой. Нежным облаком окутывали комнату. Георгина выпросила в подарок проигрыватель. Часто включала знаменитые оперы. Делая скучные уроки, подпевала примадоннам вполголоса на трех языках. Рядом, на паласе, возилась с кубиками младшая сестра.

- Гера! Гера!

- Отвянь, мелочь. Не до тебя.

Лина не унималась, лезла с вопросами и поцелуями, для того, чтобы быть бесцеремонно отброшенной на пол, а порою и отшлепанной. Ее кумир, повелевающая волшебными звуками старшая сестра, держалась строго, разрешая обожать себя лишь издали и молча.

- Гера…

- Брысь.

Вылетая из чрева «Сонаты», в сопровождении размеренных щелчков метронома, дивные мелодии наполняли комнату, отражались от стен, потолка и уносились в окно. Квартира была слишком тесной для Музыки, она вырывалась на свободу, чтобы растаять вдалеке.

Лина могла бесконечно слушать игру старшей сестры. Даже скучная гимнастика для пальцев – гаммы, ей нравилась. Звуки стройными дорожками разбегались прочь от инструмента, свивались в спирали, возвращались обратно. Прямая спина сестры, строгий профиль. Это было очень-очень красиво. А уж, когда Гера, плотно сжав губы, бралась за серьезные произведения классиков…

Мир обретал цвет. Лине чудились, то роившиеся по всей комнате диковинные бабочки, то вырастающая до небес радуга. Волшебство длилось и длилось.

Все заканчивалось маминым повелительным криком из кухни, на которой и протекала большая часть жизни Клавдии Петровны. (Папа любил вкусно, не абы как покушать после работы.)

- Георгина, сколько можно заниматься. Ступай во двор, погуляй с Линой.

- Не хочу.

- Немедленно!

Хлопала крышка пианино. Младшая съеживалась под злым взглядом старшей сестры. Чувствуя себя виноватой, жалобно хныкала. Она не хотела идти на улицу. Зачем? Ковылять вслед за широко шагающей Георгиной, терпеть дразнилки соседских ребятишек – что хорошего может случиться на прогулке?

Не сломанные качели вечно заняты.

На чужих трехколесных велосипедах покататься не дают.

Ровесники сестры затевали с Георгиной бесконечную трепотню. Она была весьма популярной личностью. Младшая долго топталась возле скамейки, пока подростки сплетничали и обменивались новостями. Шмыгала носом, слушала непонятные разговоры.

Ее грустные глаза и тоненькая, как мышиный хвостик, косичка, испортили не одну фотографию. Повсюду Лина стояла вытянувшись, напряженно оцепенев, прикусив губу, чувствуя себя отчаянно некрасивой и стесняясь этого.

Папа никогда не называл ее любимой дочуркой, не сажал к себе на колени, на плечи, не просил составить компанию – спеть дуэтом с ним. Она льнула к отцу, выпрашивая скудную ласку, брала его за руку – большую шершавую, спрашивала с надеждой.

- Поиграешь со мной?

Он отвечал односложно.

- Устал.

- Ну, пожалуйста. Немножко.

Иногда везло, иногда нет.

- Иди, посмотри по телевизору что-нибудь. Можешь ты сама себя занять делом?

Выходила из кухни, оглядываясь, а вдруг передумает? Папа начинал вкусно, с удовольствием ужинать.

- Да, Клава, угодила. Готовить ты умеешь!

Мама Лину жалела. Шила для нее длинные юбки и широкие брючки. Туго-туго заплетала светлые волосы в косичку. Говорила с намеком.

- Ничего, малышка. Не родись красивой, а родись счастливой. У нас вон тоже в классе была одна девочка. Жанна Зайцева. Ты рядом с ней просто куколка.

- Да?

- Училась она всегда хорошо. Следила за собой. Чтобы в мятой юбочке из дому выйти? Ни за что. Самая аккуратная девочка в нашем классе. Мы над ней, конечно, посмеивались. Ни кожи, ни рожи.

- А какие у нее были ноги?

Мама задумалась на секунду.

- Иксом. Хуже твоих.

- Ты с ней дружила?

- Да с ней никто особенно не дружил. После школы и вовсе потерялись. А недавно узнаю от девчонок новость. Упасть не встать!

- Какую?

- Жанка наша, самая страшная из класса, всех и переплюнула. Вышла замуж и не за шофера, как я, а то ли за профессора, то ли даже за академика из Москвы! Живет, как сыр в масле катается. Машина у нее. Квартира. Дача. Няня для детей, представляешь? Во как. И помощница по хозяйству. Которая готовит, убирается.

- Честно?

- А то. Спроси у тети Нади. Теперь все нашей Зайчихе завидуют.

Лина положила голову маме на колени, на выпачканный мукой фартук. Попросила.

- Покажешь ее на фотке, где ваш класс?

- Запросто. Только не сейчас. Отец скоро придет, а я не успеваю.

- Помогу.

- Спасибо, умница. На-ка, почисть лук.

Мама работала в регистратуре подростковой поликлиники. С восьми до двух. Платили мало, само собой. Оклад просто смешной. Зато пять минут ходу от дома до работы, это раз. А главное – много свободного времени для семьи остается. Клавдия Петровна считала это самым важным. На хлеб с маслом для домочадцев зарабатывал кормилец. А все бытовые хлопоты лежали на маминых плечах.

***

Лина помнила, как жизнь ее ненадолго переменилась к лучшему. Что называется, не было бы счастья, да несчастье помогло.

Ей было восемь лет. Совсем малявка – второклассница. Как раз под новый год, гололед был ужасный, мама сломала ногу. И не абы как, серьезно, пришлось лечь в больницу.

Георгина училась в Казани, в консе. Так студенты называли консерваторию.

Приезжала домой пару раз в году, на каникулы. Летом всегда, а зимой, только если могла вырваться. Бабушки, то одна, то другая, заходили – помочь с готовкой, стиркой. Носили в травматологию передачи. Отец загрустил, заскучал. Жену он навещал через день. По вечерам слонялся из комнаты в кухню и обратно с таким хмурым выражением лица, будто город оккупирован врагами и всех подряд расстреливают на улицах.

Лина старалась не лезть к нему лишний раз. Спрашивала издали.

- Хочешь чая с вареньем?

Или.

- Согреть тебе каши? Нет?

Раньше отец не интересовался делами своей младшей дочери. Уроки, собрания – все это проходило мимо него. А тут пришлось выбраться в школу.

- Что это?

Лина, стесняясь, положила ему на колени раскрытый дневник. Сразу же протянула ручку.

- Подпишись, папа.

- Где?

- Вот тут. Тебя вызывают в школу.

- Зачем?

- Так…

- Чего стряслось?

- Я подралась.

Пантелеймон Иванович внимательно посмотрел на дочь. Только сейчас заметил шишку на лбу и царапину на скуле. Спросил строго.

- С кем?

- С мальчишками. С двумя.

- Зачем?

Лина прикусила губу. Отец не сдался, повторил.

- Зачем?

- Они меня дразнят. Все время.

- Как?

- Ножки – козьи рожки. Говорят, что мне в балет уродов надо идти устраиваться. Что на меня смотреть нельзя – стошнит. И все такое.

Пантелеймон Иванович сдвинул брови – нехороший признак и старательно вывел в дневнике подпись.

- Хорошо. Завтра зайду. Растолкуй, во сколько, и куда.

***

Это была песня! Похожий на медведя, широкоплечий хмурый отец, навис над училкой. Она начала было гневно рассказывать про вчерашнюю драку, Пантелеймон Иванович не дослушал, перебил невежливо.

- Татьяна Алексеевна, встаньте, пожалуйста, из-за стола.

- ?

- Хочу на ноги ваши посмотреть.

- ???

- Наверно, красивые. Да?

- Какая разница? При чем здесь это?

Возмущенно удивилась, в самом деле, весьма симпатичная учительница. Лицо у нее пошло алыми пятнами. Линин папа выгнал дочь за дверь.

- Подожди в коридоре.

Она вымелась послушно из кабинета, для того, чтобы тут же прилипнуть к замочной скважине. Отец был безжалостным.

- Если мою дочь будут дразнить, обзывать, она будет драться. Обязательно. Я с ней еще позанимаюсь маленечко. Научу, как вашим лоботрясам мозги вправлять. Нет, вам придется дослушать. Я пока не все сказал. Они ведь еще маленькие, дети. Верно? Верно. Начальная школа. Жестокие стервецы. Говно незрелое. Поэтому сам лупцевать не буду. Но вы им растолкуйте, по-хорошему, это ведь ваша работа, что дразнить за длинный нос там, родимое пятно на морде или кривые ноги – не надо. Что за это можно в харю схлопотать. А то и вовсе без зубов остаться. Так и скажите, что их ждет, если не одумаются, не поумнеют. Теперь можете высказывать свое мнение. Слушаю.

Лина отклеилась от двери. Щеки у нее были помидорного цвета. А в душе плясал и взвизгивал от счастья бодливый козленок.

Не может быть! Не может быть! Отец ее любит. Любит на самом деле. Вон как заступился.

***

Нельзя сказать, что визит отца внезапно взбрыкнувшей Поповой осчастливил Татьяну Алексеевну. Совсем даже наоборот. Увы. И ох. В учительской по поводу таких кошмарных родителей состоялась бурная дискуссия. Но дразнить Лину потихоньку перестали.

Во-первых, кой-какую работу обозленная и напуганная класснуха с детьми провела.

Во-вторых, Лина стала давать сдачи более жестко и умело. Папа свое обещание сдержал. Объяснил, что и как. Позанимался с дочуркой несколько раз.

Вскоре пацаны ее конкретно зауважали. Но не за правильно сложенные, готовые к удару кулачки. Нет. Нет и нет!

В-третьих, и это оказалось самым главным, мальчишки переменили свое отношение к ровеснице, бледной моли кривоногой, из-за ее умения переливчато и громко свистеть с помощью двух пальцев, засунутых в рот.

Этому Лина внезапно научилась сама. Подсмотрела на перемене – как рыжий Костик и Семен мучаются, извлекая наружу хриплое мяуканье, дома попробовала разочек, другой. Сначала звуки не послушались, не пришли. На пол капала слюна.

Лина пробовала снова и снова, и вдруг – получилось! Чистый, вибрирующий свист сорвался с губ, пробил потолок, взлетел к небу.

- Попова, Попова!

- Чего?

- Свистни разочек. А?

И в просьбах пацанов теперь не было ничего, кроме предвкушения удовольствия. Больше они не смотрели на ее ноги, а дня за два до каникул Семен, бывший жестокий обидчик, притащил в класс фото знаменитого футболиста.

- Гля, пацаны, вон у кого лапы точно колесом. А знаете, сколько он бабок сшибает? А? Весь наш городишко купить можно.

Вскоре (тренировка, тренировка, еще раз тренировка) Лина смогла выводить мелодии. Приходилось гримасничать. Ну и что? Она училась разнообразию. Свистела сквозь плотно стиснутые зубы, свистела – забавно оскалившись. Свистела, наоборот, чуть приоткрыв рот, сложив губы трубочкой. Свистела с помощью двух пальцев. В последнем случае, звуки получались максимально громкими и задорными.

Переход в стан пацанов означал почти полный разрыв с девчонками. Но Лину это ни капли не колыхало. Подружек в классе у нее так и так не водилось.

***

Однажды, в январе субботним утром свершилось маленькое чудо. Папа взял дочку в гараж. Каникулы уже закончились, а маму еще не выписали.

- Знаешь, мне там надо повозиться пару часов. А потом к бабушке съездим. Она просила ей помочь. Вечером к маме доберемся. Бабушка для нее варит чего-то. Передадим. Чтобы мне туда-сюда не мотаться, прихвати книжку какую с собой. Идет? Посидишь в мастерской у Иван Иваныча, где тепло. Обождешь.

Она кивнула головой. Улыбнулась.

- Ага.

- Собери пожрать нам на двоих, на пол дня. И спускайся. Я пока на лавочке покурю со Степанычем.

- Ага!

Лина вихрем ворвалась на кухню. В девять лет, (день рождения был позавчера) она уже могла гордо назвать себя домашней хозяйкой. Сказывалась постоянная помощь маме. Поваренки рано или поздно вырастают в поваров. Так?

Картошку чистить научилась в пять.

Мыть посуду, наводить блеск на коричневые деревянные полы и стирать свои трусишки с носочками – в шесть.

К семи Лина могла сварить простенький суп, пожарить картошку, убраться в квартире.

К восьми освоила – как пользоваться духовкой и не только. Первые слепленные ею самостоятельно, несколько кривые, но ароматные, со специями пельмени, отец съел уже год назад. И ничего, похвалил.

- Вкусно. Спасибо, Клава.

- Это Лина готовила.

- Лина? А ну иди сюда.

Чмокнул младшую дочь в макушку.

- Вот девка растет у нас с тобой, хозяйка! Эх, угодила. Спасибо.

Папина похвала была жутко, до мурашек на спине приятна. С тех пор прошел год. Лина зря времени не теряла. Так что просьба «собрать пожрать» с собой в гараж была вполне выполнимым требованием. Дочь закружилась по кухне, шустро строгая бутерброды, накладывая в банку гречневой каши с мясом, обворачивая стеклянную емкость полотенцем, чтоб подольше продержалось тепло. Сварила отцу три яйца. Вымыла яблоко – себе. Заварила и налила в термос крепкий сладкий чай. Огляделась. Все? Почти. Остудила под струей холодной воды, насухо вытерла яйца. Аккуратно завернула в белую бумагу. Все? Соль, соль. Ага. Бросила взгляд в зеркало. Пригладила ладонями волосы. Обулась. Влезла в старенькую шубку. Подхватила с пола черную сумку с едой. Порядок. Можно бежать вниз. К отцу.

Он берет ее с собой! Сам предложил! Ура!

Ура!

Гип-гип ура!

***

Суровые гаражные мужики составляли особую касту. Отличительной особенностью членов этого сообщества были:

во-первых, шершавые руки с обязательной траурной каймой под ногтями. Извести оную не помогали никакие моющие средства.

Во-вторых, шофера и настоящие прирожденные автослесари, безумно любили возиться с железяками. Хлебом не корми, дай разобрать-собрать-отладить очередной вредный агрегат. Истинные знатоки ставили капризной технике диагнозы на звук, не заглядывая внутрь. Слушали включенную заразу, обходили вокруг, могли по капоту погладить. Затем, под заинтригованное молчание публики, изрекали точно откровение, что именно не в порядке у стального коня. Шмыгали носом, простужено подкашливали, закуривали. Если вердикт подтверждался, спецы снисходительно принимали заслуженные, щедро сдобренные нецензурными словечками комплименты.

В-третьих, гаражные мужики, приходили в свой стихийно сформировавшийся клуб с великой радостью. Поблескивая глазами и матерясь, рассказывали безбородый или замшелый, всем известный анекдот, бесцеремонно и грубовато подшучивали друг над другом.

За проржавевшими высокими дверьми, ведущими внутрь слесарной мастерской, расположенной у входа в гаражный кооператив, открывался особенный мир: пахнущий сваркой, смазкой и бензином. Разумеется, снаружи, вдали отсюда члены автомобильного братства имели профессии, оклады, детей-внуков и пресловутую личную жизнь. Но всех их непреодолимо, точно железные опилки к магниту, тянуло обратно в Гараж. Именно так, с большой буквы.Из тесных маленьких квартир с низкими потолками и сварливыми тещами, мужики в любой удобный и неудобный момент норовили улепетнуть туда, где их воистину родные души, под колючий матерок и не менее острые присказки, сообща доводили до ума очередную колымагу.

***

- Эй, чудо.

- Я?

- Младшая поповна, подойди-ка.

Лина, немного смущаясь, приблизилась к Иван Иванычу: знаменитой гаражной совести, колоритному лысому бородачу, наилучшему на всем белом свете автомеханику, легендарной личности.

- Зачем?

- Вот этот провод подержи-ка, рыбонька.

- ?

Так ее никто и никогда еще не называл.

- Не натягивай, стой спокойно, а когда я попрошу, отпустишь. Поняла?

Лина кивнула.

- Вот и умница.

Иван Иваныч лег на спину, затем заполз под остов «копейки». Согнутые в коленях ноги торчали наружу. Коричневые ботинки сорок последнего размера были небрежно зашнурованы. Левый – обрывком серой веревочки, а правый – синим проводом.

Лина, открыв рот, смотрела на одежду и обувь механика. Брезентовые штаны в тридцати заплатках, покрытые масляными пятнами тоже наводили на размышления.

Придушенная черная ругань доносилась из-под брюха машинки отдельными, отрывистыми возгласами.

- Так-так, е.., на кузькину мать, ху.., на ху… через пень и три забора. Извини, рыбонька.

- ?

Лина села на корточки и заглянула под «копейку». Иван Иванович пояснил свою просьбу.

- Отвык я полено замшелое, от детишек-то, не серчай на меня, лады? Хоть и сдерживаюсь, а всенепременно дрянь какую сморожу. Не получается у меня иначе разговоры вести.

Лина встала, продолжая сжимать в ладошке провод непонятного назначения. Через какое-то время Иваныч велел.

- Отпускай. Отлично. Слушай, рыбонька, сбегай за батей. Нужен мне на минутку твой попович.

- Хорошо.

Папин гараж был не так уж и далеко. Лина вышла из дверей мастерской. Расставила ноги пошире, выпрямила спину, заложила два пальца в рот. Дерзкий красивый свист, вибрируя и набирая силу, взлетел вверх.

Серое небо ласково подхватило звук, понесло над гаражами. На всякий случай, Лина продублировала сигнал. Вернулась внутрь. Иваныч вынырнул наружу, вытаращил глаза, поскреб грязной пятерней лысину.

- Это ты?

- Чего?

Иваныч коротко просвистел какую-то музыкальную фразу, вопросительно и чуть недоверчиво глянул на девочку. Лина сморщилась, без запинки, но с видимым усилием, повторила заковыристую трель. И то. Загнул ведь тридцать три коленца. Затейник. Механик встал, вытирая руки замасленной тряпкой, с улыбкой глядя на ребенка, высказался.

- Доводилось разных Соловьев-разбойников послушать, но такого голосистого как ты, в первый раз.

- Честно?

- Бля буду. Ой, прости.

В мастерскую с улицы, в ореоле морозного воздуха, заглянул Пантелеймон Иванович. Механик заорал радостно.

- Попович?! Ну, у тебя и дочка. Ну, и пацанка. Горло у нее золотое или серебряное? Коваль хренов, вот же исхитрился, смастерил девчонку. Помру ведь от зависти. Может, мне отдашь? Приму во внучки любимые. А?

- Еще чего удумал, старый пердун. Самому нужна.

- И то правда.

Засмеялся механик.

Человек, про таланты которого Лина много-много раз слышала от отца восторженные рассказы. Вернее, Лина подслушивала гаражные истории, когда родители разговаривали за ужином, а она крутилась поблизости. Сытый и довольный жизнью папа любил повеселить маму разными побасенками.

Иван Иваныч скомкал и забросил тряпку в коробку полную ветоши.

- Все. Шабаш. За такое дело нужно выпить. По маленькой, мне еще работы непочатый край. Ну, попович, ну ты мастер. Родил соловья, не девчонку.

- Скажешь тоже.

- И скажу и повторю. Иди сюда, как звать-то тебя, напомни.

- Полина.

- Иди сюда, Полиночка. Сильно замерзла?

Она покачала головой, мол нет, ни капельки. Но старик вел свою линию.

- В бытовке тепло, хорошо устроимся, покушаешь с нами. Глянь-ка в большой красной сумке, она сразу за дверью, чего моя благоверная дома собрала. Волоки все на стол. Руки вымыть там и вода есть, и полотенце. Попович, чего застыл. Говорю же, выпить нужно. Ну, потешили, ну удружили.

- Момент. Свои припасы тоже принесу.

- Да какие у тебя припасы, жена же в больнице! Слезы одни, поди-ка. Хлеба с колбасой нарезал и едой это зовешь.

Пантелеймон Иванович хитро улыбнулся. Второй раз за пять минут ему представилась редкая возможность покрасоваться перед знаменитым бородачом.

- Отчего же. У меня с собой еда хорошая. Дочура позаботилась, наварила.

- Полиночка?

Ахнул старик.

- Да сколько же ей лет?

- Третий день, как девять стукнуло.

- И готовит? Сама?

- Знаешь, какие пельмени лепит? Язык сожрешь и не заметишь.

- Убил.

Иван Иваныч вновь закопался руками в бороду, покосился на дверь, ведущую в теплую комнатенку.

- Повезло тебе с дочкой, стервец. За какие такие заслуги, ума не приложу.

Пантелеймон Иванович подкрутил воображаемый ус, и поскакал в свой гараж за пайком, чтобы внести лепту в маленькое импровизированное застолье. Душа у него пела. Похвала старого механика дорого стоило, а уж восхищенные вопли и подавно!

***

Словом, это было хорошее время для Лины. Внезапное теплое внимание отца, добродушные подначки Ивана Иваныча.

Теперь девочка часто забегала в гараж, просто так или по делу, в качестве бабушкиного посланца – найти и приволочь домой пропавшего Пантелеймона.

Старушкам часто требовалась помощь сына и зятя. Обыкновенно, чтобы он привез какой-нибудь груз, потребный в хозяйстве, или самих бабушек доставил, на кладбище, например, за могилками поухаживать. Без собственных колес туда добираться на автобусе – пол дня напрасно потерять. Очередища на остановке – змея километровая. Вот и постой, потопчись в такой пару-тройку часиков. Так что бабушки привычно эксплуатировали сына и зятя, единственного среди всей родни владельца личного автомобиля. Доведенный до ума в мастерской Ивана Иваныча «Жигуленок» работал исправно.

Шофера приняли во внимание восторги старого механика, все до единого выучили, как эту бледную мелочь – дочку Пантелеймона зовут.

- Привет, Полина!

- Линок, как дела?

- Лин, Лин, сбегай в магазин за булкой, а? Пожалуйста.

- Свистнешь разочек? Нет? Вот вредная какая.

С одноклассниками тоже отношения понемножку наладились. Остаток зимы и первые месяцы весны промелькнули пестрой лентой.

В конце апреля маму, наконец, выписали из больницы, в которой она провела, операция за операцией, почти полгода.

В начале лета домой приехала с блеском закончившая консерваторию Георгина…

Глава третья

Располневшая от долгой неподвижности мама передвигалась медленно, с охами и ахами, тяжело опираясь на безобразную коричневую палку с черным резиновым набалдашником и черной же пластмассовой рукоятью. Нога у нее постоянно отекала, сильные боли беспокоили, особенно по ночам. Мама никак не могла заснуть, долго ворочалась, вздыхала. Характер у нее испортился.

Клавдия Петровна стала легко срываться на крик, ударяться в слезы, громко жаловаться на судьбу, и что самое страшное – винить в собственных бедах мужа и дочерей.

Георгина вздергивала бровь, хмыкала и уходила на улицу, или убегала в гости к подружкам. Прошибить ее было трудной задачей. Мама с этим не справлялась. Иное дело – достать Пантелеймона Ивановича. Он привык к совсем другой жене – расторопной и спокойной. Перемены процарапали на его сердце глубокие борозды. Сначала он начал пропадать в гараже. Потом кричать.

- Дура! Стерва окаянная!

- Что???

Следующим действием разворачивающейся семейной драмы явилось демонстративное битье тарелок об пол и швыряние кастрюли с картофельным пюре в голову супруга.

Клавдия Петровна скандалила все больше и больше.

Отец орал, орал, а потом однажды запил в первый раз.

Что-то в нем надломилось, не выдержало напряжения. Он был высоким, крупным мужчиной, кажется – такому бугаю все беды по плечу. Выяснилось, однако, что за мощным фасадом скрывался человек ранимый и мягкосердечный.

Пантелеймон Иванович в отличии от некоторых таких же несчастных простых работяг с окраины, не занимался рукоприкладством. Мог ругнуться. Но чтобы ударить?

Нет.

Даже когда супруга его обварила до пузырей. Как ухитрилась? В запале кухонной ссоры, смахнула вроде нечаянно двухлитровую кастрюлю кипятка прямо на колени сидящему на табурете мужу.

Пантелеймон Иванович взревел так, что все соседи из квартир на площадки горохом повысыпали. Начали совещаться, вести переговоры. Решать, а точно ли это у Поповых крик был? А, может, нет?

Лина выбежала из комнаты в прихожую, чтобы вызвать «скорую». И поневоле, через хлипкую дверь, отец все никак не собрался ее заменить, услышала шумную соседскую дребедень.

- У Поповых? Да?

- Что стряслось, то? Михайловна, не знаешь?

- Убили…

Приехавшая вскоре бригада - пожилой фельдшер и юный медбрат - посочувствовала скорчившемуся на диване страдальцу.

- Ну, мужик, досталось твоим причиндалам. Конкретно. Потерпи.

- У-у-у.

Подвывал отец уже негромко, но душераздирающе. «Скорая» забрала его в стационар, в ожоговое отделение, из которого, впрочем, Пантелеймон Иванович сбежал через неделю.

- Еще чего не хватало, по больницам валандаться. Хватит с нас одной дохлятины. А я мужик крепкий. На мне, как на собаке все шустро заживет.

Отец пил чай, подмигивал дочери. Стеснялся, но ходил, широко расставляя ноги. Жалобно охал, при посещении туалета. Раскопал где-то на антресолях жутко растянутые тренировочные штаны, других временно носить не мог. Сам же про себя и шутил.

- В раскорячку передвигаюсь, как старый конник.

Иногда говорил жене.

- Вот теперь, Клава, я тебя понял. До глубины души!

На поправку шел очень быстро. Всем на удивление. В конце месяца стал передвигаться по-человечески. Прекратил вздыхать и ворочаться по ночам. И все бы ничего, может, и наладился бы потихоньку семейный климат.

Да подоспела новая встряска. Угнали «Жигуленок». Воров, естественно, не нашли. Пантелеймона Ивановича это доконало.

***

Мама злилась все больше и больше. Хромала, плакала. Мучающие ее боли не прекращались ни на минуту. По ночам она с тихими охами и ахами, тяжело опираясь на палку, шастала по квартире точно призрак коммунизма по Европе.

Утром опухшая и несчастная выпивала три кружки крепкого растворимого кофе подряд, иначе не могла окончательно проснуться.

- Мама, ну зачем ты встала? Ты же до утра не спала. Ложись. Отдохни.

- Днем валяться? Что я, барыня какая? Кто-то должен следить за порядком в доме!

С этими словами она брала тряпку, начинала развозить пыль по пианино. Впрочем, вскоре бросая глупое занятие, ради очередной мыльной оперы.

- Такая серия интересная! Живут же люди!

Лина скрипела зубами. Что мать всерьез эту чушь несет? Или издевается?

Георгина пропадала у подружек.

Отец в гараже.

Лина, едва-едва научившаяся улыбаться, тонкая, как прутик, все каникулы провела дома, рядом с мамой и поневоле приняла на себя основной удар.

Ей хотелось во двор, к знакомым мальчишкам, сейчас Лину принимали в пацанские компании с радостью. Мама не пускала.

- Бросишь меня одну?

Вот бы ответить…

- Да!!!

И улепетнуть на улицу. И проторчать там с утра до утра. Фиг-два. Лине удавалось ускользнуть только после того, как с работы возвращалась Георгина или отец появлялся в относительно трезвом виде.

- Не оставляй меня.

- Да, мама. Конечно.

- А что у нас на завтрак?

- Каша.

- Опять каша.

Капризничала точно пятилетний ребенок, а не мама. Лина бесилась молча. Разогревала еду, накрывала на стол, а сама то и дело кидала воровские взгляды во двор.

Это так здорово – вечером забраться в соседский садик, усесться на террасе шумной компанией и послушать, как под гитару поются песни Высоцкого. Безусловно, она была малявкой, но малявкой особенной, отмеченной доброжелательным вниманием разборчивого дворового сообщества.

Почему?

Парни ценили разнообразные таланты. От умения плевать на дальность, до навыка показывать карточные фокусы. Лина и не заметила, как вписалась в тесный мир своего двора.

Четыре ветхих пятиэтажки вокруг детской площадки. Три гитары. Ежевечерняя, одна на всех, пачка сигарет. Поначалу Лине курить не давали.

Может, жадничали. С возможностью подымить всегда была легкая напряженка. Может, жалели.

- Мала еще.

Плюс ко всему у нее открылась новая способность - помнить рифмованные строчки.

Раз услышанный текст песни намертво оседал в беловолосой голове. Лину тут же придумали водить в гости к знакомым мажорам, к ребятам, у которых дома водились приличные коллекции родных и заграничных пластинок.

Тимоха, дворовый заводила уже отбывший срок в колонии для малолетних, шустро запоминал мелодии, а мелкая Поповна в этот же вечер исписывала своим аккуратным почерком тетрадку-другую. Пацаны восхищенно крутили патлатыми или коротко, почти на лысо стрижеными башками.

Средняя длина волос не приветствовалась. Аккуратная прическа считалась позорной отметиной – изобличала хорошего домашнего мальчика. Таковых во дворе не уважали. Могли просто обматерить, могли рыло начистить без всякого повода.

- Вот это да!

- Ну, Попадья, ну даешь!

Дуэт так ловко слизывал песни с домашних концертов и воровских радиопрограмм, что слава об их искусстве вскоре выплеснулась за пределы двора. Тимоха этим гордился, смотрел орлом, задирал конопатыйнос, шумно сплевывал себе под ноги. А Попадья, кличку дал неизвестно кто, но прилипло мгновенно, смущалась. С какой стати?

***

Год за годом компания претерпевала легкие изменения в составе. Кто-то садился, кто-то выходил, чьи-нибудь предки переезжали на новое место, чьи-нибудь, наоборот, вселялись в освободившуюся квартиру.

Лина оставалась ходячим сборником текстов, ну еще и музыкальным сопровождением некоторых концертных номеров, тех, где требовалось подсвистеть, нежно следуя за мелодией.

Так и не научилась петь сама. Попробовала разочек, другой, на ее беду репетицию подслушала Георгина. Закатилась обидным звонким хохотом.

- Слух у тебя есть, не спорю. Но голоса никакого. Не позорься, киска.

В одиннадцать лет такие слова могут прозвучать точно приговор. Лина оставила попытки запеть. Изредка позволяя себе помурлыкать немножко в четверть голоса под шум воды на кухне или за уборкой, когда дома не было никого.

В двенадцать Лину поставили на учет в милиции. Топталась на стреме, когда дворовые пацаны залезли в Дом Пионеров, собрались разжиться магнитофоном. В результате Женя с Диманом загремели прямиком в колонию.

А пропесоченная в учительской, публично отруганная на общешкольном и классном собрании, униженная и оскорбленная Лина угодила по малолетству под надзор.

Повезло.

Повезло?

Отец о фокусе, выкинутом Полиной, узнал, когда вышел из запоя.

Злобная капитанша Тихомирова, которой по долгу службы полагалось заниматься воспитанием малолетних нарушителей, к Полине Поповой никогда не придиралась. Не читала особую мораль. Не обзывала. Не грозилась разными карами. Спрашивала, как идут дела. Принюхивалась, морщилась.

- Опять накурилась. Фу. Зачем тебе это?

Лина пожимала плечами.

- Сестре твоей звонила. Уважаемый человек. В коллективе ее ценят. Может, хоть ее послушаешь. Ладно. Иди. А курить бросай. Хорошо?

Вот и вся душеспасительная беседа. На других Анна Ильинична могла наорать, заставить пол дня торчать в коридоре, помучить каким иным способом, но Лину ей было жаль.

Почему?

Мир тесен. Отец капитана Тихомировой, майор в отставке, вышел на пенсию рано, по инвалидности. Дневал и ночевал в Гараже. Крепко дружил с Иваном Иванычем.

***

Папа пил. В этих двух словах была настоящая трагедия. Тот, кто не нюхал прокисшего блевотного запаха по утрам и вечерам, тот, кому не приходилось мыть обоссанные полы и стирать обдристанные простыни, никогда не поймет – почему любовь сменилась ненавистью.

Мама плакала. И проводила целые дни у телевизора. Она смотрела все подряд, перескакивая с первого канала на второй.(Других в то время еще не было. Прим. автора)

Георгина пропадала на работе. Музыкальное училище, по ее словам, напоминало одновременно и гнездо певчих птиц, и клубок ядовитых змей.

Папа пил.

Лина через силу таскалась в школу. За тройками и четверками. Двойки ей ставили редко. Хорошая память выручала. Курила на переменах с классными пацанами. Коротко подстриглась. Выкрасила волосы в красный цвет. Фигура у нее была так себе, но в этом году в моду внезапно вошли длиннющие, чтоб по земле волочились, юбки. Носить их полагалось непременно с кроссовками и олимпийками. Лина себе не нравилась. Георгину от ее вида просто трясло. Но какое, ей Богу это имело значение?

Папа пил.

Сволочь пьяная, окаянная.

***

Дни тянулись один за другим, незаметно складываясь в года.

Стирка-уборка-готовка.

Стирка-уборка-готовка.

Стирка-уборка-готовка.

А как иначе? Если, возвращаясь после школы домой, обнаруживаешь, что мимо унитаза написано на пол? Перешагнуть? Неистребимая вонь, пропитавшая дом, казалось въелась Лине в волосы, в пальцы, под кожу, в саму душу! И ничем не удавалось перебить этот отвратительный запах.

Опухшая мама не прекращала ныть.

Георгина говорила колкости.

В последнее время она приходила ночевать все реже и реже. Ясное дело, завела себе мужика.

Лина, уже не скрываясь ни от кого, курила на балконе и кухне. Дел было так много – целая прорва. Успеть забежать в магазин за молоком и хлебом. Наварить. Накормить маму. Отец сам нажрется, за ним не заржавеет.

Привести разоренное жилище в относительный порядок.

Вечером – посиделки во дворе с пацанами. Вот и вся радость. Лина огрызалась, бесилась, но продолжала тянуть семейную телегу.

Она ненавидела отца, жалела маму и злилась на нее. Завидовала красивой старшей сестре, бессовестно улизнувшей с домашней каторги. Хорошо ей в двадцать шесть лет быть самостоятельной. А что делать Лине в четырнадцать? А? Куда ей убежать?

И, главное, как бросить маму?

Как? Она уже год, как вышла на работу. Вернулась в поликлинику, в регистратуру. Разумеется, теперь шнырять между стеллажами, отыскивать карточки и торопливо разносить их по кабинетам, Клавдии Петровне было не по силам.

Но в регистратуре хватало и чисто телефонно-бумажной работы. Девчонки помоложе и пошустрее взяли на себя беготню. Лининой маме оставили заводить, прошивать новые карточки, вклеивать анализы и чистые листы в старые, ставить печати на справки и прочее, и прочее.

Работа по-прежнему отнимала немного времени – всего пол дня, плюс дорога туда обратно, превратившаяся из мелочи незаметной в серьезную физическую нагрузку.

Тяжело опираясь на палку, ругая весь мир, себя саму, мужа-идиота и неблагодарных дочерей, мама выползала из дома.

Крошечные санитарские копейки – за уборку регистратуры и коридора, девчонки теперь тоже делили без Клавдии Петровны. Все верно. Она ведь не намывает полы.

Пустяк, несколько рублей, но мама расстраивалась и негодовала. Денежный вопрос, раньше ерундовый, вышел на первый план. Вырос до небес. Заслонил собой пол мира.

Финансы.

Материальная сторона жизни. Обзывайте – как хотите. Поповы целый год были близки к настоящему голоду. Держались на лапше, картошке и соленых огурцах. На лекарства Клавдии Петровы уходило все, что она зарабатывала. У Георгины оклад пока был скромным. Она честно отдавала половину на руки младшей сестре.

- На. Держи.

- Это все?

- Да, я ведь не в банке работаю. Забыла? Прокладки себе со своей же зарплаты купить могу, или права не имею?

Лина шмыгала носом и сутулилась. Она начала, вслед за мамой, переедать хлеба и от этого страдала еще больше. Кризис обошелся в несколько лишних килограмм, плюс дурную привычку набивать пузо, чем придется.

Через какое-то время пике замедлилось, что называется – полет перешел в более благополучную фазу, семейный самолет не успел разбиться. Угроза голода отступила.

В холодильнике стали появляться продукты. Откуда привалила помощь? Дела у старшей сестры пошли в гору. Она начала выдавать Лине дважды в месяц вполне приличные деньги.

- На. Только не шикуй. Без ананасов перебьемся.

- Ладно.

- Потуши завтра курицу.

- Ок.

Георгина тоже капельку поправилась, но не чрезмерно, личико стало круглее, попа появилась. Как-то незаметно, сестра стала выглядеть взрослее своих лет. Но это ее не беспокоило. Других хлопот хватало.

Книжку ее диктантов для сольфеджио, наконец, одобрили в Москве! «Блеск! Лина, а ты чего смотришь сова-совой? Не можешь обрадоваться вместе со мной? Завидуешь, что ли? Какая гадость!!!»

Болтали, что мужчин в жизни Георгины – сразу двое. Один такой же голый и безденежный молодой преподаватель училища, настоящая пара по всем статьям.

Другой – пожилой чиновник из министерства. Человек серьезный, давно и прочно женатый, не очень хорошо воспитанный, но занимающий солидный пост, разумеется, по культурной части. Именно его молитвами потихоньку продвигалась карьера настырной и толковой Георгины Пантелеймоновны.

Именно из его кошелька в семейный бюджет Поповых перетекал тонкий, но такой необходимый денежный ручеек.

Так говорили люди: соседи, коллеги, однокашники Георгины по музыкальной школе.

Она не оправдывалась.

Летела по жизни, выстукивая музыку на заплеванном Заранском асфальте каблучками черных лодочек.

Носик вверх. Юбочка наглажена. На пальчиках непонятно откуда появляющиеся колечки.

Лина пробовала спрашивать. Была безжалостно отбрита.

- Лезешь не в свои дела, киска. Ясно?

Всегда очень аккуратно одетая – лучшая подружка стала классной портнихой и помогала любимой Георгине, - обшивала; стройная, нарядная и улыбающаяся назло пересудам, погружалась в работу.

Остро отточенные, не слишком длинные, чтобы играть на инструменте не мешали, ноготки покрыты хорошим (к вечеру он не норовит облупиться) лаком.

На свои скромные средства, или с чьей то-то помощью старшая сестра обувалась, ездила в командировки, имела возможность забежать к парикмахеру? Это оставалось секретом для семьи, и поводом для сплетен во дворе, музыкальной школе.

Ну и что? Георгина, в отличие от младшей сестры, не чувствовала себя кругом и безоговорочно виновной. Никогда!

***

Жизнь текла потихоньку, точно ржавый кран на кухне.

Кап.

Кап.

Кап.

Иногда папа бросал пить и начинал ходить в гараж. Подрабатывал. Даже приносил домой небольшие суммы денег.

Мама морщилась и предсказывала скорый конец светлого периода.

Папа злился и орал, что завязал окончательно и бесповоротно.

Лина затыкала уши, курила на балконе и материлась.

В своих черных пророчествах о судьбе супруга, Клавдия Петровна неизменно оказывалась права.

Класснуха откровенно заявила, что Попова перейдет в девятый только через ее труп. (Школы только начинали перестраиваться на одиннадцать лет учебы, до этого момента среднее образование – десять классов. В училища и ПТУ уходили после восьмого, соответственно. Прим. автора.)

- Спасибо, Ирина Викторовна.

- Не за что. Прекрати дерзить!

***

Пятнадцатилетие отмечали скромно. Ужасно повезло, что папа как раз был «в завязке».

Удалось пригласить домой Димана, за ним правда увязался доходяга Виталик с забавной фамилией Люсько. Ясен пень - иначе чем Люсей этого хмыренка никто не звал. Ну и ладно, не гнать же в шею.

Зато обрадовался возможности попеть и пожрать, а поэтому даже нарядился в новую белую олимпийку, первый парень на дворе Семен. Явился со свитой, прихватил двух девчонок из соседнего дома: Аньку с Майей. Последнюю давно дразнили Майкой, она не обижалась. Обе были милыми и простыми, носы перед Попадьей не задирали, с парнями активно хороводились.

Почти ровесницы, Анька на пару годиков постарше, а Майке восемнадцать натикало. Она ходила в ПТУ, изучала кондитерское дело. Грозилась на практике наворовать побольше конфет и угостить всю компанию.

Лина собрала достойный стол. Курица с тушеной картошкой. Три салата. Пирожки с мясом. Торт. Бутерброды. Водка. Пиво.

Мама, против обыкновения выключила телевизор, присоединилась к гостям. И, вот чудо, из чудес – не испортила застолья. Молчала, улыбалась грустно и горько, ела, хвалила дочкину стряпню.

Из ниоткуда внезапно возник совершенно трезвый и хмурый отец. Поцеловал в щеку. Лина не стала уклоняться от этой показухи, чтобы не устроить нечаянно скандала перед едва знакомыми девчонками.

Пацаны бы пережили семейную сцену, как-нибудь, это понятно. А вот их подружки, люди пока совсем чужие, неловко получится.

Майка жила по соседству, но раньше как-то не общались.

Отец достал из кармана зимней куртки сверток.

- Что это?

Удивилась Лина.

- Подарок. Привез тебе. Почти неделю с мужиками мотался на газели. Заработал мал-мала. Ну, чего стоишь, разворачивай. У, как у вас тут вкусно пахнет!

Пацаны подвинулись, освобождая место на диване. Отец погримасничал немного, мол, не стоит суетиться, беспокоиться, но шустренько слетал вымыть руки и устроился за столом, как порядочный.

Лина прикусила губу. Заставила себя улыбнуться. Мама увлеклась пирожками и никак, слава Богу не реагировала. Сверток в руках казался невесомым.

- Ну что там, что?

Заинтересовались девчонки. Пришлось раскрыть, обнародовать. Лина немного напряглась, опасаясь, что отец купил ерунду такую, что будет стыдно. Но нет, пронесло. Большой белый пуховый платок, вполне тонкой работы. И в пару ему варежки.

- Какая прелесть!

Майка выскочила из-за стола, заставила примерить обнову. Лина накинула платок на голову, забросила концы за спину, натянула варежки.

- Как?

- Ты не Лина, ты Аленушка! Иди-ка, глянь в зеркало.

Заржал Семен. Диман его поддержал.

- Не, тебе идет. Точно.

Только Люся буркнул не в струю.

- Деревня. Ща так не носят.

Охнул и умолк после тычка в бок прилетевшего от Ани.

Дочь поблагодарила отца, наминающего курицу с картошкой и два салата сразу. Ответ прозвучал невнятно. Батя хрустел сухариками и причмокивал.

Лина сняла и положила на телевизор подарок. Там уже стояли две открытки, высился флакончик туалетной воды, и блестели круглые перламутровые клипсы. Презенты от девчонок.

Пацаны притащили выпивку и один букет цветов на троих.

Лине на минутку показалось, что это происходит не с ней. Что не у нее сегодня день рожденья. Не к ней пришли мальчишки с новыми подружками. Не ей привез и вручил шаль отец.

- Чего застыла? Идем за стол.

Позвали Анька и Диман.

Для полного комплекта не хватало поздравления от сестры. Мама рано утром вручила младшей дочери три пары капроновых колготок и крем для рук. Извинилась, скривившись.

- Не густо, но что есть, что смогла.

Лина ее поцеловала и заметила с неудовольствием слезы на щеках. Мама легко плакала. Особенно во время просмотра фильмов. Так что умиляться не стоило.

В дверь позвонили. Георгина с раздражающим постоянством, каждый месяц! – теряла ключи от семейного гнезда. Лина отбилась от Аньки и Димана, поспешила бегом впустить сестру.

- Привет.

Старшая улыбалась, от нее вкусно пахло новыми (неделю назад, как появились) духами. Кожаные перчатки с меховой оторочкой и черные ботики с кроличьей опушкой тоже вызвали немало вопросов, оставленных Георгиной без ответа, разумеется. Зато короткий мутоновый полушубок был известного происхождения. Подружка выручила. Перешила из подаренного бабушкой старья. Вырезав все вылезшие места с рукавов, заменив истертую полосу впереди на часть отрезанного подола, она сотворила почти чудо. Получилась славная теплая вещь. Бабушка удачно презентовала вечную, года ее не брали, черную шубу, которая стала ей казаться слишком тяжелой.

Итак, нарядная и довольная собой сестра, возникла в ореоле холодного воздуха. Улыбнулась. Спросила негромко.

- Гости? Надо же. А… отец?

- Как стекло от разбитой бутылки. Сух. Трезв. Блестит.

- Здорово.

Георгина начала разоблачаться. Лина ей помогла. Приняла не легкий, тут бабушка не врала, полушубок, повесила на плечики. Пристроила сбоку, рядом с куртками пацанов. Пододвинула ногой комнатные тапочки.

- На.

- Спасибо, киска. А это тебе.

Лина ждала подарка, разумеется. Но не такого. На холодной ладони сестры красовалась бархатная коробочка.

- Мне?

- Конечно. Пятнадцать лет это срок. Так? Максимум перед вышкой? Я не права? Ой, только не обижайся. Хорошо? Мне на мои пятнадцать лет надарили кучу всего. Вот я и решила тебя тоже порадовать. Не злись. Не злись. Я не разрешаю. Держи.

Лина осторожно взяла коробочку.

- Там сбоку, нажми. Оп.

Тонкое золотое колечко задорно блестело в свете лампочки. Как раз под ней сестры и стояли. Рядышком. Плечо к плечу. Лина прикусила губу. Колечко показалось таким тонким, а вдруг мало? Но Георгина прочла ее мысли, засмеялась.

- Помнишь, пропадал твой ужасный перстень серебряный, с черепом и костями?

- Ну.

- Я его стащила на два дня, чтобы не промахнуться с размером. Так что все в полном порядке, киска.

Лина осторожно достала колечко. Рассмотрела повнимательнее. Изгибал спину котенок, играл рубиновым шаром, толкал его вытянутой лапкой.

- Нравится?

- Угу.

Георгина запечатлела на щеке все еще застывшей столбом младшей сестры снисходительный, но ласковый поцелуй, и нырнула в ванную – вымыть руки.

Лина, лелея на пальце новое ощущение, у нее никогда еще не было золотых украшений, вернулась к гостям. Похвалилась подарком. Выслушала вопли девчонок. Увидела, как мама с отцом перебрасываются странными спокойными взглядами, давно они друг на дружку так не смотрели. Романтический накал временного перемирия несколько снижало то, что родители продолжали старательно работать челюстями. Что ж. Можно их понять.

Курица удалась отменно. А необычного салата с черными сухариками (натертыми пожаренными с чесноком) и красной консервированной фасолью, вообще пришлось делать еще миску. Добавку попросили абсолютно все. Хорошо, что две банки фасоли были убраны про запас. А сухариков у Лины на кухне всегда навалом. В этот раз чеснок она просто мелко-мелко порезала и добавила в майонез. Народ ел и нахваливал.

- Лин, тебе в повара надо идти!

- Да ну вас.

- Честно. Обалдеть, как вкусно!

Вредный Люся жевал и тоже хвалил. Иногда потирая бок, в который за вечер ему неоднократно прилетало от резкой Ани.

Ни до, ни после, такого милого застолья больше не получалось. Георгина и отец спели сначала «Огней так много золотых», а следом «Зачем ты в наш колхоз явился». И целую кучу прочей псевдонародной белиберды.

Мама устала сидеть, выпила сто грамм водки, прилегла в спальне и вдруг отрубилась. Ни тебе слез, ни тебе упреков.

Дверь прикрыли.

Майка и Семен под шумок, якобы незаметно для всех, уединились в ванной, торопливо потрахаться – дело житейское. Диман с Анькой курили и целовались на балконе. Люсю выгнали в тычки, он рылся в книгах и журналах.

Лина понемногу перемыла тарелки, ложки, вилки. Заварила чай. Принесла. Гости радостно занялись тортом. Самый большой кусок стребовал себе отец.

- Не жадничай, парень, режь еще!

Диман, который вернулся с балкона, как раз вооружился ножом, хмыкнул, но послушался. Положил чуть не четверть всего торта отцу именинницы.

- Столько?

- Вот, это в самый раз.

Лина время от времени подносила к глазам левую ладонь. На среднем пальце блестел золотой ободок. Котенок продолжал играть с мячом. Какая прелесть.

Настроения не испортила ни короткая шумная ссора Димана и Анны, они ушли раньше всех, продолжая выяснять отношения по дороге. Ни вновь скрывшаяся в ванной сладкая парочка.

Георгина хотела в туалет, санузел в квартире был совмещенным. Она немножко позлилась.

- Кошмар какой. Надолго они там застряли?

Помогла Лине вымыть жирные блюдца. Подыграла отцу на пианино, он решил спеть для младшей дочери пошлый романс. Наконец, получила доступ к унитазу и сама заперлась в ванной на пол часа, не меньше.

Лина смотрела на все это со странным чувством горькой радости. Надо же. Все могло быть именно так. Дружная семья. Трезвый отец. Спокойная мама…

Что за сказки?

Что за чушь лезет в голову?

Глава четвертая

Месяц, другой, третий.

Вот и май.

А за ним июнь.

Класснуха сдержала обещание. Выперла Лину из школы. Во дворе по этому поводу распили трехлитровую банку пива.

Пацаны под курево и смех, дружно посоветовали Попадье несколько вариантов поступления. На выбор. От кондитерского училища, до электромеханического техникума.

Лина слушала, как обсуждают ее дальнейшую судьбу, чертила сигаретой в воздухе загадочные знаки, поддакивала, заставляла себя смеяться. На душе было необыкновенно паскудно. По большому счету, если отмести в сторону хреновые отношения с одноклассницами и педагогами, Лине нравилось учиться!

Пусть в журнале эта мысль ничем не подтверждалась, оценки были весьма низкими. Средний балл три с плюсом. Поведение, соответственно, удовлетворительное. А каким еще оно могло быть, спрашивается?

Никем, кроме нее самой не признанный факт, имел место быть. Лина любила книги. Не все подряд. Детективы игнорировала. Сопливые дамские романы тоже. Таскала понемногу томики из стопочки, обретающейся на тумбочке старшей сестры. Само собой, чаще всего здесь появлялись книги о судьбах композиторов и великих музыкантов.

- Где биография Шаляпина? А? Кошка драная, опять схватила без спросу?

- На.

- Сколько раз говорить тебе, спрашивай, если хочешь взять мои книги! Что, у тебя язык отвалится? Неужели трудно?

- Ясно.

Тяжелый том перекочевал из рук в руки.

- Надеюсь, книга в порядке. Мне ее сегодня отдать нужно.

Лина надулась. Чтение оборвалось на самом интересном месте! Блин! Но спорить с разбушевавшейся Георгиной не имело смысла.Себе дороже вставать на пути у тайфуна. Она легко срывалась на крик и могла наговорить невероятно обидных вещей, хоть вешайся от ее слов. Проще не провоцировать. Помолчать в тряпочку, может и пронесет. В этот раз повезло. Голова у сестры была занята другим.

- Сегодня ночевать не приду. А завтра буду поздно.

- Ладно.

- Пока, киска.

- Пока.

Мама смотрела очередной тупой фильм. Сморкалась в платок, переживала за судьбу какой-то бразильской сериальной дуры. Отец запил и третий день, как исчез. Хороший признак. Похоже на то, что валяется в Гараже у Иваныча или в бытовке у сторожей. Следовательно, оклемается через недельку, прямо там начнет работать. Приползет домой вменяемым. Принесет немного денег. Будет держаться тихо, пить литрами крепкий сладкий чай и читать газеты.

Намного хуже, когда бесчувственное тело обнаруживалось на лавочке у подъезда, или прямо под дверьми квартиры. В этом случае гарантировались: вонь, стирка, лишняя уборка и мамины истерики.

Лина приняла душ, почистила зубы, закрылась в спальне. Когда у Георгины было хорошее настроение, она звала эту маленькую комнату будуаром. Иногда старшая обожала играть в знатную даму. В такие дни халаты становились пеньюарами, Лина, шастающая по дому в футболке, объявлялась барышней в дезабилье, а запланированный визит в парикмахерскую превращался в свидание с куафером.

Старенький ночник не подводил Поповых уже тридцать с лишним лет. Щелк! Работает, как порядочный. Затем Лина включила магнитофон. Негромко, чтобы на нервы не действовал. Две односпальные кровати, сдвинутые между собой, образовывали солидное ложе. На нем одновременно и не очень толкаясь, устраивались втроем. Мама справа, Георгина слева, а посередине, на стыке, больно врезающемся в ребра – догадайтесь кто?

Впрочем, впрочем, старшая дочь ночевала дома не каждый день. Порою, она по две ночи подряд не появлялась. В такие вечера Лина завладевала ее кроватью и блаженствовала.

Сегодня на улице было особенно жарко. В комнате душно. Ночнушка противно прилипла к телу уже через пять минут, точно девушка и не вымылась только что.

Жаль, что Георгина отняла недочитанную книжку. Самое интересное только-только началось. Революция. Отъезд заграницу. Что и как случится дальше с великим певцом?

Лина легко запоминала то, что хотела. И порой представляла себя в роли отличницы, нет, самой лучшей студентки во всем университете. Включила верхний свет, лениво порылась в стопке книг сестры. Нет. Больше ничего привлекательного. Решительно. Какая досада.

Зазвонил телефон. Мама к нему ковылять не спешила. Ладно, сбегает сама Лина, не развалится. Она же не спит пока.

- Алло?

- Попадья, че делаешь?

Голос у Майки был чуть-чуть пьяным и веселым. Наконец то. Дней десять назад она получила шумную, с пощечинами и скандалом, отставку. Семен увлекся какой-то лахудрой из соседнего квартала. А бывшей подружке на прощание хорошенько накостылял.

Майка ревела, звонила, жаловалась. Мучила Лину длинным путаным перечнем жалоб, будто ни у кого, кроме бедной брошенки, своих проблем нет. Сущий кошмар. Неужели, рассосалось? Или? Или? Помирились с Семеном?

- Ну че, молчишь то? А? Чем занята?

Приставала вполне бодрая, явно передумавшая вешаться и топиться Майка. Лина ответила спокойно.

- Пятый сон досматриваю.

- Хватит заливать. Одевайся и беги к нам.

- Зачем?

- У нас тут такая гульба! Зашибись. А парочка одна уже сваливает. Жратвы еще полно и бухла. А им приспичило уйти.

- Ясно.

То есть, приглашают ее не просто, а взамен. Доедать недоеденное и допивать недовыпитое. Чтоб было с кем за столом чокаться?

- И сколько вас осталось?

Майка замялась на секунду. Но ответила честно.

- Вообще то, трое. Но пацан один давно в отрубе. Перебрал, засранец и спать завалился. На мамином диванчике, представляешь?

- Ясно.

Совсем смешно. Майке при пребывающем в отключке госте со своим кавалером, который явно наличествует, полюбезничать не получается. Не удобно. Проснется, еще не вовремя лишний свидетель? Нет, конечно, Майка девушка боевая, от такого шока не загнется. Чего уж святой прикидываться. Но, вдруг, она строит серьезные планы насчет нового знакомого? А? Тут и грянет полный облом. Давалкой дешевой сочтут в момент. А просто есть и пить, почти что наедине с кавалером тоже в лом? Нужен дополнительный гарант, тормоз? Вот на эту клевую роль Лину и приглашают.

- Ну, че, будешь дома сидеть, киснуть? Время детское.

Лина задумалась на минутку. Книжка так и так уплыла из рук. Не телик же рядом с мамой смотреть.

- Ладно. Сейчас приду. Вы у тебя?

- Давай, шевелись. Ждем.

Мама у Майки работала медсестрой в детской больнице. Брала много ночных дежурств. В коммуналке, где они обитали в компании одиноких старушек, соседки давно привыкли, что молодежь зря время не теряет. Пофыркивали потихонечку. Сплетничали понемногу. Докладывали вернувшейся с работы Ирине, чем тут в ее отсутствие занималась дочура. Подхихикивали, что принесет в подоле, непременно. Бурчали и прочую ерунду, но без особого ехидства. Майя, по большому счету, старухам скорее нравилась, чем нет. Приветливая. Веселая. Шустрая.

И если музыку не врубали на полную мощность, никто из соседок особо не жужжал. Ну, веселятся парни с девками, и что с того? Поженятся, нарожают детей, тогда уж и притихнут.

Зная про характер приятельницы, подругой ее не назвать, Лина уточнила.

- А кто у тебя еще в гостях, кроме тела на мамином диване?

- Увидишь.

Загадочно пообещала Майка и бросила трубку.

***

Лину ждали у входа в дом. Курили на лавочке.

- А вот и Попадья.

Весело пропела Майка. Похлопала ладонью рядом с собой.

- Присаживайся.

Лина поздоровалась с незнакомым парнем.

- Привет.

Приземлилась, вытянула ноги. Во дворе стояла душная непроглядная темень.

- Это Андрюха. Знаешь, кто он?

Лина пожала плечами. Майка объявила так гордо, будто своими личными заслугами хвасталась.

- Моряк загранплавания!

- Правда?

Вежливо спросила Лина, чтобы не выглядеть совсем уж дурой. Андрей ответил.

- Нет. Я в ванной бумажные кораблики пускаю.

Майка засмеялась. Лина хмыкнула.

- Ясно.

- Куришь?

- Да.

- Угощайся.

Незнакомая пачка приятно шуршала в руках. От сигарет пахло чем-то дорогим и сладким.

- «Данхилл». Настоящий. Для самых хороших девочек держу.

- Спасибо.

Лина, увы, не могла причислить себя к особенно редкому сорту женщин: привлекательным, замечательным и все такое. Но решила не спорить.

Майка резко чертыхнулась сквозь зубы, не встала, а взвилась с лавочки. Нырнула в подъезд. Выкрикнула из-за двери.

- Я на минутку.

- Ладно.

Андрей протянул зажигалку.

Щелкнул.

Острый язычок пламени высветил из темноты треугольное славное лицо с тонким чуть вздернутым носом. Голубые глаза. Очень короткая стильная стрижка. Площадка называется. Пацаны во дворе таких не носили. Считалось, что этот аэродром (другое название той же прически) чуть не феном укладывать нужно, и подравнивать через неделю, а сие – хлопоты мужика недостойные.

Лина замешкалась с сигаретой. Загляделась на симпотного, хорошо одетого пацана. Такая рыба в окрестностях не водилось. И где Майка ухитрилась подцепить редкий экземпляр? Везучая какая. Наконец огонек разгорелся.

Затянулась. Впервые в жизни пробуя импортное курево. Поблагодарила коротко.

- Спасибо.

- Не за что.

Морячок присел рядом. Достал сигарету для себя. Прикурил от Лининой, придерживая девушку за ладонь…

Спросил какую-то ерунду.

Попадья ответила. Не дослушал, начал рассказывать, как случайно попал на карнавал в Аргентине.

- Застряли в их порту на две недели. Повезло. Как раз праздники были какие-то. Зрелище исключительное!

Голос у Андрея был приятный, музыкальный. История казалась интересной. У Лины никто из знакомых дальше Польши никогда не выбирался. И то с туристической группой, на недельку.

А тут – Аргентина! Карнавал! Самба. Румба.

Это придавало повествованию особую яркость. Андрей умело разбавлял рассказ шутками-прибаутками.

Майка растворилась, пропала наверху в доме. Но вставать и переться за ней не хотелось. Не маленькая, не потеряется в подъезде. Может, у нее пузо разболелось, сидит бедолажка в сортире?

Тем временем Андрей закончил красочную повесть про свои южноамериканские приключения. Спросил, как бы между прочим.

- Кстати, сколько тебе лет?

- Пятнадцать.

- Малолетка, значит.

- Ну? И что?

- Ничего. Красивый возраст. Веселый. Помню, я в пятнадцать лет впервые увидел море. Мама вывезла в Сочи. И загорелся. Прямо башка кругом. Понял, что это мое. Что без него теперь жизнь не в жизнь!

Лина расслабилась, выкурила еще парочку сигарет. Под веселую занимательную трепотню сиделось весело и без провалившейся непонятно куда подружки.

Наклонившись Андрей шутливо чмокнул девочку в щеку.

Продолжил рассказ после едва заметной паузы. Лина растерялась. Как реагировать на грубые приставания знакомых пацанов она знала хорошо. Не медля ни секунды, жестко бить по наглым лапам, огрызаться. Главное – ни в коем случае не трусить. Робких овечек сразу жрут – не давятся.

Но здесь, сейчас все было иначе. Андрей не лез к ней за пазуху, не хлопал по заду. Может быть, лобызнул просто так? В шутку? Настроение у человека хорошее, например?

К тому же кисс в щечку – это ерунда. Девчачьи нежности. Вот недавно Лину поздравляли с днем рождения, так и Семен и Диман, тоже изволили губами прижаться, нечто вроде дружеского поцелуя изобразить. Правда, она знает обоих сто лет.

И что?

Андрей рассказывал, как на судне отмечали Новый год. Лина заслушалась, так смешно и занимательно у нового знакомого получалось все преподнести. Даже мелочи несущественные оказывались забавными. Правда, выходило, что большая часть команды – придурки несусветные. Люди не просто весьма ограниченные и плохо образованные, но еще и трусливые, и жадные, и…

Андрей наклонился и поцеловал ее второй раз. В губы. Придержал ладонью затылок, притянул к себе.

- Ух, какая сладкая девчонка. Только дымом пахнешь. Хочешь, жевачку дам? Ты какую любишь больше, клубничную или мятную? Что молчишь?

Лина отодвинулась. Встала. Андрей поймал ее за руку. Она сказала чуть резче, чем хотела.

- Пусти!

- Что такое? Я тебя обидел?

Попадья не нашла ничего лучше, чем брякнуть.

- А как же Майя?

- А при чем здесь она?

- Ты вроде как с ней.

Глупо возразила Лина.

- И что? Может она сейчас Витю обслуживает? Допускаешь такой вариант?

- Нет.

- Зря. Я уже ничему не удивляюсь. Бабы загадочные существа. Никогда не знаешь, что у вас в голове делается. Витька, если протрезвел и очнулся, своего шанса не упустит.

- Ты же с ним пришел. Он твой друг? Тогда, почему?

- Вот дурочка. Что я к невесте любимой примчался? Вчера познакомились. Сегодня потрахались. Завтра разбежались. Я Майке ничего не обещал.

Лине стало противно, но свалить пока приятельница не вернулась, показалось глупостью. Завтра она у Майки уточнит, что она там себе навоображала про нового знакомого.

Ответными восторгами с его стороны явно не пахнет.

- Иди ко мне, Полина.

Привлек к себе, на скамейку. Усадил рядом. Приобнял за плечи.

- Такая девочка славная. Только глупая. Я всего то в родной город на десять дней приехал. Половина уже прошла. В пятницу улетаю обратно.

- Куда?

Спросила Лина.

- В Калининград. Оттуда морем пойдем. На полгода или больше.

- Понятно.

Дверь подъезда заскрипела с шумом выпуская наружу лохматую, потную, никому вроде как уже и ненужную Майку.

- Чего провалилась?

Как можно более небрежным тоном спросила Лина, сбрасывая со своего плеча Андреевскую ладонь.

Приятельница вздохнула. Призналась с ответной наигранной веселостью.

Может, видела из окна – какие романтические подробности? Засекла, что Андрей с Попадьей лизались?

- Молока парного матери принесли сегодня баллон. Я его ополовинила. Теперь пузо мстит. Вздулось, ну и… со всеми, как говорится, вытекающими. Ха-ха.

Андрей поморщился.

Лина сказала негромко, вставая со скамейки.

- Поздно уже. Пора.

Майка бросила на обоих быстрый колючий взгляд, и не стала отговаривать подружку, закивала головой старательно. Дескать, ясен перец, пора, причем уже давно. Будто и не она звонила, поесть и выпить приглашала!

А домой к ней, так и не довелось подняться.

Умора.

Лина попрощалась.

- Бывайте. Приятно было познакомиться.

Андрей тоже встал. Смотрел он, впрочем, не на Майку. И это было большой тактической ошибкой.

- Пошли, проводим твою подругу. Вон, какая темень.

- Ну и что? Съедят ее что ли в родных дворах?

Окрысилась явно остающаяся ни при делах кондитерша. Лина подтвердила резкую реплику ревнивицы.

- Здесь только свои в такое время могут шататься. Так что никаких проблем. Пока!

- До свидания.

- Бывай!

Душная ночь оказалась темна до неприличия. Три шага из-под фонаря и словно в банку с чернилами окунаешься.

Звезды на небе заволокли громадные крылья надвигающейся грозы. Огрызок луны выглядывал из-за тучи самым краешком.

Лина брела буквально на ощупь, вернее наугад. Разглядеть тропинку не представлялось возможным.

В кустах возле подъезда шумно ссорились коты.

Анна Петровна, которая жила на втором этаже, как раз под квартирой Поповых, выплыла на балкон в белой ночнушке. Ни дать ни взять привидение. В руках желтеет большая эмалированная кастрюля. Оп! Несколько литров холодной воды выплеснулось на головы мохнатых драчунов.

- Вот вам твари неугомонные! Получите!

Девочка, не удержавшись, прыснула смехом. Уж больно грозно прозвучал приговор мстительницы. Коты как ошпаренные, с коротким обиженным мявом, брызнули в разные стороны.

Соседка свесилась с балкона. Спросила строго.

- Кто это там шатается?

- Добрый вечер, Анна Петровна.

- Вечер? Лина, двенадцать только что пробило. Это называется полночь!

- Ну, доброй полночи. Так по-русски вроде не говорят.

- И пусть. Попроси маму включать телевизор потише. Орет, как оглашенный.

- Ладно.

Анна Петровна вернулась в квартиру, оставив балконную дверь распахнутой. В такую духоту иначе не уснешь. Практически весь дом, кроме невезучих первоэтажников не закрывал окна ни днем, ни вечером.

Родительница предсказуемо отключилась в кресле, перед врубленным практически на полную громкость ящиком. Лина подкралась на цыпочках. Нажала на кнопочку. Пумс! Вот она, сладкая тишина. Опустилась, обняла, заструилась по комнате, вылилась на балкон…

Стало слышно, что внизу в кустах кроме котов, изгнанных воинственной соседкой, есть и другая издающая звуки живность – сверчки! Мелодичное треньканье миниатюрных музыкантов окутывало дом с трех сторон.

***

Майка забежала через пару дней. Похвасталась обновкой.

- Глянь, какая улетная джинса!

Покрутилась перед Линой. Попова честно ответила, пощупав ткань, проверив ровные строчки и прочитав надпись на клепках.

- Нормалек. Настоящие.

Не обсуждать же, что фирменные «Левисы» обтянули попу солидного размера и арбузик живота дико пошлым образом. Штаны выпятили все недостатки фигуры.

Правда обидит Майку. А надо оно? Ни капельки.

- Андрюха подарил. После того как… Сказал, что ему со мной было офигительно клево. Я знаешь, какая горячая. Не то, что некоторые, которых и не расшевелить.

В свои восемнадцать фигуристая Майка выглядела двадцатипятилетней, не меньше. Большая пышная грудь, кое-как впихнутая в тесный лифчик, притягивала мужские взгляды. Ножки, хоть и полные, зато идеально прямые. Кожа замечательно гладкая.

В общем и целом, как считала Лина, без пяти минут подружка была симпатичной девахой.

Крупновата. Но на слоненка не похожа. Трех подбородков не наела. Длинные до лопаток светлые волосы, она завязывала затейливым узлом. Эта прическа очень шла к простоватому, но правильному во всех чертах лицу. Про себя Лина иногда сравнивала Майку с кустодиевской купчихой. Правда, та, кажется, была брюнеткой. Но типаж один в один! Жаль, что будущая кондитер этого не понимает. Злится по поводу веса, то голодает неделями, то отъедается после очередной жуткой диеты. И одевается глупо. Гонится за гораздо более стройными знакомыми девчонками. Вот и сегодня. Напялила модную сбрую. Зачем, спрашивается? Людей смешить?

Белая футболка, выпущенная поверх модного подарка и джинсы уродовали ее, делали похожей на холодильник.

- Андрюха меня приревновал к Витьку своему. Представляешь?

Лина пожала плечами.

- Ну…

- Сказал, что тогда с тобой любезничал мне назло. Дескать, я вру про туалет, а сама с его Витьком на диване кувыркаюсь.

- Ну…

- Делать мне больше нечего, шило на мыло менять.

- Не поняла.

Честно сказала Лина.

- Андрюха моряк. Хорошие деньги зашибает. Через пару лет бросит в море ходить. Вернется сюда. Квартиру купит. Женится.

Последнее слово прозвучало сладко-сладко.

- На тебе что ли?

- А почему нет?

Разозлилась Майка. Лина смешалась, опять пожала плечами. Обронила примирительно.

- За несколько лет много воды утечет. Еще сто раз найдешь себе другого парня.

- А, вот ты о чем. Нет. Лучше не найду. Это факт. Он же, сама видела, какой.

- ?

- Красавчик. Умница. Работать умеет. Пьет мало.

Лина кивнула, соглашаясь. Обижать Майку цитатами из речей ее нынешнего любовника, который явно к их совместному времяпрепровождению относился иначе, чем раскатавшая губы девушка, не стоило.

- Угу.

- Женится он. Заживем, как белые люди.

- Ясно.

- Видишь, не жмотится. Штаны подарил! Фирма! Не какой-нибудь самопал с кривыми строчками. Настоящие джинсы, из Канады!

Майка снова крутанулась перед зеркалом. Спросила с жаждой одобрения в голосе.

- Правда, клевые?

Что Попова должна была сказать счастливой приятельнице?

- Правда.

***

В медучилище Лину не приняли. Срезали на химии. Досадно, но ладно. Не больно то и хотелось, если честно, всю жизнь ишачить в поликлинике, или в больнице дежурить по ночам, как тетя Ира.

Там не платят ни фига. На одну ставку не просуществуешь, как ни старайся. Придется горбатиться на полторы-две, да еще брать санитарские. Все медсестры так делают, а потом ноют, что надрываются до смерти.

В электромеханический техникум ужасно не хотелось. Хотя там директорствовал большой друг Иван Иваныча. Что обещало льготы при поступлении и прочее, и прочее. Старик, он же гаражная совесть, был к младшей поповне по-прежнему не равнодушен. Лина оставила этот вариант учебы на крайний случай.

В парикмахеры, что ли податься? Или в кондитеры? А?

- Гера, как думаешь, куда мне деваться?

- Главное, не замуж, киска. Особенно в пузатом состоянии.

- Спасибо. Я серьезно спрашиваю.

- По-моему везде уже заканчивают документы принимать. Ты долго телишься.

- Гера…

Простонала младшая с балкона. Старшая, наконец, изволила отвлечься от стопки книг, в которой рылась, выискивая непонятно что. Ответила спокойно.

- В портнихи.

- ?

- Леночка моя, заметь, не бедствует. На хлеб с маслом хватает, и не только.

- Я не люблю шить. Не умею. У меня не получится.

- Тогда не знаю, что тебе подсказать.

Отрезала старшая и вновь склонилась над книжками.

- Гера…

- Киска, ты не видела здесь тонкую синюю тетрадь?

- Гера!

- Исписанную моими диктантами? На ней еще должны сверху на первой обложке быть мои инициалы? Не понимаю, куда могла ее засунуть? Помню четко, пихнула в эту стопку. Тебе она явно ни к чему. Так?

- Гера!

- Ты ее не брала. Что она, испарилась?

- Гера…

- Значит, не видела.

Лина обхватила себя двумя руками. В дико жаркий день на нее накатила волна колючего холода. Гадкий озноб промчался между лопаток, ударил в грудь.

Она никому не нужна. Всем плевать.

Губы заледенели и не слушались. Достойно ответить старшей сестре Попадья не смогла. Оставалось промолчать. Сделать вид, что и ей все равно…

***

Георгина была права. Лина непростительно затянула с документами. Закончился набор учащихся даже в самые завалящие ПТУ. Пришлось идти по остаточному принципу туда, куда еще брали. Итак, профессия сама выбрала Лину. Быть ей парикмахером.

Полгода учебы плюс три месяца практики и добро пожаловать во взрослую жизнь. Что касаемо школьных предметов, аттестат предстоит получить в печально знаменитой ШРМ. То есть в школе рабочей молодежи.

Лина ходила в поликлинику, собирала справки, писала заявления, делала вид, что самостоятельная и ей это по душе. Что не нуждается в советах и поддержке.

Бабушкам действительно было не до внучкиных проблем, возрастные болячки одолевают. Это во-первых. А во-вторых, оба деда лежат пластом. Один при смерти, другой сломал неудачно ногу. Ноет и требует внимания больше, чем тихо отходящий на тот свет кум. И? Ухаживать за двумя страдальцами кто будет? Верно, законные супруги. Вот и закружились старушки, замучились. Может, при ином раскладе, Лина получила бы свою долю внимания. Не факт, но допускается.

Сестру лихорадило на работе, там разворачивалась какая-то жуткая интрига против нее. Мама и папа воевали между собой.

Гадкая и холодная мыслишка грызла сердце Попадьи. Неужели родные списали ее в отвал? Как пустую породу? Со всеми приводами в милицию, постановками на учет? С вечно пьяными, шумными друзьями по двору? С гитарой? Свистом? Пивом? Сигаретами?

Вдруг?

Глава пятая

- Кто из вас, девочки, подстригал своих кукол, младших сестер или подружек в школе? Это не важно, что игры в парикмахерскую серьезной поркой заканчивались, или долгим стоянием в углу. Не стесняйтесь, дайте мне знать.

- Как?

- В школе, когда отвечать хотите, что предпринимаете? Или успели забыть, как это делается?

Руки тут же подняла добрая половина группы. Лина оглянулась, покрутила головой. Точно! Многие девчонки, хихикая друг перед дружкой, признавались, что баловались с ножницами в детстве. Слышались реплики про оболваненного спящего дедушку.

- Он проснулся. Встал. Бабушка его увидела и как заорет!

В другом углу кабинета рассказывали про подстриженную дядину любимицу, мальтийскую болонку.

- Дай, думаю, сооружу из нее пуделя. Лапы налысо. Шею тоже. Когда дядя заглянул в комнату…

- Что? Что было?

- Собачка у меня из рук выкрутилась и к нему подбежала.

- Ну и?

- У дяди приступ был, давление поднялось, вызвали «скорую». Как меня лупили!

Тетка, ведущая первое занятие, улыбнулась. Похлопала в ладоши, привлекая внимание.

- Молодцы! Молодцы! Это все очень интересно. Вы друг другу еще расскажете про детские проказы. Замечательно, что это с вами происходило.

- Почему?

- Значит, вы не ошиблись с выбором профессии, пришли по адресу. Будете учиться тому, к чему лежит душа.

Лина нахмурилась. Тишина в группе была восстановлена. Девчонки приосанились. Тетка продолжала ораторствовать.

- Хлеб у парикмахера нелегкий. Приходится много стоять на ногах. Хорошему мастеру присесть некогда. Отсюда что? Правильно, варикозная болезнь. Дальше? От постоянной нагрузки устают пальцы, немеют кисти рук. Плечи тоже дают о себе знать, напряжение и на них передается. Начинаются болячки. Плекситы и артриты среди парикмахеров очень распространены.

- Это вы так нас пугаете?

Крикнул кто-то с задней парты.

- Нет. Я вас честно информирую о предстоящих трудностях и профессиональной вредности. Но!

Тетка весело подхватила с преподавательского стола ножницы. Задорно крутанула их в пальцах, как американские шерифы в кино свой верный кольт. Произнесла с нажимом в голосе. Важно, эффектно.

- Если вы любите это дело, то оно вас будет намного больше радовать, чем огорчать. Проверенный факт.

- Точно?

- Абсолютно. Настоящие профессионалы неплохо подрабатывают. С голоду еще никто не умер. Волосы у людей растут себе и растут, сколько их не стриги. Так что поле деятельности жизнь вам обеспечит до самой пенсии и после нее!

Группа захихикала. Захлопала.

Лина скисла окончательно.

***

Учеба ничем не напоминала каторгу, но Лина ходила в Центр подготовки будущих парикмахеров без энтузиазма. Рисовала в тетрадках символические человеческие головы с порядковыми номерами. Схема такой-то стрижки. Пункт первый. Пункт второй. И так до бесконечности. Записывала лекции.

- Подготовка раствора для холодной завивки. Девочки на задней парте! Заканчиваем шуметь.

- Извините.

- Продолжаем. Для выполнения работы вам понадобятся…

Лина зевала с риском вывихнуть челюсть. Училась держать в руках инструменты. Записалась на дополнительные лекции по искусству маникюра. На всякий случай. За собой ухаживать, например, и то пригодится.

Георгина любопытствовала, скоро ли сестра освоит разные премудрости вроде укладки волос феном.

- Хотя бы на это я могу рассчитывать, киска? Или нет?

- Конечно.

- Вот и славно, вот и дивно. Мне пора. Вернусь завтра.

Лина убиралась, готовила, бегала по магазинам, через раз посещала вечерние занятия в Школе рабочей молодежи. Впрочем, чаще, чем она туда никто не ходил.

В классе по списку имелось двадцать пять человек. На уроках же, в лучшем случае, можно было обнаружить около десятка страдальцев. Плюс несколько вечных курильщиков. Вроде они присутствуют, а вроде их и нет. Сидят на лестнице, на широких подоконниках, болтают о разной ерунде, между делом крутят короткие романы.

Маникюру Лина научилась быстро. Держать руки в порядке ей понравилось. Георгина подбросила денег на ножнички, щипчики, пилочки. Не без выгоды для себя, разумеется. И что с того? Лина начала обслуживать, весьма этим фактом довольную, сестру. Та немножко вредничала, что не слишком хорошо выходит. Ругалась, если Лина делала ей больно. Вдруг, однажды принесла в подарок флакон приличного лака.

- Держи, киска. Заслужила.

- Спасибо.

- Нравится цвет? Или хочешь другой?

- Нет.

- Отлично. А то поменять уже не получится. Хорошо, что ты не забраковала. Я купила себе и промахнулась. На ногтях слишком ярко смотрится.

- Ясно.

- Я убегаю, киска. Увидимся завтра.

А вот с парикмахерским искусством дела пока шли не очень.

Лина безнадежно изуродовала парочку пенсионеров. Многие старики ходили в «Радугу» (так назывался центр подготовки) потому, что там стригли вовсе бесплатно, или за чисто символические копейки.

Пришлось обрить голубчиков, пострадавших от действий Лины практически под ноль. Крику было!

Попова сбежала на лестничную площадку. Хотела закурить, но лапы тряслись. Было очень обидно, за собственную неумелость. Что она здесь делает? Зачем ей это нужно? Ведь не получается ни фига.

Зашмыгала носом, захныкала самым позорным образом. Поднимающаяся наверх мастер Ольга Сергеевна, остановилась, спросила в чем дело, тут же успокоила расклеившуюся девчонку.

- Выходит, это твои пенсионеры там буянили?

- Мои.

- И что с того? Сильно ругаются? Их право.

- Да?

Ольга Сергеевна сказала примирительно.

- Что еще они могут? Сама пойми? Только спустить пар. Так? Ну и пусть себе орут. Им ведь от тебя досталось, верно?

- Ну.

- И не дрейфь особенно. Вон, руки дрожат. Нельзя так нервничать. Разве это горе? Подумаешь, обкорнала пару дедушек, ну и что? Обрастут. Со всеми вначале бывает.

Тут Ольга Сергеевна понизила голос. Произнесла доверительно.

- Я в свое время тоже отличилась.

- Честно?

- Еще как. В холодном поту просыпалась неделю после того скандала, который мне бабка закатила. Я ее оприходовала похлеще, чем ты своих ветеранов.

Попова поняла, что верит. И может дышать нормально. Преподаватель скомандовала.

- Заканчивай шмыгать носом. Возвращайся в зал. Там еще один дед сидит, тебя дожидается.

- Нет.

Заартачилась Лина.

- Он только-только вошел. Ничего не слышал, не волнуйся.

- Не могу.

- Как в армии говорят, знаешь? Не можешь – научим. Не хочешь – заставим.

Мастер скроила сердитую гримасу, но не всерьез. Тут же расплылась в блестящей золотозубой улыбке.

- Не трясись. Пошли. Постою рядом, в случае чего, выручу.

Мастера в «Радуге» заметно отличались от школьных учителей. Курсантов, даже таких юных как Лина, считали взрослыми людьми. Относились соответственно.

Разговаривали с группой без крика, без чтения нотаций. Объясняли хитрости ремесла доходчиво. На тех, кто валял ваньку и не думали давить. Двоечник, так двоечник. Это исключительно твоя личная забота. Не получишь бумажку, не сможешь работать. Выбирай сам, чего хочешь.

После школы такой подход казался удивительным. Никто не стоит над душой, не орет, не запугивает. Странно.

Девчонки (мальчишек в группах почти не было, так затесалась парочка тощих придурковатого вида юнцов) много курили на лестнице, обсуждали женихов и родителей. Лина держалась в стороне. Сама по себе.

Ей дома хватало общения, с избытком. То отец кричит на мать, то мать на отца, то оба вместе на младшую дочь. Просто труба.

Хорошо, когда есть возможность помолчать, подумать, и никто не дергает, не требует немедленно ответить. Девчонки в группе решили, что Попова выделывается. Строит из себя гордую одинокую птицу. Ну и пусть.

Мастер Ольга Сергеевна на Лину посматривала задумчиво, но в душу не лезла. Подходила поправить руку. Кивала, если все и так было в норме. Шла дальше, помогала тем, кто в этом нуждался. Спасала, если успевала, очередного пенсионера из лап шустрой и неумелой девчонки с машинкой.

- Подожди! Не гони лошадей. Дай, подправлю немного. Следи за мной. Поняла?

- Ага.

- Продолжай.

Одним словом, коллектив преподавателей в «Радуге» подобрался прекрасный.

Но Лину это не слишком радовало.

***

Странно теплым октябрьским субботним днем, после домашнего скандала, едва не завершившегося смертоубийственной баталией, Лина подло удрала из гнезда: поражаясь себе. Обыкновенно она не решалась на исчезновения, подобно Георгине, а терпела до последнего, с риском быть жестоко обруганной ни за что, ни про что.

Шаг за шагом отступила в коридор, вбила ноги в ботинки, подхватила с вешалки куртку, и была такова. Переодеваться, то есть идти в зал, попадаясь на глаза участникам вооруженного конфликта было бы опрометчиво. Могли и вцепиться, с двух сторон сразу.

Папа просто завопит, смотри, мол, доча, мать наша, дура такая, совсем спятила.

За что, немедленно, родительница набросится с рычанием. Ага! Слышит и не заступается за мать! Вот она, доченька, воспитали змею подколодную, и все в таком духе и в более обидных выражениях.

Так что Попадья ссыпалась по лестнице в затертых джинсиках, тех самых, в которых убиралась по выходным. Бухнула подъездной дверью. Жадно глотнула уличного, пахнущего дымом от сожженной листвы, воздуха.

В голове понемногу затихали остатки проклятий, вываленных родителями друг на друга. Оставались обрывки воплей. И те таяли, улетучивались.

Оседлала сломанную скамейку в соседнем дворе. С удовольствием закурила. Поправила спадающий на глаза капюшон.

Было ясно, что заметив бегство дочери, мама рассвирепеет еще больше. Имело смысл переждать часиков несколько прежде чем преклонять колени в позе блудной дочери, вернувшейся домой.

Мимоходом Попадья подумала, что каша стоит на плите. Так что пожрать предкам удастся без хлопот. Глядишь, на сытый желудок подобреют. Жаль, что выходной и любимые мамины сериалы не крутят.

Тьфу ты!

В горле явственно ощущалось препятствие, будто разбух и мешает комок вязкой не проглоченной слюны. Так казалось Попадье. Уже дважды по этому поводу показывалась Ольге Иване, лору из маминой поликлиники.

Врач заявила, что по ее профилю у Полины никаких отклонений нет. Ни тебе там миндалин воспаленных или покраснения банального. Тишь гладь и прочее благолепие. Посоветовала озадаченной девушке попить валерианки, сиречь подлечить нервишки. Сказала, что комок ей мерещится. Предложила телефон знакомого психолога.

Полина поблагодарила за такую заботу и отказалась. Вываливать чужому человеку, тем более мужчине, все, что поднакопилось в душе? Бред собачий. Она этого никогда не понимала. Знала, что девчонки друг дружке в подробностях живописуют все, что с ними приключается. Порою и нечаянно, не сбегать же – выслушивала такие исповеди, что просто ох и ах. Но сама никогда язык не распускала.

Пожалуй, это было тем немногим, что связывало ее со старшей сестрой. Давным-давно, когда Попадья ходила в первый или второй класс, а сумрачная, сдержанная Георгина заехала домой на недельку из своей консы (так неромантично студенты называли консерваторию), она внезапно взяла малышку прогуляться. Сводила в парк.

Вместе покатались с горки. Во всех видах, хотя санок у них не было. И на картонке, и на попе, и стоя, и падая. Лицо у Георгины понемножку изменилось, стало из хмурого сначала спокойным, а потом и вовсе веселым.

Совершенно счастливая Лина визжала и обмирала от радости. С ней рядом чудесная старшая сестра. Они играют. И это так волшебно! А позже дома, когда легли спать и обнаглевшая младшая, подлезла к старшей под руку, прижалась, почти мурлыча от неземного блаженства, Георгина сказала неожиданно.

- Вот что, мелочь. Запомни, раз и навсегда. Никогда!!! Никому!!! Не рассказывай своих секретов! Ни за что! Поняла?

- А почему?

- А потому, что этого делать нельзя. Ясно?

- Нет.

- Если ты скажешь кому-то секрет, его обязательно разболтают. Людишки несовершенны. Не умеют тайны беречь. И тебе будет больно, а все будут смеяться, и называть тебя дурой. Так что лучше молчать. Поверь мне на слово.

- Никому-никому нельзя говорить?

- Да. Никогда и никому. Ну, все. Спим.

Эта история была причиной, или еще что, но Полина держалась партизан партизаном все школьные годы. И убедилась, к счастью на чужих примерах, что Георгина была права. Скелеты кучами вываливались из-под парт. Любовные письма читались всем классом. Над доверчивыми ржали, но только для того, чтобы самим поскользнуться и шлепнуться в ту же лужу малое время спустя.

Права Георгина. Человечки-огуречки овощи весьма и весьма далекие от духовной зрелости.

***

Отбросив бычок, Лина закурила еще одну сигарету.

Небо синее-синее, как в мультике, последние листья на ветвях алыми, желтыми и прочими яркими пятнами – лепота.

Тишина запредельно нереальная.

Вокруг сломанные заборы либо кривые пьяные ограждения. Торчат из земли ржавеющие железяки невнятного назначения. Брошена неподалеку пара громадных камазовских шин.

Темнеет перевернутая пустая урна. Единственные уцелевшие качели воспринимаются странно. С чего бы это?

Будто она на зоне сталкеровской. В гордом одиночестве. Ни мамаш с детьми, ни бабушек всласть сплетничающих возле подъезда.

И вдруг, это случилось именно вдруг, во двор влетела компания подростков. Ровесников. Шумных, веселых. Пара пацанов, пяток девчонок. Остановились возле качелей. С гомоном и прибаутками взялись решать, хотят они вспомнить детство или нет. А ежели да, то кто полезет первым наслаждаться. Ухи и ахи заполнили двор.

Ни одной морды даже смутно знакомой. Выходит, чужаки забрели. Случайно, или были тут в гостях, например.

На сломанную скамью, рядом с Попадьей побросали-повесили сумки. Темноволосая коротко стриженная симпотная девчонка пристроилась рядом, жестом спросив у Лины, не против она?

Нет, конечно. Скамейка то, верней ее остатки, место общественное. Чего делить, спорить?

Полина подвинулась, насколько было возможно, то есть сантиметров на десять. Темноволосая ровесница хмыкнула благодарно. Вытянула ноги, плотно упираясь ими в землю, поерзала секунду-другую, а попробуй угнездись на таком насесте! Полина обратила внимание на мощные мышцы, обозначившиеся под черными брючками. Будто и не девчонка, а футболист какой.

Вдвоем они смотрели на остальную банду. Щебетала о чем-то пара блондинок, дожидающихся своей очереди. Пацаны, выделываясь друг перед другом, весело раскачивали двух хохочущих подружек. А темноволосая с одной из них – огнегривой, глаз не сводила.

Лина поняла, что случайно коснулась краешка чужой тайны. От нее ничего не скрывали. Или случайно вышло? Темноволосая следила, вроде как со стороны, а ладонью поглаживала сумку: Лина не могла ошибиться, сумку той самой девчонки, что бросила ее первой и первой же влезла на качели!

Она была явным лидером в группе, после каждой ее шутки раздавались смешки, на каждую реплику тут же отвечали.

Вот ведь Лине подвезло, не напрашивалась, а не хуже исповедника знает теперь про чужое чувство.

Хотела отвести взгляд и не смогла.

Заводила стайки старшеклассников, взбудоражившей мысли Попадьи - выглядела фантастически. Будто не реальный человек, а существо инопланетное. Высокая, с длинными ногами, звонким приятным голосом и лицом невероятной красоты. Такую Лина в жизни встретила первый раз, а может и в последний.

Из какого материала судьба лепит настолько шикарные создания? Ясно же, что не из той глины, из которой обыкновенных людей.

Рыжая хохотала, откинув голову. Пацаны раскачали, как следует. Золотая змея косы летела, сверкая на солнце. Будто и нет рядом никого.

Завидовать внешности этой девочки не имело смысла. Божий дар или генетика. Выигрышный билет в лотерее при рождении.

Попадья хотела было горько усмехнуться. Но поняла, что улыбается. Красивая девчонка невольно вызывала тепло в душе. Смотреть на нее было огромным удовольствием.

Позже, десять лет спустя, а эту сцену Попадья вспоминала не единожды! – ей пришло в голову, что Златовласка напоминала персонаж компьютерной игры. Или стильную японскую анимацию. Только в виртуальном мире и увидишь слишком большие глаза, шикарные, нечеловеческие волосы и пропорции, каких у живых женщин не бывает.

Попадья обожгла пальцы сигаретой. Ругнулась шепотом. Не сводя взгляда с залетевшей во двор сказки.

Каково этой девчонке? Просыпаться утром, смотреть на себя в зеркало? Что это за ощущение? Если ты похожа на мечту? На сон? Если знаешь, что родилась ТАКОЙ?

Казалось, что гибкое тело окружено сверкающей дымкой. Миллионы зеркальных и перламутровых искорок обвивали фигуру, танцевали вокруг. Полина явно заметила сияние. Теплое. Мягкое. Прикоснуться бы. Понять – правда это, или мираж.

Потрясла головой. Подумала, а своими ли глазами смотрит? Может, девчонка и красива, но не настолько? А просто близкая темноволосая, угнездившаяся как раз возле левого плеча, нечаянно затянула в свою душу, в свое сердце и Полина видит так, как грезится ей бедняжке?

Вот ведь задачка. И остаться ей без ответа.

Полина и темноволосая, каждая о своем, вздохнули одновременно.

***

На экзамене в марте Попова неожиданно отличилась. Так лихо и быстро привела в порядок лохматую носатую девушку, которую ей мастер подсунула, что сама себе удивилась. Разобралась с двумя макушками и вздорным ростом волос. Соорудила аккуратную шапочку с удлиненными висками. Коротко-коротко, как у лошадки-пони обкорнала челку.

- Все. Я закончила.

Девушка, грустно сгорбившаяся в кресле, робко улыбнулась.

- Спасибо.

Лина спросила.

- Нравится?

- Очень.

Фактом вроде бы приличного класса сделанной экзаменационной работы, Попова, неожиданно для себя самой и для всех в «Радуге», спаслась от назначения в задрипанную парикмахерскую при древней городской бане на окраине Заранска.

- Ура!

- Ты нас удивила, Полина. Молодец.

Пришедшие посмотреть на молодежь, кого выпускают в этот раз? – директора парикмахерских, конечно, останавливали свой выбор не абы на ком. Связи. Звонки и просьбы родни имели место быть. Посему все самые престижные «точки» были распределены заранее. Но! Несколько вполне приличных мест достались приглянувшимся, старательным и небесталанным выпускницам без всякого блата.

Лину, например, пригласили на работу в гостиницу «Сура». Не офигенный салон, разумеется, но и не дыра, в которую Попова едва-едва не угодила.

- Ответить нужно не позднее понедельника, дорогая.

- Спасибо. Я согласна.

- Сразу? Почему?

- Живу недалеко. Очень удобно. Сестра у меня в «Суре» часто стрижется, говорит, вполне прилично там.

Директор, пожилой армянин, подмигнул мастеру, улыбнулся Лине. Потом и ей подмигнул тоже, но не плотоядно, а скорее самодовольно.

- Все так, дорогая. Все так. Права твоя сестра. Все бумажки возьмешь. Принесешь с собой. К десяти утра подходи в понедельник. Буду ждать.

- Спасибо. А как вас зовут?

- Эдуард Хачикович. Запомнишь?

- Я запишу.

Честно ответила Лина, чем вызвала очередное подмигивание и короткий смешок. Тут Эдуарда Хачиковича кто-то отвлек, он отошел на зов, заспорил непонятно о чем с другим директором. Ольга Сергеевна засверкала десятком золотых коронок. Похлопала Попову по плечу.

- Будешь стараться, не пожалеешь. В «Суре» нормальное место. Шефа ты видела. Он человек неглупый.

- Ясно. Спасибо.

- Мне то за что? Себя благодари.

Ответила мастер, поневоле отворачиваясь от Поповой, ее тянули за рукав, что-то важное шептали.

- Ольга Сергеевна, выручайте.

Ясно. Помощь понадобилась, или совет. Вот и уволокли чуть не силой. Лина оглянулась. Лица у девчонок из группы были самыми разными. Одни цвели, прямо-таки сияли от радости, другие хмурились, или скучали. Парочка неудачниц рыдала на лестничной площадке. Худющий юноша, Игорек, с ним Лина и тремя словами за все время учебы не перебросилась, вдруг подошел, заговорил с Поповой сам.

- Куда угодила, Полина?

- В «Суру».

- Хорошо. Там не шикарно, но и не клоповник.

- А ты?

Вежливо поинтересовалась Лина. Не стоять же молчаливой осиной.

- В «Чародейку», конечно.

- Ясно.

Юноша гордо вскинул голову.

- Я же тут самый лучший, верно?

Лина пожала плечами. Вот зазнайка какой. Что он к ней прицепился? Больше поболтать не с кем? Юноша неожиданно ответил на мысленный вопрос своей разозлившейся собеседницы.

- Думаешь, я хвастун?

- Ну…

- Зря. Я стриг своих кукол с трех лет.

- Со скольки?

- Ты не ослышалась. С трех. К десяти годам я добрался до родни.

- Да ты что?

- Давно сам обслуживаю бабушек и дедушек. Плюс их соседей и друзей. Стариков стричь просто. Это не модельная творческая работа. Рутина.

Лина вспомнила оболваненных ею пенсионеров и покачала головой.

- Кому как.

Игорек проявил великодушие.

- Научишься. Руки у тебя умные.

- ?

- Я давно заметил.

Пока Лина стояла молча, переваривая неожиданный комплимент, Игорек заливался соловьем.

- Потружусь в родном захолустье немного, наберусь опыта и рвану в Москву.

Лина уловила смысл его речи. Спросила.

- Шутишь?

- Ни капли.

- А зачем ты мне все это выкладываешь?

- А ты, Полина, как и я, личность особенная.

Этими словами Игорек сразил ее окончательно.

- ???

- Ты не стадное животное. Ты сама по себе. Вникаешь? Думаешь, что по чем. Никого не спрашиваешь. Чужими мыслями не живешь. Ты мне этим понравилась. Хочешь, созвонимся через недельку, поболтаем. Ты уже будешь знать, как твоя новая работа. Я, как моя. Взвесим. Оценим, что у нас и как. Идет?

Лина растерянно кивнула. Игорек тут же достал из кармана, он носил короткий рабочий халат поверх брючек и футболки, заранее заготовленный листик бумаги.

- Мой телефон. Держи, не потеряй.

- Хорошо.

Потребовал.

- Скажи свой.

- Куда запишешь?

Спросила Лина. Ручку и блокнот этот тощий тип (прямо юный Кощей Бессмертный, ребра можно с трех шагов через футболку и халат считать) вынимать не спешил. Игорек постучал себя по лбу тонким пальцем.

- Сюда. У меня прекрасная память.

- На цифры?

- Не только.

Лина продиктовала номер телефона.

Удивляясь, что с ней это происходит. В реальности.

Прицепился как репей, на самом деле – тут он не солгал – самый талантливый тип из всей группы. Общаться хочет. На ноги ее ни одного косого взгляда за все время учебы так и не бросил, ни разочка. И сейчас не смотрит. Неужели ему все равно? Другие вон, все девчонки, в частности, перешептывались, было-было.

- О-кей. Мне пора бежать улыбаться директрисе. Это большая политика! Удачи тебе, Полина.

- Удачи тебе, Игорь.

Болтунишка и хвастун очень шустро ввинтился в толпу своим худым длинным телом, мелькнула светлая голова и пропала за спинами людей, обступивших самых важных персон мероприятия. Лина огляделась. Все вокруг были заняты. На нее больше никто не смотрел. Самое время слинять потихоньку.

Глава шестая

Дома было непривычно тихо. Лина, не торопясь, разделась. Стянула с плеч старую курточку. Повесила. Сняла шапочку, шарф, вязаные перчатки, забросила все это хозяйство на полку в прихожей.

Разулась. Не без труда разыскала свои шлепанцы. Кому они помешали, под диван их запихнули. Зачем?

Вымыла руки. Переоделась в домашний фланелевый костюм. Зашла в кухню.

На столе сиротливо обретался листочек, вырванный из тетради в клеточку. Что такое? Записка.

- Уехали к бабе Анне. Дед умер. Вернемся поздно. Приготовь ужин.

Ничего больше. Ни одного вопроса о дипломе.

Получила или нет? Сдала ли, вообще, свой экзамен сегодня. Ни обращения по имени. Ни подписи. Ни словечка вежливого, сиречь лишнего.

Сухо. Кратко.

По существу. Можно не сомневаться, кто автор текста. Георгина любимая. Это ничего, что рукой мамы написано. Диктовала старшая сестра. Без сомнений. Сама мама нацарапала бы пол страницы бестолкового словесного потока.

Впрочем, впрочем, чего это она разнюнилась. Нет, чтобы расстроиться из-за дедушки. Может, она бессердечная? Почему ей не жаль? Почему она ничего не чувствует, решительно? Никакого желания всплакнуть, к примеру? Зазвонил телефон.

- Алло?

На том конце провода захлебывалась слезами Майка.

- Лина! Лина! Линочка моя! Линулечка.

- Что случилось? Умер кто?

Предположила Попова по вполне понятной причине.

- Нет. Нет. Я не могу так больше. Я повешусь. Сил моих нет. Все! Все!

- Что случилось?

- С-с-семен.

Когда Майка волновалась всерьез, без притворства, она начинала слегка заикаться.

- Что Семен?

Уточнила Лина. Подружка разразилась новым потоком слез и жалобными стенаниями.

- С-с-семен приходил.

- И?

- Не могу говорить. Не могу по телефону. Л-л-линочка. Л-л-линочка. Я тебя жду. Я тебя очень п-п-прошу.

На этой жизнерадостной ноте Майка повесила трубку. Лина села на пол возле холодильника.

Идти утешать неизвестно по какому поводу рыдающую подружку не хотелось. Совсем.

Нужно готовить еду для родственников, которые вернутся уставшими и злыми. Нужно постирать халат. Да и полотенце лежит в тазике с вечера замоченное.

Вновь затрезвонил старый красный аппарат. Лина приподнялась, телефон лежал на холодильнике, на связанной бабой Анной белой кружевной салфетке. Потянулась. Сняла трубку, поднесла к уху, стараясь не дергать провод слишком сильно, чтобы не уронить доисторический пластмассовый прибор связи себе на голову.

- Лина! Ты идешь?

Майка всхлипывала, громко шмыгала носом, ждала ответа. Пришлось соврать.

- Да. Уже выхожу. Обулась. Ты меня в дверях поймала.

При этом Лина чертила пальцем фразу «гнусная подлая лгунья» на дверце холодильника.

Хотелось закричать от досады. Что там такого стряслось у Майки, чтобы так вопить? Интересно.

- Скорее. Очень тебя прошу. С-с-скорее.

- Угу.

***

На звонок Майка не вышла. Лину впустила одна из многочисленных соседок. Кажется, баба Глаша.

- Здравствуйте, спасибо.

- Здравствуй, детка. Проходи. Майка у себя, с утра ревьмя ревет.

- Ясно.

Лина разулась. Расстегнула куртку. Постучала согнутыми костяшками пальцев по двери, приоткрыла. Сунула внутрь голову.

- Это я, Лина.

- У-у-у.

Полу взвыла, полу прорыдала подружка.

Распихав по рукавам куртки шапку и шарф, засунув в рукава перчатки, освободившись от теплой одежды, пристроив ее на табуретке у входа, Лина решительным шагом промаршировала через всю комнату: как корабль на сигнал маяка, пошла на голос.

Майка была немедленно обнаружена на узеньком топчане, примостившемся за шкафом.

Диван, стоящий у стены, рядом со столом, принадлежал тете Ире. И так и назывался – мамин.

Подружка, съежившись, что было нелегко при ее габаритах, тряслась и скулила. Поджав под себя ноги, обхватив руками плечи, в старом байковом халате, голова зачем-то повязана косынкой, бросила на Лину горячий, безумный взгляд, пробормотала.

- Пришла. Спасибо. С-с-спасибо.

Попова присела на краешек топчана. Спросила спокойно, но участливо.

- Что случилось, то? Признавайся!

- С-с-семен.

- Ну?

- Я с ним, иногда, до сих пор…

- Вы же в ссоре?

Глупо удивилась Лина.

- Угу. Но я думала, раз приходит, может все-таки, может, ну, ты понимаешь…

- Не очень. Ты же все с Андреем своим переписываешься. Мне его фотки таскаешь, хвастаешься. Ждешь. Он ведь должен скоро появиться, так?

Майка махнула рукой.

- Через месяц.

- А что Семен?

- Ну, мы с ним, бывает, тут, когда мамынет…

- Это ясно. А плачешь почему?

Майка взревела раненой слонихой.

- Он женится! Он женится! Это скот, этот козел! Скоро! Они уже и заявление подали, лахудра его платье купила.

- И?

- А я беременна!

Лина встала, опять села.

- Что?

Майка захныкала жалобно.

- Три месяца уже. Думала помирится со мной. Думала, надоест ему его лахудра. Она же с ним даже не спит! Не спит! И…

- Что?

- Он был вчера, ночью. Мама с дежурства в деревню уехала. Я думаю, хорошо. Много времени. Решила сразу ничего не говорить. А сегодня, утром, когда завтракали…

Майка вновь принялась рыдать. Лина терпеливо ждала продолжения обвинительной речи.

- …

- Сегодня утром, я ему, козлу, картошки пожарила, как он любит, с хрустом. Конфет к чаю приготовила.

Майка мастерски таскала сладости с фабрики, на которой работала.

- И?

- Ну, сказала, все как есть. После еды, конечно. Чтобы добрее был.

- ?

- Он меня, он меня…

Убрала руки от лица, выпрямилась. Опустила ноги на пол, расстегнула и распахнула длинный халат, под которым на ней кроме белья ничего не было. Сняла платок, скомкала, швырнула на пол. Черные, грозно наливающиеся темнотой синяки на груди, животе, белых ляжках. Кровь на макушке и над левым ухом.

Лина отшатнулась.

- Что это? Что он с тобой делал?

- За лохмы ухватил и по полу таскал, что есть дури, по всей комнате! И пинал меня, пинал, пинал! Знаешь, как больно?

Лину передернуло.

- Нет, не знаю.

Майка не заметила ее ужаса.

- Думаю, что мне теперь делать? Заявлять идти на этого гада? Или как? Аборт делать уже вроде поздно. Или нет?

Лина встала с топчана. Отошла на пару шагов, подобрала платок. Аккуратно расправила, сложила, пристроила на тумбочке. Как раз поверх очередного любовного романа. Эту слащавую муру Майка обожала.

Где только берет? Покупать так много книжек – денег не напасешься. Обменивается с кем-нибудь, вероятно.

Нервно сглотнула накопившуюся во рту горькую вязкую слюну. Вышло довольно шумно. Майка спросила опять.

- Заявлять мне на него или нет? А? Завтра утром мать из деревни вернется, что я ей скажу? Как в таком виде в понедельник на работу выйду? Лина, помоги. Ты умная. Я даже с абортом еще ничего не решила. Идти в консультацию, проситься на него, или нет?

- Не знаю. Прости.

- Я ж, люблю этого гада. Люблю!

- А как насчет Андрея?

Майка медленно застегнула все пуговицы на халате. Поправила волосы. Вновь повязала косынку.

- Ничего. Там выгода. С ним не пропадешь. Он же не такой дурак, как Семен. Не дерется. Не пьет. Деньги у него водятся. С таким мужиком жизнь, как праздник.

- И?

- Он меня не любит, Лина. Не любит.

- Ты его тоже не любишь, я так понимаю. Все честно.

- Честно? Он на мне еще может и не думает жениться. Вот что я знаю. С ним может и будет хорошо потом, но не мне, а другой какой дуре! Вот. Ему сейчас просто удобно, что я есть. Приедет. И? Не надо никакую подстилку на пару недель искать. Тут я готовая сижу и дожидаюсь.

- Вижу я, как ты его дожидаешься.

Неосторожно брякнула Лина, у которой банально сдали нервы от увиденного.

Майка взвилась с топчана. Заговорила с яростью, заикаясь, бурно жестикулируя.

- И что? Т-т-теперь в монашки на пол г-г-года записываться что ли, прикажешь? Да? Да? Да? Я с С-с-семеном с восьмого класса школы шурую потихоньку. Он первый у меня! Я ему г-г-готова ноги мыть и целовать. А он? А он?

- Почему ты на меня кричишь?

Лина отступила на шаг, выбралась из-за шкафа. Майка вылетела следом.

- Потому, что т-т-ты морду кроишь, чистенькая н-н-наша! Девочка-целочка. Цыпа недотрога! Н-н-не польстился еще никто на т-т-тебя кривоногую, б-б-брезгуют т-т-тобой п-п-пацаны, вот и с-с-сидишь вся из себя т-т-такая правильная. Нетронутая. Советы умные мне д-д-даешь!

- Майя!

- Что М-ма-йя? Что? Я в-в-вру, что у т-т-тебя н-н-ноги колесом? В-в-вру? Да?

Лина схватила куртку, пулей метнулась прочь, кое-как обулась, рассадила руку о пряжку ботинок.

Распахнула дверь.

Даже на лестнице одеваться не стала. Рванула как была. В домашних фланелевых брючках и тонком свитере.

Весна еще не развернулась. Конец марта притворялся началом февраля. Батареи в домах чуть теплые. Жильцы стучат зубами, держат на кухнях конфорки включенными и одеваются потеплее. Мужики, кто побогаче – коньяком, кто попроще водкой с перцем согреваются, уверяют, что иначе можно околеть.

Лина бежала по скользкому, покрытому тонким слоем ледка, асфальту, прижимая к груди куртку, а в ушах стучало молотком обидное: «Не польстился еще никто на тебя кривоногую. Брезгуют тобой пацаны. Не польстился еще никто на тебя кривоногую. Брезгуют тобой пацаны. Не польстился еще никто на тебя, кривоногую. Брезгуют тобой пацаны. Не польстился еще никто на тебя кривоногую. Брезгуют тобой пацаны. Не польстился еще никто на тебя кривоногую. Брезгуют тобой пацаны. Не польстился еще никто на тебя кривоногую.Брезгуют тобой пацаны. Брезгуют тобой».

- Л-л-лина! Л-л-линочка!

Майка в халате и комнатных тапочках догнала, ухватила за плечи. Сильно. Рывком. Чуть в канаву не опрокинулись на пару. Вот уж был бы номер!

- Л-л-лина! Прости д-д-дуру ненормальную. П-п-прости. Что на м-м-меня нашло? Хочешь, н-н-на колени встану? А?

- …

- Л-л-лина.

Попова шмыгнула носом.

Сказала негромко, бросив короткий взгляд вниз, на распахнувшийся байковый халат. (Черный, размером со школьную тетрадку, синячище на бедре подружки выглядел ужасно.)

- Ладно. Забудем.

- Л-л-линочка!

Майя вздохнула с видимым облегчением, и, это было совсем лишним, повисла на подруге, едва не удушив в объятии. Пробормотала горячо.

- Я т-т-такая с-с-сволочь! Я д-д-дура кв-кв-к-к-вадрат-н-ная! Я ж-ж-жирная корова! Вот!

- ?

- Я г-г-глупая т-т-толстуха! Все. Т-т-теперь квиты. Да? Или нет?

- Брось. Ты совсем не жирная.

- Т-т-толстая.

- Чуть-чуть. Тебя это не портит.

- В-в-врешь.

Сказала Майка с протестом и одновременно надеждой (а, вдруг, правда?).

Лина погладила ее по широкой крепкой спине. Здоровая какая, лошадь! А мозгов нету ни фига.

Отстранилась.

- Пусти. Все в порядке.

- С-с-совсем?

- Совсем.

- Сходи т-т-тогда со мной з-з-завтра в консультацию, Л-л-лина, для м-м-моральной поддержки. А?

- Не могу.

- ???

- Дед умер. Сегодня. В воскресенье похороны. Завтра самая запарка. Уборка. Готовка. Догадайся, кто будет Золушкой работать?

- Ты.

- Не сердись. Я на самом деле не смогу вырваться.

- А в п-п-понедельник?

- А в понедельник, Майка, у меня первый рабочий день в жизни.

- Т-т-тебя в-в-взяли? К-к-куда?

- В «Суру».

- Н-н-нормально.

- Тоже так думаю. Слушай, не жди меня. Не затягивай. И так уже, срок, говоришь, немалый. Иди сегодня. Еще вроде не поздно? Или завтра.

- С-с-сегодня?

- Как раз вторая смена. Может, наша? Не знаешь расписание?

- Нет.

- Позвони. И иди смело.

- Орать н-н-начнут. М-м-молодая, мол, а уже.

- И что? Пусть орут. Плюнь и разотри. Главное, взять направление. Если, конечно, решаешь твердо, что не будешь рожать.

Майка, наконец, окончательно отцепилась от Лины. Сдвинула брови, поправила косынку. Вздохнула басом, гулким, длинным, как далекий гудок парохода.

- Нет. Не б-б-буду.

- Вот. Какое врачам дело? Решила и все.

- И в-в-все.

- Может, еще и пожалеют. Вид у тебя… аховый.

- П-п-понимаю.

- Мне пора. Сейчас мои вернутся, а дома пусто. Они голодные, наверняка. Сообща схарчат меня, вместо ужина.

- Л-л-лина.

- Что?

- С-с-спасибо.

Майка развернулась и потопала обратно. Белые крепкие ноги, комнатные тапки… Ну, и что с того, что на улице дубняк? Горячим глупым девчонкам по фигу.

Лина некстати вспомнила мультик про Маугли. Как тяжело и жутко бежали огромные буйволы и буйволицы, которых смышленый герой загнал в ущелье, чтобы изловить Шерхана.

Мощные шеи, большие глаза. Сила в каждом движении. И, одновременно, если не разозлились, странная глупая покорность.

Сразу представился Семен, безнаказанно избивающий рыдающую дуру! Злой и уверенный в своем праве наказывать. Пинал? Таскал по полу за волосы? Лина вздрогнула. Б-р-р. Какая дрянь, однако! А ведь тоже, видный парень. Песенки «Машины времени» и «Воскресения» поет. Невесте своей цветочки дарит. Тьфу!

Опять перед глазами всплыла картинка из мультика. Слитный и мощный топот несущегося стада. Гул земли под копытами буйволов. Испуг тигра.

Вот кого ей все время напоминала Майка. Не корову. А именно буйволицу! Длинные ресницы, широкая спина, плавная походка.

Если разъярится и толкнет изо всех сил – берегись, вражина, будешь кувыркаться в долгом полете.

Но какая дура, все же. Дура бестолковая…

***

На время похорон семья сплотилась. За исключением одной карты, выпавшей из колоды, не по своей воле: дедушку со сломанной ногой бросили лежать в одиночестве. Соседи обещали присмотреть за стариком. Он тоже много чего пообещал. В частности, поменьше вредничать, вести себя потише.

Во всеобщей суете даже вся из себя рафинированная и возвышенная Георгина не отлынивала: носила тарелки с едой на поминальный стол, выслушивала бред пьяных родственников, убирала грязную посуду, подавала чай. Лине давно не удавалось поработать на кухне плечом к плечу со старшей сестрой. Вот, случай представился.

Жаль, повод был не слишком радостный. Хотя? Семьдесят девять лет! Многие ли дедушки до такого почтенного возраста дотягивают? Увы.

- Все. Алес.

Старшая сестра тяжело шлепнулась на табурет. Стянула с потной головы черную косынку. Взяла трясущейся рукой бокал холодного чая. Жадно и торопливо ополовинила. Лина спросила участливо.

- Как ты, Гера?

- Нормально, киска. Но! Мне надо немедленно отдохнуть, иначе… похоронный марш будут играть второй раз в ближайшем времени.

- Приляжешь в спальне?

- Там завалился полный комплект.

- ?

Старшая взмахнула ладонью. Пошутила невесело.

- В этих апартаментах свободных мест нет.

- Точно?

Георгина начала загибать пальцы.

- В зюзю пьяный папа на тахте. Раз. В хлам нализавшаяся мама, у него под боком. Два. Бабушка Света с приступом стенокардии, в кресле. Три. Тетя Алевтина с подскочившим давлением во втором кресле. Четыре. Все. Посадочных мест больше нет. Порядочному человеку, а тем более непорядочной девице вроде меня, приземлиться негде.

Лина зафыркала. Когда Георгина хотела, она могла выражаться уморительно. Тон голоса, жесты и гримаски играли не последнюю роль в комическом эффекте.

- Не переживай обо мне, киска. Выйду на балкон. Подышу воздухом и вернусь. Одна справишься? Гостей почти нет. Все рассосались.

- Хорошо. Конечно.

- Крикни меня на помощь, если новая партия голодающих налетит.

- Ладно.

Георгина, с длинным музыкальным вздохом, рассмотрела пальцы обеих рук. Постановила скорбно.

- Маникюр погиб безвозвратно. Жаль. Завтра понедельник.

- Я тебе все сделаю дома. Хорошо? Если хочешь.

Поторопилась с предложением Лина. Заглянула сестре в глаза искательно, точно была в чем-то виновата и выклянчивала прощение. Услышала снисходительное согласие принять помощь.

- Спасибо, киска. Ты бываешь такой милой…

- Не за что.

Георгина уже не слышала. Натянула теплую куртку. Скрылась на балконе.

Лина выглянула в зал. Гости болтали, каждый о своем, житейском, ели и пили.

Свечка в бокале с пшеном, возле дедушкиной фотографии, погасла.

***

К двадцати годам Попадья стала меньше заискивать перед старшей сестрой. Глупая щенячья любовь превратилась в холодное дружелюбие. В четкое понимание того - ху из ху.

У судьбы фишки не случайно делятся по ранжиру. Есть копеечные, есть недешевые, есть дорогие. Как ни крути, а факты остаются фактами, фак их! У одной сестры личико, у другой подгорелый блинчик…

Вот же! Ни ног нормальных, ни мордахи приличной. Зато Георгине не к чему придраться. На ней природа не экономила. Из отличного материала лепила, постаралась. Свою унылую физиономию Лина честно считала третьим сортом. Не брак, но и не фирменный товар.

- И почему мне так повезло?

Спрашивала она то ли у потолка, то ли у самого Всевышнего в существование которого не очень верила.

- Почему???

***

К соседке снизу – Анне Петровне изредка приезжала в гости сестра. Она жила в райцентре. Худенькая, громогласная, стремительная в движениях брюнетка. Большей противоположности и представить невозможно.

Тучная и спокойная Анна Петровна была в своей семье с одной стороны весьма уважаемым человеком. Городская жительница! Кандидат наук! С другой стороны, деревенская родня не одобряла ее поведения. Лентяйка. Устает. Болеет? От каких таких забот? Ни детей, ни скотины, ни огорода у нее!

Анна Петровна вышла на пенсию по инвалидности и вела размеренную тихую жизнь, приличествующую (по ее мнению) вдове. Муж был старше на двадцать с хвостиком лет. Случайно встретил молодую деревенскую, крепкую как яблочко девчонку, влюбился, женился. Устроил учиться, потом работать. Сам написал за нее диссертацию.

Анна Петровна называла это – вывести в люди.

- Кто бы я была без него?

Говорила она о покойном муже всегда с уважением. Ей науки не давались. Двигаться она тоже не любила. Расторопный супруг суетился за двоих. Обеспечивал на славу.

- Каждый год мы ездили на две недели в Гагры, или Сочи. Обязательно.

Сытная и спокойная жизнь закончилась десять лет назад. Иван Дмитриевич умер от инфаркта. Его портрет висел на самом видном месте. Деревенские родственники называли покойного профессора Митричем. И считали его женитьбу на толстой Аньке блажью. Мог бы любую городскую взять! Деньга то водилась! И квартира была. И машина даже. Правда «Волгу» Анна Петровна продала в первый же год своего вдовства. Но не успела понять – куда делась вполне приличная сумма.

- Раз, и нет ни копейки.

Денежные вопросы, как и научные, ей не слишком удавались. Над чем дружно хихикали братики, сестрички. Когда покойный профессор был еще жив, визиты деревенской родни были сведены к абсолютному минимуму. После его смерти Лаптевы было зачастили в гости, но Анна Петровна быстро уставала от их разговоров, от их суждений и вернулась к старому графику.

Чем реже – тем лучше.

В этот раз в гостях у вдовы обреталась не сестра, а ее сынуля. Тощий некрасивый мальчишка с ясными глазами дикого кота. Ребра выпирали не только спереди, но и сзади. Чуть разболтанная в бедрах походка.

Когда Лина курила на балконе, а соседский племяш выходил во двор, ей всегда хотелось пришить к старым застиранным штанам пацана - черный хвост. Для полного сходства с маленьким мохнатым хищником.

Со всеми он здоровался вслух. А Лине молча и важно кивал. Она соглашалась на эту странную полу игру. Книксен, правда, не изображала, но слегка наклоняла голову, сдерживая хихиканье. Быстрые встречи на лестнице.

Блестящая растрепанная грива. Оброс мальчишка. Оброс. Давно подстричь пора.

- Надолго к вам племянник, Анна Петровна?

- На два месяца. Знаете, а он… мне не в обузу. Все время молчит. В магазин бегает. Думаю, велосипед ему купить. Мы вчера по объявлению искали подержанный «Кросс».

- Хорошая мысль.

Лина решила, что хитрый мальчишка совершенно очаровал Анну Петровну. Интересно сам или кто из родственников подсказал? И ладно. Ей-то какое дело.

Субботним вечером Попадья услышала истошный ор соседки снизу. То, что Бобик заливался сумасшедшим лаем, как раз ничего страшного не означало. Он гавкал и по поводу, и без оного. Но душераздирающие вопли Анны Петровны игнорировать было глупо.

Сначала Лина хотела позвонить по телефону, потом передумала, рванула вниз по лестнице. Как была после работы. Забарабанила в дверь.

Крик стих.

Тяжело ступая, подошла и открыла сама хозяйка. Толстые руки прижаты к щекам. Живая, вроде бы невредимая. Лина глянула ей в лицо, пискнула испуганно.

- Вы в порядке?

- Ой, Линочка, хорошо, что ты пришла.

Протиснулась мимо соседки внутрь. Едва не наступила на мечущегося песика, поднимающего чудовищный гвалт. Возле лежащего на полу велосипеда в тесной прихожей стоял племянник. Картина маслом под названием: «Классно покатался!»

Разодранная по всей длине штанина обильно смочена кровью. Разбита рука, с нее тоже капает. Губы… Лоб. Слон на нем танцевал что ли? На этом звереныше?

Лина оглядела заляпанные полы. Насупившегося мальчишку. Спросила. Вернее прокричала, соревнуясь с Бобиком в громкости.

- «Скорую» вызвали?

- Сказали, если на ногах держится – самим приехать. Бензина у них нет. Или машин. Я не поняла.

- Блин.

Повернулась к мальчишке. Отогнала Бобика от своих ног.

- Как ты?

Он покачал разбитой головой. Пожал плечами. И промолчал!

- Ничего не сломал?

- Вроде нет.

- Сам пришел?

Тут вступила в диалог Анна Петровна, наконец то сообразившая, как угомонить визгливую животинку. Подхватила песика на руки, прижала к пышному бюсту. Бобик заскулил в три раза тише. Стало можно нормально общаться. Уф. Давно бы так. Соседка объяснила.

- Сам, и драндулет приволок.

- Отлично. Скорее всего, ничего страшного. Пойдем, обработаю твои раны.

Из-за болезни мамы Лина умела и не такое. Бинты и прочие перевязочные материалы в доме не переводились.

Мальчишка вскинул глаза, глянул остро. Лина неправильно истолковала это. Подумала, что он боли боится. Чуть коснулась худого плеча.

- Грязь надо смыть. Это в любом случае необходимо. И лучше поскорее.

Он покосился на ладонь Лины, сказал неожиданно.

- Красивые какие.

- ?

- Ногти красивые какие. Ни у кого таких не видел.

***

Анна Петровна закрыла Бобика в комнате, это вызвало новый всплеск лая. И потопала наверх вместе с ребенком и соседкой на перевязку. Лину сие не волновало. Есть или обижать малолетнего племянника соседки она в любом случае не собиралась.

Пациент с сопровождением вошли в квартиру, Лина загнала пострадавшего в ванную, поставив туда табурет.

- Сможешь сам раздеться?

- ?

Он покраснел.

- До трусов. Штаны надо снять. И майку тоже. Я твою руку и ногу отмою от грязи.

- Надо, так надо.

Пока Лина на кухне заваривала таблетки фурациллина. Пока доставала вату, бинты, Анна Петровна пила чай с мятой и воду с валокордином.

- У меня от пережитого сердце не на месте.

- Угу.

Лина постучалась в ванную. Сама не понимая зачем. Так и так ведь раздет. Или раздевается. Вошла.

Мальчик сидел на табурете. Драные окровавленные штаны лежали на полу, чуть в стороне, под умывальником. Невозможно худой, подумала Лина. Как гвоздь. Глянула на раны. Жуть. С одной стороны хорошо, неглубокие. Но здоровые…

Такую площадь кожи стесать. Не шутка. И что это за странная грязь?

- Щебень. Я на щебенке рухнул.

Ребенок криво улыбнулся. Лина поразмышляла секунд пять.

- Смоем кисточкой и шампунем.

- ?

- А как еще? Смотри, крошка острая, и прямо впечатана. Не ковырять же. Ладно. Я постараюсь все сделать максимально осторожно. Ты потерпи. Хорошо?

Он снисходительно глянул сверху. Ведь сидел на табурете. А Лина скрючилась, буквально тычась носом в его разбитую голень, бедро, коленку. И промолчал.

Ни оха, ни вздоха, они с Анной Петровной так и не услышали. Маленький партизан держался стоически.

Лина его жалела. Но, тоже молча. А тетя взвизгивала и всхлипывала от двери. В тесной ванной комнате она со своей комплекцией третьим номером уже не помещалась.

Вооружившись колонковой кистью, похищенной у Георгины, Попадья медленно очищала раны от крошки. Лила теплую кипяченую воду с шампунем. Чтобы лучше смывалось. Потом, когда поняла, что более вдохновляющего результата не добьется все равно, хорошенько сполоснула все теплым раствором фурациллина. И велела мальчику.

- Сиди, сохни. Партизан десятилетний.

- Мне двенадцать.

Лина махнула рукой, мол никакой разницы. Десять. Двенадцать. Пояснила главное.

- Мазью намажем. Синтомициновой. Чтобы меньше воспалялось.

Вышла на кухню. Глотнула чая, для успокоения нервов. Вспомнила, как кисточка сметала щебенку с кровавого месива. Полину даже передернуло.

Бр-р-р.

Жуть.

И ведь не пискнул даже. Кремень.

Через пять минут намазала жирным слоем белой мази по порядку: голень, острую коленку, тощее железное бедро, локоть, плечо, подбородок. Почему она поднималась снизу вверх?

А Бог его знает. Итак. Скула. Губы. Чуть-чуть кончик носа. Лоб.

Мальчик взял и ткнулся белыми губами ей в ладонь.

Лина так и застыла от неожиданности. А этот вредный хитрый зверек быстро подмигнул и отстранился. Хорошо, что соседка не заметила инцидента.

Вот озорник!

- Все, Анна Петровна, забирайте ваше семейное сокровище. Звоните в «Скорую» еще раз. Договаривайтесь когда ему в травмпункт идти.

- А зачем?

- Прививку от столбняка сделать. Вон сколько уличной грязи попало в раны. Это нужно.

Анна Петровна огорчилась. Ей совсем не улыбалось мотаться со своим племянником по кабинетам, сидеть по очередям, время терять.

- Что, обязательно?

Спросила она почти обиженным голосом.

- Обязательно.

Подтвердила Полина.

- Надо, так надо.

Сказал этот невероятный мальчишка. Но глаза спрятал, и больше взглядом с Линой не встречался.

- Шорты у него есть? Пусть наденет, чтобы поменьше раны тревожить.

Благо детский травмпункт располагался в республиканской больнице в километре от дома.

На пороге квартиры Поповых, шагая со своими окровавленными рваными штанами наперевес, мальчишка сказал, не оборачиваясь.

- Я Григорий.

- До свидания, Гриша.

- Григорий.

- До свидания, Григорий.

Кивнул солидно. Вот котяра.

Через пару недель племянник уехал. В том же году Анна Петровна жестоко разругалась со своей деревенской родней. И визиты окончательно канули в прошлое. Больше Полина ни сестры своей соседки, ни ее сына не видела.

Глава седьмая

Георгина плевала на сплетни о себе любимой, не слушала ничьих советов. Делила все человечество на людей и людишек. К первым относились мертвые гении, ко вторым все остальные.

- Презренные создания. Ни силы воли, ни ума, ни таланта, ни широты души…

Мнение мамы, папы и кривоножки, подружек, приятельниц, а тем более коллег и соседей, ничего не стоило в глазах музыкантши. Лина тихо бесилась, ненавидела сестру, восхищалась этой ее особенностью. И завидовала. Дико завидовала. Ведь она была совсем другой. Абсолютно!

- Вообрази, киска, с чего началась наша симпатия. Смотрит он на меня и сердится, что я не реагирую.

- Почему?

- Обложил площадной бранью, и теперь довольный собой, ожидает вселенской печали в моих глазах. Заметь, он привык, что все происходит именно в таком порядке. Покрыл матом культурную женщину, порадовался, что ей тошно. Замминистра. Таким манером ему никто не отвечает. Вернее, не отвечал, раньше…

- Гера?!

- Да. Я вспомнила кой-какие цитаты из папиного устного творчества и продекламировала парочку особо удачных перлов. Не без вдохновения и боевого задора. Была готова вылететь из училища по его звонку в тот же день.

- И?

- Как же. Он был потрясен, до самых основ своей души, то есть до промежности. Он зауважал меня бесстрашную. Он влюбился…

- Гера, я не понимаю.

- Разумеется, киска. Иначе уже пристроилась бы сама. Запросто.

- Но.

- Ноги здесь ни при чем. Конечно, красавице легче влюбить в себя мужчину, не спорю. Намного легче. Но дурнушка тоже не пропадет, если…

Георгина затянулась дымом. Курила она крайне редко, и только дорогие женские сигареты.

- Ты сказала, если.

- Да. Если у дурнушки есть хоть капля мозгов, если она понимает, что нужно мужчинам, что они ценят в женщинах. И еще. Это самое главное.

- ?

- Если дурнушка шикарна.

- ??

- Девушка вроде тебя, ты понимаешь о чем я, конечно, понимаешь и не обижайся, ради Бога. Девушка вроде тебя должна выглядеть дорого, стильно. Быть ухоженной. Вызывать уважение. От него до любви всего пол шага.

Георгина кокетливо прищурила глаза, томно улыбнулась. Впрочем, впрочем, в выражении ее лица внезапно мелькнула жестокость. Должно быть вспомнилось нечто неприятное, похороненное на дне души, всплывшее ненадолго и тут же отправленное обратно. За ненадобностью.

Старшая сестра кривоножки не принадлежала к числу людей, обожающих пережевывать собственные несчастья. Улыбнулась еще раз. Сладко, почти приторно. Зевнула. Больше всего на свете в эту секунду она напоминала красивую кошку, изловившую неосторожную мышь. Лина поежилась.

- …

- Чего кривишься, будто лимон жуешь? Я дело говорю. Мне можешь верить.

Лина вздохнула. Даже если сестра и была права, а она была права, она натурально знала то, о чем говорила. Дорогие колечки и очередное повышение на работе были лучшим тому подтверждением. Разбиралась в мужчинах и умела добиваться своего. Но? Какой прок Лине – от поучений старшей сестры?

Провести знак равенства между собой убогой, никому ненужной мямлей и гипотетической шикарной дурнушкой? Не получилось, хоть тресни.

***

Два года назад, Лина уже успела наработать кой-какой хоть и смешной стаж, привыкла, втянулась и тут, оп! Жизнь выкинула очередной кульбит. Просто случайность – нечаянно подслушанный разговор на работе. Бабы курили в подсобке… У Лины ноги вросли в пол, когда она поняла, что именно говорят о ней товарки.

- Не, я чуть не подохла. Смотрю, строит глазки этому высокому типу. Как бишь его? Ну, в «Алфавите» работает, на «девятке» ездит. Забыла. Забыла имя. Ну и хрен. Ты врубаешься о ком я?

- Да, длинный такой, симпатичный.

- Во! Она ему улыбается, хвостиком виляет. А он в зеркало мне подмигивает. На нее с жалостью поглядывает.

- А не брешешь? Он вроде ее клиент, постоянный.

- И что? Стрижет она неплохо, согласна. Но в постель то, не за это идут. Верно? Мне ведь, а не Лине, он вчера шоколадку дал. Телефон спросил. Сказал, что давно таких красивых ног, как у меня не видел… А она на него смотрит, тает. Дурилка!

- И что?

- Ясно ведь, что такого парня у нее в жизни не будет. Зря старается. Такие – для других.

- Для таких как ты, что ли? Настя?

- Конечно.

Лина заставила себя отклеиться от косяка, задом, задом потихоньку выбралась из коридорчика.

Чуть не сшибла с ног Эдуарда Хачиковича, как раз забегающего в салон. Дико, глаза в глаза, глянула, промчалась мимо, вылетела на заднее крыльцо гостиницы. Здесь все и всегда курили.

Эдуард Хачикович не любил табачный дым, никому не разрешал расслабляться в салоне: «Если ты не женщина, а вонючий паровоз, пых-пых, твое дело, дорогая, но делай это на улице»!

Лину колбасило. Зачем ей так повезло? Услышала… Чего не знаешь, о том голова не ноет. Хрень какая! Дурилка? Кривоножка? И это все о ней…

- Гадины!

Руки тряслись. Сигарета улетела в снег. Лина растоптала ее каблучком ботинка. Нервно выхватила из пачки другую.

- За что? Почему?

Не плакала. Жадно пила дым. Все было правдой. Дима из «Алфавита» ей очень-очень нравился. Се ля ви.

***

Ножницы и расчески Попадья решительно поменяла на пилочки с кусачками. Почему? Решила держаться подальше от вонючих козлов с яйцами. Да! Да! Да! Именно так! Черт с ней, с Настей. Лина хотела ее белозубую и смазливую возненавидеть – не смогла. Красивая куколка изрекла истину. Ведь как получалось? Придет очередной приличный тип, весь из себя приятный. Наврет с три короба. Улыбнется. Поневоле размечтаешься, а вдруг это мой принц? На самом деле. Возьму вот и понравлюсь? Да?

Стрижешь такого гада, душу в работу вкладываешь, надеешься. И зря. Козлам по фигу, что за человек кривоножка, козлы свидания длинноногим стройняшкам назначают. Вот дерьмо какое получается!

С дамами проще выходит. Их за потенциальных кавалеров принимать не будешь. Да и ноги из-под рабочего столика не видно.

И вообще, ей надоела работа. Надоела! Перхоть, сальные волосы… Такие клиенты попадаются – мама дорогая! Все. Баста.

Парикмахер это призвание.

У Лины его нет. Хватит мучаться. Маникюр ей нравится намного больше. Вот им и надо заниматься.

Сказала Эдуарду Хачиковичу, что хочет сменить амплуа. А он, оказывается и сам начал подумывать про маникюр. Собрался мастера искать.

- Не нужно. Я могу.

- Да?

Шеф словам не верил. Велел доказать на деле. Лина на другой же день принесла инструменты, позвала Настю в подопытные кролики. Усадила. Щелкнула кусачками у нее перед красивым личиком, сказала странным голосом.

- Не бойся, не зарежу.

Настя на свои облагороженные лапки посмотрела – взвизгнула от восторга.

Шеф взглянул – засопел, крупным армянским носом задумчиво шмыгнул. Почесал затылок. Крякнул одобрительно. В хитрых блестящих глазах заплясали искорки.

В пятницу прислал к Попадье с дополнительной проверкой маму и жену. Дамы строгие, придирчивые. Кривоножка угодила обеим. Эдуард Хачикович телиться не стал, не той породы был человек, живенько прикупил для Лины столик, раскладную ширму, лампу из своего кабинета пожертвовал.

И дело пошло.

Маникюр у Попадьи получался – зашибись!

Что совпало, сложилось? Почему приведение в порядок чужих рук сильно радовало Попадью?

Так сразу и не сообразить.

Кусачки и пилочки в ее лапках порхали, будто инструменты живые и танцуют нечто волшебное.

Маникюр выходил невероятным.

- Дай расцелую!

Налетела на девушку, сгребла в охапку, оторвав от стула, стала чмокать в щеки крупная рослая жена одного из самых богатых мужчин республики, разглядев свой свежий фрэнч. Импульсивная, лихая Антоновна редко бывала довольна, мастера ее побаивались. Сейчас привередливая клиентка лучилась детским счастьем.

- Идеально!

Лина заволновалась.

- Осторожнее! Лак!

- Мне в Москве такой красоты не рисовали ни разу! Полиночка! Ты прелесть!

Возможно маникюр напоминал одновременно уборку и живопись. При этом под пальцами Лины рождалась гармония, хоть и не музыкальная.

Рассматривая готовую работу, Лина сама испытывала прилив радости. А порой накатывала странная гордость.

На пушкинскую тему, но не о «красе ногтей», а о себе талантливом профессионале.

- Ай да, я!

Меньше чем через год ее переманили из заштатной «Суры» в престижную «Чародейку». Эдуард Хачикович так жалел, так жалел… Причитал громко и артистично, взявшись за сердце.

- Я тебя на учебу в Москву посылал. Я в тебя деньги вложил. Думал - не подведешь. Вах.

- Эдуард Хачикович, родной, прости! Деньги могу вернуть. Надо?

- Зачем целуешь? Зачем смеешься, дорогая? Надо мной издеваешься, да?

- Эдуард Хачикович… Дорогой!

Заныла Лина в одной тональности с бывшим начальником. Наконец догадавшись, что он жаждет раскаяния.

- Молчи.

- Ну, Эдуард Хачикович, миленький…

Заглянула в умные влажные глаза, спрятанные за шикарными веерами ресниц. Вот ведь красотища какая на толстом смешном лице. Эх, горячая армянская кровь! Не нос – носище. Не глаза – глазищи. Не сердце – пламенный мотор. Не мозги – вычислительный центр.

Шеф вздохнул.

- Ладно. Понимаю. Рыба ищет, где глубже.

- Спасибо! Спасибо огромное.

- А деньги за учебу верни.

- У меня столько сразу нет.

- Месяц тебе даю, дорогая.

- Два.

- Пусть два. Веревки вьешь из меня доброго.

- Спасибо!

- Опять смеешься?

Лина на прощание расцеловала тучного шефа в щеки. Она его чрезвычайно уважала. За работоспособность, за честность и… как ни странно, за то, что он любил свою жену и детей. За то, что фотографии Ашотика, Самвела и Ирчан всегда с собой носил. За то, что успевал развозить их по школам и кружкам. За то, что никогда не приставал к девочкам из салона. Такие хозяева бывают – караул. Знакомые мастера из других парикмахерских рассказывали, не ленились, как им достается.

Эдуард Хачикович на общем фоне выделялся, как мамонт среди кобелей. Большой. Умный. Не похотливый. Не приставучий. Не шеф, а супер. Сказка.

Даже жалко бросать!

- Я тебя, дорогая, в люди вывел…

- Все так! Согласна!

- А ты…

- Эдуард Хачикович, ну прости засранку.

- Иди уже, дорогая. Простил.

В «Чародейке» Лина мгновенно зазвездилась. От статусных клиенток отбоя не было. За неделю звонили, записывались. Девчонки из другой смены пухли от зависти, но где им угнаться за кривоножкой?

Чтобы составить конкуренцию такой, как Попадья, нужны особенные умные руки и огромное желание учиться, развиваться… Так что обычным девочкам хоть каплю ленивым в соревновании не светит.

Фигушки.

***

На любовном фронте царил вечный штиль. Четыре коротких романа за двадцать один год существования. Не густо.

Первым мужчиной случайно стал сосед по подъезду. Пожарный. Лине было восемнадцать. Столкнулись вечером, когда жена вышеуказанного борца с огнем в деревню навестить родню уехала, на недельку.

- Привет, дядя Леша.

- Привет.

- Выручишь?

- А что такое?

У Лины как раз проблема с выключателем в ванной случилась. Очень вовремя все произошло. С Георгиной разругались. Папа запил и пропал.

Мама к бабушке уковыляла на выходные. Старушка, оставшаяся без дедушки, жутко скучала. Просила навещать ее почаще.

- Вот, взгляни. Искрит и не работает.

- Сейчас оформим.

Дядя Леша влез на табурет. Вооружился отверткой, и тихонько напевая какую-то муру (эх и фальшивил же он при этом, Лина едва вытерпела пытку – такое непотребство), разобрал, исправил, собрал выключатель – всех дел на десять минут.

- Во. Порядок.

- Спасибо.

- Слушай, а чем у тебя так вкусно пахнет?

- Щами. Будешь?

- Да я не так, чтоб слишком голодный…

С пожарным Лине не было ни горячо, ни холодно. Сорокалетний дядька вел себя с Попадьей невероятно нежно. Но чудовищно, до предынфарктного состояния боялся супруги. За сим стокилограммовым грозным обстоятельством интрижка увяла, так и не распустившись хорошенько.

Три почти счастливых дня.

Лине впервые в жизни кто-то сказал, что она хорошенькая! Не просто сказал, повторил десять раз подряд. И баста! Супруга вернулась из гостей. Да и у Лины вся семья под крышей собралась. Нет счастья в жизни.

Дядя Леша при встречах на лестнице, немножко краснел, точно юная дева. Кивал, изредка делал неумелый комплимент. Лина не держала на него зла.

Мужик он был неплохой. Добрый.

Вторым любовником Лина нечаянно обзавелась через несколько месяцев. Познакомились они немного раньше на учебе в школе рабочей молодежи.

Конкретно выпивающий историк выглядел недобитым интеллигентом, не употреблял крепких слов, цитировал неведомых никому, кроме него самого Ключевского и Гумилева, к женщинам относился трепетно и сердечно. Чем, собственно, и пленил ненадолго Полину. Пересеклись однажды на улице. Разговорились…

Дурашка, начал читать стихи какой-то местной поэтессы. Уверял, что она гениальна.

- Вслушайтесь, Полина! В этот ритм! В смысл.

- …

- Я веером играю и словами.

Мне так опасно увлекаться вами…

Ну, понесло! Когда дело доходило до стихов, исторический фонтан было невозможно заткнуть.

Лежать в постели после кое-как свершенного процесса, и слушать декламацию поэтических шедевров? Именно так все и происходило.

В сексе Леонид Андреевич был полным нулем. Заканчивал, не успев, как следует начать. Смущался, винил во всем алкоголь, целовал ручку и просил не сердиться на старого идиота. Было ему, впрочем, всего тридцать пять лет.

Лина вылезла из постели Леонида Андреевича так же случайно, как и попала в нее. Незадачливых любовничков застукала законная жена историка. Слава Богу, она весила поменьше, чем бой-баба, супруга дяди Леши. Оплеуха, отвешенная «грязной подстилке» явно не удалась.

Бам! Лина кое-как оделась и выбежала из квартиры. Трусики и бюстгальтер остались лежать на полу у загулявшего историка. Выбросит ведь в мусоропровод, баба злющая. Какая жалость. Только-только прикупила новый комплект. Ох. И сумку тоже прихватить не успела. Ну, да, здесь не велика беда. В кошельке денег мало, косметичка старая… Можно сказать, соскочила с крючка без потерь. Почти. Белье было жаль. Единственное нарядное, так сказать, выходное. Остановилась внизу, у подъездной двери, застегнулась как следует, поправила юбку. Ревнивица наверху продолжала орать. Тонкие стены хрущевки не задерживали ни словечка.

- Кобель! Вонючий развратник! Ты же не можешь ничего! А? Ты же конченый импотент? Или это только со мной? А на других, значит, встает???

Зажимая рот ладонью, Лина выскочила на улицу. Бедный, бедный Леонид Андреевич. Жил себе историк с истеричкой, стала импотенция привычкой.

Следующие полтора года Попадья потеряла. Напрочь. По меткому выражению Насти, она строила глазки не тем парням, каких была достойна. Факт. Неприятный, но имеющий место быть. Редкие кадры, которые на нее клевали сами – вызывали рвотный рефлекс.

Лина уже хотела поставить на себе крест, но перемены в месте работы счастливо совпали с недолгим улучшением сексуальной жизни.

Третьим экземпляром, свалившимся на нее в двадцать один год, Лина почти гордилась. Неженатый. Неглупый ровесник. Не урод. Не нищий. Не козел. Бывший одноклассник – Костик, рыжик лопоухий. Работал таксистом. Свою машину звал женским именем – Рая. К Лине подъехал не абы как, с букетом тюльпанов, бутылкой вина и коробкой шоколадных конфет. Попадью он всегда уважал. Золотистую веснушчатую морду проказника Лина начищала кулаками не единожды за время учебы. Дело житейское. Было и прошло.

Костик вел себя чуть-чуть хамовато, но не грубо. Целовал до и после процесса. Дразнил соловьем-соловушкой. Про кривые ноги не ронял ни словечка. Изредка дарил шоколадки. Жмотился, само собой, но Лина и не ждала царской щедрости. Не была жизнью приучена. С Костиком она встречалась больше года. Однажды, ни с того ни с сего, он отменил назначенное свидание. Пропал на неделю. Нашелся сияющий, как золотой шар на новогодней елке, объявил гордо.

- Попадья, я влюбился. Прости.

Лина под столом так сжала пальцы, что едва не переломала. Виду не подала. Спросила тихо.

- В кого?

Невнимательный, глухой к душевным движениям подруги Костик охотно выболтал все. Пассию звать Леной. Лет ей восемнадцать. Она голубоглазая блондинка…

- Натуральная, заметь!

Гордо, как дорогой финский унитаз, журчал влюбленный.

- Ну-ну.

- Ей богу! Ноги от ушей!

Лина долго слушала пространное описание немыслимых достоинств предмета страсти. В конце вставила словечко.

- Женишься?

- Если пойдет. Она такая красавица. Из хорошей семьи. Мама учительница, папа врач.

Голос у Костика был мечтательный. Глаза горели. Лина подумала, что дурачок верит во все, что наплел. В красоту, в ум, в нежную душу избранницы.

О, Боже, что с людьми делает любовь. Хотя, хотя… Может он и не далек от истины. И неведомая Лена в самом деле хороша точно сказка, добра, прекрасна и прочее, и прочее пункт за пунктом по длинному списку.

Спросила кротко.

- Познакомишь?

Костик расцвел. Подскочил. Оббежал стол. Расцеловал бывшую подружку в обе щеки.

- Попадья, ну ты, блин даешь!!! Я всегда знал, что ты свой в доску пацан! Чума просто! Ну, ну… Ты не баба. Бл… буду. Ты – ЧЕЛОВЕК!

Лина опустила глаза, чтобы поглупевший оболтус не прочитал в них явно лишней правды. Зачем?

Представленная через несколько дней зазноба Костика оказалась жуткой, невероятной дурой. Но хитрой при этом. Крашеные, причем не очень хорошо длинные патлы. В этом вопросе Лину не обманешь, есть кой-какой профессиональный опыт. Глазки голубенькие. Факт. Крошечные, меньше чем у Лины, меньше чем у классической узкоглазой девушки-оленевода. Попа отвислая и это в восемнадцать лет… Пресловутые длинные ноги заплыли ранним целлюлитом. Огромные неухоженные кисти с толстоватыми пальцами. Так-так. Хорошее воспитание. Интеллигентная семья говоришь? Может быть. Какая, впрочем, разница?

Лина нервно закурила. Подтвердила Костику, что он прав, девушка – просто прелесть! Была вновь расцелована бывшим кавалером в обе щеки и выслушала обещание.

- Дружить вечно! Ты самый лучший парень в мире, Попадья! Бл... буду!

- Угу.

Жизнь обожает коленца выкидывать. В конце концов Лина не пылала дикой страстью к Костику. Пообижалась на судьбу недолго, растерла и забыла. Тем более, что любовник номер четыре протиснулся в кадр. И громко заявил о своих правах на тело и душу одной из лучших маникюрш республики. Вернее, самой лучшей, нечего глупо скромничать.

***

- Полина.

- Ну?

- Сделаешь моей сестре маникюр на свадьбу?

- Не проблема. Когда?

- Тут такой момент, сама пойми, у нее же ни минутки лишней не будет, ты к ней домой съездить можешь?

- Куда? Когда?

- На Химмаш. Ну, не кривись, я все придумала, тебя Вадим, наш братан старший, свозит и туда, и обратно потом доставит. Все как положено.

- И?

- В субботу. Часиков в восемь утра. Сможешь?

Лина вздохнула. Опять не выспаться. Зато, с другой стороны, деньги это деньги. Да и транспортировку ценному специалисту обещали в оба конца. Махнула рукой.

- Идет. Дай своему Вадиму мой телефон и адрес. Пусть в половине восьмого заезжает.

Как же там пелось у «Наутилуса»? «Под колесами любви» …

С чашкой крепкого кофе в руке Лина выглянула в кухонное окно. У подъезда обнаружился чистенький, аж блестящий, серенький «Жигуленок». Порядок. Карета подана. Подхватила сумку с причиндалами, бросила сверху пачку сигарет и зажигалку, крикнула маме, уже прилипшей к телевизору.

- Через три часа вернусь.

- Хорошо.

- Ага. Три раза.

Лина ругнулась сквозь зубы, обуваясь в прихожей. И добавила.

- Где хорошо? Кому хорошо?

Понеслась по лестнице, топая многотонным раненым слоном. Впрочем, впрочем, папа умотал к родственникам в деревню. И бурого от пьянки носа домой уже месяц не видать. Это ли не повод для экстаза?

Вылетела из дверей. Три шага до машины. Водитель улыбнулся, открыл изнутри дверцу.

- Доброе утро.

- Доброе…

Глава восьмая

Приплыли.

Очень-очень симпатичным оказался братец у коллеги. Без одной минуты красавчик. Глаза синие. Волосы пшеничные, мягкими волнами. Вылитый Есенин. Чуть полноват. Но это его не слишком портило. Он домашнего кота напоминал, хорошо кормленного, ленивого, доброго.

- Клевое у тебя имя, Полина.

- Правда?

- Мне как раз такие и нравятся. Дарья там, Анастасия, София. Ну и Полина, конечно. Улавливаешь?

- …

Глупая муха увязла всеми лапками в сладком сиропе голоса.

- Сеструха говорит, что к твоему столу очередь, как в Мавзолей. Что ты самая классная в городе.

Лина перевела дыхание и ответила шутливо.

- Преувеличивает. Нас таких ровно в два раза больше, чем ты думаешь.

- Пара, значит.

- Угу.

Он внимательно посмотрел ей в глаза. И Лина пропала, то есть временно поглупела до невероятного состояния. Вадим спросил тихо, почти интимно.

- Пара, значит?

- Точно.

- Каких же таких?

- ?

- Ну, ты сказала, нас таких.

- А. К которым, только по записи попадают. Даже в десять утра в после праздничный понедельник у меня есть клиентки.

- Скромность девушек украшает.

Лине захотелось стукнуться головой об стекло. Незаметно она ущипнула себя за бедро. Сильно. Чтобы хоть как-то прекратить это наваждение. Близко-близко синие красивые глаза, белозубая улыбка… О, Боже.

Синяк на ноге будет обязательно. Но боль немножко помогла. Лина вздохнула. Наконец, ответила.

- Чего нет, того нет.

Вадим нормально водил машину. Немножко лихачил, но в меру. Спасибо гаражной закалке, девушка умела отличить правильного шофера от баклана. Засмотрелась на небольшие аккуратные руки чужого брата. Как славно они лежат на руле.

На дурацкое, непонятное мгновение представила, что под ладонями Вадима ее коленка: которую он ласково поглаживает. Замечталась. Тут все и закончилось.

- Приехали. Третий этаж. Квартира тридцать пять.

- Поняла.

- Я пока по делам, мне список написали неслабый, чего нужно привезти. Все верно. Сестер замуж не каждый же день выдаем? Так что вернусь за тобой через час-полтора. Не раньше. Подождешь?

- Нет.

- Почему?

- Не подожду.

- Почему?

Лина уже успокоилась, и что такое на нее только что накатило? Что за внезапное разжижение мозгов? Хмыкнула, выбираясь из машины.

- Нет.

- Да почему же?

- Не буду ждать, потому, что раньше, чем за два часа не управлюсь. Как бы тебе ждать ни пришлось, господин извозчик.

- ?

- Особо торжественный маникюр, это – песня. Длинная. Красивая.

- Ясно.

Вадим улыбнулся тепло. Сердце у Лины опять бешено замахало хвостиком, едва из груди не выпрыгнуло на улицу, прямо под колесо отъезжающей машины. Чтобы прийти в себя, маникюрша плюхнула сумку на скамейку возле подъезда. Достала пачку сигарет, зажигалку. Глотнула дыма под неодобрительным взглядом двух пенсионерок.

Вновь подумала о чужом брате. Скривилась. Такая досада на себя взяла! Мужик еще от дома отъехать не успел, а некоторые дурочки ушки заранее растопыривают. Говорите ласковые слова и берите нас тепленькими. Нет уж. Нет.

Но какой симпатичный все-таки.

Неужели она ему понравилась?

Быть того не может. Или может?

Стоп.

Стоп.

Стоп.

Главное не растекаться сладким желе под его взглядом. Не таять!

И не влюбляться. Чревато.

Представила блудливые глаза Вадима, вспомнила хитрые нотки в голосе. Приговорила решительно.

- Котяра похотливый.

Чем она его заинтересовала? Ответ прост, как все гениальное. Репутация – страшная сила. Невзрачная девушка, да еще и кривоногая к тому же, встреченная на улице это одно. А та же самая девушка, но всему городу известный мастер – совсем иной коленкор.

Так?

В голову полезла разная мура.

Вроде того, что если будет умной, если не сглупит: вдруг получится? Пусть и не выйти замуж. Ладно. Бог с ними – с мечтами о семейной нирване. Повстречаться немножко с таким улетным кавалером? Пройти по городу рядом, плечо к плечу? И пусть разные хорошие и не очень знакомые на пути почаще попадаются.

Она ведь изменилась.

Она теперь не прежняя – дешевая дурочка.

***

Лина неплохо зарабатывала в последнее время. Даже к морю собралась съездить этим летом. В Геленджик там или в Анапу. Еще не решила куда именно и с кем. Подружкам во дворе круизы были явно не по карману. Да и завидовали они понемножку. Сами с копейки на копейку перебиваются, колготки капроновые штопают, а Лина во всем новом, фирменном бегает. Да что там тряпки, она холодильники и телевизоры покупает!

Факт. Тут молва не лгала.

Приобрела, Попадья – полгода копить пришлось, три агрегата сразу. Все б.у. Но не слишком потрепанные. Недолго пользовались. Одна из самых обеспеченных клиенток Лины решила обновить кухонный арсенал: заменить просто хорошую и современную технику на супер-пупер фирменную, разрекламированную, а главное – в три раза более дорогую.

Вопрос престижа той или иной вещи в ареале обитания этой клиентки ценился превыше всего. Жить следовало непременно в центре. Лечить зубы в Москве. Там же одеваться и обуваться. Детей – силой таскать на бальные танцы. Учить – исключительно в двенадцатой гимназии. Про эту спецшколу много чего разного рассказывали. Тем не менее, все дети из хороших семей ходили туда. Зубрили английский. Хвастались друг перед другом модным шмотьем и тем, у кого предки круче. В последний год стало актуально озаботиться расширением жилой площади, возводить загородный домище. Круг, а вернее кружок, ведь Заранск это не Москва, судил жестко и быстро. Решения обжалованию не подлежали. Вот всякий солидный человек и суетился, дабы невзначай не выпасть из колоды. Немодный автомобиль, например, означал почти приговор. Немногие чудаки, которым прощалось подобное безобразие, вроде обладания недостаточно статусными вещами, были наперечет. И муж вышеупомянутой клиентки, таковым не являлся. А посему, вел жизнь напряженную, деятельную. Полную непонятных простым людям хлопот.

Технику в этой семье решили заменить очень кстати для Лины.

Расторопная Попадья подсуетилась и стала новой владелицей.

Уф!

Номер один. Маме в зал, на день рождения взамен развалюхи черно-белой прибыл славный цветной ящик с пультом дистанционного управления. Вот радости то было!

- Линочка… Детка…

- Ладно мам, не плачь.

Номер два. Себе на кухню Попадья славного японского теле-малыша водрузила, на шикарном черном кронштейне, как раз над холодильником и подвесила. Холодильник это номер три. Самая дорогая покупка. Но он того стоил. Никаких хлопот с разморозкой. Бесшумный вместительный, сверкающий никелированными деталями.Сначала мама на него целый час любовалась. Охала и ахала.

- Неужели наш?

- А то.

- Недешевый ведь.

- Да.

Здесь мама внезапно поскучнела. Разговоры о деньгах ее нервировали. Клавдия Петровна считала, что обе дочки не умеют распоряжаться финансами. Тратят такие суммы на ерунду! Холодильник вот тоже… Дорогущий. Как в рекламе показывают, техника из чужой буржуйской жизни.

Тяжело опираясь на палку, мама вышла из кухни. Пробурчала что-то вроде того, что и так теснотища, а теперь и вовсе не развернешься рядом с громадиной.

- Вон он сколько места занял. Цельный шкаф. А старый и не плохо совсем работал. А теперь куда его? Неужель на выброс?

Лина зубами заскрипела.

Ну что такое, что??? Не угодишь ничем, как не изворачивайся. Крикнула маме в спину.

- Загреблась я размораживать наш «Полюс»! Хватит. И не лезет в него ничего. Ясно?

Мама не промолчала. Высказала все, что про дочкины успехи думала, еще и сверху щедро добавила разного обидного.

Нет, если кто и может гвоздями слов к стене приколотить, так это предки. От оскорблений, брошенных в лицо самым родным голосом, легко не отмахнешься. Они еще пол дня спустя после перепалки в ушах звучат, длинное эхо получается.

Лина замуровалась в ванной. Проревела час, не меньше. Так жаль себя стало. Вскоре мама постучала в дверь. Прощения попросить? За ведро помоев, вылитое на голову младшей дочки извиниться? Нет. Ей в туалет приспичило. Лина умылась ледяной водой, открыла, впустила, протиснулась мимо. Очень вовремя зазвонил телефон.

- Алло.

- Чего это у тебя голос похоронный?

- Ты?

- Ага.

Костик золото конопатое, в тот момент еще из половой жизни Лины не улизнул, вот она его и запрягла помочь. Бывший одноклассник мастеров привозил. Просверлить. Приварить. Сам на четвереньках ползал, холодильник поровнее устанавливал. Матерился громко и отчаянно потому, что прищемил себе два пальца сразу. Чума на таких помощников. Впрочем, впрочем, это она так со зла подумала. Пользы от Костика было много. Подвезти куда надо. И прочее, и прочее, и прочее. Идея с телевизором ему тоже понравилась.

- Обязательно своей мутер так же сделаю. А то вы, бабы, на кухне подолгу торчите. Так хоть попутно развлечение небольшое. Музычка. Фильмец. Верно же?

- Угу.

Насчет времени Костик угадал. Целая прорва минут день за днем складывается в часы и уходит в никуда, утекает грязной водой в сток кухонной мойки. Буль-буль-буль. Что остается? Жирные разводы и противные склизкие крошки на решетке сливного отверстия. Результат долгого труда –свежеприготовленная вкусная еда, мгновенно уничтожается домочадцами.

От жизни хлопотливой хозяйки понемногу отрезается ломтик за ломтиком. Глаза краснеют от дыма. Голова болит от духоты, вечной спутницы крошечных кухонь. Спина и руки устают потому, что высоких разделочных столов нет. Их воткнуть некуда. Ни сантиметра свободного пространства.

Шкафчики опасно нависают над головами обедающих. Дверцу холодильника так просто не распахнешь. Сначала нужно обе табуретки под столик задвинуть. Согнутая спина, втянутая в плечи шея, в одной руке половник, в другой губка для мытья посуды – тот еще портрет.

Хорошая домашняя хозяйка летает по квартире точно гибрид Карлсона и Фрекен Бок. Начисто лишенная лени и сибаритства натура, обряженная в байковый домашний халат и шлепанцы на босу ногу. Невидимый пропеллер жужжит. Одна рука протирает пыль, другая подбирает разбросанные вещи и раскладывает их по местам. Выражение лица отчаянное, как у матроса, падающего на вражескую амбразуру. Слишком много дел!

Свежее выглаженное постельное белье. Палас, на котором не видно ни соринки. Блестящие кастрюли и сковородки. Чистенькая, ни капли жира, плита. Сверкающий кафель в ванной и на кухне. Все это – символы труда, бесконечного и однообразного.

Попадья не считала себя образцовой хозяйкой. Ни в коем разе! Мыть полы каждый день? Нет. Увольте.

Ее коньком была готовка. Поэтому обустраивать жилье Лина начала именно с кухни. Сколько времени она возле плиты проводит? Это караул просто. Да и телик в зале вечно занят. Маму от него не оторвешь, ломом не отковыряешь. Смотреть то, что она выбирает? Ни за какие коврижки.

Решение о покупке техники было правильным. Лина увидела маленький телевизор над холодильником у одной своей небедной клиентки дома. А визит к другой даме и вовсе превратился в День Откровения.

- Ох, до чего у вас тут интересно!!!

- Кухня у меня эргономичная.

- ???

- Взгляни на разделочный стол, Полина. Видишь? Вот эта часть мраморная, прямо на ней могу резать. Высота под мой рост подобрана, чтобы я не сутулилась. Венчики, ложечки рядом висят, только руку протянуть. Мою руку, не какой-нибудь гориллы. Мастер возился, все измерял. Мойка тут же, ни шага не нужно лишнего делать. Посмотри где у меня ведро для мусора, крышка сама откидывается. Толкнула дверцу коленкой: готово. Ведро уехало, все закрылось.

- А это что?

- Комбайн. Он тебе и мясорубка, и миксер и много чего еще. Удобная вещь.

- Здорово.

- Холодильник тоже особенный. Его размораживать приходится очень редко. Придумано все удобно. Никаких тазиков. Вот, глянь, внизу поддон.

- Класс. А это что?

- Автомойка для посуды. Составил грязное, достал чистое. А это микроволновка.

- Ух!

Лина даже засвистала негромко, от восторга. Клиентка, впрочем, была личностью абсолютно немузыкальной и не обратила особого внимания на дивную красоту рулады. Буркнула сварливо.

- Примету помнишь? В доме свистеть нельзя. Деньги не будут водиться.

- Извините.

- Ничего.

Лина решила не спорить, в конце концов, кто из них богат? Кто знает повадки дичи лучше хорошего охотника? Она на финансовом поле дилетант, а эта ее клиентка – практически ас. А что если глупая поговорка имеет смысл? Совет мастера, это совет мастера. Лина решила попробовать не свистеть у себя дома. Вдруг поможет?

***

Капитанша из детской комнаты милиции могла ей гордиться.

Иногда Лина думала, не без озорства, что неплохо бы навестить Тихомирову Анну Ильиничну. Букет цветов ей подарить, или тортик. Пусть порадуется, что хоть кто-то из бывших ее подопечных не сидит по третьему разу или не бегает от органов правопорядка после очередных деяний. Не мечется ошалело, как мышь под лапой ленивого кота.

Поймают? Не поймают?

Откинувшиеся ребятки, не все, но многие на свободе выхаркивают больные легкие. Туберкулез в зонах всегда бушевал. А в последние годы и вовсе озверел. Чуть не каждый из знакомых Попадьи, вернувшись с отсидки, щеголял серо-зеленой мордой, потел и надрывно кашлял.

Георгина приметив, что младшая сестра болтает по-свойски с подобным типом, брезгливо морщилась.

И что с того? В угоду старшей сестре на приветствия знакомых не отвечать? Да у Попадьи пол двора пересажали в свое время. И почти все пошли потом на второй заход. Не здороваться теперь с ними? С какой стати?

***

На работе Попадья ни с кем не сближалась. Во избежание очередного разочарования. Новые ноги у нее пока не выросли. Правды про их красоту она уже наслушалась на три жизни вперед. Хватит. От людей, к которым ты равнодушен, принять едкое словцо не так обидно. Проверенный факт. Иное дело гадость, высказанная близким тебе существом. В этом случае попадание в десятку гарантировано. Обиднее всего припечатать может тот, кого ты в душу впустил. А какая подружка удержится за спиной пройтись на счет изъянов чужой внешности? Святая разве что. Много их, безгрешных, по улице ходит? Где найти такую, чтобы не бояться случайно ее треп услышать?

Блин. Ладно. Не пропадет Попадья и без близкой подружки.

Кому они, вообще нужны? Одна морока. Взять хоть Майку, например. Сколько раз она брякала со зла про кривые ноги Попадьи? Лина повела плечом, сморщилась, чуть не порезала палец невесты. Такой фигни за ней давненько не водилось: за работой задумываться о вещах к делу отношения не имеющих. С чего бы это? Не на шутку завелась, разволновалась…

- Простите.

- Нет, не больно.

Невеста, без нескольких часов законная жена, в коротюсеньком халатике, ну, еще бы, с такими ножками можно себе позволить, сидела на табурете напротив Лины. Устроились на кухне, строго-настрого запретив к ним соваться, чтобы никто маникюршу под локоть не толкнул.

Хорошенькая девочка: на голове бигуди, на лице маска – мед с молоком и яичным желтком, (даже все это ее не портило) спросила весело.

- А скажите, Полина, лимон для укрепления ногтей, как, полезен? Или это болтовня пустая?

Проводя короткую просветительную беседу о различных ванночках, мазилках, защитных покрытиях, йоде, масле и прочей ерунде, Лина расслабилась, перестала грузиться собственными глупыми мыслями. Невеста слушала лектора, приоткрыв нежный ротик, чуть шевеля губами, точно повторяя про себя самые важные моменты для лучшего запоминания.

- Ух, поняла. Спасибо.

- Не за что. Основную часть мы сделали.

- А лак?

- Момент, я не закончила речь. Какое у вас платье, Ирочка?

- В смысле?

- Белое? Или нет? Сейчас в моде слоновая кость, цвет шампанского, кремовые тона.

- Белое у меня…

Явно с разочарованием протянула невеста. Видно эта информация прошла мимо нее. И она пожалела о своем незнании.

- Замечательно. Я принесла жемчужный лак, вот этот. Английские стразы. Взгляните.

- Вау!

- Предлагаю такую идею. Посеребрю ногти специальной пудрой, блестящей. Потом добавлю стразы. Получится стильно.

- А на завтра, на второй день сохранится?

- Если не мыть посуду, беречь лапки, то продержится неделю. Ну, пять дней, как минимум.

- Здорово. Валяйте.

***

Убрав деньги в кошелек, Лина попрощалась и выскочила за дверь почти бегом. Не слушая никаких слов о брате, который вот-вот, ну где же он провалился, должен быть здесь и непременно подвезет. Железно обещал же.

- Нет. Сама прекрасно доберусь. До свидания.

Еще чего не хватало, ехать домой в компании человека, от общения с которым в голову разные дикие мысли лезут! Слуга покорная. Пока последние остатки соображалки не подвели: надо рвать когти. Хорошо, что она сделала именно так.

Молодец.

Лина похвалила себя. Открыла дверь подъезда и подпрыгнула от неожиданности. Вадим как раз припарковался. Вылезал из машины с огромным пакетом в руках.

- Эй, мастер, ты что, сбежать хочешь?

Лина покраснела и пожала плечами. Вадим прихватил ее за локоть.

- О! Попалась, птичка, стой, не уйдешь из клетки. Ты мне поможешь занести кое-что. Дам, что полегче, не волнуйся. Ну, чтоб мне одному три раза не ходить. И сразу поедем. Чего ты хочешь, на остановке час топтаться? Надо оно тебе?

Лина покачала головой.

- Нет.

- И я, и я, и я того же мнения.

Весело пропел синеглазый хитрец.

Слуха у него не было совершенно. Да и голоса, кажется, тоже.

***

Пятнадцать минут спустя Вадим трахнул глупую овечку прямо в машине. Свернул с дороги в лесопарк.

- Не волнуйся. Мне в туалет надо. Это недолго.

Подмигнул игриво. Лина покраснела.

- Ладно.

Остановил машину. Заглушил двигатель.

Придвинулся. Запустил одну руку под юбку, другую по-хозяйски пристроил на грудь.

- Ты такая хорошая. Ужасно тебя хочу.

Лина онемела. Растерялась.

Ведь привыкла бить наглецов по морде. Сразу же. Без рассусоливаний и уговоров прекратить.

«Бум!» кулаком и как следует, не жалеючи. Помогает. Не один раз проверено.

Но… Ударить по этому лицу?

По такому симпатичному?

Да у нее в жизни не было ничего подобного, чтобы человек, который так сильно понравился начал домогаться.

Лина успела поверить в злое пророчество Насти, что самые лучшие ребята не для нее кривоногой мымры. И вдруг. Пусть всего на один раз. Если для него это минутное развлечение.

Сколько ей лет? А ни разу никто похожий не приставал…

Андрей, разве что, морячок Томкин, но Ирочкин брат лучше в десять раз! Или даже в двадцать.

Будь, что будет, решила Лина.

Вадим целовался торопливо и чуть грубовато. Он все делал одновременно. Опускал сиденья, задирал Лине юбку, стягивал трусики, расстегивал свои брюки.

Было тесно, неудобно.

- Подожди, подожди.

Хотела спросить про презерватив, не успела. Вадим резко рванул вверх Линин свитер, вместе с майкой и бюстгальтером, натянул все ей на голову.

- Ух. Какие сисечки.

Сжал небольшие упругие грудки ладонями, стиснул.

- Замечательные.

Лизнул, раз-другой. Отпустил. Навалился всем телом. Вошел грубоватым рывком. Запыхтел, задвигался. Его колючий джемпер неприятно терся о голую кожу.

Лина охнула, попыталась освободиться. Закрутила головой, нелепо укутанной в собственные же шмотки. Кое-как подняла одну руку, другая была притиснута к дверце. Не в лимузине же занимались сексом, в «жигуленке».

- Вадим. Вадим!

- Сейчас. Сейчас. Уф…

Обмяк. Расслабился. Погладил ладонью по бедру. Похлопал по коленке.

- Молодец. Хорошая девушка, как хорошая стрела. Не ломается, а стреляет. Ха-ха.

Лина рывком стащила с лица одежду.

- Я…

- Кажется, успел удрать. Я на тебя так накинулся, даже не спросил, можно в тебя кончать или нет. А ты ничего себе зверушка. Мягкая. Внутри приятная.

Потянулся и чмокнул в щеку. Отвернулся. Перевалился вбок. На другое сиденье. Лина медленно поправила юбку. Смятую, хуже чем туалетная бумага. Бюстгальтеру и маечке тоже досталось. Все помадой перепачкано. Ну, конечно. Ну, еще бы. Свитер. И по ноге течет, липкая, тут же комками желтоватыми сворачиваясь, влага. Тоже хорошо. Выходит, парень успел выскочить, и в нее ничего не попало. Вот и замечательно. Не залетать же от первого встречного. Лина вытащила из кармана носовой платок. Вытерла бедро и голень. Свитер вроде в порядке. Чем бы пригладить бардак на голове? Что у нее с лицом? Зеркало в сумке должно быть. Точно. А расческа?

Вадим хлопнул дверцей. Вышел пописать, как и обещал в самом начале.

***

Попрощались у подъезда. Соблазнитель лениво чмокнул девушку в щечку. Не спросил ни о чем, не сказал, что заедет. У Лины губы занемели, так крепко их стиснула, чтобы не заблеять жалобно, не начать навязываться. Только этого не хватало. Проговорила почти спокойно.

- Пока.

Вылезла из машины, зацепилась каблуком, чуть не шлепнулась, росомаха неуклюжая. Повернулась спиной. Топай девушка, топай. Так тебе и надо, глупая давалка.

- Эй. Эй. Полина.

- Да?

- Ты в какую смену в понедельник работаешь?

- А что?

Лину подбросило вверх на невидимых качелях судьбы. Он появится! Она ему понравилась! Поставила сумку на скамейку, заставила себя посмотреть в синие глаза. Вадим улыбался.

- Хочу попробовать, что такое маникюр. Имею право?

- Да. Но на понедельник записи нет. И на вторник тоже. И на среду.

- Блин. Не врешь ведь.

- Не вру.

Беседа стала очень-очень приятной. Лина оказалась в своей стихии. Вадим это тоже почувствовал. Откинулся на сиденье. Рассмеялся. Приоткрыл дверцу. Высунулся. Сказал игриво.

- А для такого хорошего парнишки? Неужели окошка не найдется?

- А ты позвони в салон во вторник утром, я подумаю насчет конца недели. Вдруг тебе и повезет.

- Насчет конца, значит.

- Да…

- Ну ладно. Конец, как говорится, всему делу венец.

Он подмигнул хитренько. Лина запретила себе краснеть, кажется, получилось. Сказала безмятежно.

- Так точно.

- Поехал. А то меня маман и сеструхи заживо сожрут. Дел еще до фига. Бывай.

- Пока.

Жизнь передумала хмуриться, подмигнула загадочно и многообещающе. Лина прыгала по лестнице через ступеньку, размахивала сумкой и насвистывала бодренькое.

- Красотки, красотки, красотки кабаре, вы созданы нам для развлеченья.

***

Вадиму льстило, что клиентки его новой подруги – жены и любовницы не последних в Заранске людей. Вадим с удовольствием отвечал на вопросы друзей: кто такая его зазноба и чем занимается.

- Фигурка у нее так себе.

Добавлял он со смешком.

- Зато не бревно. Шевелится!

Приятели кивали, соглашаясь, что темперамент для бабы дело важное. За него можно и мордашку-промокашку простить, и ножки – козьи рожки.

Вадим слегка привирал. Особым постельным умением Лина не отличалась. Но старалась. Старалась изо всех сил. Не отказывала ни в чем. Принимая любую прихоть как должное. Исполняя его повеления со счастливой готовностью гаремной затворницы.

- Чего изволит господин?

До нее, некрасивой и веселой, он встречался с разными девушками, да и замужними дамами не брезговал. Но никто не принимал его целиком и полностью. Без попыток переделать, без упреков и нытья. Никто не подпрыгивал от радости при его появлении, даже если перед этим неделю на глаза не показывался и прибыл с пустыми руками.

Лина не ждала цветов. Когда однажды, чувствуя себя слегка виноватым, он привез ей хлипкий букет хризантем, девушка едва не разрыдалась от счастья. Целовала с восторгом, будто ей три ведра дорогих роз вручили. Таковому поведению новой подружки, Вадим был рад несказанно. Привязываться к Лине начал. Без дураков, по-настоящему. А как она готовила?

Как она готовила!

Как она это делала! Как?!

Большой любитель вкусненько пожрать просто онемел. Такого рагу он еще не пробовал. А котлеты? А тушеная с черносливом курица? А пельмени?

- Нравится?

- Офигенно. В жизни не ел таких.

- Врешь?

- Не-е.

От комплиментов своим поварским талантам девушка расцветала, становясь почти хорошенькой. Сытый мужчина улыбался ласково. Смотрел весело.

- Иди сюда, поцелую.

А еще, Вадиму было приятно получать подарки. Лина сгоряча, ошалев от первой счастливой влюбленности, засыпала ненаглядного красавчика разными мелочами. Брелки, нож, ручка, бумажник, три новых кожаных ремня.

Словом первые четыре месяца отношений пролетели стаей пестрых райских птиц.

***

На юг Лина не попала. Вадима не отпустили на работе. А ехать без дорогого друга кривоножка не хотела. И что? Ничего страшного. Просидела дома в ожидании визитов ненаглядного котика. Прочитала десять книжек. Вдрызг разругалась с мамой. Пристроила отца на очередное, чуть не тридцатое, лечение в психо-неврологический диспансер. Приплатила врачу, а как без этого? Обещали попробовать промыть мертвецки пьяную личность хорошими капельниками, а после снабдить бренное тело специальным средством. В народе это называлось вшить капсулу. Некоторым, вроде, помогло. Люди пить бросили. Живут себе. Вдруг Лине нереально повезет, и отца приведут в трезвое состояние души и тела?

Перед тем, как его «запаковали» на лечении, будучи пьяным, что называется, в зюзю, родитель встретил младшую дочь с милым другом у подъезда. И высказался заплетающимся языком.

- Ох, не любите, девки красивых мужиков.

Пропадающая в круговерти личной жизни и карьеры старшая сестра кавалера тоже не одобрила. Спела с мамой дуэтом.

- Поматросит и бросит. Он тебе не пара.

- Что я? Такой урод?

Вызверилась Лина.

Швырнула половник в мойку. Жирные брызги оранжевым веером разлетелись по кухне. Часть на кафель, часть на шкафчик, часть на холодильник. Георгина не ответила. Протиснулась мимо младшей сестренки. Взяла другую поварешку. Налила себе тарелку. Попросила безмятежно.

- Дай сметанки.

Борщ удался. Наваристый, ароматный. Впрочем, как всегда.

***

Год прошел как сон, полный сладких томлений. Назло сестре, назло глупым предчувствиям, Лина разрешила себе поверить в сказку. Размечталась.

Вместо друга грезился жених. Веселый, желанный. Красивый да умный. Пусть он не заговаривает не то, что о свадьбе, даже о проживании совместном. Пусть появляется, словно по расписанию – два раза в неделю.

Попадья была готова простить и не такое.

Она вела себя глупо. Но сердце в груди выросло, наполнилось огнем. И этот жар требовал жертвенности, смирения. Прислуживая ненаглядному и любимому, Лина чувствовала себя такой счастливой!

Георгина называла ее идиоткой доверчивой. Мама поддакивала. Придушить обеих что ли?

Никогда еще младшая Попова не была так счастлива. Теряла вещи, размечтавшись забывала в магазине оплаченные покупки и, вот ужас, пересаливала борщи. Чего за ней раньше никогда не водилось.

Девушка влюбилась.

Рухнула в чувство, как лесной зверь в охотничью яму. Сладкий миг падения все длился и длился.

Ей даже снилось это.

Шаг. Другой. Провал.

Мелькнули у лица сломанные ветки, земля разверзлась и поглотила добычу. Но удара не было. Затянувшийся полет. Боком, всем телом, нутром – она страшилась острых кольев, приготовленных на дне. Ждала их. Но не успевала погибнуть.

Просыпалась.

Глава девятая

Встретили вместе Новый год в компании друзей Вадима. Когда Полина окончательно потеряла надежду быть приглашенной на праздник своим, пардон, вроде как бы своим кавалером.

На вопросы девчонок во дворе и на работе она отвечала шутками. Дескать, не знаю даже, в какое место и пойти. Везде зовут, зовут, зовут.

Как же. Раскройте карман шире, пригласительные билеты в него уже не помещаются.

Только в салоне перед сестрой Вадима – Аней держать фасон оказалось трудновато. Слава Богу, они почти не общались, коллеги и только. Тем не менее, при случайных столкновениях наедине, в тамбуре, где все курили, например, Попадья испытывала жуткую неловкость. Будто стоит она голая под прицелом. Мелькало нечто хитрое в серых глазах Ани или нет? Может, Попадье с испугу мерещилось?

Двадцать восьмого декабря ненаглядный друг соизволил позвонить и буркнул между прочей трепотней, что идет к своему женатому приятелю и с него, вернее с них, ведь он сказал, что будет с девушкой, две бутылки шампанского и сельдь под шубой. В трех мисках, а можно и в четырех. Потому как этот салат все дико обожают. А народу планируется немало.

Слушая его голос, Лина тихо млела от подступающего восторга. Он сказал своим друзьям, что придет с девушкой. С девушкой! Это с ней. С Поповой младшей. Ура! Гип-гип-ура! Тут же нахлынул страх. А, вдруг, она не понравится его компании? Что тогда делать? Он ее и так ни разу с собой не брал. Попадью охватила настоящая паника. Металась она все оставшиеся до гулянки дни. Как оказалось, напрасно.

Прошло все в целом неплохо. Никто на Попадью пальцем не показывал. Никто не вскидывал брови удивленно, дескать, что это за монстра приволок с собой Вадим? Где выкопал? Неужели нормальной не нашел?

Когда Лина собиралась выходить из дома, жуть боялась именно этого. Извела себя страшилками. Все представляла какая чужая мочалка, что о ней думать будет. Ан нет. Повезло.

Все девушки были заняты исключительно личными переживаниями. Нашлось у них другое занятие. Мужчины увлеклись одной, просто невероятно красивой гостьей. Все сразу. Как ополоумевшие.

Попадья в конце вечера, вернее уже утром, даже развеселилась.

Спятившая стая кобелей окружила суку в течке. Друг с другом пока не дерутся. Но ощетинились. Вздыбили холки. Злятся. Кому же достанется эта хвостатая милашка?

Брюнетка была длинной и тонкой, как японская палочка для еды. Узкие плечи, хрупкие запястья. Талия как у манекена в витрине бутика. Бесконечные, невероятные ноги, такие рисуют в мультиках и современных девчачьих раскрасках о жизни Барби. В жизни Попадья нижние конечности такой красоты не видела. До сего момента. Что ж. Бывает. Повезло.

Модно наряженная. Умеренно раскрашенная. Стильно причесанная. Достоинства брюнетки были неисчерпаемы. Можно составить список. Коротким не будет. Факт.

Недешевый маникюр. Ухоженная мордашка. Тяжелое витое колье зеленого и белого золота. Попадья вздохнула завистливо. Кажется, у этой самочки было решительно все. Верно?

Под утро Лина внесла поправку в свой мысленный меморандум. Дорогая, неглупая красотка была фатально несчастлива в личной жизни. С чего бы еще столько выпендрежа и старательных тонких попыток взбесить конкуренток? Зачем цеплять всех парней без разбору? Зачем зариться на чужие самовары? Своего нет что ли? А? Пришла одна. По приглашению замужней хозяйки дома. И это в Новый Год. Может, любит женатика? Ясно, что не из этой компании. Из другой. Вот и ярится. Сама себе и всем вокруг доказывает, что желанна.

Лина улыбнулась. Глаза ее и брюнетки встретились. Ожгло нешуточно. Будто заглянула в колодец с расплавленным черным золотом. Впрочем, впрочем.

При том, что такой красотой не блещет, старшая Попова тоже умеет взгляды швырять убийственные. И страстные, и злые. И в комбинациях любых. Кому-кому знать, как не сестренке младшей. Есть у нас закалка. Так просто зырканьем, даже высокопрофессиональным, не прошибешь. Пыхти – не пыхти.

Брюнетка после едва заметной короткой паузы, взялась за дело с другой стороны. Повисла на Вадиме. Как пьяный электрик на столбе. Пригласила на танец. Угу. Видали мы такие пляски. Не каждая шлюха в борделе сумеет всем телом прилипнуть и пульсировать в такт мелодии.

Лина мимолетно пожалела эту дурилку. У нее было все, чего Попадья была лишена.

Хорошая семья. Богатые родители. Учеба сначала в лучшей городской школе, затем в максимально престижном вузе, на блатном факультете. Оценки замечательные. Модная одежда в любых количествах. Выбирай дочь, мама платит.

Нет, она что, всерьез?

Девушки в компании старались увести своих мужчин. Растащить кобелей по домам. Кому-то маневр уже удался. Кому-то еще нет. Злая хозяйка квартиры крутилась на кухне. Мыла посуду. Лина решила, что увидела в танце Вадима и приклеенной к нему брюнетки достаточно подробностей и без остальных как-нибудь перебьется.

- Помочь?

Розоволицая блондинка хмуро кивнула.

- Спасибо.

Лина оглядела кухню. И отвесила заслуженный комплимент.

- У тебя тут хорошо. Сразу видно, любишь готовить.

- Понемножку, стараюсь.

Журчала вода. Попадья лихо шуровала щеточкой и губкой. Как Игорек про ее пальцы сказал, давным-давно? Про то, что умные они. Ни одного лишнего движения. Вот мы сейчас нашими чудесными руками гору грязной посуды и свернем. Запросто.

Ага, вот и четыре знакомых блюда из-под салатика. Селедочку то, тепло одетую, всю умяли! Не зря Попадья старалась – готовила.

Хозяйка занялась чаем. Вытащила торт. Зазвенела чашками и блюдцами. А Полина все мыла себе и мыла.

Грязная вода уносила прочь ее обиду.

Все ж понятно. Кто устоит против такого натиска? Вадим живой мужик, не терминатор, начисто лишенный сексуальности. Вот и поддался. Дурачок. Его и подхватили только назло подружке. А он не понял. Развесил ушки, растопырил лапы, налился кровью в известном месте.

Хозяйка заглянула сбоку. Сказала с одобрением и удивлением.

- Так быстро? Ну, ты даешь!

- Я такая. Посудомоечный агрегат последней модели. Еще и разговаривать умею. И на машинке тоже. И крестиком вышивать.

Отшутилась Полина, заканчивая мытье.

Схватила тряпочку, протерла мойку. Подхватила с пола какой-то обрывок упаковки. Он нагло валялся посреди кухни. Где ему место? В мусорной корзине.

- Помочь с чаем?

- Сходи, спроси, подавать или нет.

- Ладно.

Вышла в зал. Ну, слава Богу. Брюнетка отцепилась от Вадима. И теперь вяло выгибалась в объятиях самого богатого мужика из всей компании. Тот был, разумеется, с подружкой. Каковая со зверским выражением лица, выбежала из квартиры на лестничную площадку. Курить?

Полина поняла, чего ей не хватает.

Достала сигареты, зажигалку и вышла следом. На одно лишь мгновение, заглянув перед этим к хозяйке дома, чтобы вякнуть жалким тоном.

- Чай никто не хочет.

На площадке, у окна, пританцовывала от холода хорошенькая подружка захваченного брюнеткой кавалера. Волосы у нее тоже были глянцево черными. Ножки – неплохими. Личико – славным. Но и только. В состязании со сволочной красоткой она проигрывала по всем пунктам.

Лина зажгла сигарету. Затянулась. Вадим не любил, когда она дымила. Вот сегодня дурочка и терпела весь вечер.

Из квартиры вышли два парня сразу. Потопали к противоположному полу. Начали шарить по карманам, доставать свои боеприпасы. Один, тот, что потолще, сказал вредным голосом.

- Девчонки, курить вредно!

- Жить тоже вредно.

Ответила темноволосая. Лина хмыкнула и подтвердила.

- Врачи шутят, что жизнь это венерическое заболевание, передается половым путем, исход стопроцентно летальный.

- Чего?

Конкретно пьяные парни юмора не оценили. А вот темноволосая хмыкнула.

- Врачи, значит.

- А что?

- Эта сука - врач.

Лина подавилась бы дымом, если бы не долгая практика. Сразу поняла, о ком именно говорит напарница по неодобряемому миндздравом занятию. Дипломатично промолчала. Пожала плечами. Жест можно было понимать, кому как нравится.

Парни на реплику внимания не обратили. Но темноволосой было плохо. Очень плохо.

- Сука! Какая сука!

Взывала она, размахивая сигаретой. Парни прекратили трепаться между собой. Повернулись к девушке.

Полина решила поднимать якорь. Делать ей, что ли нечего? Разную ересь слушать еще. Блин, не дали докурить по-человечески. Затушила сигарету. На подоконнике услужливо обреталась консервная банка – служила пепельницей. Полина не любила мусорить. Аккуратно бросила окурок. И самым подлым образом улизнула. Хотя куда ей было бежать?

Поднялась назад по лестнице, а по факту наоборот спустилась в геенну огненную, где коварная брюнетка жарила на сковородке очередную жертву.

***

В половине пятого, когда почти все гости разошлись, Полине удалось убедить Вадима, что пора ехать спать. Пьяный и очень в этом качестве потешный, Вини-Пух да и только, милый друг сопротивлялся. Жаждал еще чая с тем самым супер вкусным тортом. Лина решила уступить. Пошла обслуживать.

На кухне, возле окна, на плече у хозяйки дома всхлипывала брюнетка. Склонилась всем тонким телом, обняла за шею длинными худыми руками. Что-то горячо бормотала, вперемежку с совершенно щенячьим жалобным визгом. Красота ее поблекла. Неотразимость этой вредной человеческой самки базировалась на стервозности, уверенности в себе. Хотя… Лина была на брюнетку слегка рассержена, а следовательно – не объективна. На самом-то деле и зареванная, пьяная, поглупевшая – она оставалась прехорошенькой. Просто без ореола победительницы. А роль амазонки этой актрисуле весьма и весьма шла. Что ж. Се ля ви.

Каждому свои разбитые горшки.

Решив не ломать мизансцену, (попадаться на глаза этой глупой кошке – себе дороже, возьмет и вспомнит про симпатичного блондина в зале!) Лина потихоньку отступила назад, в коридор.

Так Вадим чая и не дождался.

Собрала Лина голубчика, и почти что на себе выволокла. На холоде он протрезвел. Начал вредничать, что такси не заказали, и прутся как дураки! А если бы его спросили, он бы объяснил, как надо делать. И не пришлось бы мерзнуть.

Но тут, именно в этой части обвинительной речи, Вадима прервал подъехавший на отчаянные взмахи Лины, водитель серого «жигуленка». Приоткрыл дверь и спросил сиплым сонным голосом.

- Вам куда?

***

Девять месяцев спустя, ребенка можно выносить за это время, Лина по-прежнему пребывала в статусе подружки. В лучшую сторону ничего не изменилось. А в худшую? Разве что самую малость.

Вадим реже звонил и появлялся. В отпуск он тоже съездил один. Вернее с близким другом с которым работали вместе. Фамилия у парня была говорящая - Мурлыкин. Внешность вполне себе – упитанный домашний котик. Прозвище Мурыч.

Лина пробовала превратить планировавшуюся пару отдыхающих в тройку. Думала влиться незаметно, вести себя тихонько, быть послушной.

Фиг.

Безжалостно отказывая подруге, Вадим мотивировал тем, что устал. Хочет спать, а не бегать по танцам и в кафе рассиживать, как дурак. Можно подумать Полине нужны были такие развлечения в поездке. Ей бы с головой хватило пляжа днем и милого друга в постели рядом ночью.

Но… Увы.

Хорошо, что Георгина ничего об этом не узнала. Вот бы посмеялась!

Расстроенная Лина в отпуск вовсе не пошла. Так ей и надо. Вваливала в две смены. А на все летние выходные нашла себе неплохое занятие.

Потихоньку переклеила в квартире обои. Покрасила полы и подоконники. Рассортировала тряпье в шкафах и на антресолях. Рухлядь выбросила. Под нечутким, а вовсе даже визгливым маминым руководством, освоила, наконец, швейную машинку. Разумеется, лихой портнихи из нее с налета не получилось. Но строчить ровненько, и кроить аккуратно по журнальным вырезкам, она научилась. Уф! Довольно-таки муторное занятие. Требует неслабой усидчивости. Что дальше? И как мама справлялась? Ведь всю семью, бывало, обшивала. Бросила она это занятие лет пять назад. Когда к больной ноге присоединилась спина, сразу два позвонка защемило. Плюс в плече образовался нешуточный артрит. По собственному выражению, Клавдия Петровна, начала рассыпаться по частям.

Новоявленная мастерица перешила для мамы пальтецо. Она давно просила, старшую посодействовать, подружку уломать помочь, но у Георгины руки не доходили. Или было недосуг. А тут раз и справилась младшая. Потом вошла во вкус. Перелицевала для бабушек их любимые зимние юбки. Дурацкий заказ. Тряпье старое, почти позорное, но разве переубедишь пожилых ослиц? Плюнула, да и сделала, как они хотели. И ведь обрадовались!

В редкие свободные минуты читала разную ерунду.

А вот и лето пролетело, все осталось позади.

Словом, у Попадьи была не жизнь, а песня!

***

Медленно вступившая в свои права осень наряжала город по-царски. Расстилала на улицах шуршащую парчу. Бросала любимчикам на плечи золотые кленовые погоны. Кружила резные листья в ритме вальса.

Лина бродила по аллеям парка в гордом одиночестве. Наслаждалась невыразимой красотой сухих дней. Яркие деревья на фоне синего неба любовались собой. И предлагали прохожим присоединиться. Некоторые слушались. Лина встречала фотографирующуюся молодежь. Подслушивала чужую веселую болтовню. И не могла понять – а есть ли у нее парень?

Или она все себе выдумала?

***

Давным-давно усвиставший в Москву Игорек позвонил в среду вечером.

- Привет, Лина.

- О! Сколько лет, сколько зим.

Они немножко общались в самый первый после окончания учебы год. Даже в кафе сходили раза три. Игорек угощал мороженым и злословил на счет коллег. Потихоньку отношения сошли на нет. Два дежурных звонка: на день рождения и Новый год ничего не меняли.

- Я приехал до выходных. Увидимся?

- Когда?

- Да хоть сейчас, дорогуша.

- Где?

- В «Паломнике» сижу. Любезная моя подруга, приходи, поболтаем.

Лина решила, что раз Вадим провалился по своим загадочным делам, и синих глаз его она уже две недели не видела, значит так тому и быть. А звонил герой ее романа в последний раз тоже давно. Дней десять как… Раз он так себя повел, что ж. Ей теперь дома сидеть, будто приклеенной и на визит милого друга надеяться? Перебьется.

- Ладно. Часик подождешь?

- Полина, лапушка, тебе идти десять минут.

- А собираться я должна как пожарник, за десять секунд? Да?

Игорек манерно хихикнул.

- Хорошо. Но час это тоже долго. Прилетай пораньше, пташечка.

- Угу.

Начнем по порядку. Длинные широченные брюки. Недавно купила. Лине казалось, что в них не очень заметны ноги.

Георгина штаны тоже одобрила.

Тонкий джемпер. Плащик. Сумочка. Полусапожки. Октябрь выдался теплым. Так что берет не понадобится. Волосенки в хвост. Помаду бледно розовую, в тон джемперу и лаку. Вот черт. Как торопишься, нипочем аккуратно не получится. Лина, ругаясь, перекрасила губы.

Слава Богу, мама была еще на работе. Отчитываться не пришлось. Удирающая дочурка прикрепила магнитом на холодильник записку.

- Ужинай, не жди меня.

Вообще-то, квартиру оставлять без присмотра не рисковали. После того, как отец вынес и пропил полушубок Георгины, а заодно все немногочисленное семейное золотишко. Уцелело только то, что было надето на дочках и жене. Да еще украшения, которые Георгина дала пофорсить своей близкой подружке – швее.

Три цепочки, сережки и пара колец канули в лету. Мама рыдала неделю.

Георгина сразу махнула рукой.

- Плевать. Переживем.

Лина два часа ругалась. Было невероятно жаль сеструхиного подарка – котенка, играющего с рубиновым мячиком. Она так дорожила колечком! Сплыло, не задержавшись надолго.

С тех пор, как в доме появилась техника, решили быть настороже. Мама и Лина старались работать в разные смены. Чтобы дома всегда имелся внимательный глаз. Сегодня младшая Попова явилась нарушительницей режима.

Ну и пусть.

Во-первых, отца еще не отпустили. Хотя это и фигня. С лечения он сбегал не раз и не два. С него станется – примчаться не вовремя и воспользоваться моментом. Тем не менее, вроде как сейчас не дома. И это хорошо. Во-вторых, что Лина права на личную жизнь не имеет? Вовсе никакого и никогда?

Так получается.

Некстати всплыли в памяти слова Игорька о том, что она особенная. И руки не крюки, нет, нет, он иначе выразился – умные! Вот. И руки то умные. И голова то ясная. А ножки, что ножки? Какие выросли. Такие и есть.

Вдруг, Игорек, решил немножко за Линой поухаживать? А? Самую капельку. Просто. Каприза ради. Он такой талантливый. И…

***

- Привет!

Московский гость распахнул в стороны длиннющие тощие верхние конечности. Было бы брюшко – походил бы на паука, завидевшего муху. Если ему под одежду засунуть подушку… Готовый кровопивец в ожидании добычи. Даже грим не понадобится.

- Здравствуй.

Лина не рассчитала шага, впечаталась лицом в тщедушную грудь. Настолько теплой встречи она не планировала. Игоречку же это понравилось. Он притянул добычу, крест-накрест захлестнув свои удивительные гибкие лапки на спине у Лины. Поцеловал в макушку. Пошутил.

- Не съем, не вырывайся. Вкусно пахнешь, Полина. Что-то очень сладкое… Чем душилась?

- «Марусей».

- Ах. Зайцевский парфюм.

- Верно.

Наконец разомкнул объятия слишком похожие на удушение жертвы.

- Ты похорошела, лапушка.

- Спасибо.

- Брючки славные какие.

- Нравятся?

- Ни разу тебя в брюках не видел.

- Ну…

Лина слегка обалдела. Успела уже подзабыть необыкновенную внимательность Игорька к разным деталям. Махнула ладонью, ерунда мол, не стоит и речь об этом вести. Столичный гость подхватил девушку под локоть, повлек за собой к окну.

- Вон тот столик наш.

- Замечательно.

В голове у Лины ожили строчки из детской сказки. Вдруг какой-то паучок, нашу муху в уголок, уволок. Ну и так далее.

- Чем тебя угостить, дорогуша?

- Кофе, если можно.

- А еще? Вот меню, загляни. Девушка!

Голос у него был вальяжный, барский и ласковый одновременно.

- Что вам?

У столика выросла симпатичная официантка. Лина с маниакальностью настоящего невротика, отметила, что ножки у нее замечательные. Вот счастливица. Мини юбка, каблучки…

Игорек попросил два кофе и фруктовый салат. Официантка неторопливым шагом поплыла исполнять заказ. Худой юноша прокомментировал.

- Не умеют у нас работать. Я обслуживающий персонал имею в виду. Такое ощущение, что клиенты для них – помеха.

- Ага. Приперлись, расселись и отвлекаем от важных дел.

Игорек щелкнул пальцами, словно поставил в воздухе восклицательный знак.

- Мне надо на минуту отлучиться. Не скучай. Вернусь – расскажу кое-что забавное.

Поднялся, заструился тонким гибким телом между столиками по направлению к туалетной комнате.

Попадья смотрела ему в спину, а думала о своем, о девичьем. Явно же не герой ее романа, коллега или приятель в лучшем случае.

Без громкого и несколько аффектированного щебетания Игорька стало намного тише. Звяканье ложек, негромкая беседа за угловым столиком, шум проезжающей за окном машины. Все сразу наполнило пространство.

И тут в баре включили радио.

Мурлыкающий, всем Заранском нежно любимый или страстно ненавидимый, равнодушных почти не было, голос Андрея Богатырева, представил гостью сегодняшней программы. Которую ведущий предложил угадать слушателям.

Девушка смеялась в микрофон. Андрей задавал вопросы о том, какой цвет предпочитает его собеседница, какую группу чаще слушает…

Внезапно зазвучали стихи, мгновенно завладевшие вниманием Попадьи.

- Я не звезда в дешевом шапито.

Не уличный оборванный скрипач.

Не дорогая куртизанка. Не лейб-врач.

И не швейцар, не подаю пальто,

Не открываю перед вами дверь.

И не служу в обшарпанной конторе.

Я кошка дикая. Я камышовый зверь.

Вы верите? Я просто ваше горе.

Попадья глотнула слишком много кофе и закашлялась. Стихи ударили ее, едва не уронили со стула. Бывает такое?

А незнакомый молодой женский голос продолжал.

- Хотите еще?

- Да, конечно!

Немедленно отозвался Богатырев. И одновременно с ним закивала Лина.

- Я спасаюсь от холода бегством.

Между спин равнодушных, мрачных.

Мне бы ласки глоток – согреться.

Но глаза, как и души – прячут.

Я бегу, спотыкаюсь, хнычу.

Я ищу теплый взгляд – дурная.

Не хочу быть ничьей добычей.

Замерзая…

В студию наконец дозвонились, с воплями узнавания.

Андрей подтвердил, что, да, разумеется, рядом с ним наша дорогая Наталья Майлсон.

Слушатель передавал приветы родным. Богатырев его беззлобно подкалывал. Поэтесса заливисто хохотала.

А в сердце Попадьи пульсировали строчки.

- Я бегу, спотыкаюсь, хнычу. Я ищу теплый взгляд – дурная… Не хочу быть ничьей добычей. Замерзая…

Программа продолжалась, Андрей включил какой-то модный хит, к своему месту за столиком рядом с Попадьей вернулся Игорек.

Стихи все не отпускали. И первые реплики спутника пролетели мимо сознания Лины.

Кажется, Игорек рассказывал про конфликт с кондуктором?

- Представляешь? Нет сдачи, не может мне продать билет, разве это моя вина? Что я вынужден ехать зайцем?

Полина с трудом очнулась, ответила тактично, так она надеялась.

- Понятия не имею. А ты как считаешь?

Стихи не возвращались. В программе Андрея настало время популярных песен. А жаль. Полина согласилась бы послушать Майлсон.

Видимо, настроение соответствовало.

- Кошка дикая. Дурная. Замерзая…

Игорек скорчил брезгливую рожицу.

- Был я час назад в магазине обувном…

Лина фыркнула.

- В каком?

- В универсаме, отдел спортивный… Стоят три девочки. Собрались кучкой. Щебечут. Щебечут. Щебечут. Я же вежливый, правда?

- Да.

- Спрашиваю ласково, лапочки, а можно ли мне посмотреть вон те тапочки? А? Кто-то из несвятой троицы бурчит через плечо, что мол да, само собой, можно. И – все. Повернуться, подойти, подать? Нет. Ни за что. Они себя уважают. Они не прислуга. И, вообще, важным разговором заняты. Я жду. Я ведь не только воспитанный, но и терпеливый тоже. Ты знаешь.

- Угу.

- Девушки продолжают щебетать. Я сажусь на прилавок. Он у них не стеклянный, а стол канцелярский обычный перевернутым стоит. Сажусь, значит, ножки свешиваю вниз, молчу. Девушки перестают чирикать и все вместе на меня набрасываются. Я их перебиваю. Говорю, вот и славно, удалось привлечь ваше внимание, Пульхерии вы мои ласковые и внимательные. Теперь то тапочки покажете?

Лина улыбалась. Представила смятение и злость на хорошеньких личиках молодых дурочек, поневоле стало смешно. Игорек подмигнул.

- Перемерил я десять пар тапочек. Долго. Старательно.

- И не купил?

Лина захохотала.

- Нет. Не купил. Не понравились.

- Молодец. А если бы девочки работали по-другому?

Игорек посмотрел Лине в глаза, пристально, серьезно. Задумался на секунду.

- Скорее всего, без обуви не ушел бы. Не так и плохи были, тапочки. Признаюсь. Это я по душевной злобе своей, немного нагадил красавицам.

Лина взяла принесенный официанткой кофе, поблагодарила рассеянно. Отпила глоток. Поперхнулась. Вскрикнула возмущенно.

- Девушка, он – что у вас, растворимый?

- Да. А что такого?

Игорек захихикал. А спустя секунду захохотал. Сам себя, перебивая, подытожил.

- Она нарочно! Как наглядный пример моих жалоб на обслуживание. Это иллюстрация такая. Ясно тебе?

Официантка обиделась. Что за привередливые клиенты ей попались? Игорек величественно не обратил внимания на пофыркивания и злющее выражение личика.

- Яснее не бывает.

Посидели еще полчасика. Растворимую бурду Лина пить так и не стала. Не слишком давно, и полу года не прошло, ее подсадили на настоящий кофе. Одна из самых богатых клиенток научила уму-разуму. Целый ритуал. Смолоть зерна, да в хорошей турке приготовить. Чтобы аромат клубился по кухне дивными волнами, накрывая с головой и придавая бодрости еще до того, как первый глоток сделаешь.

Ладно. Не будем придираться.

Лина стоически поковырялась в салате. Уничтожила порцию мороженого, выслушала еще пяток историй про травмирующее нежную душу Игоречка общение: с продавцами, кассирами, уборщицами в стоматологической поликлинике, и т.д. и т.п.

Обратила внимания на то, что чаевые официантка получила нормальные, процентов десять от счета, не меньше.

- ?

- Я щедрый сегодня.

- Окей. Твои деньги.

- Точно.

Прогулялись немного по улице имени лысого старикашки, в которого превратился славный кудрявый ангелочек-гимназист Володенька.

Игорек сказал между делом и таким ласковым голосом, что хоть вешайся.

- Полина, лапочка, а кто тебе голову оформляет?

- Да я не особо стригусь. Так, подравниваюсь немножко.

Игорек погрустил картинно, повздыхал.

- Мне больно смотреть на это. Больно!

- Что, так плохо?

Изумилась Полина. Игорек всплеснул худыми лапками. Завопил, застонал.

- Как может быть плох или не плох, пардон, жидкий хвостик? Как? Я тебя спрашиваю! А? Он просто тебе не подходит. Он тебя уродует.

Лина разозлилась.

- А что ты предлагаешь, талантливый наш? При моих прямо скажем не густых и тонких волосах?

Игорек расцвел. Прильнул к девушке боком, наклонился, положил тонкую ладонь на плечо, защебетал радостно. Он был в своей стихии.

- Стрижку короткую с выбритым затылком, косой рваной челочкой, мужскими висками. У тебя хорошая форма черепа, я бы это использовал. Я бы это использовал, знаешь как? Креативно.

Лина даже остановилась. Подняла ладонь, провела по голове. Жест был вызван нешуточным удивлением. У нее и что-то приличное во внешности? Быть того не может. Покосилась снизу на столичного искусителя.

- ?

- Да, красивая, немного яйцевидная голова. Признак немалого ума, между прочим. А этот твой… хвостик… Он, как бы…

- Не вполне?

- Совсем не твое. Честное слово. Хочешь, приведу в божеский вид, совершенно бесплатно, по старой дружбе?

- И когда это мы были друзьями, Игоречек?

- В моем Заранском прошлом, лапочка.

- А…

- Б. Согласна?

- Ну…

- Телись быстрее, дорогуша. Некогда мне. Человек я занятой.

- Креативно, значит подстрижешь.

Лине понравилось словечко. Надо спросить у Георгины, что именно оно означает.

- Конечно. Я ведь талантливый мальчик.

Оба знали, что Игорек говорит правду.

Глава десятая

Войдя в роль доброго самаритянина, господин столичный мастер, затащил Лину к себе домой за инструментами. Переступив порог, огляделся. Заявил удовлетворенно.

- Мамы нет. Чудесно, никто не помешает спокойно поработать.

- Ты же на неделю приехал, не больше. Неужели с собой приволок?

Поразилась маникюрша.

Игорек почти оскорбился.

- Конечно. А куда же я без своих ножниц? Как ты себе это представляешь? Чужими инструментами пользоваться?

Вскинул бровь, зыркнул строго. Во взгляде его сверкнуло нечто особенное. Лина решила, что мальчик вырос в мастера, и прекрасно это знает. Гордится собой таким крутым и талантливым, заслуженно зарабатывает. Но! И это «но» дорого стоило, Игорек удовольствие от процесса получает нешуточное! Свое дело обожает всерьез, без притворства.

- Молодец.

- Что?

- Молодец, ты, Игорешка. Тащишься от того, чем занят. Завидую.

- А разве у тебя не так?

Поразился юный ас. И ресницами длинными удивленно захлопал. И с жалостью на Полину сверху вниз посмотрел. Девушка ответила после коротенькой паузы.

- У меня, Игоречек все по-другому.

- Так меняй! Меняй все. Жизнь то ведь у тебя одна.

- И?

- И надо прожить ее как следует. С огоньком, с удовольствием. Работать и мучиться? Что за ужас?!

- Нет. Нет.

Лина похлопала приятеля по узкой ладони, которая ненавязчиво прилегла ей на плечо. На правое. Легкая, прохладная, с длинными пальцами. Как такую кисть называют разные хироманты? Артистическая, кажется.

Красиво подстриженной головой Игорек покачал. Интересно окрашенные прядки встрепенулись, будто райская птица крыло расправила. И вновь прическа улеглась – волосок к волоску. Шевелюра у него такая – сказочно послушная? Или настоящий ас над ней потрудился?

- Не понимаю тебя.

Девушка ответила медленно, вдумчиво, объясняя пункт за пунктом.

- Работа меня не тянет, Игорешка. Наоборот. Я из дома убегаю с удовольствием. Коллектив приличный. Начальство сносное. Знаешь же, какие долб… бывают. Нет, у нас с этим нормально. Да ты сам многих помнишь. Ты ведь начинал в «Чародейке».

Вспомнила маму, отца и вздохнула. То ли выпустила пальцы Игоря, из капкана своей цепкой хватки освободила, то ли стряхнула с плеча помеху. Так сразу и не разберешь. Игорек задумчиво посмотрел на свою руку. Как на чужую. Секунду назад ее стискивали, теперь повисла никому не нужная. Тяжелая, скучная верхняя конечность. Пошевелил пальцами. Сказал задумчиво.

- Ты о личной жизни…

Это прозвучало настолько тягостно, что Лина поежилась, но ответила честно.

- Да.

- Ты… Ты представить себе не можешь, лапочка, как хорошо я тебя понимаю. Можно сказать, до глубины души.

Лина вскинула глаза, даже подпрыгнула на табурете. Игорек движением худой, но сильной лапки, прибил ее обратно к сиденью.

- Не крутись, мешаешь.

Защелкал ножницами, замурлыкал себе под нос что-то смутно знакомое, вроде темы из старого французского фильма. Точно. Лина на минутку расслабилась, и едва на шлепнулась на пол, услышав следом задумчивое.

- Хорошо понимаю тебя, Лина. У меня всегда были проблемы с личной жизнью. Всегда. Я ведь гей. Знаешь что это такое, дорогуша? Люблю мужчин.

- Ты…

- Скажешь педик – придушу, или зарежу.

Лина прикусила губу, перевела дыхание. Минут двадцать никто не произносил ни слова.

Ножницы пели серебряную песню над макушкой и затылком девушки. Игорек работал вдохновенно, это чувствовалось. Тяжелый разговор и признание не отвлекли его, не помешали процессу. Тонкие пальцы погружались в мокрую растрепанную шевелюру Лины, отделяли прядь за прядью.

- Игоречек…

- Не бери в голову! Мастерам обычно не везет в личной жизни.

Видимо он бодрил себя подобными размышлениями. Лина не стала спорить.

- Вот так. Еще минутку, дорогуша. Думаю, что челочку срежу поострее, выйдет лучше. И с затылка сниму побольше. Кстати, ты становишься похожа на мальчика…

- Игоречек. Игоречек. Я…

- Что, лапочка?

- Я думаю, что ты знаешь, о чем говоришь. Что личная жизнь для тебя была мучением. Думаю, что ты меня понимаешь. У меня ведь все тоже было не сахар, хоть и по другой причине. И, я… ценю твою откровенность. И…

- …

- И…

- …

Пальцы соприкоснулись и сплелись. Лина пожимала худые ладони. Поглаживала ласково.

Ножницы упали на пол со звоном. Игорек шмыгнул носом, чуть склонился, прижался лицом к мокрой макушке Полины. Затарахтел.

- Никому здесь не говорил, никогда. Ни разу. Даже маме и сестре. Я… Я всегда трусил. Это такой ужас, Полина. Когда ты никому не можешь верить. Когда ждешь пинка и боишься услышать что-нибудь жуткое. Я… Я так мучился. Уехал поэтому. Понимаешь?

Отстранился. Наклонился. Подобрал ножницы. Быстро вытер руками лицо. И заговорил совсем о другом. И абсолютно другим тоном.

- Давай уложу все, посмотришь, что получилось. Ладно?

- Ладно.

Случайно бросившая взгляд на пол Лина едва не завизжала от ужаса, такое количество своих волос заприметила. Неровные прядочки лежали светлыми кучками. Кучек этих было немало, что наводило на мысли тревожные, вернее почти панические. Парикмахера сие не колыхало, он о другом беспокоился. Спросил тихо.

- Мы? Мы ведь по-прежнему друзья?

- Игорь!

- Спасибо.

Несколько минут надсадно жужжал старый фен. Игорек возился с шевелюрой Полины. Бормотал про себя разные непонятности. Щедро брызгал лаком. Выпрямился. Отошел на шаг.

- Вот зеркало. Гляди.

- О!!!!!!!!!!!!

- Что такое?

- Нет!!! Игоречек, что это такое??? Что? Это и называется креативно? О!!!!!!

- Лина?

- У!!!!!

- Лина!

- О-е-е….

- Лина… Тебе не нравится?

- О, бл…!!! Я похожа на ощипанного воробья…

- ?

- Оху…!

- Лина! Ты ругаешься?

Совершенно обалдевшая, чуть-чуть сбитая с гребня волны его вопросом, Лина медленно вдохнула, выдохнула и перешла с крика на зловещий шепот.

- Ругаюсь ли я? Ругаюсь ли я? Нет!!! Еще не начинала. Нет, стой. Стой. Дай мне минутку с мыслями собраться, скажу все, что думаю по поводу твоей гребаной кретивности.

- Креативности. Кре-а-тив-нос-ти. От слова креатив.

- Кретинизм! Это кретинизм!

- Спасибо. Ты абсолютно не права.

В голосе Игоречка звенели сосульки. Но Лину это не проняло. Она продолжала горевать.

- Боже мой, я и не подозревала насколько уродлива… Вот уж открыл девушке глаза на правду. Вот уж удружил. Благодетель хренов.

- Лина! Какие грубые вещи ты говоришь.

- То ли еще будет.

Пообещала она многозначительно.

***

Разругаться вдрызг не получилось. Спохватившись, Лина запретила себе истерить. Волосы дело наживное. Отрастут как миленькие. Вопить на Игоречка, распахнувшего перед ней душу, показалось штукой гадкой и неуместной.

Возьмет, дурачок, и обидится насмерть. Жалко.

- Знаешь, может, все не так уж и плохо.

Выдавила она из себя первое почти дипломатичное замечание. Игоречек, само собой, дулся.

Хранил угрюмое молчание. Но глазки из-под длинной челки вскинул, один внимательно-сердитый взгляд на Лину бросил.

- ?!

- На самом деле. Привыкла к себе другой. Вот и… испугалась. А ведь зря…

- ...

- Ладно, я похожу, присмотрюсь, потом вынесу окончательный приговор.

Игорек вздохнул, выпрямился и процедил надменно.

- Твое дело. Можешь, если хочешь, попросить, чтобы кто-нибудь из твоих салонных куриц все переделал.

Лина прикусила губу. Исправить? Это? Сбритое местами почти до самой кожи? Ну, если только окончательно налысо… Вот попала, так попала.

Блин. Блин. Блин!!!

Сдержалась еще раз. Нет, решительно, у нее стальные нервы. Она все может. Удалось вполне нормально попрощаться, Игорек сделал вид, что простил. Пора было бежать домой, проклиная удружившего приятеля, со всеми его ножницами, откровениями и креативностью.

- Фак! Фак! Фак!

***

- Гера. Гера, как хорошо, что ты дома! Как здорово.

- ??

- Гера. Взгляни на меня хорошенько.

Обижаясь на сестру во многом и всю жизнь, Лина однако же была уверена в ее вкусе. Если Георгина приговаривала фильм, книгу или концерт, впоследствии, иной раз пять лет спустя – самые продвинутые критики твердили тоже самое.

Она никогда не ссылалась на чужое мнение. Не боялась пойти поперек течения и жестоко обругать любой сиюминутный так называемый шедевр.

Чувство прекрасного Георгину не подводило.

Словно внутри у старшей сестры был вмонтирован хитрый приборчик, похожий на компас.

Стрелка металась по кругу от сектора к сектору, снабженных оценками: мерзость, пошлость, отвратительно, плохо, почти сойдет, сойдет, не ужас, терпимо, так себе, нормально, хорошо, очень хорошо, стильно, прекрасно, замечательно, шедевр. И все в таком духе.

- Гера.

- Что?

- Посмотри внимательно. Как я выгляжу?

Было заметно, что старшая удивлена. Чуть сдвинула брови, поправила очки, подтащила младшую к окну, повертела в разные стороны, остановилась, отошла на шаг, хмыкнула.

У Лины противно забурчало в животе. Сейчас, сейчас, как припечатает, как выскажется – мало не покажется. Вновь искательно и жалко, посмотрела в холодные глаза. Будто время потекло вспять и ей лет пятнадцать, не больше. А мнение старшей сестры обжалованию не подлежит.

- Ну?

Голос у Георгины звучал задумчиво. Она не резала категорично и жестко по обыкновению, а размышляла вслух.

- Знаешь, не представляла тебя такой. Никогда.

- Гера…

- Неплохо. Только макияж нужен новый. И гардероб придется перетряхнуть.

- Правда?

- Оказывается, у тебя красивая форма черепа. Никогда не замечала… Стрижка невероятно стильная, дорогая. Но к такой голове нужны гордая осанка и другие глаза.

- ??

- Решительный, умный, веселый взгляд напрашивается. Понимаешь, о чем я?

- Нет.

Георгина улыбнулась.

- Твоя прическа транслирует примерно следующее. Вау! Я современная, уверенная в себе личность. Знаю себе цену. И она немаленькая. Да. Примерно так.

Лина пропустив мимо ушей последние слова, шлепнулась мимо кресла. Чуть попу не отбила. Охнула пару разиков. Скособочилась, потерла ушибленное место.

Георгина вздохнула, отвернулась и вышла из комнаты. Неуклюжесть окружающих ее раздражала.

Спросить, а не сильно ли больно младшей? Ну, это была бы не Георгина.

***

С внутренним содроганием Лина натянула бордовую водолазку. Черная длинная юбка, черные ботинки. Черный же плащик. Но! Это последнее было самым важным. Пурпурные губы и ногти. Темно серые тени, черная тушь. Замерла разглядывая свое отражение, невольно вслушиваясь в журчание воды.

Мама уже час, как плескалась в ванной. В тесной прихожей другого места для зеркала не нашлось, только дверь санузла. Без вариантов.

- Киска.

- Что?

Георгина незваная, негаданная вышла из кухни с крошечной чашкой кофе в руке.

- Киска, все хорошо. Все, кроме…

- ?

- Взгляда и осанки! Ты сутулишься, как побитый Бобик!

- Ну, уж. Скажешь тоже.

- И повторю. Как этот жалкий песик.

У Анны Петровны - соседки снизу, в квартире обитала желтенькая крошечная дворняжка с тонкими кривыми лапками и выпученными карими глазами.

Бр-р-р. Редкая страхолюдина.

Выдаст же Георгина. Безжалостная. Великолепная. Легко ей так говорить.

- А что делать? Если я такой родилась?

- Расправить плечи и улыбаться.

- Издеваешься?

- Ни капли. Да, не красавица.

Лину передернуло.

- Спасибо.

- Ну и что? Мы, помнится, однажды с тобой обсуждали эту тему. Надо играть с теми картами, которые есть на руках. А не скулить о несбыточном. Не красавица. И что теперь? В петлю нырнуть?

Для Георгины дома, а не на работе, это была чрезвычайно длинная речь. Редко она пускалась в откровения, еще реже – учила жить. Лина спросила осторожно.

- Думаешь, если я выпрямлюсь и буду… буду…

- Увереннее.

Помогла сестра.

- Увереннее. То… Не так уж и плохо получится?

- Само собой. Сейчас почти хорошо. Стать вполне привлекательной, миленькой, тебе никто не запрещает. Если очень захотеть…

- Можно в космос полететь.

Непочтительно перебила младшая. Георгина вздернула подбородок, отпила глоток кофе с таким видом, будто в пустыне находится и рядом ни одного лица человеческого не наблюдает, а тем более никаких родственников вокруг нет, и не было.

Отвернулась. Удалилась. Остановить ее, и упросить продолжить речь, было уже нереально. Хоть на коленях ползай. И что Лина не смолчала? Идиотка болтливая. Дернули за язык не вовремя. Такой шанс пропал.

Такой шанс.

Шанс.

Тьфу! Не сдержалась.

Если кто и знает секреты женские всевозможные, так это сестра старшая, дорогая и умная. Нет, младшей еще учиться и учиться. А она моменты теряет. Не дура ли?

Пошла на работу. Раскрыла черный зонт. Нырнула в дождливую стену, отделяющую подъезд от улицы.

Шлеп. Шлеп.

Брызги во все стороны.

Сегодня октябрь не собирался притворяться хорошим теплым месяцем. Пронизывающий ветер, вырывающий зонт из рук, глубокие лужи. Всю ночь хлестал ливень. Отсюда и потоки воды на дорогах. Хмурые лица людей. Грязные машины, забрызганные бока троллейбусов и автобусов.

Заранская осень во всей красе.

Шлеп.

Шлеп. Шлеп. Шлеп.

Девочка быстро идет. По сторонам не смотрит.

Раз. Два. Раз. Два.

Взгляд себе под ноги, чтоб в какую нежданную яму, полную воды не провалиться по самое не могу.

Салон располагался чуть дальше ее прежней работы. Разница составляла минут пять торопливого пешего хода. Лину это не особенно угнетало. Да и выбора не было.

Изредка, всего несколько раз, Вадим подбрасывал ее в «Чародейку», или вечером забирал обратно на своем «Жигуленке». В этом случае дорога занимала всего четыре минуты. Лина по часам засекала.

Шлеп. Шлеп. Шлеп.

- О, гадство!

У самой зебры зонт внезапно вырвался, вывернулся наизнанку. Толпа побежала на зеленый сигнал светофора, а Лина вынужденно отступила на шаг назад, чтоб не снесли, не затоптали добрые сограждане.

Дождь с гадливой радостью полился на лицо, макушку, за шиворот тоже натекало немало.

- О, нет.

Не без труда укротив взбунтовавшийся купол, туго натянутый на спицы, Лина шмыгнула носом.

Все. Попала. Мокрей, чем мышь в известной поговорке. Кстати, а при чем здесь грызун? Откуда взялось такое странное выражение? Не мокрый бурундук. И даже не мокрая крыса, а именно мышь? Придумает же народ.

Вода, щедро налитая сверху в вырез плаща медленно, это лишь усиливало пытку, распределялась по телу. Коротко стриженные волосики прилипли к черепу. Прощай укладка! Эффектно явиться на работе в новом образе не получится, как ни старайся. Блин!

Блин!

Блин.

Оладушек подгорелый.

Дождь прекратился в одну секунду. Как по волшебству. Только что лило. И все. Оп!

Сквозь разрез в сером облачном месиве выглянуло абрикосовое солнце. Яркие блики заплясали на лужах.

Прохожие, не успели перестроиться, осознать стремительныеперемены и продолжали спешить по своим делам, спрятавшись под зонтиками. Преимущественно черными, клетчатыми и темно-синими. Лина дала себе слово купить что-нибудь более оптимистичное. Оранжевого цвета, например. Или розового.

Сложила зонт двумя резкими движениями. Встряхнула мокрой головой. Ругнулась негромко.

Не сдержалась девушка. Бывает.

Молодой мужчина, стоявший слева от нее, хлопнул своим кнопочным зонтом. Пижонство все-таки. Щелчок кнопки – открывается. Второй щелчок – послушно убирается. Чуть повернулся к Лине. Носатый какой! А подбородок волевой, выпирающий.

С такой внешностью пирата играть, или разбойника.

- Фи, девушка. Фи.

Это он ей? Лина рассвирепела. Сигнал как назло был красным.

Красным.

Краснее не бывает. А она, дурочка кривоногая из принципа переходила дорогу по правилам. Несколько месяцев уже. С какой стати?

Наслушалась от Вадима резких комментариев насчет тупых баб, лезущих внезапно под колеса. Старательно воспитывала в себе новые привычки.

А этот носатый…

Выискался. Верзила. Замечания будет ей делать.

Просили тебя? Ну и не лезь.

Ярость ворочалась внутри, рычала, принимая боевую стойку. Наброситься! Разорвать на клочки! Немедленно!

- За собой следи! Понял?

- Это вы мне?

Повернул голову. Плавным медленным движением, с высоты своего почти двухметрового роста глянул внимательно, насмешливо.

- Да!

Накопившаяся дурь лезла наружу как паста из открытого тюбика, на который наступили.

Назад, как ни старайся – не затолкаешь.

Выкать и вести себя политкорректно Лина просто не могла. Сейчас.

- Мне?

- Тебе.

- Кто вас воспитывал?

От злости и обиды, Лина присвистнула. Сначала коротко. Потом в три раза громче и резче.

У мужчины на лице нарисовалось конкретное такое замешательство.

И Лина с наслаждением, полностью игнорируя собирающихся переходить дорогу и скапливающихся рядом людей, засвистела едва ли не во всю мочь. Фраза была не лишена музыкальности. Нечто вроде посыла: «Ступай себе, ступай себе на… Ступай себе, гад»!

Очень вовремя зажегся долгожданный зеленый. Лина рванула по переходу.

- Девушка. Эй, девушка?!

- …

Заинтересовался? Жираф! Столб фонарный!

- Девушка!

Лина повернулась.

Толпа обтекала их с двух сторон.

Мужчина улыбался. Что ж. Тип самонадеянный. Думает, передумал, позвал, а она и рада знакомиться? Хвостиком вилять услужливо?

Сложила пальцы правой руки самым неприличным образом. Вздернула вверх. Чуть не в длинный нос сунула. Так тебе и надо, каланча пожарная.

Глянула в карие блестящие глаза. Ага. Проняло.

И засвистела откровенно пренебрежительно.

Помчалась прочь. Уже тише и спокойнее выводя мелодию сквозь стиснутые зубы.

Некогда ей. Некогда.

Надо еще себя в порядок привести.

Спасибо зонтику. Придется торопливо подсушить голову. Юбку почистить. А через полчаса первая клиентка.

- Девушка…

Догнал. Идет справа. Смотрит сверху вниз и продолжает улыбаться.

Лина не успела ответить. С дороги оглушительно бибикнул знакомый «Жигуленок».

Попадья хмыкнула гордо. И прямо по газону, по грязи неимоверной, эх – пропадай подол юбки и колготки! - свернула в сторону.

Три шага.

Хлюп. Хлюп. Хлюп.

Вадим открывает дверь. Чмокает в подставленную щечку. Смотри, жираф, смотри. И мы не лыком шиты.

У тебя зонт фирменный, джинсы клевые, куртка настоящая, «найковская».

Лина знала толк в вещах. А у нас зато ухажер с машиной. Понял?

- Привет, лапуся.

- Привет.

Долговязый незнакомец пошел своей дорогой. Ага! Оглянулся. Так ему и надо!

Лина уселась на сиденье, но не успела задать ни одного вопроса, не успела даже как следует обрадоваться. Вадим напустился с упреками.

- Э!!! Да ты мокрая насквозь. У меня чехлы новые. Все измажешь сейчас. Лина, ну, блин, с тебя же течет! Льет прямо!

- Знаю.

Любезный друг вырулил на середину дороги. Высказался бесцеремонно и сердито.

- Вот так всегда. Налетела.

- Что?

- Я тебя на перекрестке высажу. Добежишь.

Он не спрашивал. Он констатировал.

- Добегу?

- Да всего несколько шагов.

- Вадим.

- Что?

- Я тебя две недели не видела. Ты не хочешь, чтобы я тебе домой звонила. Я не звоню. Но ты сам, хоть бы раз набрал.

- Я набирал.

- В конце сентября! Десять дней назад! Вадим.

- И что? Я был занят.

- Две недели.

- Да.

Лина прикусила губу, примолкла. Съежилась. Жизнь только что сверкнувшая радостными красками, вновь навалилась серой тяжестью.

Вадим смотрел на дорогу. Ни одного даже косого взгляда на нее. Ни одного. Говорил скороговоркой. Лина улавливала обрывки фраз.

- …не мог. …совсем замотался. Еще ты будешь дуться. Только этого не хватало. Скоро позвоню. …как только разгребу завалы. Может, завтра.

- Хорошо.

Пусть она похожа на мокрого воробья или на ощипанную курицу. Пусть. Ведь все едино не заметил новой стрижки. Не обратил внимания. Факт.

- Ну, не злись, лапуся.

- Я не злюсь.

Вадим притормозил, как и обещал, на перекрестке.

- Давай, давай, шевелись.

Лина выбралась из машины. Старательно захлопнула дверь. Целая наука. Слишком много силы приложишь – Вадим будет ругаться. Слишком слабо – придется закрывать по новой. Ну? Получилось. Почти идеально. Без оглушительного стука. Четко так. Раз и все.

Лина была готова успокоиться и расслабиться. Посмотрела через плечо. Вадим махнул рукой и сорвался с места, как ошпаренный, словно за ним гонятся.

Грязь из-под заднего колеса плеснула на юбку и плащ.

Лина вздрогнула, будто по лицу схлопотала.

***

На работе стрижку оценили должным образом, то есть кто во что горазд.

Охамили. Пожали плечами. Дескать, ничего особенного. Холодно похвалили.

А Леночка и Юля, самые крутые, высокооплачиваемые мастера с лучшими клиентами, долго крутили перед собой во все стороны. Вздохнули откровенно завистливо.

- Класс.

- Эх, и здорово.

- Кто делал?

Последние замечания были даже приятны. Призналась, что Игорь Савин вчера час колдовал над ней.

- Ух ты. Ага. Ясно. Да, он может.

На два голоса заныли девчонки.

- А ты не знаешь, сколько ему сейчас платят? Ну, в Москве. А?

Лина ответила честно.

- Не в курсе. Ей богу.

Фиг два они ей поверили. Решили, что темнится.

Игорь почти три года, как покинул родные Пенаты, а до сих пор о нем помнили. До сих пор сплетничали на его счет, перемывали кости и завидовали.

Лина едва-едва успела привести себя в порядок и присесть за столик, как ворвалась встрепанная, шумная, очень красивая Жанна Касимовна. Одна из самых щедрых и постоянных клиенток.

- О, Линочка. Что это с тобой?

- Смена образа.

Жанна Касимовна шаловливо погрозила пальчиком.

- Влюбилась? А ты не влюбляйся. Нельзя. Пусть они в нас по самые ушки. А мы ни-ни! Никогда.

Честно ответив что пожалуй, есть такое дело, влюблена, но уже давно и постарается исправиться, Лина изрядно повеселила клиентку.

Дело спорилось.

Как и всегда: мастером все оставались довольны. Кроме самого мастера, разве что…

***

Игорек уехал, больше не увиделись. Созвонились два раза. Он продолжал немножко дуться. Лина плюнула на это. Не до того было.

Папа завязал и ушел. Новость сообщила нервная, время от времени истерически хохочущая мама.

- То есть как?

Не поверила Попадья. Уточнила еще раз.

- В смысле?

Мама оторвалась от тарелки с борщом. Глаза у нее были еще краснее и квадратнее, чем знаменитое полотно гениального Малевича.

- В прямом! Ушел! Не могу. Ха-ха-ха. Ушел. Ушел. От меня. От нас. Представляешь?

Георгина, что за ней водилось чрезвычайно редко, была не накрашена и не причесана, курила у форточки. Лина села на табурет помотала головой.

- Не могу поверить.

- Не моги.

Обиженно поджала губы мама.

- Как ушел? Куда?

- К хабалке своей. Завел мымру. Сказал, что уже давно познакомился, но пил. И, значится, был не нужен. А теперь все. Ха-ха-ха. Уходит окончательно. Еще бы. Она вдова. Гараж. Машина. Свое то добро все спустил, тварь поганая.

В словах мамы некая правда имелась. Хоть «Жигуль» и угнали в свое время, а вот гараж папа пропил. Без дураков.

Георгина выбросила остаток сигаретки. Проходя мимо, почти ласково похлопала младшую по спине.

И, вот уж чего не случалось никогда, чмокнула в макушку. Лина обалдела. Замерла.

А Георгина продолжала вести себя непривычно. Наклонилась через голову сидящей Лины к столу, заглянула Клавдии Петровне в глаза. Сказала четко.

- Все хорошо, мам. Все просто замечательно.

- То есть?

Поразилась родительница.

- Нам очень повезло. Главное сейчас – развестись.

Мама охнула. Старшая дочь продолжала безжалостно.

- Развестись! Выписать его из квартиры, и не пускать обратно. Никогда. Ни за что.

Мама заплакала. Беззвучно и тонко, будто пятилетняя перепуганная насмерть девочка.

Зажимая рот обеими ладонями. Покачала головой, не соглашаясь.

Кривая улыбка Георгины была ужасна.

Голос тих и холоден, как скальпель у горла.

- Сделаешь, как я сказала. Ясно?

- У-у-у.

- Ясно?

- У-у-у.

Полина не могла поверить своим глазам!

Георгина нависала над матерью, как гора, готовая обрушиться. Ухватила профессионально крепкими пальцами за пухлое плечо, стиснула не чинясь.

- Я жду ответа. Ясно тебе или нет?

- Да.

- Вот и славно.

Лина оцепенела. Этого не может быть!

Из дверей – Георгина вышла в зал – донеслось почти весело.

- В два раза меньше забот у киски будет.

На пару минут мама сгорбившись застыла над остывающей тарелкой борща. Потом вздохнула, взяла ложку, проглотила, съела вторую, перестала плакать.

Потянулась за хлебом и перцем.

Зато Полина едва не разревелась.

Глава одинадцатая

Папа. Папа. Папочка.

Как же так могло получиться? С тобой? С нами? Почему ты превратился в равнодушное вечно пьяное чудовище?

Почему мы тебя нелегко, не сразу, но – возненавидели? Перешагивали через тело, лежащее в прихожей и когда про себя, а когда и вслух приговаривали.

- Свинья! Сволочь! Лучше бы ты сдох!

Почему тепло улетучилось из дома? Почему и ты, и мама стали так равнодушны к нам?

Почему сейчас ей ничего не нужно кроме жратвы и телевизора? А тебе кроме – бухла? Ну, почему? Почему? Ведь она мама. Была. А ты? Кто ты был? И кем стал?

Папочка, я не могу понять. Не могу! У тебя же золотые руки. Все это знают. Все так говорили. Ты же все что угодно умел. Папочка. Как это случилось?

Папа. Папочка. Пожалуйста. Ну, пожалуйста. Пусть все вернется. Вернется и станет как раньше.

Чтоб ты приходил домой с пакетом покупок, улыбкой и вопросом шутливым.

- У, как вкусно пахнет? Это у нас? Или у соседей каких?

А?

Прокляли нас что ли?

Да? Нет?

Вспомнилось, как маленькая Лина прижималась к отцу, сидящему на диване. Пристраивала голову на плече.

Папа. Папа. Папочка.

Папа!

- Все. Я так больше не могу! Лина!!!

Крепкая рука Георгины трясет за плечо.

- О? Что?

Младшая Попова вскинулась, села и проснулась. Нависающая над ней Георгина, вот кто разбудил только что, сказала спокойнее.

- Киска. Хватит орать на весь дом. У меня от твоих воплей мигрень начнется.

- Я? Что?

- Ты кричала во сне.

Сбоку добавила мама.

- Как резаная.

- ?

- Перевернись на другой бок. И присни себе другой сон. Ясно?

- Ладно.

Лина прикусила губу. Легко ей приказывать. Присни сон! Как это может быть? Сны сами по себе. Приходят, не спрашивая. Верно?

Неожиданно ладонь сестры погладила по спине.

Потом ласково похлопала по плечу.

Моря горят. Такого не бывает.

Мама сказала что-то вредное, Георгина ее оборвала и вновь наклонилась над младшей. Приобняла. Чмокнула в висок. Сказала почти нежно.

- Спокойной ночи, киска.

- Спокойной ночи.

Пробурчала удивленная происходящим Лина. И повторила зачем-то.

- Спокойной ночи.

***

Телефонный звонок может быть самым разным. Долгожданным. Желанным. Никаким. Надоедливым. Невыносимым. Раздражающим. Неуместным. Выбирайте на любой вкус. Поскольку Лина заканчивала, но никак не могла закончить ныть, выглядела она и чувствовала себя соответственно.

Бр-р-р. Опухшая бледная лягушка на сковородке у лесной ведьмы.

Бр-р-р.

Субботний вечер был бездарно потрачен на пакостные раздумья. Ночь отметилась кошмарным сном-воспоминанием. Воскресное утро радостей вроде бы не обещало. Запланированных, по крайней мере. Нечаянные могут случиться?

Так что звонок, во-первых, вырвал Попадью из болота затянувшегося хныканья, которое само по себе, ей было не свойственно и поэтому воспринималось еще более омерзительно и тяжело. А во-вторых, она ужасно хотела увидеться с Вадимом, соскучилась. И немножко напряглась. Вдруг, и не милый друг вовсе на другом конце провода? Нужен ей кто другой сейчас? Ни капельки.

Мама спит, похрапывает. Георгина умчалась в дальние дали. То ли в ресторан с утра пораньше ее пригласили, на чашку кофе. То ли в гости. Она никогда ничего не объясняла. Но расфуфырилась, надушилась и отбыла полчаса назад, заявив на прощание, что все, что ни случается – к лучшему. Легко ей чирикать, певчей птичке, попробовала бы так же оптимистично проквакать окажись она на Линином месте. Шмыгнула носом, выдавила из себя глухо.

- Алло.

- Это я.

Ничего себе. Это в самом деле он? Вот радость.

- Привет, Вадим.

- Чего у тебя голос такой? Заболела что ли?

Не объяснять же, что папа решил завязать и вернуться к нормальной жизни, только не с ними, а в комплекте с какой-то вдовой. А старшая сестренка заставляет маму разводиться пошустрей. Вляпаешься в такой рассказ, опять расхнычешься, как пить дать. Надо это? Дешевле согласиться. Вот Полина и подтвердила коротко.

- Да. Чуть-чуть.

- Горло болит?

За все время их отношений не был Вадим таким внимательным. Лина удивилась. Буркнула.

- Угу.

- Ясно. Лечишься?

- Конечно.

- А на работу ходишь?

- Да.

- И завтра пойдешь?

- Случилось чего?

- Да так, мелочи жизни. Друг из Москвы приехал. Послезавтра ему назад. Хотел вчера руки в порядок привести. В три места заехали.

- И?

- В одном запись.

- А два других?

- Обозвал гадюшником. Сказал, что с риском для жизни маникюр делать не привык. Вот я подумал, тебя спросить. Может, выберешь окошко и примешь его?

Лина размазала остатки слез по лицу. Ясно. Вот что нужно Вадиму, оказывается. И, заметьте, сразу к ней он, отчего то не направился. Хотя, казалось бы – чего проще?

Нет, попробовал в иные двери войти. Почему? Впрочем, впрочем, где наша не пропадала.

- Подожди, я записи посмотрю.

- Окей.

Чего это с ним. Сроду Вадим никаких американских возгласов не издавал. Он с английским еще со школы был не в ладах. Лина зашуршала страничками ежедневника.

- Ни одного окна. Ни завтра, ни послезавтра.

- Лин, ну ты че. Ну, ради меня.

- Если только ради тебя. Пусть в конце дня, у меня вторая смена, к восьми завтра подходит и скажет, что от тебя. Я задержусь из-за него.

- Спасибо, зайка. Спасибо. Я знал, что ты сможешь выкрутиться.

- Не за что.

Знал он. Ну, надо же. Новость за новостью. Хотя… Если быть честной перед самой собой. Он вполне имеет право так думать. Разве она ему хоть разок отказала? Хоть в чем-нибудь? В самой малости?

***

Самодовольный болван! Индюк напыщенный! Пока Лина делала маникюр новому другу Вадима, на ум приходили выражения разные и отнюдь не хвалебные.

Змей подколодный!

Мужчина поднес близко-близко к глазам обработанную руку, внимательно изучил каждый ноготок. Лина, принимаясь за вторую лапу этой сволочи, вызверилась.

- Ну?

- А, знаешь, неплохо.

Высказался после заметной паузы придирчивый долдон.

- …

- На уровне.

Во избежание, Лина решила промолчать. На языке у нее дрались между собой – кому первому соскакивать – просто грубые выражения и конкретно матерные словечки.

Здесь случилось неожиданное маленькое чудо. Новому другу Вадима позвонили! Мобильный, а в Заранске они пока были диковинкой, запел в кармане пиджака. От неожиданности Полина подпрыгнула на стуле.

Мужчина извлек черную трубу, прижал к уху.

- Алло. Что?? Ну-ка все подробно. Внимательно слушаю.

Первый раз в жизни Лина видела настоящий сотовый телефон в реальности. Не в фильме западном, не в клипе попсовом, а рядом с собой. Надо же. До чего техника доползла. Сидишь где угодно и тебе могут позвонить.

Здорово. Здорово то как!

Пацаны об этой технической новинке много спорили. Модели называли, цены. Жуть.

Кстати, о птичках! Игоречек, на ее наивный вопрос, (просвети пожалуйста, растолкуй, что по чем) про техническое чудо, усмехнулся с видом превосходства, и бахвалиться начал, мол, у него почти половина клиентов в салон с сотовыми телефонами приходит.

Столица все ж таки, не Мухоплюйск какой заштатный.

Но сотовый это бешеные деньги! Только крутым бандитам по карману да разным директорам предприятий с министрами. Не последние люди у Полины обслуживались, но сотовым пока никто не хвастался. А этот тип ведет себя… как ни в чем ни бывало! Не пижонится. На маникюршу не косится. Говорит, а вернее орет, что-то явно по делу.

- Что ты творишь, козел?! Тебе же все по полочками разложили! Ах, Дима тебе приказал? Какой на х..., Дима?! Кто твой начальник? А?

Раздраженно выключил аппарат. В карман не убрал. Положил рядом с собой, на стол. Зло скривился. Явно задумался.

Лина осознала, что ничего в этом человеке не поняла. Возможно, мужик не выпендрежный. Грубиян, этого не отнять. Но не хвастун. Век живи – век учись.

Хотя, вдруг он просто не считает Лину объектом достойным усилий? Павлин перед каждой курицей хвост не распускает.

Полина уже пару месяцев раздумывала, а не ли купить пэйджер. Пацаны уверяли, что он обходится не слишком дорого, а польза от него существенная. Телефон ей не по карману. Да и не больно нужен!

Она не настолько важный человек, чтоб все время быть на связи. От ее решений финансовые потоки на новые русла не поворачивают. И жизнь человеческая не зависит. Пэйджером обойдется. В самый раз.

Друг Вадима принял еще один звонок. Больше слушал, чем говорил. В конце, уже отключившись, буркнул.

- Говно какое!

Умолк, нахмурившись. Повел плечами. Пробубнил что-то явно для себя самого, невнятно и быстро. Опять ругнулся.

Лина решила, что тип он все едино неприятный. Более чем!

С самого начала все пошло не так. Устроил громкую перебранку с уборщицей, которая не сразу открыла дверь. А он ведь на ступенях стоял, дожидался, когда впустят, даже стучал собственнолапно! Или собственнокопытно?

И что за дело ему до того, что салон закрыт, а его красивого принимают сверхурочно. На работе у Лины, кстати, за такие поздние визиты клиентов по головке никого ни разу не погладили.

Фак!

Следом тип обругал убогую обстановку. К несчастью его услышала задержавшаяся допоздна Валерия Павловна. Тот еще парикмахер, зато известная всем сплетница, наушница и шестерка начальства.

Фак!

Вздрюченная Лина сделала над собой героическое усилие и не высказала этому чудаку на букву «м», все, что думает о нем, его поведении и внешности заодно.

У нее была причина молчать. Веская такая: килограмм под девяносто. Вадим.

Эта птица его новый друг.

Ссориться с ним? Себе дороже обойдется. Вадим итак почти пропал из ее жизни. А про этого товарища говорил с обожанием. Пел его уму и организаторским способностям дивные дифирамбы. Увы.

- Девушка…

- Полина.

Резко перебила она.

- ?

- У меня есть имя.

Постучала пальцем по бэйджику. Весь салон, вернее всех сотрудников, украсили этими табличками меньше месяца назад.

- А зачем мне запоминать твое имя?

- Ни зачем. Вы его просто прочитайте и скажите.

Разумеется, она была не права. И взбесило ее не обращение, а тон голоса. Снисходительный, нет, пренебрежительный. С огромным трудом, Лина подавила волну злости. Сейчас не время вспыхивать. Не время. Вадим может не понять. Обидится за этого… коня.

Молчи. Молчи, дорогая. Попросила она себя. Помолчи еще немножко. Еще капельку. Потом выгонишь его. Покуришь. Успокоишься.

Вроде бы помогло.

Тип что-то недовольно бубнил, но Лина не слушала, сосредоточилась на его руке. Стараясь сделать работу побыстрее. С глаз долой и все такое.

- Еще массаж.

- Что?

- Еще массаж.

- Не поняла.

- Еще хочу массаж рук с кремом, только с не очень жирным.

Вежливое «пожалуйста», конечно, не прозвучало. Лина решила не цепляться. Сказала почти спокойно.

- Полировать будем?

- Сначала массаж.

- Перед этим отполируем ногти, если вы хотите. Массаж в самом конце.

- Ах. Да. Ладно.

Не то, чтобы ей так уж загорелось полюбоваться этой мордой лишние пять минут. Вовсе нет. Просто себя она уважает. И работу свою предпочитает выполнять тщательно.

Лина склонилась над руками клиента.

Ух.

Вот пытка – обслуживать хама. И почему она не мазохистка? Глядишь – получила бы немаленькое удовольствие от процесса.

Друг Вадима заплатил не морщась. Отстегнул приличные – двадцать процентов – чаевые. Как Лине хотелось не брать их. Но решила не связываться, не выделываться. Скорее ушел бы!

До свидания не сказал. А спасибо неожиданно произнес. И опять как противный король, который свинопаса благодарит.

Ему можно на курсах преподавать. Обучать людей высокомерию и наглости!

Уф.

Наконец – то. Наконец.

Рванула курить так шустро, что если бы кто с секундомером в коридоре обретался и засек скорость… То глазки бы удивленно выпучил. Еще бы. Рекорд там или нет, а очень приличное время Лина показала на узкой темной с поворотами дистанции.

После двух подряд «принятых» как успокоительное сигарет, не торопясь переоделась и пошла домой. Попрощалась с уборщицей. Марья Петровна приходила перед самым закрытием и возилась несколько часов. Она потом и сдавала все на сигнализацию. Притормозив возле сгорбленной тяжело вздыхающей женщины, Лина решительно достала кошелек.

- Петровна?

- Чего тебе, Полиночка?

- Держи. Купи конфет, что ли.

Отдала и чаевые, и часть собственно платы. Почему? Противно было. Фу. Будто ее поимели.

Ну, завел себе Вадим друга. Достойный подражания экземпляр подобрал.

У… Придушила бы. Или нет?

Смотрел хуже, чем на таракана. Фыркал. Настроение испортил.

Уборщица побрыкалась немножко.

- Чего это ты, Полиночка? С какой стати?

- Так. Не обращай внимания. Знаешь поговорку? Дают – бери. Бьют - ?

- Беги.

Закончила Марья Петровна и взяла-таки деньги. Вот и славно.

- До свидания.

- До свидания, деточка.

На душе посветлело. Самую капельку, правда.

***

Домой попала к половине десятого вместо семи. Устала зверски. Нанюхалась за день разной пакости. Вентиляция в салоне скверная. А к девчонкам целый день валили клиентки на химическую завивку. Жаль, нет у нее токсикоманских наклонностей. Не то в виде бесплатного приложения к работе ловила бы кайф круглые сутки. Пошмыгала привычно отечным носом. Аллергия как бы намечается. Или уже сформировалась?

Ладно. Не до ерунды. Она не парфюмер, которому нужно свой драгоценный агрегат держать в идеальном состоянии. Закапала нафтизин. Через минуту стало легче дышать. Кто-то ей уже говорил, что целыми пузырьками заливать в себя эту гадость не выход. А что делать? Что? Другую работу искать?

Глупость какая. Она просто устала. Вот и лезет в голову разная дрянь.

Мама сидела возле телевизора. Растеклась неопрятной горой в старом кресле. Пристроила распухшую ногу на пуфике. Вытянув ее так, что пройти мимо и не задеть почти невозможно. Нет, разумеется, родительница не нарочно. Теснота, чтоб ее. Пресловутый квартирный вопрос, который людей портит.

Прикинувшись бесплотной тенью, Лина протиснулась между пуфиком и стенкой. Надо же, получилось.

- Привет, мам. Как ты?

Не отвлекаться же на такой пустяк, как возвращение дочки с работы. Тут такое происходит. Ужасно интересно.

- Тише.

Ладно, мы не гордые, плакать не станем. Переоделась. Второй раз подряд совершив нехилый маневр – проскользнула мимо мамули в обратном направлении, не потревожив. Может она цирковой талант в себе похоронила? И самое место ей на арене? Уникальный аттракцион! Девушка-призрак. Просачивается в любую щель.

Здесь и сейчас никто не аплодирует. И что с того?

Сходила в туалет. Вымыла руки. Вплыла на кухню. Вот оно, Полинино царство. Мисочки. Кастрюльки. Сковородки. Ножи. Красота.

Утром Попадья все прибрала. Разложила. Расставила.

И?

В мойке высится гора грязных тарелок.

Что еще? Крошки на столе. Бокалы с недопитым холодным чаем. Фантик на полу блестит. Кто-то мимо ведра промахнулся? Что ж. Ничего страшного.

Это вам не за пьяным папой прибирать. Все познается в сравнении.

На лицо почти порядок. Дел на пять-семь минут. Фигня. А что у нас на ужин будет? Каша еще осталась? Нырнуть в холодильник Лина не успела.

Из коридора донеслось веселое и требовательное.

- Привет, киска. Подойди ко мне.

- Привет.

Нарядная Георгина, не раздеваясь, задумчиво стояла возле зеркала. Пальто расстегнуто. Юбочка выглядит такой свежей, будто только-только ее отгладила и облачилась. Как это у старшей Поповой получается? Что за секрет знает? Мисс безупречность.

Музыкантша выговорила странным тоном. Подарила заботливым взглядом. Что это с ней такое?

- Как дела, киска?

Лина насторожилась.

- Нормально, спасибо.

- Ясно. Я вот о чем. Хочешь сходить со мной?

- Чего?

Прислонившись к двери, чтоб не упасть, Полина обратилась в слух. Старшая продолжала вести себя неадекватно. Тянулась за телефонной трубкой, на Полину не смотрела.

- Если живенько соберешься, минут за десять, подожду.

- ?

- Не выпучивай глаза, тебе это не идет. Становишься похожа на рыбку-телескоп.

- А куда ты меня приглашаешь?

- В ресторан. Посидим немножко. Отдохнешь.

- ???

- Поторапливайся! Полчаса куковать в прихожей, не входит в мои намерения. Одна нога здесь. Другая – там.

Еще не веря в собственное счастье, младшая, согласно полученному приказу, сломя голову кинулась к платяному шкафу.

Ура! Ура! Ура!

Счастье привалило. Георгина тем временем кому-то звонила.

Голос у нее сейчас был странно нежным, мурлыкающим.

***

Разумеется, Попадья жила не совсем дикаркой. За свои двадцать два с хвостиком года побывала в разных местах.

В кафе-мороженое, например, каждые полгода выбиралась за компанию с девчонками из салона. Обычно на день рождения кого-нибудь. Реже – перед большими праздниками. Мест, где можно было культурно полакомиться холодными десертами, в городе имелось несколько. Небогатые девчонки предпочитали «Солнышко» в самом начале проспекта Ленина и «Холодок» в двух кварталах от площади.

Там подавали мягкое мороженое из специального автомата. Шоколадный завиток, напоминающий художественную какашку, лежал в блестящей металлической вазочке. Буфетчица посыпала его на выбор ореховой крошкой либо поливала вареньем. Вкуснятина. К мороженому, по неписанному заранскому этикету, полагался кофе. В последние годы его стали заменять пепси-колой.

Если очень сильно везло, длинной очереди не было.

Визиты в дешевые забегаловки с дворовыми пацанами – не в счет.

А совсем-совсем давно, еще школьницей, Лина побывала в знаменитом «Театральном» кафе. Там не бурно, но достойно, расщедрившийся Пантелеймон Иванович отмечал со всей семьей и самыми близкими родственниками, двадцатилетие любимой старшей дочурки. Уф. На младшую бледную немочь никто особо внимания не обращал. Она пристроилась за столиком у окна, медленно-медленно лакомилась мороженым, наслаждаясь каждой секундой, поглядывала на прохожих. Дивное ощущение выгравировалось в памяти.

Холодная сладкая ложечка на языке. Слитный смех бабушек. Одна басила, другая взвизгивала тоненьким фальцетом.

Мурлыканье счастливой Георгины. Кокетливая симпатичная официантка в белом передничке и короткой юбке. Волосы у нее были выкрашены в голубой цвет, взбиты высоко-высоко и уложены, хитрой загогулиной. Фантастическое сооружение венчала маленькая белая то ли шапочка, то ли косыночка. Полина с непонятным ей самой щенячьим восторгом, изучала внешность девушки пристальнее, чем комиссар Мегрэ улики найденные на месте преступления.

Заметила даже, что накрахмаленная ткань прикреплена к волосам целым десятком невидимок. Женщинам официантка активно не нравилась. Зато мужчины с нее глаз не сводили. Ярко красная помада на губах и бордовые длиннющие ногти произвели на Полину удивительное впечатление.

Некрасивая глупышка дала себе слово, когда вырастет, стать похожей на эту живую куклу. Официантка показалась ей сказочным существом, вынырнувшим из волшебного сна.

Каждый раз, когда Полина, уже взрослеющая пробегала по центру мимо «Театралки», невольно бросала взгляд в окно, у которого сидела в детстве. Счастливая-счастливая!

До сих пор это кафе оставалось для нее сливочно-пломбирным воспоминанием.

Потом образовался длиннющий перерыв в десять лет. Школа, учеба на парикмахера. Ни одной лишней копейки. Значит и ноль развлечений.

Хорошо, что за последние два года жизнь вновь изменилась к лучшему.

***

Подъехали на «газельке». Не так давно, года еще не прошло – они появились в городе на самых забитых маршрутах. Проезд стоил денег. Не многие могли себе позволить. Из всех своих подруг по двору одна Лина на них и каталась время от времени.

У входа в «Елки» застыл десяток разных машин.

Внимательная Попадья успела заметить парочку черных «Мерсов». Здесь же неподалеку расчетливо припарковалась несколько такси. Водители набились в первую по очереди «Волгу», и шумно, с матюками резались в карты. Из приоткрытого окна валил, чуть подрагивая в воздухе, густой сигаретный дым. Словно растрепанный хвост гигантской черно-бурой лисы.

Многие клиенты в ресторан прибывают с единственным намерением – нажраться до поросячьего визга. Некоторые из вышеупомянутых господ при этом еще и знают, что в пьяном виде садиться за руль чревато. Так что работа для таксиста всегда найдется.

Для середины октября ночь выдалась чрезмерно холодной. Грязевые озера на тротуаре прихватило тонюсенькой ледяной коркой. Каблуки скользили. Чтобы не грохнуться приходилось семенить и размахивать руками. Георгина крепко ухватила младшую сестру под локоть.

У входа обретался высокий тощий парень, сообщивший жизнерадостно, что мест нет. Лина покосилась на старшую. В голосе у Георгины не было ни удивления, ни раздражения. Она спокойно, даже почти равнодушно, сообщила охраннику, что столик заказан со вчерашнего дня. Назвала незнакомую Полине фамилию. Охранник что-то уточнил у девушки в красном пиджаке и гостеприимно распахнул стеклянную дверь.

- Прошу вас.

Внутри было тепло. Гардероб и площадка возле туалетов ярко освещены, все остальные помещения и коридоры тонули в полумраке. Из глубины зала доносились разухабистое пение, мужской и женский смех. Лина капельку нервно посмотрела на разоблачающуюся сестру. Пальто. Берет. Шарф. Перчатки. Георгина вела себя с безмятежностью привычного к ресторанам человека. Вот к ней подбежала девушка в красном пиджаке. О чем-то спросила. Пометила птичьей закорючкой в своем блокноте некие сведения и унеслась в темноту. Под внимательным и холодным взглядом сестры Полина ринулась раздеваться. Надо же. Замечталась не вовремя.

У гардеробщицы был уставший вид, скрюченные возрастом и тяжелым трудом пальцы. Тем не менее, двигалась она вполне шустро, не каждая молодая угонится. Куртка Полины последовала за уже исчезнувшим в таинственных недрах гардероба пальто Георгины.

- Держите номерок.

- Спасибо.

Прежде чем девушкам позволили войти в зал, их сумки осмотрела пара охранников. Рылись во внутренностях дамского баульчика старшей и рюкзачка младшей они не абы как, а старательно. Даже косметички расстегнули.

Годом раньше в другом ресторане, принадлежавшем этому же хозяину, случилась нешуточная перестрелка. Двух человек ранили, одного убили. Пистолеты пронесли в дамской сумочке какой-то глупой овцы. О судьбе нападавших история умалчивала. А про одного из раненых, который выжил вопреки всему, Лина хорошо знала. Пацаны во дворе рассказывали, что этот бывший бандит, умный и волевой парень, которого и приходили завалить, перед самой смертью в реанимации крестился. Причем в католическую веру. Как и почему это случилось, Лина не знала.

Глава двенадцатая

- Вот этот столик ваш.

- Благодарю. Меню принесите.

- Сейчас.

- Стойте. Кофе. Сразу. Один. Нет. Два. Киска, ты какой предпочитаешь?

- Обычный. Без извращений.

- Шутница. А мне с коньяком, пожалуйста.

- Хорошо.

Устроившись поудобнее на жесткой скамье, Лина огляделась. Неплохо спланированный зал ей понравился. Декорации соответствовали названию заведения. Псевдонародный стиль: лавки и грубые столы, вместо простенков повсюду милые плетни. На них глиняные горшки и настоящие, а не сувенирные лапти.

Много дерева. Чуть-чуть грубо обработанных камней. Интерьер хотя и по киношному аляповато деревенский радовал глаз. Георгина будто мысли прочла.

- Нравится? Мне здесь тоже хорошо. Люблю бывать в «Елках». Только один минус. Зато существенный.

- Какой?

- Сейчас услышишь.

Музыка в заведении была, как бы это выразиться помягче – незатейливой до тупости. И голос у певца приятный, и гитара хорошая, и на синтезаторе не безрукая девушка на клавиши жмет. Зато репертуар, мама дорогая! «Мурка». «Таганка». «Человек в телогрейке». И прочая зоновская блатота.

- Ужас.

- Да.

Легко согласилась Георгина. И пояснила.

- Слава Богу, время от времени они отдыхают и включают магнитофон. А там попадаются приличные композиции. Как ни странно.

- Да уж. Эти песни – ведро дегтя в бочке меда.

- Для тебя и для меня, киска. Мы в меньшинстве. Публике нравится. Скажем так, большей части посетителей это по душе. Так что, терпи.

- Нет, Гера, я понимаю, что нас не санатории окружают, а лагеря. Наша республика то еще местечко в этом смысле. На всю страну известные зоны.

- Верно.

- Люди сидят, потом освобождаются. И без таких песен жить не могут.

- То-то и оно.

- Все равно, кошмар.

- Для нас с тобой. Знаешь, что меня всегда примиряло с твоей ужасной компанией во дворе? Догадайся с трех раз.

- Я с одного попробую. То, что мы все другую музыку любим!

- Да. Высоцкий для меня гораздо предпочтительнее этой жути.

- Высоцкий? И только?

- …

- А Кинчев? А Шевчук? А Сукачев? А «Чайф»?

- А «Воскресение», «Кино», «Наутилиус»?

Перебила Георгина. И добавила почти ласково.

- Вы нормальную музыку орали по ночам. Это можно было выносить.

Полина, не смутившись, продолжала с горячностью.

- Обидно, что мужик чешет эту лабуду. У него и голос, и слух в порядке.

Георгина сверкнула лукавой улыбкой и подтвердила.

- Мне тоже жаль. Но это его работа. Он поет то, что люди заказывают. То, за что ему платят. И, кстати, вкус у него есть. Хочешь проверить?

Она щелкнула застежкой кошелька. Достала купюру. Лина насторожилась.

- Гера?

- Возьми. Иди и закажи то, что хочешь. Он знает много приличных песен.

- «Ветер перемен», например?

- Конечно. «Скорпов» и «Битлов» тоже. Попробуй.

Взяв из белой аккуратной ручки сестры деньги, Полина решительно замаршировала в сторону музыкантов. Они как раз заканчивали очередную надрывную в три тупых аккорда историю о тяжелой жизни беглеца, которого гонят по тайге злые нелюди в погонах.

У певца были густые задорные усы, как у молодого Боярского в фильме о мушкетерах. Здоровые блестящие зубы в быстрой улыбке.

- Чего желает дама?

Лина сбилась с мысли. Дама? Это он о ней? Собралась с духом и спросила.

- Балладу красивую. Например, «Блю кафе» или «Леди ин рэд».

- Отличная мысль. А что лучше? Первое или второе?

- «Леди в красном».

Музыкант лихо, с опытностью карманника, выдернул купюру из руки Лины, заговорщицки подмигнул влажным карим глазом.

- Прекрасный выбор. Прекрасный.

Несколько слащавая, но замечательная песня наполнила собой зал. Голос у певца теперь расцвел яркими красками, забурлил в переходах, то – набирая высоту, то мягко, как теплый вязаный плед опускаясь и окутывая сидящих за столиками людей. Полина поняла, что хочет танцевать. Жаль, кавалера у нее нет. И не предвидится. Вот тут она оказалась не права.

Георгина улыбалась. Напротив нее за столиком возился, пристраиваясь покомфортнее, тучный невысокий мужчина. А тип повыше и похудей, но тоже весьма далекий от понятий стройности, уткнулся негритянским картофельным носом в меню. Боже мой, да он еще и губастый, как эфиопский принц. То есть если цвет кожи поменять – будет готовый мавр. Смешно.

Кофе принесли. Георгина отпила крошечный глоток из своей чашки. Сказала почти мурлыкая.

- А вот моя любимая младшая сестра. Полина.

- Ну-ну, поглядим.

Пробурчал толстяк. Его напарник вынырнул из меню. Глазастый, надо же. Так и впился взглядом в лицо Попадьи. Она опять занервничала. Неловко, чувствуя себя скованной по рукам и по ногам, присела возле Георгины, едва не промахнувшись мимо скамьи. Дернулась. Схватила чашку кофе. Жадно отхлебнула. А он оказался дико горячим. Поперхнулась. Проглотила, чувствуя, что обжигает язык и горло.

- М-м-м.

Промямлила Полина. Страдая не столько от боли, сколько от сознания собственной неуклюжести.

- Иван Иванович.

Толстяк кивнул снисходительно и важно.

- Очень приятно.

Выдавила из себя Попадья под бешеным взглядом старшей сестры, которая продолжала строить из себя хозяйку светского вечера и заливаться соловьем.

- Это Иван Николаевич, друг и коллега Ивана Ивановича. Сегодня мы отмечаем его юбилей.

Пребывая в растерянности, Лина, все-таки отметила про себя, что тридцатилетний с маленьким хвостиком мужик на настоящий юбилей ни под каким соусом не тянул. Может, это шутка такая. Например, сотый поход в «Елки». Чем не дата, которую стоит отпраздновать?

- Угу.

Весело прохрюкал толстяк. И одобрительно похлопал подчиненного по широкому загривку.

- Три года, как он к нам пришел. Три года, как у меня работает. Большой уже стал поросеночек.

Лина смутилась еще больше. Но Иван Николаевич явно слышал в словах начальника похвалу, похвалу, одну только похвалу и ничего кроме. Странные какие.

К столику тем временем подошла официантка. Георгина обратилась к младшей сестре с подчеркнутой ласковостью в голосе. Наверно, злилась сильно.

- Лина, дорогая, что будешь заказывать?

Понимая, что все на нее смотрят и ждут внятного ответа, она окончательно растерялась. Сама не понимая почему. Ведь жены и подруги более крутых типов к ней на маникюр ходят не ленятся. В очередь выстраиваются! А мужья и любовники, соответственно, своих дражайших забирают, с Попадьей как с человеком здороваются, шутят даже. И нормально. Она под стол проваливаться от этого не собиралась ни разу. А тут?

Нормальная ситуация. Что она так ведется? Дрожит? Ерунда. Ерунда ерундовская.

Георгину позорить? Ох, Спаси Боже!!!

Делая над собой недюжинное усилие, младшая выдавила негромкое, но всеми услышанное.

- Салат овощной. Любой. И лапу медвежью.

Название фирменного блюда выскочило из закутка памяти само по себе. Откуда оно взялось, Полина не смогла бы объяснить никому. Судя по выражению лиц мужчин, выбор был пристойным. Иван Иванович даже крякнул.

- Умница. Я тоже лапу люблю. Она здесь вкусная. А ты Николаич?

- Я нарезку овощную, грибы со сметаной и лапу, как девушка.

- Как девушка, говоришь?

Иван Иванович немножко поржал. Потолкал молодого коллегу в бок. Потом быстро заказал себе и Георгине свинину на ребрышках, какие-то салаты, сырную нарезку. Ругая себя последними словами, Полина не все расслышала.

- Водки еще! И бутылку красного вина.

- Полусладкого. Можно грузинского.

Мягко уточнила Георгина. Все быстро обсудили выпивку, не обращая внимания на занявшуюся своим кофе девушку.

Вдруг Георгина чувствительно наступила ей на ногу под столом. Что такое? Полина огляделась. Иван Иванович делал рукой недвусмысленный жест в сторону танцевальной площадки. Своего поросенка Николаевича он еще раньше выпихнул из-за стола.

Не проглотив ни кусочка, не выпив ни глотка спиртного? И танцевать? Это было абсолютно не по-русски в ресторанном варианте. Но куда деваться?

Может, Иван Иванович хотел с Георгиной парой слов наедине переброситься?

Стараясь не наступать партнеру на ноги, Полина пристроила руки у него на плечах.

Изгнанники принялись неловко топтаться под музыку. Мягкий выпирающий животик мужчины, теплые ладони. Он не сжимал Полину с такой силой, будто пополам старается переломать. Руки его не ползли по-хамски вниз. Не висели они и безвольной тяжестью у нее на талии. Золотая середина соблюдалась. Полина даже расслабилась капельку. Не таким и противным оказался кавалер. Морда забавная, зато глаза неглупые. Костюм приличный. Рубашка и галстук, правда, не слишком сочетались друг с другом. Тут Николаевич улыбнулся и шепнул Попадье на ухо.

- Еще танец останемся. Они там, кажется, ругаются.

Вывернув шею, младшая Попова покосилась на столик. Точно. Кавалер не лгал. Иван Иванович откинулся назад, негромко отбрехиваясь. А Георгина явно наезжала на него. Музыка резала Полине уши, но она решила не привередничать и послушаться более опытного в этих делах Николаевича.

Возвращаться сейчас явно не стоило.

Тем временем музыканту заплатил кто-то из духовно близких Полине людей, не иначе. Судьба смилостивилась. Зазвучала нежная «Мишель». Настроение у девушки пошло вверх. Николаевич заметил эту перемену. Спросил.

- Песня нравится?

- Очень.

Честно призналась Попадья. Они принялись вдвоем обмениваться репликами, почти по-приятельски болтать.

За столиком гроза пронеслась и растаяла. Иван Иванович теперь уже через весь стол склонился к своей даме, что-то говорил ей на ухо, и даже, по ручке белой нежно похлопывал.

Самое время вернуться. Николаевич разжал объятия.

Слева сбоку в двух шагах от них Вадим продолжал обнимать и целовать худую высокую девицу в коротком черном платье. Она прижималась к нему всем телом.

Московский друг обретался рядом. С тоже очень стройной девушкой. Он свою даму столь откровенно не лапал. На происходящее вокруг посматривал.

Вот и встретился взглядом с окаменевшей Полиной.

Она споткнулась, хорошо, что кавалер ее поймал, теплой рукой подхватил за локоть и повел к столу.

Мимо. Прочь от лижущейся парочки. Прочь от явно узнавшего ее москвича.

Все хорошо…

Забормотала про себя Полина.

Все хорошо. Все просто замечательно. Это иллюстрация к известной поговорке: чего человек не знает, о том голова не болит.

Не повстречала бы Вадима с телкой, не было бы повода расстраиваться. И ко всему прочему, ей дико повезло. Могла увидеть друга ненаглядного с новой подругой где-нибудь на улице. Прокатили бы они мимо с музыкой.

А так… Все чудесно.

Сама в ресторане. И не одна, между прочим.

Не одна.

Не одна?

Перевела взгляд на кавалера. Он конечно, не звезда экрана. На Есенина не похож. Ни рыльцем, ни тушкой не вышел.

Увы. Увы.

Чтобы не рассиропиться, Лина немедленно себя одернула. Не юный греческий бог, говорите? И что? Не всем быть Аполлонами.Купеческий старший сын, с африканской кровью в венах, с поправкой на время. Выглядит неплохо. Одет прилично. Ведет себя почти идеально. Внимательный, умный.

Пока она жадно его разглядывала, Николаич сделал из ситуации ошибочный вывод. Приосанился. Довольный собой и жизнью, прошептал Георгининой младшей сестре на ухо.

- У, есть охота! Могу слона проглотить.

Полина, вот ведь актриса погорелого театра, заставила себя оскалиться в широкой улыбке.

***

Присели за столик вовремя. Официантка подала салаты, сырную нарезку и выпивку.

Иванушки оба, и начальник и подчиненный, с удовольствием накинулись на еду. Старший время от времени причмокивал и даже чавкал. Младший косился на сестер Поповых, пытался делать вид, что родился с ножом в левой руке. Если не придираться, не так уж скверно у него получалось. Разве что слишком торопился. Так признался ведь, что голоден. Все в порядке.

Демонстрируя прекрасные манеры, неспешно, аккуратно ела Георгина. А Попадья? Что Попадья…

Ковырнулась вилкой в овощах, подцепила, донесла до рта, а теперь жуй, голубушка!

И лицо, лицо сделай попроще. Без вселенской скорби в глазах.

Примерно таким манером, Лина с собой следующие пол часа общалась. Сердце бултыхалось неровно. Ничего. Это пройдет.

Вино оказалось приличным.

Компания тоже.

Георгина мило травила анекдоты. Сначала шли милые, слегка непристойные, они плавно, по нарастающей переходили к грубоватым, но уморительным, затем к совершенно неприличным.

Об этом ее таланте Лина и не подозревала.

Развлекать кавалеров получалось у музыкантши превосходно.

Иван Иванович чуть под стол не лез от смеха. Николаич сдержанно подхихикивал, чтобы шефа не перебивать? Или он ржать и хрюкать не умел? Пару раз слезинку с глаз смахнул.

В паузе, перегнулся через стол, сжал ладонь Полины и воскликнул.

- С ума сойти. Давно мне так хорошо не было.

Полина поразилась. С чего бы это? Вроде не она всех веселит. Но Николаич тем временем продолжал с упоением.

- Она у тебя удивительная. И простая! Совершенно простая! Предлагаю тост! Можно, Иван Иванович? Спасибо. У всех налито? Хорошо. Слушаем мою речь. Я хочу выпить за здоровье Георгины Пантелеймоновны. А почему? Объясняю. Сиживал я за столом со всякими людьми. С профессорами разными. С гостями из Москвы. Все… Ну, или почти все выделываются. А Георгина Пантелеймоновна – нет. Она чудо! Просто чудо! Такая… солнечная. Ни разу ее не видел хмурой. Если только на минутку. И за здоровье этой волшебной женщины я выпью с большим удовольствием!

Все чокнулись. Лина, поднося свой бокал к губам, посмотрела тостующему прямо в глаза. Чего он нес? Часа не прошло, как Георгина рычала на шефа. И была весьма смурной. А тут почирикала немножко и? Как он ее назвал? Солнечная? Ну-ну. Пообщался бы поближе. Как я. Пел бы иначе. Надо же. Солнечная.

За этими размышлениями, Лина несколько отвлеклась от своей проблемы. Выпила. Повернулась к сестре.

- Гера.

- Что, киска?

- Спасибо тебе за этот вечер.

В глазах у Георгины скользнула скрытая насмешка. Над чем она прикалывалась, над ситуацией, сестренкой, над собой?

- Благодари не меня, а Ивана Ивановича. Это он нас пригласил. Он угощает.

Тот услышал, растекся по скамье в сытой улыбке крупного хищника. Не смущаясь, кивнул в знак согласия. Да, мол, я такой – хороший очень, и кормилец, и поилец, хвалите меня, хвалите.

Лина решила последовать примеру сестры. Сказала сладким голосом.

- Все замечательно. Огромное спасибо, Иван Иванович, за такой подарок.

Что-то переменилось. В маленьких глазках толстяка сверкнули молнии предвкушения. Коротко хрюкнув, словно бы он ждал подходящего момента и вот счастье таки привалило, начальник Николаевича потянулся, переменил позу. Подобрался. Налил себе водки, Георгине вина. И скомандовал решительно.

- Потанцуйте, молодежь. Потанцуйте. А у нас есть повод выпить.

- Какой?

Удивилась Георгина.

- Не лезь поперед батьки в пекло. Сейчас узнаешь.

Буквально выпихнутые из-за стола, Лина и ее кавалер, отправились топтаться на площадку.

Там под бредовую песню обнималось несколько пар.

В самом центре в поисках счастья Вадим шарил руками по телу своей худышки. Москвич держался солиднее и спокойнее. К горлу у Лины подкатил комок горечи. Ни проглотить – стошнит, не выплюнуть. Что же делать? А?

Партнер по танцам решил, что знает причину.

- Песня? Да?

Достал кошелек и потащил Лину вперед, мимо всех танцующих к музыкантам. Мелодия, вроде бы шла к завершению. Иван Иванович, выгоняя их на площадку такой мелочью, как подходящий момент, не интересовался.

- Что?

- Георгина тоже не любит все подряд. Образованные вы девушки, блин. Сейчас. Скажи сама, какие хочешь. Три медляка подряд. Раньше нам лучше не возвращаться. А че ж, теперь, тебе мучаться? Давай, угощаю. Слушай, как нам везет. Они закончили. Диктуй. Ну!

Протянув музыканту деньги, которые опять исчезли с невероятной скоростью, Николаич косился на девушку. Лина криво улыбнулась, хорошо понимая, чувствуя всем напрягшимся телом, что в спину ей смотрит живой портрет Есенина. Музыкант и Николаич ждали.

Последний повторил строже.

- Ну.

Не без труда вспомнив подходящие композиции, Лина собралась назвать по порядку, как и велели. И, вдруг, брякнула.

- Моя сестра, Георгина, считает, что вы настоящий музыкант. Что у вас хороший вкус. Она в этом твердо уверена. Я ей доверяю. Три медленных композиции для нас. На ваш выбор.

Девушка с синтезатором не вслушивалась в бред клиентов. А певец быстро и удивленно глянул в глаза Лины. Тряхнул головой. Усмехнулся. Вернул Николаичу деньги!

- Возьми, парень. Я спою. Так. В подарок для твоей дамы.

Повторять три раза и долго уговаривать Николаича не пришлось. Деньги он любил. Налево-направо ими швыряться не привык. Пряча бумажки на законное место в кошелек, одобрительно на Лину посмотрел. Мол, ну надо же! Надо же! Неправильную цену я тебе назначил поначалу. Ошибочка вышла. Ты у нас девушка классом повыше.

Музыка распахнула крылья. Самый неожиданный в жизни Попадьи подарок!

Голос у певца не был мощным, но чистота и богатство оттенков удивляли. Не бурлил подобно судоходной полноводной реке. Зажурчал ручьем с насквозь прозрачной сладкой водой. Ткнулся в ноги, поднялся чуть выше. Не спеша, медленно, с удовольствием заполняя зал. Этот голос можно было потрогать. Живой и вкусный он струился на площадке, свиваясь в упругие кольца вокруг Николаевича и девушки для которой звучала песня.

Прижимаясь к мягкому пузичку кавалера, под защитой музыки и теплых рук, Лина позволила себе расслабиться. Закрыла глаза. Она не хотела видеть Вадима с москвичом и их подружек. Чума на оба ваших дома!

Танцевать. Просто танцевать. С редким, сказочным удовольствием. Явилась фея, взмахнула палочкой. Оп. Велела слушаться. Расслабься, деточка. Ты достойна счастья. Ты такая хорошая. И все у тебя будет в лучшем виде. Вот увидишь.

Жизнь пугнула звериным оскалом и враз передумав, замурлыкала. Черт с ним, с Вадимом. Пусть делает, что хочет. Он свободен. Ничего никогда не обещал Полине. Ничего и никогда. Молодец. Флаг ему в руки. А ей? Что остается ей? Жить. Дышать. А в данный момент? Сию секунду? Танцевать. Просто танцевать и наслаждаться.

Сегодня ей в отчаянный момент сделали удивительный подарок.

Или три? Если считать по количеству песен.

***

За столом творились чудеса.

Счастливая Георгина сверкала глазами и, Лина не поверила тому, что видит! Сестра хлопала в ладоши. Иван Иванович, руки в боки, важный-преважный, что-то шептал. А Георгина аплодировала?

Удивленная Лина покосилась снизу на Николаевича. Тот не реагировал. Честно отплясал три танца, а сейчас явно намылился занять законное место по левую руку от шефа.

Но встречное движение пухлой длани явилось дорожным запретительным знаком.

Стоять! Следующее мановение, по-видимому обозначало поворот.

Ступайте себе, откуда явились. И не возвращайтесь в ближайшее время.

Лина спросила у кавалера.

- Хочешь еще танцевать?

Он покачал головой и признался.

- Не очень.

- Ясно. Я тоже. Пошли в бар?

- Хорошая мысль.

- Закажи мне, пожалуйста, горький кофе. А я сейчас подойду. Через минуточку.

- Угу.

Николаевич взял курс на стойку бара.

Ускользнув от него, Лина направилась в туалет.

Спросила у официанта где находится медитативная комната. Проследовала в указанном направлении.

Ей повезло. Клозет пустовал.

Порадовалась тому, как в нем чисто.

Яркий свет. Зеркало над мойкой.

Закрылась одной из дамских кабинок. Не успела, даже стащить штаны, как ворвались другие страждущие облегчиться.

Хлопнула дверца соседней кабинки.

Девушки громко переговаривались между собой пьяными голосами.

- А он мне говорит: не повезло.

- Да? А чего?

- Да мымра его кривоногая приперлась. С сестрой, кажется.

- Ну и че?

- Я тоже так сказала.

У Лины в животе похолодело. Парализованный услышанным организм взбунтовался, отказываясь выдавить из себя хоть капельку. Девушки продолжали щебетать.

- Она ж ему даже не жена. Так.

- И че тогда?

- Я тоже так думаю.

- А ему сказала?

- Сказала.

- А он?

- Злится. Надо же, говорит, ей было именно сюда притащиться. Ему чего-то надо от нее. Хотел просить чего-то завтра. Важное.

- Ну?

- Не знаю. И, упс! Теперь, говорит, точно облом. Злится!

- Да ладно. Может, уедем в «Паломник»?

- Верняк. Надо его утащить. Сразу успокоится. А то ему вид этой кривоножки на нервы действует. Сам признался. Аж, трясется весь, пусик.

- Ты все? Пошли!

Журчала вода. Шумел допотопный агрегат для сушки рук. Наконец девушки удалились.

Скорчившаяся в своей кабинке Полина не выдержала и разревелась.

Ткнулась носом в закрытую дверь. Затряслась.

Кривоножка. Вот как, значит, он ее называет. Кривоножка. Кривоножка. Кривоножка.

В туалет опять зашли.

Лина притихла. Высморкалась. Размазала слезы по лицу. Дождалась, когда останется одна. Выскочила из кабинки. Глянула в зеркало.

Ну и рожа!

Умылась ледяной водой. Вытерлась носовым платочком. Был у нее с собой в кармане всегда, пижонства ради, батистовый лоскутик с нежной вышивкой в уголке.

Поправила прическу. Глаза опухшие, красные. Фигня. Слава Богу в зале не слишком яркий свет.

Кривоножка. Кривоножка. Вот кто она такая. Диагноз вынесен. Ой, больно то как.

Выпрямилась. Заставила себя выйти. Подбежала к бару, чуть отвернувшись от Николаевича, схватила кофе. Поблагодарила. Отпила глоток, другой. Кавалер спросил.

- А выпить хочешь?

- Очень!

Быстро ответила девушка. И тут же добавила.

- Чего-нибудь покрепче.

- Как тебе коньяк?

- Великолепно!

Николаевич посмотрел на нее, он кое-как угнездился на высоком табурете, было видно, что ему не особенно удобно. Уточнил.

- Точно?

- Да.

Кавалер обратился к барменше.

- Мне сто. Девушке пятьдесят.

- Девушке сто пятьдесят.

Поправила его Попадья.

- Случилось чего?

Участливо спросил Николаевич. И хлопнул Полину мягкой ладонью по плечу.

- Так. Ерунда. Ничего серьезного.

- Это хорошо. Девушка. Два по сто пятьдесят. Лимон еще нам нарежьте.

Полина взгромоздилась на соседний табурет. Поставила на стойку пустую кофейную чашку. Плечо к плечу с Николаевичем, она тупо смотрела на бутылки в баре.

Кривоножка. Кривоножка. Кривоножка.

- Держи. Выпьем за твое здоровье.

- Нет. За твое.

- За наше.

- Согласна.

Теплое плечо Иван Иванычевского подчиненного, вкус коньяка. Так себе, но ничего. Не смертельно. Кто она такая? Генеральская дочь, что ли? Не отравится.

Минут через пять к ним внезапно подошла Георгина. Улыбнулась барменше. Заказала себе кофе. Пошутила. Похвалила Николаевича за трепетную заботу о любимой младшей сестре.

Полина слушала, но не слышала.

Коньяк немножко помог. Злой груз, что давил ей на сердце, стал полегче. Как раз грамм на сто пятьдесят.

Георгина внезапно заказала себе коньяка. Обратилась к Полине.

- А тебе, киска?

- Мне повторить.

Николаевич быстро вставил реплику.

- Всем повторить.

Сделал жест, что заплатит. И принялся сплетничать со старшей Поповой насчет каких-то местных композиторов и прочей фигни. Под их быстрый разговор, Полина конкретно напилась. Георгина хотела ее остановить, младшая не послушалась. Смутно, сквозь облако алкогольной анестезии, она воспринимала дальнейшее. Поблагодарили шефа. Он расплатился.

Встали. Пошли к выходу. Полина зачем-то расцеловала музыканта. Кажется, его это насмешило.

Краем глаза она увидела, что Вадима за столиком нет. Москвич и две девушки тоже расплачивались. Ну и ладно. Нам по фигу.

Николаевич подал ей куртку.

Затем он же поухаживал за Георгиной.

Опять шутки. Шутки. Шутки.

Старшая Попова сверкала как роскошный бриллиант. Все это видели.

Погрузились в черную «волгу».

Предварительно разбудив дрыхнувшего водителя. Полина, когда залезала в машину, больно треснулась головой о дверцу. Все ее жалели. Николаевич заботливо тер шишку, обнимал за плечо. Тронулись.

Боковым зрением пьяная Полина увидела, что из «Елок» вышел Вадим с другом и девицами.

- Стойте! Стойте! Я на минуту.

Хотела выйти и сказать. Что именно? Она еще не решила. Но Георгина бросила взгляд назад, оценила обстановку, улыбнулась, обняла сестру.

Она сидела рядом с ней, слева. Прижала к себе. Прямо в ухо шепнула горячо и твердо.

- Нет! Они тебя тоже видели, не сомневайся. Видели, что ты не одна и уезжаешь. И это чудесно! Так и нужно расставаться. Лихо. На коне! Без скандала.

Ты же не баба базарная?

Полина шмыгнула носом. Она сомневалась в правоте сестры. Георгина добавила жестче.

- Ты моя сестра. Все будет хорошо. Все уже хорошо!

- Нет.

- Дома поговорим. Дома!

- …

- Что там у вас за женские секреты?

Прохрюкал с переднего сиденья Иван Иванович. Хитрые глазки его сверкали словно огоньки новогодней гирлянды.

Георгина ответила максимально нежным голосом. Слаааааааааденько растягивая гласные.

- Этоо именно секреееты. И мы о них, вааам, мужчинам, ни словечка! Ни за что! Даже под пытками. Под особо жестокимииии, изощреннымииии и извращенными…

Последняя фраза прозвучала как намек.

Иван Иванович заржал.

Николаевич вздохнул завистливо.

«Волга» урчащей черной тенью летела по ночному городу.

В хлам разбитая душевно, глубоко несчастная Попадья благодарила жизнь за то, что оказалась не одна в кошмарный момент.

Приехали. Надо выбираться.

Попадью высадили у подъезда. Георгина сжала сестре ладонь на прощание. По-видимому, это означало, что она сочувствует младшей, как может.

Но ночевать сегодня не останется.

И ладно. И не больно то хотелось. И все к лучшему в этом лучшем из миров. Верно?

Николаич, выбравшийся первым, протянул руку.

Лина подала свою.

Поблагодарила искренне.

- Спасибо.

Кавалер улыбнулся дурашливо, искренне. Вот же хитрая чиновничья морда.

Потянулся, поцеловал ладонь. Шепнул, поглаживая щекой пальцы Попадьи.

- Любовался весь вечер. Красота!

Тут же отпустил.

Нырнул обратно в салон.

Полина не сразу поняла, что это был изысканный комплимент ее маникюру, а не злая шутка о внешности в целом.

Кто она после этого? О чем думает? Какой себе кажется? Кто она такая?

Глава тринадцатая

Дома Полину долго рвало. И вспененной едой, и остатками еды. А после всего черной вязкой желчью. То ли вино не пошло. Невзирая на цены, оно могло оказаться подделкой. То ли желудок воспалился на нервной почве.

Одну небольшую язву Попадья нажила себе еще пару лет назад. Прополоскала рот и горло. Почистила зубы. Но противный едкий запах не исчез. Влезла в душ, долго и старательно полоскалась под струей запредельно горячей воды.

Нежная Георгина уверяла, что Лина кипятком моется. Бывало, войдет она к ней в ванную. По делу чрезвычайной важности – в туалет человеку приспичит, да-да-да, санузел то совмещенный. Только соберется пристроиться на толчке, глянь из-за шторки пар валит. Поежится старшая сестра, поохает, а все ж таки не утерпит, слегка мокрую занавесочку отодвинет и как сунет пальчик под кран, попробовать, а вдруг не настолько горячо? Взвизгнет. Отдернет руку. Пожалеет себя. Ведь ошпарилась же! Сидит потом на унитазе и ворчит, что ей не понятно, почему с младшей кожа не слезает, от такой температуры.

Вышла из ванной девушка мокрая и чистая. Завернулась в банное огромное полотенце, размерами больше на простыню похожее. Смешное такое. Розовое, с маленькими розовыми же цветочками вышитыми. Жанна Касимовна на прошлый Новый Год подарила. Ножки в алых вьетнамках резиновых. Прикупила их, чтобы в бассейн ходить, да пока ни разочка не выбралась. Оглядела родные хоромы. Мама спала у включенного телевизора. С ней подобное случалось все чаще и чаще.

Встала в прихожей. Резко и сердито, будто оно перед ней провинилось, сбросила полотенце, скомкала, зашвырнула в ванную. Захлопнула дверь. Долго смотрела на свое отражение в зеркале. Желто-зеленая физиономия. Глазки маленькие. Нос багровый. Волосики редкие. Талия… Да и не было у нее талии никогда. А остатки тоже расплылись. От сидячей работы. От поздних ужинов. Целлюлит, само собой. А как без него? Ноги. Про ноги ей сегодня все сказали. Прямым текстом. Без деликатных намеков.

Реветь уже не хотелось. Полина набросила халатик на голое тело. Выключила мамин телик. Выпила горячего чая с мятой. Вернее, запила им пять таблеток валерьянки. Глянула на часы. Половина второго. А завтра первая смена. И вставать в семь. Завела будильник. Намазала морду кремом. Повалилась в постель. Думала, что будет долго ворочаться и вздыхать. Нет. Повезло. Отключилась сразу же. Бум. И темный поток сновидений подхватил, повлек за собой.

Но чем такое видеть – вспоминать, лучше было до утра с чаем на кухне сидеть, книжку читать.

Лина, маленькая козявка, стояла возле лавочки, на которой Георгина болтала с приятелями. Одна из девчонок подтолкнула другую локтем, показывая на ноги младшей Поповой.

Лина шла с мамой по коридору в детской поликлинике. Очереди. Длинные очереди в каждый кабинет. Многие родительницы косятся: кто с ужасом, кто с брезгливостью, кто с неприязнью, а кто и с радостью, что у своего ребенка, Слава Богу, с конечностями полный порядок. Лина ежится от этих взглядов, но деться некуда. Мама тащит ее к доктору.

Лина в школе. Дерется с пацанами. Злобно. Изо всех сил. Раз и в глаз. Два и в нос. Чтобы перестали дразнить. Чтоб это закончилось. У!!! У!!! Убила бы! Честное слово. А!!! Вмешивается класснуха. Кричит. Растаскивает забияк по четырем углам. Стыдит. Особенно Полину, ведь она – девочка. Девочка?

Лина лежит в постели с Вадимом. Все было хорошо. Вот еще минуту назад, чмокнул в лоб. Отвалился. Распростерся рядом. Попросил сонным голосом, чтобы через пол часа она его обязательно, ну – кровь из носу, разбудила. Ему еще ехать и туда, и сюда. И…

Всхрапнул. А она рядом, перевернувшись на бок, жадно и ласково смотрит на его лицо. На мокрую прядку золотисто-пшеничных волос, приклеенную ко лбу. Вадим. Вадим. Такой славный. Такой невероятно хороший. Слишком хороший для нее, кривоножки?

Лина проснулась. Резко села в постели. Рядом негромко похрапывала мама. Ночью как обычно, она перебралась с диванчика в зале, на котором засыпала при включенном телике, сюда на законное место. А ведь встанет и скажет, что нога так болела, так болела и она, бедняжка глаз сомкнуть не могла. Всю ночь мучилась, ворочалась с боку на бок. Ясен перец. Еще и обидится, если ей не поверить. Лина пробовала говорить правду. Мол, дрыхла ты, как порядочная. С часу ночи и до восьми утра! Мама злилась и кричала, что неблагодарная дочь клевещет. Делать ей больше нечего, только напраслину на больную родительницу возводить.

За окном было темно.

Звонил, надрывался, будильник.

***

Медленно, по частям поднимаясь, она заставила непослушное тело доползти до кухни. Торопливо сварила себе и жадно выпила крепкий горький кофе. Есть решительно не хотелось.

Попадья почистила зубы, причесалась. Зевая и вздыхая, собрала сумку. Проверила, есть ли деньги в кошельке. Лезть в душ не тянуло. Лина сполоснула ноги, подмышки, тщательно вымыла причинное место.

Достала из холодильника обитающий на полочке флакон темного стекла. Встряхнула несколько раз. На этикетке от руки твердым красивым почерком так и было написано: Трижды взболтай меня! Перед употреблением.

Протерла лицо загадочным лосьоном. На обратной стороне флакона тоже имелась надпись: «Верни меня в холодильник!»

Косметолог, вручившая зелье посоветовала по утрам вместо воды пользоваться ее средством и соблюдать инструкции по применению. Кремы и лосьоны она сама изготавливала и продавала. Лина пока не заметила разницы, никакого особого сияния кожи, или повышения упругости, но и прошло то дней шесть, семь.

Так что она решила продолжать эксперимент. Вдруг, через месяц лицо и правда засияет как по волшебству.

Косметолог в «Чародейке» была не обычная, можно даже сказать реально странная. Или еще жестче: с придурью. Но при этом – результаты клиенток более чем устраивали.

Самой Алене было хорошо за тридцать, но сколько точно никто не ведал. Может и под пятьдесят. Довольно стройная, с аккуратно уложенными в узел светло каштановыми волосами, непременно в наглаженном и подсиненном белом халате как хирург. Гордилась, что обслуживает самых-самых респектабельных дам Заранска. Ко многим выезжала домой. И абсолютно не переживала о куске хлеба насущного.

В отличие от многих горожан, крепко ударившихся о стены, которые перед ними поднялись, выросли-обнаружились в это непростое время.

Помимо надписей, которыми косметолог украшала баночки и флаконы, наличествовал вагон других странностей. Например, Алена не умела молчать от слова совсем. Речь ее лилась беспрерывно, но клиентки терпели. Заткнуть косметолога и потрепаться самим не удавалось даже женам из того самого дома возле площади, где в огромных квартирах с высокими потолками и приходящими уборщицами, кухарками, жили сливки самой разной консистенции, происхождения и комплекции. От жен и дочерей секретарей горкома КПСС, до ректора Университета, таинственных офицеров КГБ, от людей официально носящих погоны до скромных профессоров истории, о которых никто не мог сказать ничего, кроме: «Просто так в этом доме квартиру не дадут»…

Вот!

Обслуживала косметолог многих женщин из этого особенного строения. Снаружи дом выглядел довольно просто. Хотя и был огорожен, как школа или детский сад, и даже имел будочку с охранником у входа. Внутри уже в подъезде с консьержкой и цветами на подоконниках начиналась совершенно иная, не провинциальная советская жизнь.

Две квартиры на площадке. Минимум три-четыре комнаты, не считая гигантских прихожих, солидных гардеробных и застекленных лоджий. В каждой квартире пара туалетов, в одном из них – вот разврат, - есть биде…

В этом особенном месте Алена научилась очень многому. Но не тому, что стоит закрыть рот и выслушать свою клиентку.

Обыкновенно, небедные и влиятельные женщины, платили парикмахерам и массажистам деньги, помимо их прямых профессиональных услуг, еще и за возможность высказаться. Порассуждать о чем-то, разумеется, не касаясь семейных дел. Но и без них тем для болтовни хватает. И? Алена не давала дамам шанса. Она входила, уже рассказывая о чем-нибудь, и обувалась в прихожей, так и не умолкнув.

Тем не менее, клиентки не переводились!

Уникальный случай.

Именно из-за того, что дивные смеси, пасты, мази, примочки, лосьоны, которыми она снабжала женщин – были эффективными.

Зелья Алена варила сама. Требовала, чтобы их хранили в холодильнике. Не больше четырнадцати дней после того, как открыли баночку!

- Вы же понимаете, что консерванты вредны для кожи? В моих средствах никакой лишней химии или антибиотиков нет.

- А что там? У…. Как воняет…. Фу! Гадость! Кривилась очередная клиентка, понюхав вожделенный эликсир или бальзам.

- Какая разница? Допустим, измельченные пиявки и мухоморы. И что? Вы же не есть это будете. А на руки на ночь наносить.

О чем говорила неумолкающая Алена? Как правило, о книгах. Читала она их в чудовищных количествах. Не только тупенькие слащавые истории в мягких обложках, но и классику. Вплоть до французских театральных пьес. И обожала разбирать поступки, характеры, мотивы тех или иных действий персонажей так, как обычно женщины о своих мужьях, свекровях или детях рассуждают. И о тех коленцах, которые их дорогие родственники выкидывают. То есть безжалостно и подробно.

Что ж. Вернув лосьон в холодильник, Лина быстро причесалась. Жестко дергая расческой тонкие волосы. Стать бы хорошенькой. Каким-нибудь фантастическим способом.

Раз. Попадья зажмурилась.

Два. Приоткрыла один глаз.

Три. Глянула на себя в зеркало. И не сдержалась, плюнула в отражение.

***

Неделя протянулась через жизнь Попадьи нервной красной нитью. Все внутри сжималось в бесконечном ожидании звонка Вадима. Или визита. Одна из двух девиц говорила же, что ему что-то нужно от Лины. Верно? Так пусть придет. Пусть явится красно солнышко.

Увы.

Вадим ни извиняться, ни просто находиться не спешил. Лина, страдая, попросила его сестру о помощи.

- Скажи ему, пожалуйста, пусть позвонит.

- А что случилось?

- Поговорить нужно.

- Набери ему сама.

Отмахнулась Анна.

Лина скривилась. В самом начале их отношений, она дала железное, нерушимое обещание никогда не набирать его номер. Вадим объяснил, что мама неадекватно реагирует на женские голоса. Кричит. Расстраивается. Не огорчать же ее? Верно? Он и сам всегда позвонит, подъедет. Лина соблюдала, не ей установленные правила, как нечто само собой разумеющееся. Так хотел Вадим. А она всегда, с первой встречи привыкла уступать, не рассуждая. Вот дура!

Он не звонил. Не поджидал после работы. Просто исчез. Без ссор и выяснений отношений.

Лина мучилась, но держалась.

***

В пятницу вечером в дверь ее кабинета постучали.

- Входите.

Ответила Лина тусклым, как пыльная бутылка голосом. Она стерилизовала инструменты. Протирала флакончики. Разбирала салфетки. Словом, наводила порядок на рабочем месте. На одну секунду вскинулась было, а вдруг? Вдруг, Вадим? Как же. Индейская народная изба – фигвам называется.

В дверях стоял в расстегнутом модном пальто, чуть выпятив животик, кто? Неужели, Николаевич? Уж кого не ждали.

- Вы?

- Мы на ты.

Поправил он ее снисходительно.

- Хорошо. Ты.

- Привет!

- Привет.

- Лин. Дело на сто рублей есть.

- Легко. Входи. Рассказывай.

Иван Николаевич протиснулся в узенькую дверь. Полгода назад, в отдельный кабинет превратили крошечный закуток в самом конце коридора. Внутри было тесновато, но по любому лучше, чем в общем зале за ширмой.

- Как тут у тебя просторно.

- Ага.

Улыбнулся. Присел на стульчик. Развел руки в стороны, дотронулся до стен. Хмыкнул.

- Сразу видно, слонов не обслуживаешь.

- Верно.

Ей не хотелось шутить. Не то состояние. Но обижать кривой мордой ни в чем не повинного человека тоже не выход.

- Перейду к делу.

Лина прислонилась к закрытой двери. Сжала в руках салфетку. И разрешила.

- Валяй.

- Бабуся увидела в каком-то фильме ногти красные у старушки.

- ?

- Ну, лазила там одна перечница по лестницам босиком. А моя родимая сейчас хуже ребенка. Родилась у нее светлая идея? Пиши пропало. Колом не вышибить. Ломом не выковырнуть. Клинит ее, конкретно.

- Дальше.

- Просит, чтобы я ей услужил. Как любимый внук. Привез мастера. Сделал подарок, в общем. Может это всего на один раз. А может, и нет. Заколебала. Сама-то уже не дойдет. Она из квартиры пару лет не выбирается никуда. Привези, да привези маникюршу. Когда ей что в башку втемяшится, лоб разобьет, но настоит на своем. Дешевле сразу сделать, как хочет. Ну, я о тебе вспомнил. Выручишь?

- Когда?

Спросила Попадья, которой смертельно трудно было притворяться вменяемой. Держать себя в руках, если хочется упасть на пол и завыть? Она старается изо всех сил. Целую неделю. Нет. Вечность. Почему она отвечает? Соглашается? А Николаевич, кажется, рад?

- Давай сейчас. Чего быка за хвост тянуть?

- Ладно. Подожди на улице. Смену сдам и оденусь.

Опустошенность. Тоска. Банальные слова ничего не описывающие. Полина казалась себе протухшим продуктом. Лежит кусок, предположим сыра, на полке. И каждый, кто берет его в руки, морщит нос, сердито швыряет обратно. Фи! Отрава!

- Ты не долго?

- Нет.

Только старухи, озабоченной педикюром и маникюром ей и не хватает для полноты ощущений. Чес слово.

***

Вышла из дверей салона, обвела темную улицу больным взглядом. Со знакомых ступеней, сколько здесь хожено-перехожено, едва не грохнулась.

Николаевич сидел в машине. Выскочил наружу. Спросил озабоченно. Только-только заметил, что она не в порядке?

- Что такое? Приболела? Давай переиграем. Домой доброшу.

- Кажется, так будет лучше. Прости.

- А что с тобой? Голова болит?

С максимально возможной честностью Полина ответила.

- Нет. Сердце.

***

Дома не полегчало. Мама встретила упреками.

- Есть не приготовлено! В ванной грязь!

Полина протопала мимо гневной родительницы, будто тумбочку обогнула, не вступая в дискуссию. Молча. И не разуваясь. В грязных ботинках. Шарф и перчатки сбросила по дороге. Не снимая куртки, повалилась поперек постели.

Мама выросла рядом с кроватью. Наклонилась над телом дочери, принюхиваясь. Спросила тревожно.

- Ты пьяная?

- Нет. Отстань.

- Что случилось?

- Ничего. Уйди.

Точно ворона возле умирающей свиньи кружится. Вяло подумала Попадья о матери. Стиснула веки, чтобы слезы не лились. Капля за каплей они просачивались, впитываясь в подушку. Тушь и тени расплывались по наволочке. И наплевать.

- Что такое, Полиночка? А?

Сменившая пластинку мама тяжело присела рядом, со вздохами и охами. Принялась стаскивать с дочери ботинки. Было и приятно, что о тебе заботятся, и противно, что видят в таком убогом состоянии.

Жизнь мутузила, не стесняясь. События сыпались на ее голову, сколько она себя помнила. Неприятность за бедой, а следом пакость какая-нибудь. Жуть за мерзостью, гадость за дрянью. Лина, привычно стиснув зубы, терпела и ругалась. Жизнь месила ее как тесто. Ничего хорошего она привычно не ждала. Вот, редкий случай, расслабилась.

На, получи фашист гранату.

Валяется, словно глупая жертва дорожного происшествия. Корова, сбитая грузовиком. Ревет.

- Уйди. Пожалуйста.

- Да как же? Да зачем? Полиночка. Разденься. Я тебе чаю принесу.

- Ничего не надо. Ничего.

Продолжая кудахтать, мама все же стянула с дочери куртку, расстегнула кофту. Укрыла колючим клетчатым пледом.

- И правильно. Лежи. Отдыхай. Завтра выходной. Хоть весь день проваляйся. Устала. Замучилась. Зови, если что.

- Угу.

- Принесу, что скажешь.

- Угу.

Заботливости у мамы хватило ненадолго. Вожделенная бразильская эпопея начиналась. Заслышав знакомую мелодию, родительница впала в транс. Как слон в мультике о приключениях сыщиков-колобков.

Топ. Топ. Топ.

Заторопилась в зал.

Если бы Лина валялась на полу, а не на постели, мама бы переступила через тело. А так просто вышла из комнаты.

Прикрыла за собой дверь. Кашлянула. Блаженно вздохнула.

Заскрипело старое кресло. Зрительница устраивалась поудобнее.

Лина обеими руками стиснула виски. Не нужна. Никому. Никому в целом мире.

Абсолютно.

Что делать?

***

Народ страстно влюблялся в американские мыльные оперы и в бразильские сериалы. Попадья пробовала. Но как-то страдания Мэри и Тома, трудная судьба Изауры и Марии ее не очаровали, не захватили.

Вот фильмы да. От классики Голливуда до современных картин – она уважала, что-то и по нескольку раз пересматривала.

Установленный на кухне небольшой телик Костик соединил с б.у. видиком. Законной фирменной парой от одного производителя они не являлись, нормально сочетаться не хотели.

Пришлось колдовать с разъемами/переходами, Полина в этом ничего не понимала. Но результат радовал. Воткни кассету и наслаждайся прямо во время готовки.

Чем вместе с Костиком под борщик и занялись сразу после отлаживания системы. Костик, правда, еще и лапы распускал. А на возмущение Попадьи, мол, что это? Что такое? Ты без пяти минут женат? Друг сердечный лихо отболтался, что это же от радости. Эмоции нахлынули.

Между первым и вторым, т.е. сразу после борща и перед макаронами по-флотски, Полина вытянула из приятеля страшную тайну. Его натуральную блондинку каждый раз приходится долго и нудно уговаривать. А в итоге она просто лежит и смотрит в потолок. Ага. Ага. Влюбленность еще держалась. Костик решил, что у девочек так всегда. Ну… Стесняются. И не умеют ничего. Верно же?

Попадья привычно покивала.

Убегая, верный Костик поцеловал в щечки, в ушки и махнул рукой. Мол, эх!

Полина не смеялась и не плакала. Давно отболело. Да и не было у них по большому счету ничего кроме секса вполне приятельского. Который дружбу даже не слишком испортил. Во всяком случае, так считал Костик.

Наладил же кинозал на кухне? И холодильник помогал устанавливать. Вообще, если в городе и не дико занят, то отказывает редко. Хотя и Попадья старается не приставать слишком сильно. Порой Костик заскакивает просто потрындеть, позавтракать и выпить чашку кофе.

Какими странными тропками ходит дружба. Перепрыгивая через овраги обид, и перелетая через настоящие пропасти. Даже раскаяние и мольбы о прощении не нужны. Звонок в дверь. Глаза в глаза. И все. Проехали. Мчимся дальше.

Покупать фильмы Полина не спешила. Брала напрокат. Универмаг от ее дома в пяти минутах ходьбы.

Там точек с кассетами несколько. В одной требуют залог. В другой нет, но и цена выше. Ассортимент тоже разный. Пункт А больше на девушек ориентируется. Пункт Б на мужиков: предлагают в основном боевики и детективы.

Полина в обоих местах являлась завсегдатаем. Брала фильмы по настроению. Хотя и к рекомендациям продавцов прислушивалась.

Шла домой, несла в пакете боевики, хотелось кинцо со стрельбой и драками посмотреть, споткнулась неловко – не упала даже – встала на левую коленку. Но гадский камешек какой-то попал. Ох. Пробрало до слез. Отряхнула юбку. Приподняла край – оценить масштаб разрушений. Минус колготки. Синяк приятного – а ля дождливое небо цвета –разворачивает крылья. И пара царапин.

Фигня.

***

Что за мерзкая злая тварь одиночество? Что за сука со стальной хваткой и ребристыми клыками. Так просто не сорвешься.

В юности у Попадьи были дворовые друзья и враги. Сколько пивасика выхлестано, сколько песен хрипло и звонко спето?

А теперь?

Как петля на горле. Захлестнулась и душит.

У девчонок свои семьи. Или – чадушки, не оставляющие времени на ерунду у одиноких мамаш. У пацанов – друзья, плюс тещи у женатиков, ну и сами супруги, куда ж без них?

Свободный обоих полов народ – активно знакомится, встречается, ссорится и мирится, работает, увлекается чем-то и кроме личной жизни.

Только Попадья одна.

Или ей кажется?

И таких же, замороженных, несчастных, обожженных, недоверчивых, циничных, растерявших надежды, лузеров – пруд пруди?

Сидят у теликов. Мечтают о счастье.

Но синяя птица их не видит, на посадку не заходит.

Синички дело другое. Попадья прикормила целую армию. И зимой ее развлекали их писк, перепалки.

Можно любоваться крылышками – раскрывают как веер, цветом оперения, умильными прыжками…

Милота.

Если не знать, что и глаз выклюют, и мозг сожрут-достанут у побежденного соперника. Такие красивые, но не безобидные воробушки. Маленькие крылатые крысы, просто нарядные – поэтому и нравятся людям.

Глава четырнадцатая

- Полина. Подожди!

У входа в «Чародейку» на ступенях с ноги на ногу переминался отец. Только этого не хватало. Чтобы пьяный дятел портил собой и без этого не самый светлый образ Попадьи перед коллегами.

- Чего тебе?

- Здравствуй.

- И ты не хворай

- Полина, мне бы на два слова тебя. Хотя бы.

- Сейчас не могу. Через пять минут уже начинаю работать. Давай вечером.

- Я зайду. Во сколько?

- Не надо сюда.

- Понимаю.

Лина быстро оглядела отца. Человеческая обувь, а не галоши на босу ногу, в которых он повадился ходить в самые тяжелые запойные моменты. Уже хорошо. Вполне приличные брюки. Старая тонкая для этой погоды куртка, но явно чистая. И вроде, быть не может! - даже слабого запаха алкоголя нет. Бррр. Не сглазить бы.

- Давай в двадцать пятнадцать напротив - в ДК. У них там до девяти на первом этаже буфет работает. Выпьем чаю. Хорошо?

- Спасибо, Полина.

- Пожалуйста.

Взлетела по ступенькам, не оглядываясь. Но затылком чувствовала – еще не ушел. Стоит и смотрит. С какой стати? На спине младшей дочери матерных надписей нет.

***

День выдался сложным. Трудные клиентки. Головная боль. Так что в двадцать тридцать Попадья была выжата, как апельсин, из которого делают фрэш. Плестись в обнимку с опозданием и гудящей башкой на непонятную беседу с отцом не стремилась. Но слово купеческое дадено. Будем держать.

Лина понадеялась, что Пантелеймон Иванович не явится. Его пьяного она точно не вынесет. Пусть лучше ухрюкается в синюю зюзю подальше отсюда и физически не сможет добраться, чем, качаясь, зависнет над душой и будет давать невыполнимые обещания: завязать, протрезветь раз и навсегда.

Плавали. Знаем.

Однако! Непонятные чудеса продолжались. Отец ждал у высокого столика, за такими пьют стоя, с двумя чашками чая и печеньем. Лина подвесила сумку на крючок, приваренный специально для этого под столешницей, расстегнула плащ.

- Вечер добрый. Прости, немного задержалась.

- Здравствуй, еще раз, Полин. Я ведь не просто так пришел.

Отец шумно перевел дыхание. Ну…

Неужели запоет про квартиру, развод и несправедливость? -Скривилась Полина. Впрочем, в любом случае – выслушать придется.

- Полина, прости за твое кольцо. Которое с котенком было. Которое тогда, с другими мамы твоей украшениями, унес и пропил.

- Начало интригующее.

- Я с Георгиной пытался поговорить вчера. Ну, она и напомнила мне всякое разное.

Ах, вот откуда ветер дует. Все же изначально папа сделал попытку сближения с любимой старшей дочерью, - напряглась Полина, но промолчала.

- Ясно.

- Я о нем забыл. О колечке. Но когда Георгина стала ругаться – вспомнил. Увидел, как в руке держу, да барыге отдаю. За бутылку. Дочь.

- Я.

- Дочь.

- Что?

- Прости.

- Пока не могу. Не получается пап, и дело не в колечке. Хотя его сильно жалко.

- Понимаю. Я попрощаться пришел. На всякий случай.

- А что случилось?

- Сейчас. Сейчас, скажу.

На самом деле Полине было решительно плевать на папины перемещения в пространстве. В деревню он собрался, или в неведомые дали… Лишь бы вектор не проходил через их квартиру, подъезд. Да и визит на работу был лишним.

- Ну?

- Мы с Фаей должны попасть в Грозный. В Чечню. Завтра поезд до Ростова-на-Дону, дальше на перекладных. Ты не поминай лихом, если не вернусь.

- Что? Зачем?

- Сын у нее в плену, Полин. Солдат. Восемнадцать лет Руслану всего. Уже полгода как пропал. А месяц назад позвонили. Требуют выкуп. Иначе убьют.

- Пап?

- Не шутят они, Полин. Фая все продала. Квартиру свою и мамы. Машину, гараж. И назанимала еще. У нее есть родня с кой-какими деньгами. Мы теперь едем. Я ее одну отпустить не могу. Пойми. Баба же.

- Пап?

В этот пронзительный оглушающий момент Полина совсем иначе увидела отца.

Сжимающийся и разжимающийся огромный кулак. Синеватая щетина на одутловатом лице, через испитую размытость черт которого, как через маску, снова стало проступать прежнее знакомое/забытое.

Тяжелая челюсть. Выпуклый лоб. Крупный нос. Вертикальная глубокая морщина между бровями.

Львиная морда, хоть и помятая, потрепанная.

Пантелеймон Иванович сейчас был похож на кого угодно, но не на безнадежную подзаборную пьянь.

Снова коротко и глубоко вздохнул. На дочь не смотрел. Топил взгляд в остывающем чае.

От себя такого Попадья не ожидала, но внезапно подошла. Всего сорок сантиметров расстояние, а кажется верста. Ноги не слушались, тело бастовало. Оно помнило слишком много: стирки, уборки, мерзкий запах в квартире…

Нет.

Полина справилась, обняла такого родного, хоть и совсем было потерянного человека.

Боялась поверить и одновременно знала: Едет. Правда. Едет.

- Пап

- Не могу я ее отпустить одну, Полиночка. А пришел, чтобы ты знала. Если я вдруг не вернусь.

Он помолчал и продолжил.

- Если нас там с Фаей обманут, порешат… К бандитам ведь – не на курорт. То вместе пропадем. А перед тобой дочь, перед твоей мамой и сестрой я виноват. И прощения прощу. На всякий случай, чтобы вы знали. Ну, хоть ты знала чтобы. Георгина меня не стала слушать.

- Пап

- Будет. Не плачь.

Но Полину прорвало. Под щекой стало мокро, двумя руками она вцепилась в старый свитер, который помнила еще в зачаточном состоянии: клубками шерсти.

Перед глазами замелькали картинки. Как мама пряжу прикладывает к отцу. Хорошо получится, цвет приятный. Как чуть позже держит готовую спинку изделия. Нет, не натягивается…

И ворчит, что узковат получается свитер. Придется распускать, перевязывать. Вот досада. Сутулился, что ли, когда меряли? А теперь плечики распрямил и не лезет одежка?

Полина тихо поскуливала, слезы лились потоком. Мозолистая сухая рука отца гладила по коротко стриженной голове.

- Будет, будет. Раньше смерти не хорони.

- Папа.

- Что?

- Возвращайся. И это! Возвращайся. И как его, сейчас, я помню имя. Помню! Руслана с собой привози. И с Фаиной своей меня познакомь! Понял? И с ним!

- Полиночка.

Он, неловко потянувшись, чмокнул дочь в колючую пацанскую макушку. Полина зашарила в карманах, нашла платок. Высморкалась. Вот же ж, новости. Отстранилась и посмотрела на высокого отца снизу вверх.

- Я буду ждать тебя, пап. Ты позвони, как сможешь. Или хоть напиши.

- Спасибо тебе, Полина.

Подхватив сумку, выскальзывая из кафе… Так и не отпив ни глотка чая, но не имея на это сил, чтобы не завыть в голос, Полина обернулась. У двери.

- Пап. Я тебя простила. Этим не заморачивайся. С этим точно все!

- Детка

- Удачи!

Вышла в вечер, осенний, который притворялся глубокой ночью. Столкнулась с парнями, спешащищими пропустить по пивасику. Они шли энергично, громко посмеивались.

Не среагировала на какую-то колкость, вроде: куда ж прешь, корова тупая… Не обратила внимания. Все просвистело мимо, не задев.

Отец, конечно, выкинул номер.

Но таким, как сейчас, он ей нравился. Такого помнила, любила и уважала.

Такого успела забыть.

Боялась поверить, что удержится от выпивки. Но и одна эта встреча что-то изменила. Какая-то часть тяжелого груза: ненависти, претензий, боли и обиды – отвалилась, освободив Полину. Пусть лишь отчасти, далеко не целиком. Но прощение не было пустой фразой вежливости.

Слова вырвались сами.

Из сердца.

***

Дома про встречу и общение с отцом Полина не упоминала. Опасалась сглазить хрупкую удачу. Прислушивалась к любым разговорам мамы и Георгины на этот счет. В ожидании прежних новостей: пьет как свинья. Но нет.

Об отце говорили только, что давно не появляется.Информационный вакуум Полину не пугал. Она поймала себя на гаденькой грязной мысли, что, пожалуй, была бы рада, если бы отец пропал и не вернулся.

Главное, чтобы не было его тела вонючего, мычащего на полу в прихожей. Из песни слов не выкинешь, она боялась повторения прежних сцен, содрогалась от воспоминаний.

Полина пыталась не думать в таком ключе. Останавливала себя. Но, снова и снова возвращалась на тот же круг. Уж лучше пропади пропадом, чем снова запей и заявись к нам.

Не надо!

***

Мода на психологов еще не докатилась до всех и каждого. Хотя в двух городских гимназиях появились специалисты.

В двадцатой – целый кандидат наук (вот шок и трепет), знающий английский язык. Высокий мужчина тридцати трех лет в джинсах и с хвостом! Да. Да. Вид у него был будьте-нате. Старшеклассницы пищали от восторга, а директрисса (заслуженно) гордилась продвинутостью своей личной и коллектива в целом.

А в двенадцатой пафосной гимназии – за психологию стала отвечать молодая девушка с московским дипломом. Тоже вся из себя выпендрежно-нездешняя… Говорили, что не бездарная. И толк от общения с ней есть.

Тем не менее, первые ласточки погоды не делали.

И мысль о том, чтобы пойти к психологу, если тебе так плохо, что хочется колотиться башкой о стену – в эту самую тыкву, голову – просто не приходила.

Поэтому Лина старалась загружать себя делами. Дольше обычного принимала душ. Злилась и не пробовала «взглянуть на проблему с другой стороны», «продышать и отпустить ситуацию» - потому, что понятия не имела о таких способах.

Она как маленький хомяк в стеклянной банке – бегала по кругу, царапала лапками о стекло, ела, спала и не видела выхода.

Решительно.

Абсолютно.

Никакого.

***

Шла с работы, увидела, как из автобуса выходит бабка с клетчатой сумкой, наподобие тех, с которыми челноки ездят. Только размер не человеку по пояс, а в разы меньше. Но сумка явно набита чем-то тяжелым. Бабка волокла ее по ступеням с трудом, с кряхтением, а в последний момент едва не уронила и провезла по ноге приятной с виду девушки, выходящей перед ней.

Невысокая с красивой русой косой, яркими стрелками на глазах - она изначально Полине даже понравилась. Тем более, что пострадала.

Едва не упала, это раз. И колготки бабка ей зацепила конкретно. Стрела пошла от щиколотки вверх, до колена, исчезла под короткой джинсовой юбкой.

Но тут девушка открыла рот и начала орать. Полина поморщилась, замедлила шаг. Вместо того, чтобы миновать мерзкую сцену. Почему? Интуиция сработала не иначе. Девушка орала. Полина тормозила. Потом совсем остановилась.

Не потому, что услышала мат…

Полина тоже цензуру речи не соблюдала никогда и ругаться умела, как пьяный прапорщик.

Не потому, что девушка вопила слишком громко…

Может сам по себе голос мощный, а тут еще и эмоции захватили. Тоже легко объяснимо и преступлением не является.

Но… злая симпатяга с косой и в порванных колготках сделала шаг вперед. Замахнулась. Ударила растерянную, суетливо извиняющуюся бабку по лицу.

Тут же залепила довольно крепкую вторую оплеуху. По морщинистой щеке.

Бабка охнула и опрокинулась на спину.

На самом деле Полина порой настолько дико злилась на своих родных старушек: и папину маму, и мамину, что тоже придушить хотела. Обеих сразу, скопом.

Быстренько, чтобы не мучились. И незаметно, чтобы за решетку лет на двадцать за убийство не загреметь.

Сильные эмоции девушки Попадья вполне понимала. Но именно эмоции. Не поступки.

К рыдающей бабке подскочила еще одна девушка, тоже, как и Полина свидетельница сцены. Она выглядела иначе, чем обидчица. Хороший костюмчик: юбка и пиджак. Светлый плащик.

Девушка взялась хлопотать вокруг расплакавшейся лежащей пенсионерки, и – вот тут - самаритянка совершила ошибку – сказала хулиганке.

- Как вам не стыдно?!

Та завизжала будто сирена, толкнула барышню в плащике на бабку. Прицелилась еще и пнуть защитницу старушки.

Полина с диким удивлением, обнаружила себя за спиной нападавшей. Словно в замедленной съемке увидела, как поднимает руку. Для толчка или удара?

Налетевшая сзади неожиданно для всех и в первую очередь для себя самой, Полина ухватила нахалку за косу. Дернула что есть силы, плюс резко и сильно лягнула в голень.

Да. Росла то во дворе.

Драться приходилось не единожды.

Обидчица стала жертвой.

Улетела на пару метров в бок, где и оказалась на четвереньках. Руки выставила перед собой, чтобы довольно милым личиком не вспахивать асфальт.

Полина мимоходом подумала, что на ощупь такая красивая с виду коса оказалась не ахти. Явно секущиеся, хоть пока и довольно густые, сухие ломкие волосы. Русский язык такие шевелюры именовал образно: солома.

Полина оглядела поле боя.

Живая и относительно целая бабка с помощью девушки в светлом плаще встает на ноги.

Обидчица старушки - симпатяга с золотистой косой, поднимается с четверенек, встречается взглядом с Полиной и резко передумывает продолжать драку.

Ну… тоже верно. Оценила противника, поняла, что не светит и предпочла отступить. Разумно.

Умерила громкость, материться продолжила уже почти себе под нос. Провела осмотр. Ууууу. Колготки драные по самое не могу. Одна коленка еще и разбита в кровь. То есть потери в наличии, но не критичные. Можно пережить.

Бабка кудахчет. Девушка в светлом плащике придерживает ее за локоть, ведет к скамейке. Наблюдающие за сценой в ожидании своих троллейбусов/автобусов граждане расступились и освободили старушке место. Кто-то даже донес сумку.

Народ не так чтобы злой. Уставшие все, пасмурные.

Се ля ви.

Хулиганка, все еще ругаясь, отступила. Завернула за остановку, исчезла с глаз.

А девушка в светлом плащике подошла к Лине. Протянула руку

- Марина.

- Полина

Вот и познакомились…

- Ох, какие красивые ногти! Простите.

- Ничего. Мне даже приятно. Я мастер.

- Маникюра?

- Да.

- А где вы работаете?

- В «Чародейке».

- Простите. От волнения чушь несу. Мне ни разу в жизни драться раньше не доводилось. И…

Полина скривилась. Это она что, серьезно считает секундную чехарду без пролития крови, выбитых зубов и прочих повреждений - настоящей дракой? А себя одной из сторон?

Ну, толкнули в плечо. Ну, уронили. Верней, она сама упала. Могла и устоять.

Но? Точно. Барышня милая, домашний цветочек, так все и разложила по полочкам в своей аккуратно причесанной голове. Дела.

Полина вздохнула.

- Было приятно познакомиться. Всего хорошего.

И пошла было мимо. Но Марина поймала ее за рукав.

- Помогите мне, пожалуйста, донести сумку. Я одна не справлюсь.

- Какую? Куда?

- О…

Ага. Самаритянка должно быть уже опрометчиво пообещала бабке помощь. А пока пыталась дотащить поклажу даже до скамейки – оценила вес, поняла, что сама не осилит.

Полина заглянула на остановку. Рядом с бабкой не было ни одного молодого лица. Только пара любопытных пенсионеров разного пола и возраста.

Словом… те еще носильщики.

Видимо придется поработать грузчиками/такелажниками самим.

Хотя до лавки вместе с Мариной кто-то из них клетчатый баул и дотащил?

Ох.

Грехи наши тяжкие.

Добрыми делами, как всем известно, устланы пути совсем не в райские кущи. Полина подошла поближе, оглядела живую и относительно целую (волосы растрепались, юбка в пыли, грязи) причину всех этих волнений. Потом примерилась к сумке. Не такая и тяжелая.

Взвесила в правой руке. Кг десять, край двенадцать.

- Куда идти, командуйте. Времени у меня немного.

Марина всю дорогу суетилась рядом. Порывалась взять вторую ручку. Полина на нее порыкивала. Пусть себе бабку ведет.

Минут восемь и дотопали до дома.

Втащили и кладь, и ее хозяйку на четвертый – само собой хрущевка, дом без лифта – этаж. Бабка достала ключи. Девушки быстренько попрощались. Она что-то кричала им вслед про чай, кофе, предлагала поговорить о жизни.

Но нечаянные приятельницы сделали вид, что не услышали, не поняли.

Сбежали вниз по лестнице галопом. И задерживаться на обратном пути не спешили.

Попрощались все у той же остановки.

Здесь все немного изменилось. Марина явно была не против поболтать с новой знакомой, но Попадья все ее попытки завязать светскую вежливую беседу пресекла, гудбайкнула и на третьей скорости помчалась домой. Дел невпроворот, спасай еще тут бабусек? А потом обсуждай событие со случайной спутницей? Чего не хватало. Пусть у себя в гнездышке, всхлипывая и драматизируя, представит все происшедшее в красках маме с папой. По мнению Полины, оно того не стоило.

Умчалась, не зная, какими глазами ей вслед смотрит милая домашняя девочка.

Восторженными!

***

Вадим не звонил. Полина промучилась в безызвестности, на нервах до конца ноября. Едва-едва сдерживалась, чтобы не хамить клиентам. Откровенно рычала на коллег. Чуть не загрызла начальницу, перед которой трепетал весь салон.

Но Попадья была не в том состоянии, чтоб бояться увольнения.

Три раза публично послала на «Х».

Результат? Вредная бабенция повысила ей и зарплату, и проценты с клиенток. И, почти заискивая, попросила не орать при работниках.

- Если, Полиночка, ты вдруг чем не довольна? Заходи прямо ко мне. Объясняйся с глазу на глаз. Выслушаю, чем смогу – помогу.

Прорычав нечто неразборчивое, недовольная собой, ситуацией, этой теткой, да что там мелочиться – злая на все и всех вокруг, багровая Лина вылетела из кабинета.

Пумс! Как вишневая косточка изо рта, плюющегося мальчишки.

- Ну?

У поворота в зал ее ждали Юля с Леночкой.

- Тебя не вышибли?

Лина повела плечом. Ответила сухо.

- Нет.

На мгновение стало приятно, что лучшим мастерам ее судьба не по барабану. Так? Но тут же ворвалась в сознание и куснула гадкая мыслишка. С ума сошла, Попадья. Кому ты нужна? Не позлорадствовать ли собирались девочки? Просто-напросто. Поэтому и караулили.

Спешили выяснить первыми из коллектива – чем дело кончится?

Ушла от них, пофыркивая себе под нос. Задушевной беседы не получилось. В салоне работала Анна – сестра Вадима. Распускать язык явно не стоило. Молчи. Никому не рассказывай. Дешевле обойдется.

В душе кровоточила, отказываясь заживать, язва по имени Вадим.

Вадим.

Вадим.

Вот ведь диагноз!

Чем и как это лечить? Просто терпеть, надеясь, что со временем пройдет? Зарубцуется.

***

Противные клиентки шли одна за другой. Самые сложные ноги, руки и характеры оказались перед Полиной одномоментно. Выстроились в очередь.

Натоптыши, мозоли, грубые желтые ногти, плохой запах… Слезы и претензии.

В кои то веки работа не радовала.

Девушки и матроны капризничали, ворчали, одна пафосная стройняшка даже накатала на «мастера маникюра» длинную вздорную жалобу. Чему несказанно удивилась вся «Чародейка». Оплевывать работу Полины значит просто быть истеричной дурой. И все.

Так ей и передавали, вернее пытались передать. Она не понимала, чего хотят все эти люди, останавливающие ее в коридорах и на улице, куда она сбегала даже не покурить, а побыть одной.

Единственный раз, когда работа развлекла, стал визит редкой гостьи. Элитная клиентка предпочитала другого мастера – какую-то родственницу. И к Лине ездила исключительно, если ее маникюрша болела или улетала в отпуск.

Таланты Попадьи красавица уважала, но обижать тетю, или кто ей была мастер – не хотела.

Итак, в тесном кабинете Попадьи нарисовалась изящная блондинка, жена одного из крестных отцов Заранска. Ее мужа несколько лет назад расстреляли в Паломнике.

Говорили, что беременная молодая жена умоляла супруга, буквально стояла на коленях, чтобы он допустил к себе священника, исповедовался и все такое. На короткое время, приходящий в сознание, раненый упорно посылал всех на букву «Х». И непритворно зверел, когда с ним заговаривали о церковных таинствах. Потом вдруг хриплым, но уверенным голосом заявил, что помнит, как красиво играл орган в костеле. То ли в Риге, то ли в Таллинне, где он был с год назад по делам. И, ежели, к нему и притащат попа, так только католического.

Пока друзья его и подчиненные чесали коротко стриженные затылки, беременная жена, о красоте которой молва говорила коротко – Барби, села на телефон. Через пару часов она уже знала адрес ближайшего католического священника. На свою беду отец обретался неподалеку, в соседнем городе. Его выдернули из постели в половине третьего ночи. Беременная жена не хотела, чтобы муж ушел на тот свет некрещеным человеком. А медики запугали ее, что супруг не жилец.

Падре, взятый в плен подручными умирающего, плохо говорил по-русски, но Барби была не в том состоянии, чтобы кого-то уговаривать, искать переводчика.

И к пяти часам утра в реанимацию ворвались теплой компанией. От полного обалдения, от восторга расторопностью супруги, раненый вступил в ряды католической паствы. Через малое время с крестом на шее заснул и с этой минуты неожиданно для врачей пошел на поправку. Теперь он обретался в полном здравии, жену обожал, дочку баловал и даже потихоньку переходил на исключительно коммерческие рельсы.

Ежели, разумеется, молва не врала.

В очередной редкий, но приятный визит к Попадье красавица мило щебетала о котиках и дочери. Попросила побаловать массажем рук и ног. Оставила приличные чаевые. И тонко намекнула, что довольна, очень-очень, жалеет, что не может стать постоянной клиенткой.

Точеная фигурка, нежные маленькие ступни и кисти, словно у ребенка. Супруга крестного отца казалась хрупкой и слабой. Лина знала точно – это впечатление лживо. Клиентка была умной и волевой натурой. Разбиралась в людях, нарочно прикидывалась недалекой блондинкой-простушкой. Обнаружив это в свое время Попадья, не удержавшись, спросила, зачем?

Для чего?

Блондинка приподняла краешек маски, за которым прятала ум и характер. Призналась, что ей нравится, когда люди считают, что она выбрана мужем исключительно за молодость и внешность.

Попадья снова спросила.

- Почему?

- Так безопаснее и проще. А еще интересно и полезно. Передо мной не стесняются. Думают, ничего не пойму.

Полина поняла, что жизнь сложнее, чем кажется.

***

Майка, пропадавшая с горизонта на несколько лет, вернулась в русло дружбы с Полиной шестнадцать месяцев назад. И теперь врывалась к Поповым каждую неделю. Вела себя уверенно, запросто. Словно приходила к себе домой.

Не звонила. Не спрашивала можно или нет. Просто стучала крепкой ладонью в дверь и орала на весь подъезд.

- Полина, это я!

Попробуй не открыть.

Крупная, забавная, она отчего-то решила, что Попадья – ее лучшая подруга. Покаялась, что терялась в туманной дали. Призналась – почему. Влюбилась в женатого директора столовой…

Роман отнимал все ее время, был довольно приятным. Ашот молодую любовницу ценил. Дарил подарки, возил отдыхать в санаторий.

- Три раза в Кобылкино, прикинь! И один – на Белое озеро под Москвой.

Директора все устраивало, Майю до поры до времени тоже, жена любовника вроде как была в курсе, но не влезала в развлечения мужа…

А потом в столовую устроилась на работу новая бухгалтер.

Ровесница Майи. В талии тонкая, как чемпионка бальных танцев. На высоченных каблуках, с аккуратно и сильно накрашенными глазами.

- Христиана. Прикинь имечко.

- Может папа иностранец? Предположила и почти угадала Попадья.

- Ага. Грек из Краснодарского края.

Христиана одной левой убрала Майю с игровой доски и занялась Ашотом всерьез. Чем он ее зацепил? Бог весть. Отец трех детей. Не сказать, что богат…

Но через несколько месяцев он хвостиком бегал за «моей дорогой Христианой». Публично целовал ей ручки. И в один прекрасный день подал на развод.

Жена кинулась к родне.

Но волевые пожилые дяди, которых Ашот до этого слушался беспрекословно, повлиять на «засранца» не смогли.

Ашот оставил жене и детям одну из двух имевшихся в семье квартир.

Мгновенно расписался с любимой. Свозил ее в Турцию и Болгарию. Купил красную машинку.

- Прикинь, «Пежо». У нас на весь город их три штуки.

- Побольше.

Сказала Попадья. У которой преобладали вполне состоятельные клиентки. И она, что называется, была в теме.

- Ну пять или шесть.

- Не суть. Меньше десяти точно.

- Вот. Права плюс машина! А еще бизнес.

- Бизнес?

- Да. Эта крыса теперь представитель компании какой-то бухгалтерской или юридической. Консультант или Г… Гигант?

- Гарант.

Уточнила Полина.

- Кажется. В общем, столовая стала настоящей тошниловкой. Экономят на всем. Ашот за копейку загрызет. А эта стервь катается на «пежо». Одеваться ездит в Москву. Убила бы.

О подлости Христианы Майя могла говорить бесконечно. Ровно до того момента, как ей надоело страдать по Ашоту, и девушка влюбилась в импотента Дмитрия, разведенного таксиста сорока лет.

Эта история была еще более запутанной и драматичной.

От виражей в судьбе подруги Попадья впадала то в тоску, то хохотала до слез.

Делала Майе маникюр и педикюр. Дарила флакончики лака. Подкармливала.

А широкоплечая кондитерша не стеснялась без просьб помочь с готовкой и уборкой. Бралась за дело лихо. Все в ее крепких руках горело и спорилось.

Поглядывая на занятую чем-нибудь Майю, Попадья чувствовала тепло в груди. Может быть реально – они настоящие подруги?

Не смотря на разницу в интеллекте, кругозоре, интересах?

- Майя? Как ты ко мне относишься?

- Вот ты спросила!

Балансируя на табурете – вешали постиранные шторы и тюль с поднятыми вверх руками, девушка напоминала спортсменку с плакатов тридцатых годов.

Делай как я! Пятилетка за три года! И все в таком стиле.

А дальше Майя удивила не по-детски. Потому, что громко продекламировала…

- Дружба такое дело.

Рыжее и не очень.

Дружба не тело к телу.

Не потрахушки ночью.

Дружба смешна, нелепа.

Даже серьезным взрослым.

Дружба нужна как лето.

Чтобы душа не мерзла.

Полина охнула. Узнала стихи Майлсон.

- Майя, спасибо! Мне нравится.

- Не за что. Услышала недавно по радио. Какая-то наша телка пишет. Круто, да?

Полина поняла, что у нее улыбка до ушей.

…

Пару недель спустя после визита красавицы жены, под руки Попадье попала газетенка с историей о том, как изменилась жизнь девушки, исправившей свой жуткий нос. Чудеса пластической хирургии. Красивая сказка о встреченном через полгода принце. Подразумевалось, что дальше все жили долго и счастливо.

Сначала Попадья равнодушно отнеслась к прочитанному. Буквально, отодвинула газету и забыла.

Но через пару дней, в выходные нахлынул странный сон. Обычно Лина не запоминала ничего. Утром могла поклясться, что дрыхла как мертвец, в отличие от Георгины, которая и вскрикивала и ворочалась. И даже в далекой юности покупала книжку про толкование сновидений.

Итак.

Попадья слышала забойный рок-н-ролл. Огляделась, поняла, что она в пустом громадном спортзале. Обутая в кроссовки, наряженная в коротюсенькие спортивные шортики, облегающую футболку, - весело танцует.

Прыгает, смеется. И смотрит при этом в огромное, от пола до потолка зеркало. Любуется собой. Спортивная, подтянутая, счастливая. Попадья ли это? Она. Похудевшая на десять кг. Озорная. Довольная собой, жизнью и ногами. Абсолютно прямыми!

Вскинулась. Села. Половина четвертого. Больше заснуть не смогла.

Сделала же девчонка из статьи операцию? Чем она хуже? Нужно найти умельца. Хирурга! Попадья понимала, что поездка к столичному кудеснику ей не по карману. Но и здесь медики не лаптем борщи наворачивают.

Кого расспросить? Есть же в ее окружении, среди клиентов, люди близкие к врачебным кругам?

Конечно. Пара начальниц университетских, например.

Нужно навести справки. Узнать имя. Где работает. Потом подойти. Поговорить.

Так, в общих чертах, выглядел план.

***

В провинциальном городе лучшие спецы разных профилей – наперечет. И обычно они делят разные сектора. Кто-то, допустим, самый лучший педиатр. Кто-то отоларинголог. Нет, не так. Изначально всех можно условно разбить на две группы. Детские и взрослые врачи. Т.е. тот же лучший отоларинголог для малышей это один профи, для людей, закончивших школу – другой.

Где-то группы совпадают. Где-то нет.

Стоматологи, кардиологи, полостные хирурги, челюстно-лицевые, фтизиатры, офтальмологи – всех по паре.

Лине был нужен самый лучший травматолог.

Им оказался заведующий отделением в четвертой городской. Фамилия Бравов. Имя отчество – Владимир Георгиевич.

Характер вредный. Руки золотые или платиновые, тут молва и специалисты спорили, но не сильно. Возраст для врача самое оно – около полтинника. Опыт накоплен, глаза и рука в порядке.

Лина поискала было общих знакомых. С этим не повезло. Выходит, придется пробиваться и наводить мосты самостоятельно? Ну, где наша не пропадала.

Глава пятнадцатая

- Вот! Теперь все.

Поджав ноги, Лина сидела на диванчике. Укрытая зеленым клетчатым одеялом по самую макушку.

В середине рассказа ей стало дико холодно. Будто под лед провалилась, чудом выбралась и мокрая на снегу корчится. Но у доктора в кабинете чего только не имелось. Даже подушка – под спину. И смешное колючее, при этом неожиданно теплое больничное одеяло со штампом на одном из углов.

А курить заведующий не разрешил. Но не прерываться же на полуслове? Из Лины взметывались и разлетались по кабинету кусочки жизни. Слова, встречи, поступки, обиды – ворох событий.

Исповедь затянулась.

Но врач слушал!

Покачивал головой. Хмыкал. Иногда поддакивал или уточнял то, что не понял. И Лина, захлебываясь, сморкаясь и плача, поведала самые сокровенные секреты. То, о чем молчала долгие годы. То, что не рассказывала никому и никогда.

Излагала не по порядку, прыгала по своей судьбе туда-сюда-обратно. То школа, то попытки наладить личную жизнь…

Владимир Георгиевич не перебивал.

Эмоции, мысли, боль – выплескивались и выливались.

В какой-то момент максимально горькие воспоминания вырвались невидимым потоком, непереваренной вонючей массой.

Упадешь в такое – захлебнешься. Какая мерзость.

Она ненавидит Вадима? Неужели? Скорее обижена и злится. Но при этом хочет увидеть? Кто она в такой ситуации? Слякоть? Размазня?

Сама себе противна…

Когда-нибудь заканчивается и самый толстый роман, и самая длинная опера, и самая странная ночь.

- Теперь все.

Повторила Лина после того, как был опущен занавес спектакля в театре одного актера. Пьеса отыграна. Дело за критиком. Он же зритель. Что подумает? Какое решение примет?

Целый месяц ее мучили: слова красивых девушек в ресторане, лицо Вадима, его исчезновение. Просто взял и растворился.

Жутко болел желудок, будто камнями набили.

Лина ела, ела, ела. Нет – жрала.

Не могла прекратить ночные забеги к холодильнику. И утром завтракала тремя тарелками каши вместо одной… Еще и вареньем сверху каждую порцию поливала. Но иначе не наедалась, голод не отпускал.

После исповедального монолога чувствовала опустошение и головокружение. На мгновение показалось, что тело стало меньше весить.

Лина зевнула.

Владимир Георгиевич подошел к холодильнику. В закутке возле него скрывалась тумбочка она же буфет. Приготовил еще два бокала крепкого чая. Если Лина не ошибалась, это был четвертый заход.

- Держи. Пей.

- Спасибо. А… где у вас тут… туалет?

Безумно хотелось не столько освободиться от лишней жидкости, сколько – курить.

- Налево по коридору в самом конце. Набрось халат и ключ возьми.

- ?

- Только для персонала. Вот и заперт. Рядом дверь с табличкой «клизменная». Не заблудишься. Руки здесь помоешь. Там кран третий день озорует.

- Я сейчас.

Он не ответил. Раскрыл какую-то историю. Сделал вид, что читает. Сказал спокойно, когда услышал, что гостья роется в сумке, достает сигареты и зажигалку.

- На лестнице.

- Что?

- Туалет в том конце коридора, а курить на этой лестнице. Не на главной. Там никому не разрешаю.

Кивнув в знак того, что поняла и будет следовать полученной инструкции, Лина выскользнула за дверь.

Двойное путешествие по длинному коридору не пугало, а скорее было возможностью размять ноги.

Шлепала по идеально отдраенному линолеуму, ощущая странное чувство сытости. Ведь не ела с четырех часов дня. Хотя выдула не меньше литра чая. А на жор не пробивало.

Странно и приятно.

Что изменилось? Почему голод затаился и не терзает? Владимира Георгиевича испугался?

Может ли быть так, что Попадья наелась внимания? Споткнулась на этой мысли, едва не растянулась на полу.

Поняла, что впервые в жизни кто-то мудрый, сильный, уверенный в себе – уделил ей несколько часов. И слушал так, будто она родная обожаемая дочь или лучший друг.

Вопреки предостережению заведующего, кран кое-как, но работал. Лина вымыла руки в туалете для персонала.

Прошла мимо кабинета Владимира Георгиевича на лестницу, которую разрешалось использовать как курилку.

Холодная площадка. Приоткрытое окно.

На подоконнике три пустые консервные банки-пепельницы. На стене прикреплен альбомный лист: то ли инструкция, то ли предостережение, что курить быстро, мусорить ни-ни, во избежание репрессий.

При чем написано было, видимо шутки ради, на шести языках. По-татарски, по-эрзянски, по-мокшански, по-английски. Еще на-латыни… В самом низу текста на великом и могучем.

И финальная строчка тоже по-русски: Не огорчать Папу!!!!!!!!!!!!!

Пересчитала восклицательные знаки – тринадцать, ничего себе!

Выкурила сигарету.

Поднимаясь наверх, встретилась с пациентом.

Старик с загипсованной рукой кашляя, вышел из отделения и направился к подоконнику с пепельницами. То ли не мог уснуть, то ли жаворонок, привычный к супер мега ранним подъемам, решил взбодриться утренним ритуалом – подымить.

Неодобрительно зыркнул на Попадью, покачал головой. Но ничего ехидного или грубого не брякнул. И за это спасибо. Мог попытаться пристыдить.

В Заранске курение слабого пола мало кем одобрялось. Факт.

***

Отложив историю болезни Владимир Георгиевич погрыз нижнюю губу. Помял ладонями виски.

Поднялся, вышел из-за стола. Целью его короткого путешествия был умывальник. Доктор поплескал в лицо ледяной воды. Привстал на носочки. Посмотрел на свое отражение в зеркале.

Миниатюрный Карабас Барабас. Без обуви, а он предпочитал высокую тракторную подошву, как замену невозможным каблукам – один метр пятьдесят семь сантиметров. Хотя всем привычно врал про метр пятьдесят девять. Даже себе зачем-то. Ерунда какая.

Возможно, родись в Японии или во Вьетнаме, выглядел бы абсолютно нормально. В толпе точно не выделялся бы.

Никто не дразнил бы ни гвоздиком, ни грибом ушастым, ни недомерком, ни гномиком, ни карликом. А он ведь не лилипут. Нормальный мужчина маленького роста. Впрочем, впрочем, чего это он так о карликах с лилипутами? Им еще похуже, чем ему приходится. Факт.

С детства мечтал быть врачом. Пропасть книжек изучил. Анатомию проштудировал в самом нежном возрасте. У приятеля – Сашки, вот повезло человеку, мама преподавала в университете. Вовка не вылезал из ее небольшой домашней библиотеки. Глотал учебники, как другие пацаны истории о пиратах - взахлеб.

Иногда гордо делился знаниями с ровесниками. Вызывая охи и ахи. Тогда он еще верил, что подрастет. Был задиристым зазнайкой.

В старших классах школы люто ненавидел свою внешность. Висел на турнике часами. Хотел вытянуться. Уважал Наполеона. Не за таланты, а за рост. Злился на родителей. Они были намного выше старшего сына. Завидовал младшему брату. Тот на чуток, но перерос отца. Любил соседку Верочку. Доставал ей едва до подмышек.

Отличником не стал. Завалил три последних учебных года. Просто по вредности. Лень тут ни при чем. От того, что не мог стать выше – накатила апатия. Вовка в ней утонул.

В ВУЗ не попал. Зато угодил в армию.

А там шаловливая судьба явила ему чудо по имени Витек. Два метра два сантиметра. Голубые глаза и золотые волосы. Фигура греческого бога. Дивная улыбка. Сержант, которому по статусу полагалось чморить и мучить новобранцев.

Когда Вовка его увидел, просто дар речи потерял. Апатию сдуло потоком сумасшедшего восторга.

Витек был изумителен. Голливудские красавчики отдыхают. Откуда он вылупился? Из какого драконьего яйца? Глухая деревня, говорите? Пятый ребенок в семье тракториста?

Витьку в роте не просто слушали, на него чуть не молились. Обычно как получается? Если ты бык, то туп, как пробка. Но этот бизон был совсем не дурак. Хорошо соображал. Реакция – сказочная. Сила… Сила эпическая.

Что такой роскошный человеческий экземпляр делал в глуши? Не в десанте каком элитном? Не на красной площади у мавзолея?

Вовка терялся в догадках. В роте сплетничали, что прошлое у сержанта было не слишком безоблачное. Судимость в подростковом возрасте. Такие снимают, если все хорошо. И даже в армию берут. Но? Не в кремлевские войска, само собой.

Вовка считал, что Москва многое потеряла. Ходил бы такой зубр по улице. Да встретился какому режиссеру случайно. Нельзя сказать подвернулся. Не те у Витька габариты, чтоб под ноги попадать. Именно встретился по дороге. Глянул в самое сердце. Взмахнул шоколадными ресницами. Вот еще одна деталь. У голубоглазых блондинов реснички обычно светлые. От этого вид телячий. А здесь? Красота с ног сшибающая.

Зыркнул в душу режиссеру. И тот его сразу сниматься пригласил. На главную роль. Богатыря какого изобразить, например. А что? Лицо у Витьки мужское, не слащавая физиономия ни капли. Редко улыбался. Но уж если кому повезло увидеть! Душу можно продать было. Лишь бы сподобиться еще разик.

Вовка ел сержанта глазами. Впервые не смог завидовать росту. Смотрел из угла со своей койки на это божественное создание. Улыбался глупо-преглупо. И радовался, чему-то. Ну не идиот ли?

Под новый год Витек и два самых близких друга сели пить. Деды. Им можно. Всех загнали кого под койки, кого на койки. Нет. Витек не был садистом. Его компания не покалечила ни одного первогодка. Просто праздник. Озорство.

Глотнули торопливо по стакану резко пахнувшей жидкости. Потом повторили. Поругались, что вкус противный. Может, сало перебьет? Закусили. Открыли новую бутылку. Уполовинили ее. И начали падать.

Вовка выметнулся со своей койки.

- Не трогай их.

Кричали ему. Решили, что парни в хлам напились. И только. Ну, поплохело слегка. Отоспятся.

- Не трогай их.

А Вовка увидел беду в бело-зеленой коже, услышал в хриплом дыхании, почувствовал в липком поту, залившем лицо сержанта. Отыскал пульс. Да, он мальчишка, салага-недомерок, это умел. С ужасом почувствовал, что тонкая ниточка едва угадывается, неровно, глухими рывками тянется под его пальцами.

Стоя на коленях возле лежащего кумира Вовка услышал точно со стороны глухое рычание.

Ребята, что подбежали оттащить его – отшатнулись.

- С ума сошел.

- Псих.

Он и понимал, что это о нем, и не понимал. Драгоценные секунды складывались в бесценные минуты. Жизнь сержанта, мало помалу, утекала из тела. Вовка мысленно увидел перевернутые песочные часы. Только нижняя их половинка, та, куда сыплется песок – разбита. Разбита!

В висках забухало, как молотом.

Успеть. Он может успеть. Если будет действовать решительно и быстро. Вовка встал, ухватил за грудки одного из тех ребят, кто не безнадежный болван, а к тому же еще и пользуется уважением.

- Сашка. Труба. Они отравились. Я знаю, что делать.

И поскольку Сашка молча отдирал его пальцы от гимнастерки, Вовка выпустил сам. Неужто, так ошибся в пацане? Взвыл волком-оборотнем. На всю перепуганную казарму.

- Водяры! Настоящей!!!! У кого есть! Убью, если не дадите.

Нашли всего одну бутылку. Вовка поднял казарму на уши. В теории он знал, что надо промывать желудки. Но как, если ребята без сознания? Вовка рявкал и его начали слушаться!

- Шланг резиновый. Любой. Тонкий. С мой палец или тоньше!

- Да откуда? Да где?

- В п…де!

Водила Игорь протянул узкий, больше похожий на шнурок. Таким пацаны в случае нужды отливали из чужого бака бензин.

- Сгодится?

Вовка рухнул на колени, разжал с трудом зубы сержанту. И поразился. В тусклых глазах вспыхнул едва заметный осмысленный огонек. Вовка умолял как маленького.

- Глотай. Это надо проглотить.

Пропихнул внутрь резиновый шнурок, тихо молясь, чтобы попасть именно в пищевод, не в трахею. Ни тебе кружки Эсмарха. Ни опытных врача с медсестрой.

Никаких приспособлений.

- Чайник!!! Чайник с водой!!! Скоч!!!

Скоча не было. Запихнув конец шнурка в носик чайника, Вовка судорожно огляделся. Чем его присобачить? Чем? Зажал пальцами своей занемевшей руки. Стараясь одновременно не передавить трубку и не давать воде течь мимо. Тут его осенило.

- Пакет! Тонкий целлофановый из-под конфет, печенья! Ну!

Примотал целлофаном резиновую трубочку получше. Сверху шнурком из ботинка укрепил. Поставил кого-то из парней вместо штатива с чайником в поднятой руке. Лилось. Лилось как положено.

Вовка отправил в желудок Витька два литровых чайника. Потом старательно шевелил трубочкой. Дергал ее туда-сюда. Пока сержанта не начало выворачивать: водой, кусочками сала, пеной, слизью.

Мелкий первогодок обрел непонятную ему самому власть. На него грязного и мокрого смотрело два десятка перепуганных глаз. Он знал, что нужно делать. И его слушали.

Приподняв сержанта. Вовка заставил его почти бесчувственного, но все ж таки почти, и эта маленькое трепещущее сознание очень помогало, выпить около стакана нормальной водки. Отпустил. Поразился, как холодны ладони Витька.

- Стопы ему растирайте и руки! Сильно. Чтоб согрелись.

Зачем это было нужно, он не мог объяснить. Знал – важно! Но, слава Богу, сослуживцы не требовали обоснований указаниям. А просто исполняли.

Итак, он приказал чуть приподнять двух других ребят, вернее полу усадить. Сам весь по уши в блевотине, пытался им промыть желудки тоже. Практически безуспешно. Лил через все тот же шланг водку. Часть попадала на пол. Часть в ребят. Но они, эти двое, были по любому не такими крепкими и живучими, как Витька.

- Еще хоть бутылку!

Где ее нашли? Отняли? Выпросили?

- Отлично.

Вовка не мог отдать глупой смерти самого красивого и хорошего человека, какого видел в жизни. Он его просто выцарапывал. Уговаривал, как маленького. Витек мычал, таращил глаза.

- Еще немного водки надо выпить. Обязательно.

Потрогал руки, ноги. Чуть теплее. Это уже лучше.

- Одеяла! Тащите сюда одеяла! Его надо согреть.

Сразу еще в начале событий погнал ребят за помощью. Но ночь с тридцатого на тридцать первое? Медчасть на замке. Офицеры пьют по домам. Скорая помощь? В глухой части? Телефона и то не добыть. Он заперт!

Пока солдаты бегали, рыскали, пока нашли и притащили пьяных в задницу лейтенантов и капитана, пока те стали звонить, пока приехал врач…

Витька выжил. Но только один Витька.

- Откуда ты знал, что они напились денатурата?

Вовка пожал плечами.

- Откуда ты знал, что водка его нейтрализует?

Вовка нехотя признался.

- Прочел.

- Где? Когда?

- В справочнике скорой помощи при отравлениях. Давно.

Офицеры перебесились и оставили спасителя в покое. Не сразу. Он успел и в рыло получить. Подумали, что виноват.

С разбитыми губами, с синяком во всю морду, его привели обратно в казарму. Где мелкого чернявого первогодка встретили как героя. Парни утром успели, сбегали на станцию. К старухе, у которой покойники купили водку. Потрясли бабку. Выяснилось, что она нечаянно спасла от смерти своего придурковатого мужа. Попросту говоря, украла пивку супруга и продала солдатикам.

- Ой, деточки. Ой, милые. Да я знать не знала. Я ж смотрю у него припрятано, вечером выхлебал бы. А я хлеба купила, крупы. А он бы выпил и все.

Не бить же древнюю перечницу. Дед, давно пропивший разум, на вопросы не отвечал. Плюнули, да и растерли.

А через неделю с хвостиком поздно вечером из госпиталя вернулся сержант. Подошел прямо к койке где, свернувшись калачиком Вовка читал письмо из дома.

Присел на краешек. Бледный. Глаза казались еще больше, были обведены черными кругами.

Не стал здороваться. Сказал другое. Вернее, спросил.

- Я твой должник, салага?

Лицо Витька после всех потрясений приобрело явно иконописные черты. А Вовкина со сломанным носом рожа, стала еще хуже. Он отложил письмо. Сел рядом. Почти касаясь плечом огромного тела сержанта.

Ответил глухо на повторенный вопрос.

- Я твой должник, салага?

- Нет.

Тут Витек сказал совсем неожиданное.

- Верно. Все верно. Я не должник. Ты не салага.

Отчаянно нервничая, Вовка кивнул. Говорить не мог. Горло стиснула невидимая рука счастья. С ним это случилось. С ним. ЭТО! Случилось! Витек сидит рядом и базарит будто с равным.

- Нормально все у тебя?

- Да.

- Говорят, ты в рыло за меня схлопотал?

- А...

- Удивил! Все тебя слушались.

- …

- Теперь и дальше слушаться будут.

- ?

Растерянный Вовка вновь смолчал. А сержант неожиданно расплылся в лучшей улыбке, какую только можно вообразить. Поднял громадную ручищу, приобнял худющего невысокого спасителя. И сказал негромко. Доверительно.

Как будто они были вдвоем, и никто не слышал.

- Какие долги между друзьями?

Витька продолжал улыбаться. А Вовка понял, что забыл, как дышать. Закашлялся даже, дурашка.

Высокий друг в качестве первой помощи добродушно приложил по спине широкой ладонью.

- … ааа. Спасибо.

Прохрипел чуть не расплющенный Вовка. И продолжил слушать историю друга.

- Мне в госпитале доктор все объяснил. Сказал, что я счастливчик. В смысле, что ты тут был.

- ?

- Ага. Я везучий. Не зря тебя в нашу глухомань заслали. А как ты всех заставил слушать?

Вовка повел плечом, помотал головой. Мол, не знаю. Не понял.

Влез Сашка. С радостным гоготанием повел рассказ.

- Ты бы его видел, Витек. Ты бы сам вскочил и все по команде делал. Глаза волчьи. Нет. Хуже. Горят как фары.

Спасенный отпустил Вовкино плечо, отодвинулся чуток, посмотрел внимательнее. Проговорил странным голосом.

- Пацан пацаном вроде. А на деле – чудище.

Оставшееся время Вовка служил весело. Витек, пока не дембельнулся, смотрел ему в рот. Обожал слушать рассказы про диковинные медицинские штучки-дрючки. Про судьбы знаменитых врачей. Про эпидемии. Много чего Вовка помнил и знал интересного.

- Кем быть то хочешь? Врачом?

- Да. Не поступил.

- Не хотел.

- Чего?

- Не хотел.

В ленивой отповеди Витька была глубинная сибирская мудрость.

- ?

- Зенки не пучь. Слушай сюды. У меня бабку вся деревня боялась, трепетал перед ней народ. Много чего она умела, бабуся моя. Ты бы ей понравился. Она мелких шустриков уважала. У ней самой муж ей в пупок дышал. Младше нее был на двадцать лет. Война. То. Се. Первого то мужа убили. Но такие как моя бабуся одни не остаются. Она была… огненной. Замуж выскочила. Всех девок обогнала. Окрутила дедулю. Пошумела деревня маленько, да и притихла.

- А твой дед, который второй молодой муж…?

- Ну?

- Правда маленький? С меня ростом был?

- Да. Батин папаня. И почему был? Жив. Меня ждет. Тьфу. Сбил с мысли. Я ж про бабку толкую. Она завсегда говорила, что хотеть надо нутром.

- Не понял.

- Поймешь.

- ?

- Вот ты вспомни, когда меня на тебя рвало, а ты меня водкой поил, чего хотел? И как?

Вовка вздрогнул. Вновь увидев мысленно ту сцену. Холодное тело сержанта, липкий пот. И едва заметная рваная ниточка пульса. Чего тогда он, салага казарменная хотел?

- Ну…

- Хотел, чтобы ты выжил. Сильно. До дури.

- Вот. Врубаешься. Значит, поймешь.

- А что понять то?

- Что так и надо хотеть, когда чего добиваешься. Сам сказал, до дури!

- ?

- И поступишь. Ну, может не сразу. Станешь врачом ох…тельным! Будут все тебя как мою бабусю ценить.

- Шутишь.

- Не. Знаю. Будут руки тебе целовать. И в ноги кланяться. Ну, может не каждый день. Но обязательно. И заматереешь. В начальники выйдешь.

- А ты?

- Я?

- Ты кем будешь?

- Неважно. Но я тебя буду помнить.

Все так и получилось.

***

Про службу Владимир Георгиевич никому не рассказывал. А самую любимую фотографию, где Витька лежит, вытянувшись во весь громадный рост на травке, жует стебелек какой-то, смотрит в сторону, а Вовка у него под боком пристроился как котенок рядом с волкодавом, обняв колени руками, пялится в объектив… - самую любимую армейскую фотку доктор всегда носил с собой. Запаял в пластик. И ни раза в жизни никому не показал. Больно у него на ней смешная и счастливая морда получилась. Это было и осталось навсегда только для него и для Витьки. Который изредка раз в три года присылал письмо, вернее краткое письмишко.

Владимир отправлял конверты с длинными посланиями намного чаще. Порой каждый месяц.

Встретиться не вышло. Не сложилось увидеться лично. Где Заранск? И где Сибирь?

Доктор женился на третьем курсе медфака, на который поступил, как и предсказывал Витек. Едва успел закончить – жена родила сынишку. Само собой, мальчика записали Виктором. Тут студенту повезло. Никому ничего объяснять не пришлось. Тесть – Виктор Викторович и вся семья такой выбор имени для малыша радостно одобрили.

Владимир Георгиевич сына звал Витьком.

Для самого себя неожиданно оказался хорошим отцом, хоть и занятым по горло.

Выкраивал время. Читал Витьку книжки. Водил гулять. Все казалось, будто делится теплом не только с сыном, но и с другом. Мальчишка вымахал на две с лишним головы выше отца. В семье на него дивились. Не понять в кого золотые кудри и голубые глазищи.

Затем на белый свет явились дочки-двойняшки. Миниатюрные крепенькие брюнетки, темноглазые, с длинными черными ресницами. С ними больше возилась жена. Оно и понятно, думали в семье – девчонки. Нет, Владимир Георгиевич дочек любил. Просто иначе. Ничего для них не жалел. Гордился их успехами. Но, чтобы качаясь от недосыпа, засесть с книжкой возле их кроваток? И добрый час читать про озорника Карлсона? Такого не было.

Молодой врач крутился. Зарабатывал на семью. Рос профессионально. В последние годы слыл настоящим кудесником. Много сказок в городе про его таланты рассказывали.

А сам он единственным чудом в жизни всегда считал ту предновогоднюю ночь и Витьку, выцарапанного из когтистых лап старухи в белом саване.

Целовали ли ему руки? Короткопалые кисти с поросшими шерсткой фалангами?

Многократно.

И на колени падали в коридоре. И рыдали от счастья, когда инвалидность пролетала мимо. А тело, сложенное, собранное волшебником Бравовым по кусочкам, восстанавливалось, набиралось сил.

Считается, что у лучших хирургов длинные музыкальные пальцы… Владимир Георгиевич посмотрел на свои почти квадратные кисти с широкими ладонями, сжал кулаки, расслабил.

Потрудиться пришлось. Чтобы компенсировать недостаток – развил обоерукость.

Редчайший дар любого хирурга, когда обе конечности – рабочие. И левая пишет, рисует, шьет, режет, совершает любые точные движения не хуже правой. Считается, что обоерукость невозможно сформировать.

Брехня.

Бравов точно знал это, но не спорил с коллегами, которые, наблюдая недомерка «в деле» завистливо вздыхали, мол вот же повезло… Талант! Уникум!

Ага, три раза.

Усмехнулся, вспомнил, как он, бывший правша, десятками часов вышивал и рисовал левой. Ей же делал уколы. На себе самом тренировался. Ей же ел, резал хлеб, брал предметы. Изредка разрешая переход на правую, чтобы отдохнуть и переключиться. В какой-то момент тело сдалось, подчиняясь воле. И левая включилась…

Бравов помнил радость: Заработало! Сидел, шевелил пальцами и понимал – урра! Добился.

Отныне скальпелю, игле, зажиму было безразлично, какой рукой их взяли. Инструменты были идеально послушны.

Дальше началась асинхронная гимнастика. Но это совершенно другая история.

За три-пять минут отсутствия нежданной гостьи в кабинете Владимир Георгиевич что только не вспомнил. Натренированный мозг был не менее шустрым, чем пальцы.

Какие струны в его душе задела сегодня глупая девчонка? Почему, слушая ее, он видел перед собой Витькино лицо?

Ведь не похожа совершенно.

Глазки-бусинки. Носик-пуговка. И Витькины крупные черты. Пазл в душе и разуме заведующего не хотел складываться.

Эта бледная дурилка пела песни о своем несчастном детстве, о жестокой юности. О трудностях. О бедах. А он слушал. Слушал. Слушал и смотрел. Смотрел и слушал. До утра!

Психотерапевт и тот не выдержал бы. Час прошел, как сон пустой, прочь ступайте дорогой! И не забудьте заплатить.

Заведующий повторил про себя. Глазки-бусинки. Носик-пуговка. Губы тонкие. Чуть тяжеловатый подбородок, но капельку – не лошадиная челюсть. Просто – уверенный подбородок, не вялый. Парню бы подошел идеально. Для девчонки немножко чересчур. Волосики редкие. Кожа белая, тонкая. Бровки ровненькие, двумя полукружьями. У Витька – два прямых крыла распахнутых. Ух.

Нет. Ничего общего. Пошел по третьему кругу. Глазки-бусинки. Стоп! Цвет глаз? Да. Тоже голубые. Нет. Другие. Другие абсолютно. Нет. Глаза ни при чем.

Шей не шей, а не складывается.

Далась ему эта, как ее, Полина???

Дверь приоткрылась. Голова заглянула в кабинет.

- Можно?

- Шутишь?

- А?

- Входи уже. Пиявка.

- А??

- Вползай пиявка, говорю.

- Вы серьезно?

Доктор глянул на часы. Пять. Высказался ехидно.

- У тебя есть еще немного времени попить мою кровь. Разрешаю.

Глава шестнадцатая

Лина несмело улыбнулась.

И Владимир Георгиевич растерянно откинулся назад в кресле. Картинка совпала. Не внешнее сходство. Нет. Но нечто другое, не вполне реальное, было точь-в-точь, как у далекого незабытого друга.

Какие-нибудь энергии или вибрации?

Мистика? Ничего подобного.

Владимир Георгиевич лучше многих знал, что наука разобралась далеко не во всех аспектах человеческого существования. И допускал, что если есть отпечатки пальцев, группы крови и прочие особенности, характеристики тела, то и у души имеется нечто, что отличает ее от одних и сближает с другими.

Качества и своеобразие духа? Назовите, как хотите. Витька и незваная гостья воспринимались им, как птенцы из одного гнезда. Родные и все!

Робкая улыбка девчонки была не просто похожа. Почти что один в один. Вызвала в нем те же самые эмоции, что и роскошная яркая Витькина. Хотелось обнять, помочь, быть полезным, увидеть снова, пошутить, выслушать.

Сколько людей прошло перед ним за годы работы. И никогда так не торкало. Словно в юность вернулся.

Лина пила чай.

От нее тянуло дымом.

Владимир Георгиевич недавно бросил курить и теперь остро воспринимал запах табака. Скривил нос на секунду и понял, ЧТО будет дальше.

Это не только он влип, девчонка тоже! Ну, держись.

Поинтересовался неожиданно.

- Что у нас сегодня?

- Суббота наступила.

- Верно. В первую субботу декабря следующего года придешь ко мне.

- Чего?

- В первую субботу декабря следующего года придешь ко мне. Предварительно позвони. Напомни. Назначим встречу. Я все сделаю. Все. Бесплатно. Сломаю. Надену аппараты. Но! Ты выполнишь за этот год мои условия.

- Какие?

Лина вскинулась, рука дернулась, опрокинула на себя чай. Теперь гостья взвизгнула.

Вскочила. Владимир Георгиевич скривился, кивком указал на полотенце возле умывальника.

Пока девушка вытиралась, заведующий мысленно уточнял тезисы предстоящей речи.

Наконец села обратно на диванчик.

Опять вскочила. Все верно. Одеяло тоже промокло. Хотела пристроить его на батарею, Владимир Георгиевич не позволил.

Итак, он вонзил в надоеду горящий взгляд и начал по порядку.

- Сколько ты куришь?

- В смысле?

- Сколько штук сигарет выкуриваешь в день?

- А какая разница?

- Я спрашиваю. Ты отвечаешь. Сколько?

- Двадцать, двадцать пять.

- Охренеть. Слушай сюда.

Он всю жизнь в какие-то моменты бессознательно копировал жесты обожаемого Витька и не замечал этого.

Продолжил твердо, вбивая каждое слово в беловолосую голову.

- Три. Это максимум. Одна утром. Одна в обед. Одна вечером. Я сказал – три. И ты это сделаешь. Чесать языком и объяснять тебе, а зачем и почему не собираюсь. Все. Три сигареты в день. Дальше. Стоп. Так ты забудешь. Если не запишешь, то забудешь непременно.

Умудренный опытом, а как иначе? – он людьми руководит, а люди у нас…

Местами гении, местами лентяи, местами ворье, местами запойные друзья бутылки, местами скандалисты. Вот и попробуй управлять такими кадрами.

Владимир Георгиевич порылся на столе. Ничего подходящего не попалось. Выдвинул ящик, глянул туда. Все верно. Перед праздниками носят мелочи разные. Вручают. Кто ручки, кто письменные приборы. Ежедневники тоже. А как без них? Вытянул темно зеленый кожаный блокнот. Приложил к нему ручку. В отличие от шикарного ежедневника, самую обыкновенную: черную с гелевым стержнем.

- Держи. Дарю. Все фиксируй. Пункт за пунктом.

Оглушенная энергией Бравова и поэтому послушная Лина открыла и вывела на первой странице. Пункт один. Три сигареты.

Подняла голову.

Встретилась взглядом с доктором. Он кивнул, довольный ее покладистым поведением, продолжил с воодушевлением.

- Дальше. Вот ты говорила, что сильно поправилась. Что считаешь себя толстой. Сколько кг лишних? По твоему мнению?

- Двенадцать.

- Пока ограничимся семью. Пиши. Пункт два. Сбросить семь кило.

- Зачем?

- Повторяю. Я командую. Ты выполняешь.

Лина злобно вывела под первым пунктом следующий. Который номер два. Владимир Георгиевич взирал на ее муки не без злорадства.

- Все?

- Нет. Мы только начали. Дальше. Стрижку за год поменять.

- ?

- Эта слишком агрессивная. Мы в тебе будем культивировать женственность. Подлиннее волосики хоть немножко. Чтобы ты не была так похожа на мальчика. Тем более на злого, несчастного мальчика. Серьги желательно.

- Ни за что.

- Ладно. На них не настаиваю. Хотя это красиво, когда в ушках у девчонки что-то блестит. Ты запиши и поставь значок, что на твое усмотрение.

Лина заскрипела ручкой. Добавляя к списку номер три и четыре.

- Маникюр там. Педикюр. Чтоб выглядела ухоженной.

- Есть уже! Исполнено.

Рявкнула Лина.

- Покажи.

Потребовал мучитель.

Не чинясь, Лина сунула ему в нос безупречно обработанные руки. Спросила гадко.

- Ноги тоже показывать?

- Поверю на слово. Но ты этот пункт все равно отметь, чтобы и дальше делать. Не запускать.

Лина заскрипела зубами. Он, что, издевается над ней? Пункт пять. Дальше?

Владимир Георгиевич продолжал перечислять.

- Походку нормальную. Ты ковыляешь. Это жуть что такое.

- Походку?

- Найдешь с кем позаниматься. Постарайся. Ты косолапишь.

- Я?

- Можешь по обуви проверить. У тебя каблуки сильно стираются вовнутрь, неровно. Особенно… левый!

Лина шмыгнула носом. Как он это узнал?

Доктор пояснил.

- Видел, как ты шагаешь. Устраняй. Чтоб парила грациозно словно…

- Утка. С боку на бок, переваливаясь!

- Нет. Как лань. Цок. Цок. Цок. Шаги мелкие. Спинка прямая.

Подождал, пока Лина запишет указание под порядковым номером шесть. То, что она чертыхалась себе под нос, не пропустил.

- Поменьше грубых словечек в речи. Ты женщина, а не грузчик в вино-водочном магазине.

- Номер семь? Не материться?

- Верно.

- Чего еще изволите?

Съязвила Попадья.

- Дальше. Хороший любовник. Пять оргазмов в неделю, как минимум.

Лина охнула. Доктор подмигнул и развел руками. А потом сделал строгое лицо и отчеканил.

- Непременно.

- Да где я его возьму? Где найду?

- Будешь более женственной, сам привяжется. Искать не понадобится. Посоветуйся с какой опытной и счастливой теткой. Пусть она тебе раскроет парочку секретов. Извини, я в другом лагере. Вашей тактики досконально не знаю.

- ?

- Дальше.

Но Лина застряла на пункте номер восемь. Любовник-оргазмы. Тупо глядя на лист ежедневника уточнила жалким тоном.

- Обязательно?

- Что именно?

- Пять оргазмов в неделю?

- Примерно пять. Можно поменьше. Четыре, например. Иногда. А в норме – пять. В неделю каждую! Не один в месяц. Ясно? Это в твоем дерзком возрасте. У взрослых людей другие аппетиты и потребности.

- Да.

- Дальше.

Лине, наконец, стало смешно.

- А, может, не надо?

Владимир Георгиевич продолжал вести воспитательную работу. Толковал о гормональном балансе и его влиянии на вес. Подвел черту после короткой эмоциональной речи.

- И не спорь!

- Хорошо.

- Так…

Заведующий заложил ладони за голову, развел локти в сторону. Откинулся в кресле. Задрал бороду вверх. Заговорил мечтательно. Почти запел.

- Вслушайся. Какое у тебя имя. Полина. Полина. Полиночка. Поленька. Это мягкость. Это нежность. Это шелк. А ты выглядишь, как переодетый прапорщик.

- Я???

- Ты! Дымишь, ругаешься, топаешь. Ржешь. Ковыляешь.

- Но…

- Ты девушка. Полина. Входи в образ. Улыбайся почаще. Смейся, как колокольчик. Ля-ля-ля. Музыкально. Понимаешь?

- Ну спасибо.

- Не за что. Про нежность записала?

Полина кивнула. Закрыла блокнот, в котором, под номером девять шла пресловутая нежность.

Тоже еще выдумал.

Где ее добывают? Бросила вороватый взгляд на Владимира Георгиевича. Не издевается?

Врач переменил позу, опустил руки. Наклонил голову к одному плечу, потом к другому. Задумчиво потеребил бородку, посмотрел на Попадью пристально, но не строго.

- Мы закончили. Через год я тебя жду.

Доктор взялся за телефон. Полина поняла с удивлением, что он такси заказывает. И верно. Пять утра. Темень. На чем еще отсюда выбраться?

Опять полез в стол. Выдвинул ящик, глянул на содержимое скептически. Спросил без особого энтузиазма.

- Деньги на мотор есть?

- Спасибо, все в порядке.

- Не понял.

- Есть.

Не стал настаивать.

Задвинул ящик стола. Что он там кошелек держит, что ли? Или прямо так лежат, между бумажками? Удивилась Полина.

Достал историю болезни, раскрыл ее.

Принялся что-то торопливо чиркать. Будто и позабыл про девушку. Что ей оставалось делать?

Валить!

Понятливая Попадья живо собралась.

Уходя, обернулась.

Куртка на сгибе локтя, блокнот с ц.у. в сумке.

Санитарка, которой велели ее проводить до выхода, двери то закрыты на ночь, - смотрела недовольной морщинистой букой.

- Спасибо вам, Владимир Георгиевич.

На мгновение врач оторвался от писанины.

- Не нужно. Лучше всех слов будет, если придешь через год и все, все сделаешь. О! Самое главное забыл! Сколько у тебя там пунктов?

- Девять, кажется.

- Пиши десятый. Для ровного счета.

- Зачем?

- Доставай блокнот и фиксируй, а то скажешь потом, что об этом речь не шла.

Лина исполнила повеление.

Прямо в дверях, как в рамке портала, ведущего в новую лучшую жизнь. Что еще чудовищного этот вредина измыслил? Прозвучало фееричное финальное требование.

- Пункт номер десять. Счастливые глаза! Пиши и выметайся. Мне некогда.

Буркнула, мол, еще раз до свидания и закрыла дверь.

За собой.

Ой?

***

Не считая десять пунктов секретом, но и не распространяясь о них, Полина какое-то время не слишком думала о реализации.

Старалась курить поменьше. Вот и вся работа над собой.

Майя заметила, что Попадья – по ее словам «вся из себя загадочная». Стала приставать на тему влюбленности.

- В кого втрескалась? Колись?

Полина балансировала на табурете у форточки с сигаретой. Едва не чебурахнулась. Закашлялась. Расчихалась.

- Ну ты выдала.

- Я? На себя посмотри. Глаза горят. Улыбка как у этой. Которая страшная без бровей на картине.

Лина вздохнула.

- Страшная без бровей? Я правильно услышала?

- Не ты, а тетка. Не цепляйся.

- Бедная Мона Лиза…

Полина затянулась, медленно выдохнула дым.

Задумалась. А не права ли Майя? Вдруг, влюбилась в доктора и просто не заметила? Взмахнула сигаретой.

- Нет, мимо. Это другое.

- Что?

- Благодарность, восхищение, уважение.

Майка легла грудью на стол, смотрела снизу и хихикала недоверчиво.

Полина потушила сигарету, прикрыла форточку и спрыгнула. Взяла ладонь подружки, взглянула.

- Давай маникюр сделаю. А то ходишь облупленная и с заусенцами. Опять ногти драла?

Была у Майи такая пакостная привычка. В приступе нервозности - расцарапывала пальцы. Не грызла, а именно щипала и дергала.

Среди всевозможных клиенток Попадьи встречались причуды и покруче. Например, дочь одного из министров травмировала ногтями ступни. Раздирала до такого состояния, что не могла встать на ноги. Иногда ранки заживали легко и быстро. Когда девушка отвлекалась и не срывала корочки снова и снова. Чаще приключались воспаления.

Попадья мучилась с ногами этой клиентки. Руки девушка не калечила…

Каждый визит превращался не пойми во что. Запишется на педикюр, а там впору к хирургу отправлять на обработку…

Занявшись делом Полина отключила большую часть мозга. Сосредоточившись на процессе. Сложные руки с выдранными заусенцами не располагали к невнимательности.

Майя болтала, а четыре пятых словесного потока скользили мимо Попадьи. Воспринимались чем-то вроде завывания ветра за окном.

- Лина!

- Тут я.

- Ты меня не слушаешь…

- Слушаю. Ты любишь Диму. И он хороший.

Майя надула губы, потом не удержалась и засмеялась.

- Он говорит, что я самая лучшая женщина в его жизни.

- О, секс есть? Наладилось?

- Не совсем…

Поерзав на табурете, подруга призналась.

- Мы целуемся и в-все т-такое… П-пока.

Видимо тема волновала Майю, раз начала заикаться.

- Каким цветом покрываем?

Майя поднесла к глазам ладонь.

Изучила обработанные пальцы, которые после долгих стараний Полины выглядели вполне прилично.

- Давай к-р-расным.

- Через день облупится.

Предупредила честная Попадья.

- И пусть.

Пока Лина наносила лак с закрепителем Майя успокоилась, рассказала о планах таксиста свозить молодую подружку в Пензу.

- Полазим по рынку. Купим Диме теплую куртку.

- А тебе?

- А у меня есть.

- И Дима твой не голый ездит.

- Лина… Ну что ты все портишь?!

- Я?

- Порадуйся со мной.

- Чему? Ты классная девчонка. А каждый новый парень все хуже и хуже.

- Скажешь тоже.

- Майя. Ты себя не на помойке нашла.

- С-с-сама т-такая!

Полина прикусила губу.

Осознание, что сказанное кондитершей правда, не делало признание менее болезненным.

- Вадим меня ни разу не ударил…

- П-просто п-пользовался и все.

Какое-то время на кухне царила тишина. Потом Майя шумно, как вынырнувший из глубин океана кит – вздохнула. И попросила.

- Давай н-не будем ругаться. Обе д-дуры.

- Набитые.

Согласилась Полина. И обида растаяла, не закрепившись. Пф…

Проводив подружку, Попадья навела порядок. Со вчерашнего дня оставались котлеты и соус. Можно было не заморачиваться ужином. И так единственный выходной наполовину потрачен на домашние хлопоты и маникюр: сначала повезло Георгине, потом Майе.

Мама как легла «подремать минутку», так и не вставала два с половиной часа. Но ведь сон - это лекарство?

Попадья поняла, что приближающийся Новый Год конечно чувствуется. В зале наряжена небольшая елка. На кухне пахнет мандаринами и в вазе на холодильнике красуется несколько сосновых веточек с серебристым дождиком.

Настроение было не праздничным, но и не скверным – будничным.

.

Тридцать первого декабря, как это обычно и происходит у парикмахеров, косметологов, маникюрш и прочих специалистов в сфере красоты – рабочий день начался на два часа раньше.

Первые клиентки прибыли к своим мастерам в семь тридцать, край в восемь утра. Плотнейшая запись!

Вместе с остальными жужжала без отдыха и перерывов на покурить, перевести дыхание – Попадья. Ее поздравляли, вручали мандарины, гели для душа и ароматное мыло для рук, презентовали конфеты и шампанское. Почти все небедные постоянные клиентки в такой день считали себя обязанными порадовать мастера приятным сюрпризом. Полина трудилась на максимально возможной скорости, не теряя концентрации и внимания. Гордилась тем, что не страдает качество. Что каждая дама уходит от нее довольной, унося с собой не только стразы и цветочки на ноготках, но и прекрасное состояние души. Как это получалось? Полина не очень понимала. Но не раз и не два слышала, что ее маникюр добавляет радости и счастья.

Здорово?

Конечно.

Хотя сегодня насладиться моментами в полной мере не получалось. Из потока не вынырнуть. Головы от стола не поднять!

В двадцать два тридцать Полина поставила точку в этом безумном дне. Выжатая физически и морально, она собиралась медленно. И вышла из салона последней. Поделилась бутылкой шампанского плюс коробкой конфет со сторожихой Зинаидой, чем заслужила пахнущий чесноком поцелуй в щечку и какие-то добрые пожелания вместо ворчания и грубых реплик по поводу шляющихся тут, не дающих отдохнуть, на часы смотрела или как?

Спустилась со ступенек, размышляя не слишком ли сильно нагрузилась? Взяла из кабинета больше половины подарков, пакеты оттягивали руки.

Тащилась неторопливо, смотрела под ноги, чтобы не грохнуться на льду… Это оказалось трагической ошибкой.

Не обратила внимание на трех незнакомых шакалов у поворота к гаражам, не поняла, что они пропустили ее и направились следом.

Даже быстрые шаги за спиной не насторожили чудовищно уставшую девушку. В новогоднюю ночь мало ли кто к столу опаздывает? Бежит человек, к семье торопится.

Удар по голове на ее счастье пришелся по касательной. Левая нога оказалась на льду, поехала в сторону… Полина охнула не от боли, от неожиданности. И вместо того, чтобы, выронив пакеты, стремительно помчаться вперед, прочь от нападающих, как поступила бы в любой другой день, сегодня – фатально затупила.

Что сыграло роль? Бокал шампанского выпитый с коллегами «на дорожку» пол часа назад, дрожащие от усталости руки и ноги? Попадья повернулась к врагу лицом.

Тот, что стоял с боку, в тени гаража, с силой пнул девушку в бедро. Нога подкосилась, и Полина рухнула в снег.

Понимая, что кажется, схватка проиграна еще до начала…

Нет, она сопротивлялась, кричала, брыкалась, зверски укусила одного из гадов за руку.

Но через минуту оказалась растопыренной, без штанов, лицом в снег у лавочки. На которой один из мучителей, меньше остальных жаждущий секса, зато озабоченный деньгами, рылся в ее сумке, распихивая по карманам все, что приглянулось и радуясь добыче.

Попадья чувствовала во рту кровь и осколок зуба или даже зубов. За укус ей дважды прописали в челюсть кулаком…

Грубо и больно стискивая ее ягодицы жадными холодными руками тот, кто собирался быть первым, о чем-то спорил с обоими приятелями.

Влетевшая на сцену кавалерия оказалась абсолютно для всех участников драмы полной неожиданностью.

Попадья почувствовала, что ее отпустили, но не видела, что происходит. Пока натягивала штаны вместе с трусиками и вставала на четвереньки – пропустила первый акт марлезонского балета под названием: Бегите, твари!

Майя, не снижая темпа после первых ударов, обзавелась рейкой, отломанной от верхней части скамейки. Как она позже говорила:

- Доска болталась на соплях. Я и вооружилась.

А так все было или выломала в горячке – теперь не узнать.

Полина внезапно для себя, сделала рывок как была на четвереньках, сзади в ноги самому опасному из троицы, доставшему нож. Обхватила руками под коленями, толкнула всем телом.

Не состоявшийся убийца повалился вперед.

И в этот момент сначала огреб доской по руке с пером, а потом его безжалостно пнули в изрыгающий проклятия рот.

Вожак выбыл из драки, вернее, был выбит из нее. Оставшиеся двое драпанули с поля боя.

Майя, с горящими глазами, без шапки и варежек, наклонилась, подобрала пригорошню снега, прижала к разбитому носу.

Полина не могла поверить своим глазам и ушам. Эта бестия – улыбалась! И шутила.

- С наступающим! Кажется, я вовремя.

Полина села, потом встала. От души побила ногами лежащее тоненько поскуливающее существо.

Подняла пакеты и распотрошенную сумку. Рухнула на лавочку - перевести дыхание. Выплюнула на ладонь изо рта царапающие осколки. Сказала хрипло, осознавая убытки.

- Два зуба… Два!

Была услышана защитницей, которая мстительно и прицельно пнула в рожу страдающего ублюдка.

- Сука. Получи!

Шлепнулась рядом с Полиной. Обняла за плечо.

- Как ты?

- Нормально. Но….

Полина прижалась лбом ко лбу Майи. Ни до, ни после, она не испытывала такого острого яркого и глубокого чувства счастливой благодарности.

Помолчали минуту. Потом Полина отстранилась.

И… засмеялась. Нормальная человеческая истерика после всего. Лицо горело, челюсть ныла.

А Майя ползала на коленях вокруг лавочки, ругалась, искала слетевшие в драке часы.

- Новые куплю. Не переживай!

Хрипло каркнула Попадья между приступами хохота.

- Щаз. Мне их бабуля подарила. Пришибет, если пролюблю… О! Вот они родимые! Урра!

Отряхнув находку от снега Майя поднесла часы к уху.

- Тише ты!

Полина замолчала.

- Тикают. Слава Богу!

- И сколько времени?

Логично спросила спасенная Попадья.

- Через час новый год. Успеем встретить. Пошли!

Покалеченный урод, в скольки местах ему сломали челюсти ботинки Майи? – возился в снегу. Встал, качаясь.

Девушкам было на него наплевать.

Искать ментов? Конвоировать к ним бандита? Доказывать, что это не они напали на бедного заиньку и жестоко его покалечили ни за что, ни про что?

Еще чего не хватало.

В новогоднюю ночь?

Шли домой, держались за руки. Уцелевшие пакеты Майя сгребла в кучу и закинула на правое плечо.

Сортировать коробки, подсчитывать убытки, размышлять о стоматологах и так далее девушки будут позже.

- Ты откуда взялась?

Поинтересовалась Полина на ходу негромко и пришепетывая: дикция конкретно подводила. Подруга хмыкнула.

- С мутер салаты резали. Тут звонит тетя Клава и просит все бросить, бежать бегом, дочку встретить с работы.

- Фигасе.

- Во. Тоже в шоке. Твоя мазер нам первый раз за все время набрала. Моя давай орать. Какие еще встречи?

Майя изобразила резкий голос родительницы.

- Селедка под шубой не готова. И оливье. Майя, стой! Стой, кому говорю! А я чую, что надо не просто идти, а лететь. Ну и сдернула. Думала успею тебя еще в салоне поймать.

Майя шмыгнула носом.

Полина нежно сжала пальцы ее руки со сбитыми костяшками.

- Спасибо! Если бы не ты…

Вошли, в прихожей посмотрели друг на друга и в зеркало. Майя нервно хихикнула.

- Красота неземная.

И заржала! Действительно, зрелище впечатляло. На шум с кухни прихромала мама.

Всплеснула руками, зарыдала. Начался нормальный психоз плюс бардак.

Полина приложила к ноющей челюсти лед в пакете, привязала его шарфом. Обработала ссадины на руках Майи. Накапала маме валерианки с корвалолом. Обнаружила, что пора открывать шампанское.

В перерыве Попадья звонила маме Майи. Говорить из-за зубов было больно, некомфортно. Но надо отмазать спасительницу от родительского гнева! Чтобы за побег с кухни не влетело.

Тем временем мама Полины с чувством выполненного долга хомячила салат перед телевизором. Попова младшая подошла сбоку. Наклонилась. Шепнула на ухо.

- Спасибо, родная. Я тебя люблю!

Мама пробормотала с набитым ртом, что в оливье соли не хватает. И пусть дочь принесет.

Подвиг совершен?

Можно вернуться к рутинному поведению.

Полина улыбнулась. Притащила с кухни целый поднос. А на нем: перечницу, солонку, салфетки, чай, конфеты, нарезку колбасную и конфеты. Водрузила на журнальный столик. Подкатила поближе, чтобы маме не приходилось тянуться.

Родительница жевала и наслаждалась праздничным концертом.

За десять минут до нового года, навьюченная шампанским, конфетами и мандаринами Майя отбыла домой под угрозой репрессий. В прихожей Попадья обняла ее двумя руками.

- Майя!!!

- Да ладно тебе. Все пучком! Мазер свою благодари. Я так… Просто…

Выскочила за дверь, бум, бум, бум – протопала по ступеням, вскоре хлопнула подъездная дверь.

Полина налила себе и маме шампанское и зачем-то взяла, раскрыла подаренный Бравовым блокнот. Нахлынуло дурацкое желание под бой Курантов перечитать пункты из волшебного списка…. Про себя. Без торжественной и громкой декламации. Рот окончательно отказался повиноваться. Хотя Полина закинулась обезболивающим и не убирала лед от щеки.

Итак?

1. Три сигареты в день, не больше.

2. Минус семь килограмм.

3. Женственная стрижка.

4. Серьги. (Примечание. На мое усмотрение.)

5. Маникюр и педикюр.

6. Походка красивая. Убрать косолапость.

7. Перестать ругаться матом.

8. Завести любовника. Пять (можно четыре, но иногда) оргазмов в неделю иметь??????????????!!!

9. Нежность. (Смех колокольчиком и т.п.)

10. Счастливые глаза…

Бедная Попадья, вот ты попала! С новым годом!