Попаданка в свою мангу

Пролог

Глубокая, почти осязаемая тишина царила в просторной рабочей мастерской, погружённой в уютный полумрак, который нарушался единственным островком искусственного дневного света — мягким, лишённым жёстких бликов, но при этом невероятно сконцентрированным и ясным сиянием современной светодиодной лампы, причудливо изогнутой и намертво вцепленной в край массивного стола, вся её энергия и внимание были безраздельно отданы поверхности огромного графического планшета, мерцающего жидким кристаллическим сиянием. Именно здесь, в этом магическом круге света, под аккомпанемент едва слышного жужжания мощного компьютера и тиканья старинных настенных часов в углу, творила свою бессмертную историю Амалия Хонсаки, женщина, чьё звучное и красивое имя вот уже несколько лет подряд не сходило с уст миллионов преданных поклонников и громко гремело на просторах всего огромного мира манги, вызывая восхищение коллег и лютую зависть конкурентов.

Она снова не спала, засидевшись далеко за полночь, погружённая в свой собственный, вымышленный, но оттого не менее реальный для неё самой мир. Её изящные, утончённые пальцы, привычные к долгой и кропотливой работе, двигавшиеся с выверенной, почти машинальной, отточенной до автоматизма лёгкостью, выводили на гладкой поверхности чувствительного экрана невероятно чистые, изысканно изящные и плавные линии, рождая из хаоса небытия новые судьбы и новые эмоции. Это был величественный финальный аккорд, кульминационный момент её главного творения, великого произведения всей жизни, её magnum opus — фэнтезийной манги под поэтичным и пронзительным названием «Моё сердце», удивительной и трогательной истории о любви и преодолении, о магии и судьбе, которая покорила бессчётное количество сердец по всему земному шару.

И вот сейчас, на огромном мониторе, в тёплом, золотисто-алом луче заходящего за горизонт солнца, робко пробивавшемся сквозь густую, изумрудную листву древнего волшебного леса, заливая всё вокруг мягким сиянием, застыли, словно в немом кино, двое главных действующих лиц этого грандиозного повествования: его величество принц Рой Бомильт Ришел, наследник блистательного королевского престола, и простая, ничем не примечательная на первый взгляд девушка-крестьянка Мишель Лиан, чья судьба неожиданно и навсегда переплелась с судьбой сиятельного монарха.

Рой был истинным, безупречным воплощением древней, утончённой, почти неземной эльфийской грации, живым олицетворением многовековой культуры своего народа, в каждом движении, в каждом мимолётном изгибе брови читалась многовековая история его рода. Его невероятно длинные, струящиеся, словно сотканные из чистейших лучей самого солнечного света, переливающиеся на закате мягким медовым золотом, волосы тяжёлыми, шёлковыми прядями ниспадали на его узкие, изящные плечи, нежно обрамляя бледное, аристократическое лицо с утончёнными, невероятно чёткими и благородными чертами — высоким челом, прямым изящным носом, тонкими, но выразительными губами, скрывавшими загадочную, едва уловимую улыбку. Глубокие, бездонные синие глаза, цвета самой океанской пучины в час предрассветного шторма, цвета вечернего неба над бескрайним северным морем, хранили в своей хрустальной глубине не только наследие вековой, почти забытой мудрости, но и неуловимую, затаённую, тихую печаль, отстранённую грусть одинокой души, познавшей бремя короны и тяжесть ответственности за целый народ. Он был законным наследником, единственным принцем великолепной, процветающей страны Ришел, сказочного королевства, затерянного среди неприступных заснеженных гор и изумрудных долин, и его врождённая магия — величественная и грозная магия первозданной воды и кристального, вечного льда — была столь же ослепительно прекрасна, завораживающа и смертельно опасна, как и он сам, отражая двойственность его натуры, где за холодным спокойствием скрывалась буря страстей. Одно лишь лёгкое, едва заметное движение его длинных, изящных пальцев, способное казаться небрежным жестом, могло в одно мгновение призвать из ниоткуда ослепительную, сверкающую на солнце миллионами алмазных искр, хрустальную, пронзительно холодную вьюгу, сковывающую землю ледяным саваном, или же, напротив, ласковым касанием усмирить самый бушующий, неистовый, пенный морской шторм, превратив грозные волны в зеркальную гладь, усыпанную лепестками лунной дорожки.

Рядом с его ослепительным, холодным великолепием юная Мишель казалась удивительно хрупким, нежным, только что распустившимся полевым цветком, дрожащим от малейшего дуновения ветерка, но при этом обладающим невероятной, жизнеутверждающей силой, стойкостью, скрытой в самой его сердцевине. Её густые, пышные волосы, цвета самой тёмной, звёздной ночи, лишённой лунного света, отливали синеватым отблеском и служили идеальным, драматичным фоном, оттенявшим её истинное сокровище — необыкновенные, огромные, широко распахнутые глаза удивительного, совершенно неземного фиалкового оттенка, сияющие изнутри тёплым, живым, глубоким, словно утреннее небо на рассвете, светом, полным искреннего любопытства к миру, безграничного доверия и тихой, сокровенной надежды. В её открытом, ясном, чистом взгляде, лишённом всякого коварства, читалась простая, добрая, светлая душа, не испорченная дворцовыми хитросплетениями, подлыми интригами, ядовитой лестью или жаждой власти, душа, познавшая цену простому человеческому труду, умеющая радоваться первому весеннему солнцу и пению птиц. И хотя по своему происхождению, по зову крови она была всего лишь простой, ничем не знаменитой девушкой-крестьянкой, выросшей в скромной деревушке на окраине королевства, в её юной, пылкой, отважной груди билось горячее, преданное сердце, наделённое редчайшим, божественным, почти забытым в легендах даром — чистейшей, первозданной магией животворящего, лучезарного света. Её удивительная, стихийная сила была по своей сути созидающей, исцеляющей, ласковой, всепрощающей, несущей успокоение и возрождение, она была полной, абсолютной, кардинальной противоположностью той холодной, сдержанной, суровой элегантности, той могущественной, но опасной магии, что заключал в себе его высочество принц Рой, создавая между ними незримую, магнетическую связь притяжения и вечного противоборства.

Амалия сидела неподвижно, затаив дыхание, и с глубочайшим, сокровенным удовлетворением, смешанным с лёгкой, щемящей грустью окончания долгого пути, наблюдала за тем, как на огромном, ярком экране её монитора, пиксель за пикселем, линия за линией, окончательно рождается, проявляется из небытия самая важная, кульминационная, финальная сцена этой главы, ради которой выстраивалась вся предыдущая повествовательная канва. Вот он, её великий и прекрасный принц Рой, уже не холодный и отстранённый властелин стихий, а живой, страдающий, любящий человек, ценой невероятных внутренних усилий, сквозь тернии собственной гордыни, сквозь густой туман мучительных сомнений и вековых предрассудков, наконец-то, медленно, почти с робостью, простирает свою изящную, длиннопалую руку, чтобы нежно, бережно, словно хрустальную диковинку, взять маленькую, сильную, но такую уязвимую руку простой крестьянки Мишель. Их пальцы, такие разные — аристократически утончённые и привыкшие к труду, — сначала просто соприкоснулись, почувствовав исходящее друг от друга тепло, а затем, будто повинуясь единому порыву, неспешно, навеки сплелись в нерушимом, тёплом замке. Взгляды, полные тысяч невысказанных слов, встретились, слились воедино, создав между ними пространство абсолютного, безмолвного понимания, где вселенная сузилась до двоих.

И в этом бесконечно длящемся, красноречивом, молчаливом диалоге глаз, в этой тишине, оглушительнее любого грома, заключалось абсолютно всё: все те невысказанные, застрявшие в горле признания, что годами тлели в глубине их сердец; вся хрупкая, но несокрушимая надежда на общее, светлое, пугающее и манящее будущее; и самое главное — великое, окончательное, торжественное преодоление той незримой, казавшейся непреодолимой пропасти, той гигантской бездны социальных условностей, магического происхождения и предписанной судьбы, что так долго, так упорно разделяла их два кардинально разных мира, стояла непреступной стеной между ними.

«Идеально», — выдохнула, скорее прошептала, чем произнесла вслух Амалия, её голос прозвучал хрипло от многчасового молчания и нахлынувших эмоций, и она медленно, ощущая каждым позвонком приятную усталость в спине, откинулась на высокую, удобную спинку своего рабочего кресла, позволив телу на мгновение полностью расслабиться. Она чувствовала не просто лёгкую, а глубокую, пронизывающую, приятную и по-настоящему заслуженную усталость, сладкую истому творца, положившего последний мазок на грандиозное полотно. Всего ещё пара точных, выверенных штрихов, несколько проработанных фоновых деталей для полного ощущения глубины и реализма, и эта судьбоносная, ключевая страница будет окончательно готова, закончена, готова предстать перед взорами миллионов. Она, словно сквозь толщу времени и пространства, почти физически слышала, как её преданные, любящие фанаты по всему миру замирают в едином порыве, с нетерпением, затаив дыхание, ожидая этой долгожданной, волнующей, трогательной развязки. Ей чудились их счастливые, растроганные вздохи всеобщего умиления, тихие возгласы восхищения, сдержанные слёзы радости за любимых героев, этот гулкий, но приятный гул приближающегося признания витал в самой атмосфере комнаты, наполняя её особым, волшебным смыслом.

Она потянулась за фарфоровой чашкой с остатками остывшего, почти холодного, зелёного чая, надеясь, что глоток влаги прояснит сознание и прогонит накопившуюся усталость, но вдруг, посреди этого плавного, привычного движения, в глубине её груди, под самыми рёбрами, что-то дрогнуло, ёкнуло, перевернулось с тревожной, леденящей душу неотвратимостью. Это был не просто небольшой, а очень отчётливый, пронзительный спазм, резкий и короткий, похожий на внезапную, безжалостную судорогу самой жизни, самой судьбы, внезапно взбунтовавшейся внутри неё, короткое замыкание в самом сердцевине её существа. Амалия замерла на полпути, её пальцы застыли в сантиметре от ручки чашки, а её собственная ладонь, повинуясь древнему, животному инстинкту самосохранения, резко прижалась к груди, к тому месту, где под тонкой тканью домашней блузы отдавалась глухая, неровная, пугающая дробь.

— Просто устала… — прошептала она беззвучно, пытаясь обмануть собственное тело, вдохнуть в себя ложное спокойствие, — Всё пройдёт… Просто нужно отдышаться…

Она попыталась сделать медленный, максимально глубокий, выверенный вдох, набирая воздух полной грудью, пытаясь усилием воли унять подкатившую к горлу лёгкую, но навязчивую тошноту и то паническое, холодное, стремительно нарастающее чувство беспричинной, всепоглощающей тревоги, что сжимало её горло тугой петлёй. Но вместо долгожданного облегчения, вместо прояснения в голове и лёгкой дрожи в конечностях, пришла новая, куда более мощная и разрушительная волна — острая, жгучая, разрывающая изнутри боль, которая внезапно, без всякого предупреждения, сдавила её грудь стальными, раскалёнными докрасна тисками, выжимая из лёгких последние остатки драгоценного воздуха.

— Ой… Нет… Что это… — вырвался у неё сдавленный, хриплый стон, больше похожий на предсмертный хрип.

Воздух вокруг внезапно стал густым, вязким, неподвижным, как застывший сироп, он потерял свою текучесть и жизненную необходимость, он не желал, он отказывался заполнять её лёгкие, которые теперь, словно две бесполезные, смятые бумажные салфетки, судорожно сжимались в поисках хоть одной крупицы кислорода.

— Дышать… Надо дышать… — пыталась приказать себе Амалия, но её сознание уже начинало плыть, уплывать куда-то в сторону, в нарастающий туман, — Не сейчас… Только не сейчас… Ещё чуть-чуть… Закончить бы…

Мир вокруг начал терять свои чёткие очертания, краски на мониторе поплыли, превратившись в безформенные, лишённые смысла пятна света. Звук её собственного прерывистого, хриплого, беспомощного дыхания заполнил собой всё сознание, заглушая тиканье часов и гул компьютера, став саундтреком её личной, стремительно надвигающейся катастрофы.

Мир за окном и внутри комнаты поплыл перед её глазами, потерял свои чёткие границы, расплылся как акварельный рисунок под проливным дождём. — Всё кружится… так темно… — прошептали её губы, уже почти не ощущаемые ею самой.

Яркий, назойливый свет от монитора, ещё секунду назад бывший источником вдохновения и её рабочим инструментом, расплылся в одно сплошное, безформенное, ослепительно-белое пятно, режущее глаза. — Слишком ярко… нельзя… глазам больно…

Амалия, повинуясь последнему инстинкту самосохранения, отчаянно попыталась ухватиться за привычный, твёрдый, надёжный край стола, найти хоть какую-то опору в этом рушащемся мире. — Держаться… надо держаться… — пронеслось в стремительно темнеющем сознании.

Но её пальцы, её верные, ловкие пальцы, способные творить чудеса, вдруг стали абсолютно ватными, тяжёлыми, непослушными и совершенно чужими, будто принадлежали другому человеку. — Почему не слушаются? Мои же руки…

Звук её собственного прерывистого, хриплого, клокочущего дыхания заполнил собой всё её сужающееся сознание, заглушая тиканье часов, гул системного блока, шум города за окном — всё, что ещё недавно было фоном её жизни. — Только я… только я дышу… или это не я?

Она больше не видела своей уютной, захламлённой комнаты, не видела незаконченной, почти готовой манги на экране. Перед её мысленным взором, как в калейдоскопе, пронеслись, залитые теперь каким-то иным, потусторонним светом, образы, которые она сама же и создала, в которые вдохнула жизнь: — Эти глаза… фиалковые… как красиво… — пронеслось в голове, когда перед ней возникли сияющие, полные надежды и любви, фиалковые глаза Мишель.

Затем возник он — холодный, прекрасный, отрешённый, с той самой едва уловимой, загадочной улыбкой, что она вырисовывала с таким трудом. — Рой… прости… — успела подумать она, глядя на образ принца.

Их руки, её и его, тянущиеся друг к другу, вот-вот готовые соприкоснуться, чтобы навсегда соединить свои судьбы. — Почему они не могут встретиться?.. Я же почти… почти закончила…

Её великое детище, её собственный мир, её сердце, воплощённое в сотнях и тысячах рисунков, страниц, диалогов, теперь ускользало, таяло, распадалось на атомы вместе с ней, с её угасающим сознанием. — Я… Умираю…

Глава 1: Перерождение

Глубокое, беспросветное, тяжёлое небытие, в котором не было ни времени, ни пространства, ни мысли, ни самого ощущения собственного «я», начало медленно, нехотя, будто противаясь самому факту такого вторжения, расступаться. Первым, что с трудом пробилось через толщу полного забытья, став предвестником возвращения к чему-то, что, казалось, было утрачено навсегда, стало смутное, расплывчатое, далёкое ощущение невероятной, почти невесомой мягкости beneath her. Сквозь сомкнутые веки, сквозь пелену беспамятства в сознание начал просачиваться тусклый, тёплый, золотистый свет, лишённый всякой агрессии, но при этом настойчиво зовущий обратно, к реальности. Следом пришло осознание физического тела — тяжёлого, ватного, непослушного, будто состоящего из свинца, но всё же существующего, обладающего массой и границами.

Амалия не открывала глаза — она медленно, мучительно, словно сквозь густой-густой кисель, всплывала из бездны, и веки её были последними, кто подчинился пробуждающемуся сознанию. В ушах стоял ровный, низкочастотный гул, в котором постепенно начали проступать отдельные, пока ещё неясные звуки: тихое потрескивание поленьев где-то поблизости, едва уловимый шелест ткани, мерный, спокойный вздох. И самый главный звук — отдалённый, но настойчивый стук её собственного сердца, ровный и уверенный, биение которого она, казалось, слышала в последний раз целую вечность назад, в другой жизни, закончившейся болью и пустотой.

И вот, собрав всю свою волю, все остатки сил, она, наконец, заставила свои веки разомкнуться. Ресницы слиплись, и сначала мир предстал перед ней в виде размытого, затуманенного пятна, лишённого чётких очертаний. Она лежала на спине, а над ней простирался не привычный ей потолок её рабочей студии с знакомыми трещинками и пятнами, а высокий, тёмный, величественный балдахин из плотной, узорчатой, бордовой парчи, расшитой причудливыми, переплетающимися золотыми нитями. Мягкий свет лился не от светодиодной лампы, а от горящего в большом камине у стены огня и нескольких массивных свечей в канделябрах, отбрасывая на стены и потолок пляшущие, живые тени.

Она медленно, с трудом повернула голову на бок, и её взгляд, ещё не сфокусированный, но уже жадно впитывающий детали, упал на фигуру молодой девушки, сидевшей на низкой, резной табуретке у самой кровати. Незнакомка, одетая в простое, но опрятное тёмное платье и белоснежный, накрахмаленный передник, склонилась над каким-то рукоделием, её пальцы ловко перемещали иголку. У неё были русые волосы, аккуратно убранные под белый чепец, и миловидное, юное лицо, выражавшее спокойную, почти отстранённую сосредоточенность.

Амалия попыталась пошевелить губами, издать хоть какой-то звук, но из её пересохшего горла вырвался лишь тихий, хриплый, едва различимый стон, больше похожий на выдох. Но этого оказалось достаточно.

Девушка-служанка мгновенно замерла, её пальцы прекратили движение, а голова резко поднялась. Её широко распахнутые, голубые глаза устремились на Амалию, встречаясь с её затуманенным, но уже осознающим взглядом. Секунда полной, оглушительной тишины, в которой, казалось, застыл сам воздух, и вот всё лицо служанки исказилось от нахлынувшей, всепоглощающей, невероятной эмоции. Её губы задрожали, глаза мгновенно наполнились слезами, блеснувшими в свете свечей, а из её груди вырвался не крик, а какой-то сдавленный, исступлённый вопль, полный такого безудержного, чистого, почти дикого счастья, что он пронзил саму душу комнаты.

— Леди Розетта очнулась! Очнулась! — завопила она, вскакивая с табуретки так резко, что тот с грохотом опрокинулся на паркетный пол. Её голос, звонкий и пронзительный, дрожал от слёз и неподдельного ликования. Она, не отрывая полного слёз взгляда от Амалии, металась на месте, будно не в силах решить, что делать первым делом, и, наконец, бросилась к массивной, тёмной двери, распахнула её и, высунувшись в коридор, закричала ещё громче, так, что, казалось, её должно быть слышно во всём огромном замке: — Позовите господина сюда! Срочно! Ради всего святого, скорее! Наша леди открыла глаза! Она с нами! Она вернулась к нам!

Её крик, полный надежды и исступлённой радости, эхом раскатился по каменным коридорам, возвещая о чуде, в то время как Амалия, всё ещё лежащая в центре этой внезапно разверзшейся бури незнакомых эмоций, могла лишь слабо моргать, пытаясь осознать два простых, но совершенно невероятных факта: она была жива, и кто-то только что назвал её совершенно чужим, незнакомым, но таким прекрасным именем — леди Розетта.

Едва эхо восторженного крика служанки успело раскатиться по каменным сводам коридоров, как за дверью раздался оглушительный, нарастающий грохот, словно к покоям неслось не человек, а целый кавалерийский отряд, потревоживший табтон королевских фарфоровых ваз. Дверь с громким стуком распахнулась, ударившись о стену, и в проёме, затмевая собой свечное освещение, возникла мощная, величественная фигура.

Это был высокий, широкоплечий мужчина лет пятидесяти, с осанкой, выдававшей в нём пожизненного воина, и лицом, на котором каждая морщинка казалась знаком былых сражений и мудрых решений. Его густые, пышные волосы были цвета свежевыпавшего снега, а пронзительные, ярко-синие глаза, словно два осколка летнего неба, горели сейчас таким беспокойством и надеждой, что было невозможно смотреть на них без волнения. Он был облачён в богатый, но практичный камзол из тёмно-синего бархата, на котором золотом был вышит какой-то сложный герб, а на его поясе висел изящный, но недвусмысленно боевой парадный клинок.

За его спиной, пытаясь одновременно и сохранить боевой порядок, и не врезаться друг в друга, и не уронить достоинство, толпилось не менее шести стражников в сияющих латах и с алебардами. Они все разом пытались втиснуться в дверной проём, создав на мгновение подобие застрявшей в воротах железной гусеницы.

— Пропустите, черти полосатые! Я здесь главный! — прогремел баритон седовласого мужчины, оттирая локтем одного из стражников, который, похоже, слишком рьяно пытался его прикрыть.

— Но, милорд герцог, протокол! — попытался возразить самый молодой из гвардейцев, получив в ответ лишь оглушительный фырк.

— Мой протокол — это моя дочь, балда ты этакая! — отрезал герцог, наконец-то пробившись сквозь живую стену и устремившись к кровати. Стража, оправившись, выстроилась вдоль стен, принимая церемониальные позы и стараясь смотреть сурово и невозмутимо, хотя у некоторых от напряжения дрожали усы.

Амалия, всё ещё лежащая в полной прострации, могла лишь наблюдать, как эта громада, излучающая энергию урагана, приближается к ней. Он рухнул на колени у ложа с таким треском, что она невольно вздрогнула, опасаясь за целостность паркетной доски. Его большие, сильные, покрытые шрамами руки бережно, но властно обхватили её, и прежде чем она успела что-либо понять, её прижали к массивной, закованной в бархат груди.

— Дочка! Дочка! — голос его звенел, как набатный колокол, и Амалия почувствовала, как её собственная голова начинает вибрировать в такт. — Жива! Цела! Очнулась! Слава всем семидесяти семи святым и той ворчунье-ведьме из соседнего леса, которая обещала, что ты не отойдёшь в мир иной! Я уж думал, мне опять придётся дракона искать, чтобы тоска заела, а охота на них нынче — та ещё морока, бумажная волокита на неделю!

От этого объятия, от этого потрясающего монолога, от всего абсурда происходящего у Амалии в голове что-то щёлкнуло. Она не была Амалией Хонсаки, мангакой, умершей за своим столом. Она была... чьей-то дочерью. Чьей-то очень громкой, очень эмоциональной и, судя по всему, очень влиятельной дочерью.

Она попыталась что-то сказать, но её лицо было прижато к бархату камзола, а в ушах продолжал греметь радостный голос «отца».

— Молчи, молчи, крошка, не трать силы! — командовал он, слегка встряхивая её, будно проверяя, не отвалились ли какие детали. — Эй, вы там, железяки ходячие! — он обернулся к страже, не отпуская дочь. — Не стойте столбами солевыми! Бегите за лекарем! За жрецом! За придворным кондитером! Пусть несёт всё самое сладкое, что есть в буфете! Моя девочка очнулась, ей нужно подкрепление! И чтобы торт был! Большой! С розочками!

Один из стражников, тот самый что помоложе, рванул было с места, но запутался ногой в портупее товарища и с грохотом шлёпнулся на пол. Герцог лишь вздохнул с преувеличенным страданием.

— Господи, да откуда я их только набираю... Ладно, встань, орёл. Иди уже, пока я тебя за шкирку не вышвырнул.

В этот момент взгляд герцога снова упал на Амалию, и его синие глаза наполнились такой безграничной, почти звериной нежностью, что у неё ёкнуло сердце.

— Ну вот, — прошептал он уже совсем тихо, по-медвежьи тычась щетинистой щекой в её волосы. — Вот и моя девочка вернулась. Папа тут. Всё будет хорошо. Я обещаю.

И Амалия, всё ещё не понимая ни кто она, ни где она, почувствовала, как по её щекам сами собой текут слёзы. Но это были не слёзы страха или отчаяния. Это были слёзы облегчения от того, что в этом странном, новом мире её кто-то так безумно, так громко и так смешно ждал.

Пока герцог, отозвавшись на срочное сообщение о прибытии корабельного груза с заморскими диковинками, удалился, пообещав вернуться с «чем-нибудь этаким, чтобы глаз радовалось», в покоях засуетились служанки. Их было не менее пяти, и каждая, казалось, отвечала за свой участок «восстановительных работ». Одна нежно, но настойчиво причесывала её спутанные волосы, вторая подносила к её лицу ароматные салфетки, смоченные в розовой воде, третья растирала ей руки каким-то пахучим бальзамом, а две другие с важным видом развернули перед ней на подставке невероятных размеров чёрное платье, расшитое серебряными нитями.

Именно в этот момент, когда тёплая вода мягко омывала её кожу, а пальцы служанки бережно распутывали пряди, в сознании Амалии, словно вспышка молнии в тёмной ночи, пронеслись обрывки воспоминаний. Не её воспоминания, а чьи-то чужие, словно страницы из старой, забытой книги. И на этих страницах был образ… её собственный образ, но только не Амалии, а…

«Розетта Круэль Норстен Говардтон», — пронеслось в голове, и с этим именем хлынул поток информации.

Она вспомнила. В её манге «Моё сердце» была главная антагонистка. Дочь могущественного герцога Норстена. Невероятно красивая, ядовитая, испорченная до мозга костей молодая аристократка, чья главная цель в жизни заключалась в том, чтобы сделать несчастной бедную Мишель и заполучить принца Роя. Амалия, рисуя её, всегда злобно хихикала, наделяя её самыми ядрёными и нелепыми выходками.

«Боги, — с ужасом подумала Амалия, глядя на своё отражение в поднесённом зеркале. — Да это же Круэлла! Та самая, у которой…»

Её взгляд упал на свои волосы. Точнее, на те пряди, что держала в руках служанка. Одна прядь была цвета воронова крыла, чёрная и блестящая. А другая… Другая была ослепительно-белой, как снег на пиках северных гор. И глаза… Те самые, фиалковые глаза, которые она с такой любовью описывала у Мишель, теперь смотрели на неё из отражения, но во взгляде была не доброта и чистота, а пока лишь растерянность и ужас.

«Я… Я стала Круэллой?! Второстепенным злодеем собственного произведения?! Той самой, которую я в последней главе… О, нет…»

Она вспомнила. В черновике сцены, которую она не успела закончить, Розетта, в припадке бешеной ревности, устроила скандал на королевском балу. И её коронной фразой, которую Амалия придумала, рыдая от смеха, было обращение к Мишель: «Заткнись, ты, ходячее нарушение правил лесозаготовки! Твоя причёска так кричит о твоём происхождении, что даже лесорубы в панике закрыли свои лавки!»

В тот момент, придумывая это, Амалия каталась по полу своей студии, давясь от хохота. Сейчас же, глядя в зеркало на это великолепное, зловещее создание с разноцветными волосами, ей было не до смеха. Она мысленно просила прощения у всех лесорубов вымышленного королевства.

Тем временем процесс облачения продолжался. Платье, которое две служанки с боем натягивали на неё, оказалось произведением инженерного искусства. Оно состояло из примерно двенадцати слоёв: нижняя юбка, верхняя юбка, стягивающий корсет (от которого у Амалии перехватило дыхание и она мысленно попрощалась с парой рёбер), само платье, напоминавшее своей конструкцией осадную башню, и верхняя накидка из лёгкой, прозрачной ткани.

— Не извольте волноваться, ваша светлость, — бормотала старшая из служанок, затягивая шнуровку корсета с силой, достойной лучшего друга Геракла. — Мы вас в два счёта вгоним в былую форму. После двухнедельной комы лишь небольшая распухшесть… Ничего, воздух выпустим!

Амалия, пытаясь отдышаться, смотрела на себя в зеркало. Перед ней стояла Розетта Круэль Норстен Говардтон во всей своей ужасающей красоте. Чёрно-белые волосы были убраны в замысловатую причёску, подчёркивающую её высокие скулы и ядовитый взгляд фиалковых глаз. Чёрное платье с серебряной вышивкой, тёмной, как её душа в оригинальном сюжете, делало её фигуру невероятно стройной и одновременно внушительной.

«Я… злодейка, — констатировала она про себя. — Красивая, стильная, с прекрасным, хоть и чуть ошалевшим от шока, отцом. Но злодейка. И где-то там бродят Рой и Мишель, которых я, если память не изменяет, должна была в ближайшее время попытаться утопить в озере или подменить им вино на балу… О, чёрт.»

Она вздохнула, и это далось ей с трудом из-за корсета. Новая реальность была готова к её выходу. И выход этот, судя по всему, предстоял эффектный

В воздухе, ещё хранившем аромат розовой воды и суеты, внезапно повеяло холодком. Не тем, что приносит страх, а тем, что рождает лёгкую улыбку, — предчувствием иронии. Дверь в покои, на сей раз, отворилась без грохота, но с безошибочно точным, почти бесшумным движением, говорящим о привычке владеть пространством.

В проёме возник он.

Молодой человек лет двадцати пяти, высокий и прямой, как шпага. Его волосы, белые, как и у отца, были убраны с безупречной строгостью, ни одна прядь не смела выбиться из идеальной формы. Черты лица — острые, аристократичные, нос с лёгкой горбинкой, тонкие губы, сложенные в выражение вежливой, но отстранённой озабоченности. Но главным были его глаза — фиалковые. Точная копия её глаз, только в его взгляде не было растерянности новорождённого птенца, а читалась глубина холодного горного озера, в котором утонуло не одно глупое сердце.

Это был Орлиан Эдам Норстен Говардтон. Её старший брат. Наследник титула и, как она мгновенно вспомнила, один из самых влиятельных молодых магов при дворе. В её манге он был тем, кто с ледяным спокойствием мог разрушить карьеру соперника одним намёком, а его колкости были острее отточенной стали.

Он сделал несколько бесшумных шагов по ковру, его тёмный, строгой покроя камзол почти не шелестел. Служанки, словно подкошенные, застыли в реверансах, их взгляды прилипли к полу. Орлиан остановился перед Амалией, его фиалковые глаза изучающе скользнули по её новому облику — с ног до головы, задержавшись на безупречной причёске и смертельно-элегантном чёрном платье.

Затем он совершил идеальный, отточенный до автоматизма поклон, угол наклона которого мог бы быть эталоном для всех учебников по этикету. Он взял её руку — ту самую, что только что оттирали бальзамом, — и его губы, холодные и сухие, коснулись её кожи в почтительном, братском поцелуе.

— Сестра, — его голос был бархатным баритоном, без единой эмоциональной ноты, но в нём чувствовалась сталь. — Рад видеть тебя в мире живых. Надеюсь, твоё… путешествие… не отняло у тебя весь твой знаменитый пыл?

Амалия, всё ещё пытаясь освоиться в роли злодейки, почувствовала, как уголки её губ сами собой потянулись вверх. В его изысканной фразе сквозила та самая ядовитая учтивость, которую она сама же ему и придумала.

— Орлиан, — выдавила она, надеясь, что голос не подведёт. — Пыл… при мне. В слегка помятом виде, но на месте.

Фиалковые глаза брата блеснули едва уловимым огоньком. Казалось, уголок его рта дрогнул на миллиметр.

— Восхитительно, — произнёс он, выпуская её руку. — Тогда у меня для тебя новость, которая вернёт его в прежнее русло. Завтра утром ты возвращаешься в Академию «Эштраус».

Амалия почувствовала, как что-то внутри неё замирает. Академия «Эштраус»… Главное учебное заведение королевства, где оттачивают магические таланты. То самое место, где её герои, Рой и Мишель, познакомились. И куда её персонаж, Розетта, ходила исключительно для того, чтобы устраивать заговоры и поливать Мишель грязью.

Орлиан, наблюдая за её реакцией, продолжил с той же невозмутимой серьёзностью:

— Ректор выразил… опасение… что твоё двухнедельное отсутствие пагубно скажется на твоих магических способностях. Лично я не согласен, что твой талант создавать проблемы обладает завидной постоянностью и не зависит от твоего физического состояния. Но, увы, формальности есть формальности.

Он сделал паузу, давая ей оценить всю прелесть ситуации.

— Так что готовься, сестрёнка. Завтра тебя ждут скучные лекции, завистливые взгляды однокурсниц и… о, да, — он снова едва уловимо улыбнулся, — твоя любимая одержимая светом простушка, Лиан. Уверен, вы обе с нетерпением ждёте встречи.

Сказав это, он снова склонился в безупречном поклоне.

— Отдыхай. Завтра тебе понадобятся силы. Если, конечно, ты не планируешь поражать преподавателей одним лишь своим язвительным остроумием. Что, признаться, не лишено определённого шарма.

Развернувшись с военной чёткостью, Орлиан удалился так же бесшумно, как и появился, оставив за собой шлейф дорогого парфюма и лёгкое ощущение абсурда.

Амалия откинулась на спинку кресла, и на её губах играла самая настоящая, широкая улыбка. Весь ужас, вся растерянность куда-то испарились. Да, она попала в тело злодейки. Да, её ждёт встреча с героями, которых она сама создала. Но с таким отцом и таким братом… Это обещало быть самым увлекательным приключением в её жизни. И, чёрт возьми, она была готова сыграть свою роль на все сто.

Улыбка, столь беззаботная и широкая, ещё не успела покинуть её губы, как в сознании, подобно лезвию катаны, об которую ей суждено было споткнуться, блеснула мысль. Не смутное воспоминание, а чёткий, отточенный кадр из её собственной манги. Кадр, который она вырисовывала с особым, почти садистским удовольствием, наслаждаясь драмой.

Девятая глава. Турнир в Академии «Эштраус».

Перед её внутренним взором возникла сцена: окровавленная арена, залитая алым светом заходящего солнца. И она, Розетта, стоящая на коленях. Её роскошное платье в пыли и кровавых подтёках. А перед ней — Орлиан. Её брат. Его белые волосы развеваются на ветру, фиалковые глаза, обычно столь холодные, пылают ледяным пламенем бешенства. В его руках — катана семьи Говардтон, клинок, сияющий смертоносной красотой. И этот клинок… он пронзает её, Розетту, насквозь.

«После турнира… — пронеслось в голове Амалии, и её кровь похолодела. — За что?..»

Она лихорадочно пыталась выудить из памяти детали. Сюжетная нить была запутанной. Что-то связанное с Мишель. Что-то ужасное, что она, Розетта, должна была совершить по отношению к крестьянке во время или сразу после турнира. Что-то такое, что переступило через последнюю черту даже для её циничного брата. Она не могла вспомнить конкретики — лишь финальный, шокирующий кадр: её собственное тело, пронзённое мечом родного человека, и его лицо, искажённое не гневом, а… болью. Болью и разочарованием.

Ужас, холодный и липкий, пополз по её спине. Это была не просто смерть персонажа. Это была жестокая, предательская смерть от руки того, кто должен был защищать. И это было её собственное творение. Она, Амалия, придумала этот финал для самой себя. Ирония судьбы была настолько чудовищной, что у неё перехватило дыхание.

Служанка, заметившая, как побелели костяшки её пальцев, вцепившихся в подлокотники кресла, тревожно спросила: — Ваша светлость, вам нехорошо? Может, снова прилечь?

Голос служанки вернул её в реальность. Она сидела не в своей студии, а в теле Розетты Круэль Норстен Говардтон. И внешне она должна была соответствовать этому образу.

Амалия заставила себя выпрямиться. Мышцы спины напряглись, плечи расправились. Она медленно подняла подбородок, приняв высокомерное, отстранённое выражение лица, которое так часто рисовала для этой героини.

— Не ваше дело высказывать предположения о моём самочувствии, — произнесла она, и её голос, к её собственному удивлению, прозвучал именно так, как она представляла — холодно, свысока, с лёгкой презрительной ноткой. — Меня просто на мгновение… посетила дурная мысль. Ничего, чего бы нельзя было бы исправить хорошей дозой чужого страдания.

Служанка, покраснев, опустила голову и принялась с удвоенной энергией поправлять уже идеальные складки её платья.

Внутри же всё сжималось в ледяной ком. Страх был настоящим, животным. Но поверх него, как доспехи, ложилась гордость аристократки, которую она теперь воплощала. Она не могла позволить никому, даже самой себе, увидеть её слабость. Девятая глава… Турнир… Катана Орлиана… Это был её приговор, написанный её же рукой.

Но раз уж она оказалась здесь, внутри своей истории, у неё было одно преимущество — она знала сюжет. Или, по крайней мере, должна была его вспомнить. Значит, у неё был шанс. Шанс изменить эту ужасную сцену. Шанс вырвать страницу из собственного сценария.

Внешне леди Розетта была спокойна и надменна. Взгляд её фиалковых глаз стал твёрдым и решительным. Но в самой их глубине, куда не мог проникнуть никто, поселился леденящий ужас и железная воля его преодолеть. Завтра в Академии «Эштраус» начнётся не просто новый учебный день. Начнётся её личная битва за выживание. И первым делом ей нужно было вспомнить, что же такого ужасного она сделала Мишель, что довело её брата до убийства.

Глава 2: Академия

Утро в покоях леди Розетты началось не с рассвета, а с церемонии облачения, по сложности сравнимой со сбором космонавта в открытый космос. Амалия, всё ещё не до конца поверившая в реальность происходящего, стояла, как манекен, в то время как фрейлины с важным видом алхимиков водружали на неё один слой одежды за другим.

— Нижняя юбка, ваша светлость, — объявила старшая фрейлина, Элоди, завязывая тесёмки с силой, достойной лучшего друга Геракла. — Чтобы придать объём. — Ещё одна нижняя юбка, — продолжила она, — чтобы объём был объёмнее. — Корсет, — с этими словами Амалия почувствовала, как её внутренние органы вежливо подвинулись, освобождая место для изящного силуэта. — Чтобы ваша талия вызывала зависть и одобрение общества. — И, наконец, само платье, — с триумфом возвестила Элоди, водружая на Амалию изделие из тёмно-синего бархата, расшитого серебряными звёздами. — Чтобы все поняли, что вы — цвет аристократии.

Амалия, ловя ртом воздух, смотрела на своё отражение в огромном зеркале. Вместо привычной футболки и растянутых штанов на ней был настоящий арт-объект. Платье было прекрасным, но вес его, включая все слои, приближался к весу взрослого борзого пса.

— Теперь причёска, — с энтузиазмом сказала младшая фрейлина, взмахнув щипцами для завивки так, что Амалия невольно отшатнулась. — Мы создадим шедевр!

Процесс создания «шедевра» напоминал строительство гнезда большой и очень деятельной птицей. Волосы — одна прядь белая, другая чёрная — были взбиты, закручены, закреплены шпильками и увенчаны изящной, но не менее тяжёлой диадемой с лунным камнем.

— Вуаля! — фрейлины отступили на шаг, с гордостью взирая на своё творение. — Вы прекрасны, ваша светлость!

«Я похожа на перегруженный праздничный торт», — подумала Амалия, с трудом поворачивая голову.

Внизу, у парадного входа, её ждал не автомобиль, а огромная, золочёная карета, запряжённая четвёркой белоснежных лошадей. Рядом, восседая на величественном скакуне, ждал её брат, Орлиан. Он был безупречен, как всегда. Его белые волосы были идеально уложены, а тёмный дорожный плащ сидел на нём так, будто его отлили из бронзы.

Увидев её, он медленно, с изящным сарказмом осмотрел её с ног до головы.

— Потрясающе, — произнёс он своим ровным, бархатным голосом. — Напоминает боевую башню, готовую к осаде замка. Уверен, академия «Эштраус» падёт к твоим ногам без единого выстрела. Садись, сестрёнка. Наше великое возвращение начинается.

С этими словами он изящно указал на дверцу кареты. Амалия, подобно кораблю, выходящему в открытое море, величественно и медственно, взгромоздилась в карету, едва не зацепив дверным косяком свою сложную причёску. Дверца захлопнулась, кучер щёлкнул кнутом, и карета с грохотом тронулась с места, увозя Амалию прямиком навстречу её новой, непредсказуемой судьбе в стенах академии магии.

Карета с грохотом, поднимающим тучи дорожной пыли, миновала последний поворот лесной дороги, и перед Амалией, прильнувшей к оконцу, открылось захватывающее дух зрелище. Академия магии «Эштраус» предстала во всём своём величественном, слегка пугающем великолепии. Это был не просто замок, а целый архитектурный симфонический оркестр, исполняющий песнь о мощи и знаниях. Ажурные шпили, устремлённые в небесную высь, будто пытались проткнуть саму ткань небосвода, массивные стены цвета старой слоновой кости, испещрённые причудливыми барельефами, изображающими магических существ и древние руны, и гигантские витражные окна, которые даже сейчас, в утреннем солнце, пылали как начищенные самоцветы, суля внутри буйство красок и таинственных бликов. Мост, перекинутый через бурлящую горную реку, вёл к вратам, высеченным из тёмного, отполированного до зеркального блеска дерева и инкрустированным сложнейшими металлическими узорами, которые, как чуялось Амалии, были не просто украшением, а частью могущественных защитных заклятий.

Сама дорога перед входом кипела жизнью, напоминая муравейник, внезапно обретший краски и голос. Десятки карет, от скромных двуколок до роскошных экипажей, запряжённых породистыми скакунами с развевающимися гривами, высаживали своих пассажиров — юных магов и магинек всех мастей и происхождений. Воздух звенел от возбуждённых голосов, смеха, окликов и ржания лошадей, а над всем этим витал сладковатый запах цветущих маго-трав, смешанный с озоном, пылью и дорогими духами.

Именно в этом красочном хаосе, среди пестрой, нарядной, галдящей толпы, взгляд Амалии, скользящий по лицам, внезапно наткнулся на островок спокойствия и… узнавания. У самого края мраморной лестницы, ведущей ко входу, стояла небольшая группа. И Амалия замерла, её пальцы непроизвольно впились в бархатную обивку сиденья.

Это были они. Те самые.

В центре, чуть в стороне от всеобщей суеты, словно случайный полевой цветок, выросший меж каменных плит, стояла она — Мишель Лиан. Невысокая, хрупкая, в простом, но чистеньком платьице песочного цвета, которое кричало о её неаристократическом происхождении громче любого объявления. Её чёрные, как смоль, волосы были заплетены в одну толстую, нехитрую косу, спадавшую на плечо. Но всё в её скромном облике меркло перед лицом. Амалия, создавшая это лицо, застыла, заворожённая. Огромные, широко распахнутые глаза цвета весенних фиалок сияли сейчас смесью робости, изумления и неподдельного восторга. В них не было и капли высокомерия или надменности, лишь чистая, живая душа, отражающаяся в бездонной фиалковой глубине. Она смотрела на академию, словно на чудо, и сама была его частью.

И тут же, рядом с ней, будто специально подобранные самой судьбой для создания идеального контраста, стояли двое юношей. Двое, чья внешность, осанка и манера держаться безошибочно кричали о знатности, богатстве и принадлежности к самой верхушке студенческой иерархии. Они были облачены в парадную форму Академии «Эштраус» — изысканные тёмно-синие мундиры с серебряными пуговицами и аксельбантами, белоснежные рубашки и идеально сидящие брюки, но на каждом из них форма сидела по-разному, подчёркивая их индивидуальность.

Первый, тот, что повыше и статнее, с гордо запрокинутой головой и властным, пронзительным взглядом цвета морской волны, был воплощением аристократической холодности. Его тёмно-каштановые, почти шоколадные волосы были зачёсаны назад с безупречной, почти вызывающей небрежностью, открывая высокий, умный лоб и безукоризненные черты лица, будто высеченные из мрамора рукой гениального скульптора. Он что-то говорил своему товарищу, и в каждом его жесте, в повороте головы читалась непоколебимая уверенность в себе и своём праве на это пространство. На его мундире красовался изящный серебряный значок — символ студенческого совета.

Второй юноша, чуть ниже ростом, но не менее импозантный, казался его прямой противоположностью. Его лицо, обрамлённое вьющимися волосами цвета спелого мёда, озаряла лёгкая, чуть насмешливая улыбка. Глаза, зелёные, как лесная трава после дождя, с искоркой живого, пытливого ума и скрытого веселья, бегали по толпе, будто выискивая что-то интересное. Он слушал своего надменного спутника, слегка склонив голову набок, и его пальцы лениво теребили кисть своего жезла, торчащего из кармана. На его мундире тоже был тот же серебряный значок.

И вот этот второй юноша, тот, что с весёлыми зелёными глазами, случайно скользнул взглядом по подъехавшей карете с гербом Норстенов. Его взгляд встретился с взглядом Амалии, застывшим в окне. На его лице на мгновение мелькнуло узнавание, затем — лёгкая, почти неуловимая тень, и он, не прерывая разговора, чуть заметно, но совершенно недвусмысленно, отодвинулся от Мишель, увеличив дистанцию, будто случайно оказавшись рядом с чем-то, что могло запачкать его безупречную репутацию.

Карета с грохотом подкатила к самому подножию лестницы, и кучер, лихо спрыгнув с облучка, распахнул дверцу. Пришло время выходить. Время для леди Розетты Круэль Норстен Говардтон явить себя этому миру, этой академии, этой скромной крестьянке и этим двум прекрасным, надменным стражам студенческого совета. Амалия глубоко вздохнула, собирая всю свою волю, и приготовилась к выходу, чувствуя, как десятки глаз устремились на её карету. Игра начиналась.

Гулкая, торжественная тишина главного вестибюля, нарушаемая лишь приглушёнными шагами и сдержанным перешёптыванием, внезапно расступилась перед ними, словно воды Красного моря. Орлиан, не замедляя своего безупречного, отмеренного шага, подвёл сестру к началу широкой мраморной лестницы, что вела наверх, в академические галереи. Он остановился, повернулся к ней, и его фиалковые глаза, холодные и всевидящие, медленно, с безжалостной скрупулёзностью осмотрели её с ног до головы — от острого носка её изящной туфельки до самой макушки её бело-чёрных волос, увенчанной диадемой. Казалось, он проверял, нет ли на её безупречном облике малейшей пылинки, малейшего изъяна, который мог бы бросить тень на репутацию их древнего и могущественного Дома.

— Ну вот, сестрёнка, мы и прибыли, — произнёс он своим ровным, бархатным баритоном, который, казалось, не повышался и не понижался ни на полтона, но при этом был слышен отчётливо даже в этом шумном помещении. — Дальше твой путь лежит в класс заклинательских основ, если мои сведения, почерпнутые из расписания, что лежит у меня в голове, не врут. А они, надо сказать, врут крайне редко. Он сделал крошечную, едва уловимую паузу, давая ей впитать эту информацию. — Мои же обязанности призывают меня в совет. Как ты, несомненно, понимаешь, вершить судьбы этого учебного заведения — занятие куда более утомительное и ответственное, нежели беготня по урокам.

Он не улыбался. Его лицо оставалось маской безупречной, почти скучающей учтивости. Но в глубине его фиалковых глаз Амалия, к своему удивлению, уловила нечто, чего там никогда не должно было быть по сценарию, — крошечную, холодную искорку чего-то, что можно было бы принять за братскую… нет, не теплоту, а скорее отстранённую заинтересованность. Словно он наблюдал за интересным экспериментом, исход которого ему был не до конца ясен.

— Постарайся не устроить здесь потоп, пожар или, что ещё хуже, международный скандал до моего возвращения, — продолжил он, и в его голосе прозвучала та самая, знакомая Амалии по её же манге, ядовитая насмешка. — Хотя, если честно, последний вариант выглядит наиболее вероятным, учитывая твою врождённую одарённость в этом деле. Но, пожалуйста, прояви некоторое снисхождение к моему расписанию. Постарайся оттянуть грандиозный скандал хотя бы до послеобеденного чаепития.

С этими словами он совершил идеальный, отточенный до автоматизма, почти невесомый поклон, угол наклона которого мог бы служить эталоном для всех учебников по светскому этикету. Ни единого лишнего движения, ни единой лишней эмоции. Затем он развернулся, и его тёмный плащ развелся за ним, как крыло огромной хищной птицы. Он зашагал прочь, и толпа студентов буквально расступалась перед ним, образуя живой коридор, такой же прямой и неоспоримый, как и его путь.

Амалия осталась стоять у подножия лестницы, ощущая на себе десятки взглядов. Она видела, как его одинокая, гордая фигура скрылась в глубине коридора, ведущего в крыло совета, и странное чувство одиночества кольнуло её в самое сердце. Но долго предаваться этому чувству она не могла. Вздохнув полной грудью и заставив себя выпрямиться так, как это делала бы настоящая Розетта, она плавно, с подчёркнутой неспешностью, начала подниматься по широкой мраморной лестнице.

Её каблуки отстукивали чёткую, уверенную дрожь по отполированному до зеркального блеска камню, и этот звук, казалось, отмерял её шаги в новую жизнь. Она шла, гордо неся свою голову с её экстравагантными разноцветными волосами, чувствуя, как на неё смотрят. И она не просто чувствовала — она слышала.

— Смотри, это же леди Норстен… — донёсся из-за колонны сдавленный, полный благоговейного ужаса шёпот.

— Боги, она… вернулась… — прошипела другая девушка, прячась за раскрытым веером. — Я слышала, она была при смерти после того падения с гиппогрифа…

— При смерти? С ней? Да никогда! — тут же парировала её подруга, и в её голосе звучала неподдельная, жгучая зависть. — Посмотри на неё! На это платье! На эти волосы! Она выглядит так, будто два месяца провела не в больничных покоях, а на курорте у морских сирен, купаясь в лунном свете и нектаре!

— А ты заметила, как с ней прощался её брат? Орлиан Норстен! — очередной шёпот, полный подобострастия и романтичных грёз. — Он такой… такой величественный! И он так о ней заботится!

— Заботится? — фыркнула кто-то, чей голос выдавал в ней скорее соперницу, чем поклонницу. — Скорее, контролирует. Не дай бог, она опозорит их фамилию. Хотя, с её-то талантами, это лишь вопрос времени…

Эти шёпоты, шипение, полное зависти, восхищения и страха, были для Амалии как музыка. Музыка, которую она сама когда-то написала для этого персонажа. И теперь она была её дирижёром. Она не оборачивалась, не отвечала на эти взгляды. Она лишь позволила едва заметной, высокомерной улыбке тронуть уголки её губ. Она шла вперёд — уверенная, холодная, прекрасная и опасная. Леди Розетта Круэль Норстен Говардтон официально вернулась в игру. И первый урок в её новом, таком знакомом и таком пугающем мире, уже начинался.

Величественное, холодное эхо её шагов по бесконечно длинному, устланному синим ковром коридору Академии казалось единственным звуком, заглушавшим назойливый, неумолчный гул голосов и шорох платьев, плывущий следом за ней. Амалия шла, гордо неся свою голову с её драматичным двухцветным каскадом, её фиалковые глаза, полные показного безразличия, скользили по готическим аркам окон, сквозь которые лился рассеянный свет, по старинным портретам давно почивших магов, по сверкающим витринам с застывшими в стекле магическими артефактами. Но внутри неё бушевала настоящая буря, куда более мощная и хаотичная, чем любая, что она могла бы изобразить внешне.

Мысли вихрем проносились в её голове, цепляясь за обрывки памяти, за страницы её собственного творения, за диалоги и ремарки, которые она когда-то так тщательно выписывала. Она была Розеттой. Но какой магией обладала Розетта? Она, Амалия, наделяла своих персонажей силами, как королева раздаёт титулы — с лёгкостью и определённым дизайнерским расчётом. Рой — лёд и вода. Мишель — свет. А его антагонистка? Что она ей подарила? В её черновиках и готовых главах Розетта использовала в основном яды, интриги и острый язык. Но магия… магия была обязательно. В этом мире каждый аристократ из знатного рода обладал ею.

И тут, словно вспышка молнии в её сознании, всё прояснилось. Она вспомнила. Она сама, сидя за своим планшетом с чашкой зелёного чая, писала в своих заметках к миру: «Семейство Норстен-Говардтон. Древний род, чья магия передаётся по крови. Основная стихия — Вода. Но в каждом поколении проявляется мощная, уникальная под-магия, часто противоположная по своей сути, отражающая двойственность натуры рода. Герцог, отец Розетты, обладает магией Воды и под-магией Горячего Пара, что делает его непобедимым в морских сражениях. Орлиан… у Орлиана магия Воды и под-магия Абсолютного Льда. Холодный, расчётливый, идеальный наследник».

И тогда же, она, хихикая, вывела: «А Розетта… её основная магия — тоже Вода. Но её под-магия… это Лава. Горячая, разрушительная, неконтролируемая, как её характер. Идеальное сочетание для скандальной и язвительной героини».

От этого осознания у Амалии перехватило дыхание. Она непроизвольно остановилась посреди коридора, уставившись на свои собственные, затянутые в тонкую кожу перчаток, пальцы. Вода… и Лава. Две стихии, абсолютные противоположности, заключённые в одном теле. Прохладная, текучая, податливая, живительная Вода и раскалённая, густая, всесжигающая, первозданная Лава. Её разум, воспитанный на логике и причинно-следственных связях реального мира, отказывался принимать эту чудовищную, прекрасную абсурдность. Это было всё равно что пытаться смешать в одном стакане жидкий азот и расплавленное железо.

Она медленно разжала кулак, глядя на свою бледную, почти прозрачную кожу на внутренней стороне запястья. Что она чувствовала? Где это спрятано? Она сосредоточилась, пытаясь прислушаться к самой себе, к этому новому, чужому телу. И сначала, на самой границе восприятия, она почувствовала это — лёгкую, прохладную влажность, будто туманное утро у озера. Это было едва уловимо, словно память об ощущении. Это была Вода. Спокойная, глубокая, та самая, что давала жизнь их роду, что позволяла Орлиану творить его идеальные, смертоносные ледяные конструкции.

Но под этим тонким, прохладным слоем скрывалось нечто иное. Нечто тяжёлое, дремлющее, тёплое. Не жаркое, нет, пока лишь глухое, далёкое тепло, как от очага в соседней комнате. Это была Лава. Не буйная и яростная, а спящая, но живая. Она чувствовала её как потенциальную энергию, как сжатую пружину, как готовый взорваться вулкан, чьё жерло находилось где-то в самой глубине её существа. Это было одновременно и пугающе, и пьяняще.

Мысленно она представила, как эта спящая мощь могла бы пробудиться. Не ядовитые зелья, не подлые интриги, а чистая, необузданная сила. Струя воды, способная за секунду превратиться в поток раскалённого камня. Пар, поднимающийся от столкновения двух её же собственных стихий. Ледяная броня, созданная братом, тающая от одного её прикосновения.

Внезапно её охватила не просто уверенность, а нечто большее — предвкушение. Да, она попала в тело злодейки. Да, её ждал ужасный конец от руки брата. Но теперь у неё в руках, вернее, в самой крови, были не просто знание сюжета, а реальная, осязаемая сила. Та самая сила, которую она сама же и придумала. Сила, которая в её манге служила лишь для создания проблем. Но теперь… теперь ею владела она. Амалия. Творец этого мира.

Она снова тронулась с места, и её походка обрела новое качество — не просто аристократическую неспешность, а тягучесть и мощь движущейся лавы. Уголки её губ дрогнули в самой что ни на есть настоящей, не наигранной улыбке. Пусть эти девушки шепчутся о её платье и причёске. Пусть завидуют её происхождению. Скоро, очень скоро они узнают, что леди Розетта — это не просто красивая обёртка с ядовитой начинкой. Она — живое воплощение двух бурь. Игры только начинались, и правила в них отныне устанавливала она. С водой и огнём в крови и с знанием будущего в голове.

Практический зал «Зеркало Стихий» был огромным, круглым помещением под куполом, с каменными стенами, испещрёнными мерцающими рунами, поглощающими случайные выбросы магии. В центре зала на невысоких постаментах pulsовали магические мишени — полупрозрачные сферы, впитывающие заклинания и выдающие результат в цифрах от 0 до 100. Воздух гудел от сконцентрированной энергии, вспыхивая то ледяными звёздочками, то искрами пламени, то клочьями земли.

Амалия, стоя в очереди аристократов, чувствовала, как у неё подкашиваются ноги. Не от страха, а от осознания полной своей беспомощности. Теория — это одно, а вот заставить это тело, эту чуждую ей магию подчиниться — нечто совершенно иное.

Когда подошла её очередь, она вышла вперёд, чувствуя на себе десятки любопытных и злорадных взглядов. Она сосредоточилась, пытаясь вызвать ту самую, знакомую теперь прохладу Воды. В ладонях заплескалась неуверенная струйка, больше похожая на жалкий ручеёк, и, с трудом вырвавшись, со звоном ударила в мишень.

Сфера вспыхнула и выдала оценку: 30/100.

Из толпы донёсся сдержанный смешок. Амалия почувствовала, как горит её лицо. Провал. Полнейший и безоговорочный.

Следующей была Мишель. Девушка вышла робко, её фиалковые глаза были полны решимости. Она сложила ладони, и между ними родился мягкий, тёплый шар золотистого света. Он был неярким, но невероятно чистым. Свет коснулся мишени, и та озарилась ровным сиянием: 50/100.

— Неплохо для простолюдинки, — кто-то снисходительно бросил.

Амалию будто обожгло. Её собственная героиня, которую она создала милой и доброй, превзошла её, создательницу, в её же собственном мире! Унижение было горьким, как полынь.

И тут в зал вошёл он.

Казалось, сама атмосфера изменилась, сгустилась, наполнилась напряжённым ожиданием. Это был юноша лет восемнадцати, с осанкой, выдававшей потомка древнейшего рода. Его серебристо-белые волосы были стянуты у затылка, а глаза, цвета расплавленного золота, смотрели на мир с ленивым, почти скучающим превосходством. На его мундире красовался герб, который Амалия тут же узнала — скрещённые молния и волна на фоне горы и вихря. Дом Аэронов. Один из самых могущественных.

— Каэлан, — прошептали в толпе, и в этом шёпоте смешались восхищение и страх.

Каэлан Аэрон даже не взглянул на очередь. Он прошёл прямо к свободной мишени, его движения были исполнены небрежной грации.

— Надеюсь, я не помешал этому трогательному зрелищу, — его голос, низкий и бархатный, прокатился по залу. — Когда простолюдинки учатся светить, а Норстены — пускать слюни.

Он бросил насмешливый взгляд прямо на Амалию, и её сердце упало. Затем он поднял руку. И всё завертелось.

Без единого слова, без видимого усилия, вокруг него в воздухе родился и закрутился миниатюрный смерч, в котором бушевали все четыре стихии. Свирепый вихрь огня, струя ледяной воды, осколки скалы и острые, как бритва, порывы ветра слились в идеально сбалансированный танец разрушения. Энергетический шар, сияющий всеми цветами радуги, с оглушительным рёвом врезался в его мишень.

Сфера взорвалась ослепительной вспышкой, и цифры замерли на ней, сияя, как обвинение: 100/100.

В зале воцарилась гробовая тишина. Аватар. Он был Аватаром, мастером всех четырёх стихий. Легенда, ходящая по коридорам.

Каэлан медленно повернулся к Амалии, его золотые глаза с наслаждением впивались в её унижение.

— Вот так это делается, леди Норстен, — произнёс он, и каждый его звук был отточен, как клинок. — Хотя, что я говорю? Ваш жалкий ручеёк, наверное, идеален для полива сада. Может, вам стоит перевестись на факультет садоводства? Там ваши «таланты» оценят по достоинству.

Ярость. Горячая, слепая, всепоглощающая ярость поднялась в Амалии из самой глубины, из того самого места, где дремала раскалённая лава. Унижение, горечь, страх — всё это сгорело в одно мгновение в её вспыхнувшем взгляде.

— А тебя, Аэрон, — её голос прозвучал не её собственным, высоким и ядовитым, каким она наделила Розетту, — на факультет циркового искусства. Развлекать публику дешёвыми фокусами — это твой уровень. Показывать фейерверки, чтобы скрыть пустоту за ними.

Каэлан замер, его надменная улыбка сползла с лица. Золотые глаза сузились.

— Осторожнее со словами, Норстен, — прошипел он. — Вы же не хотите, чтобы кто-то узнал, что могущественная наследница едва набрала тридцать баллов, в то время как простая деревенщина — пятьдесят. Ваш отец будет так горд.

— А твой папочка будет в восторге, узнав, что его сын тратит силы не на учёбу, а на травлю девушек, — парировала Амалия, её фиалковые глаза пылали холодным огнём. — Или ему всё равно, лишь бы ты не опозорил их древний род, вступив в брак с собственной спесью?

Они стояли друг напротив друга, и воздух между ними трещал от ненависти. Каэлан, Аватар, воплощение мощи. И Амалия в теле Розетты, униженная, разгневанная, но не сломленная. В этот момент она забыла, что она Амалия. Она забыла про мангу, про сюжет. Она была Розеттой. И её лава, наконец, проснулась.

Бешеная, слепая ярость, что пульсировала в висках и застила пеленой фиалковые глаза, оказалась сильнее её, сильнее разума, сильнее страха и сильнее памяти о том, что она всего лишь гостья в этом теле. Унизительные слова Каэлана, его ядовитая усмешка, его взгляд, полный презрения, — всё это слилось в один сплошной, невыносимый гнев, который требовал выхода, немедленного и физического. Прежде чем она успела осознать, что делает, её рука, сжатую в тугой, дрожащий кулак, рванулась вперёду.

Удар, короткий, резкий и отчаянный, пришёлся точно в уголок его надменно изогнутого рта. Он был не слишком сильным — тело Розетты не было тренировано для драк, — но он был неожиданным. Глухой, влажный звук, неприятно громкий в наступившей тишине, прокатился по залу.

Каэлан дёрнул головой назад от неожиданности больше, чем от боли. Но последствия были налицо. Из его разбитой губы, по его идеально выбритой коже, медленной, тёмно-алой змейкой потекла кровь. Она запачкала безупречную белизну его воротника, капля упала на отполированный камень пола. Он прикоснулся пальцами к губе, увидел кровь на перчатке, и его золотые глаза, ещё секунду назад полные насмешки, вспыхнули таким чистым, бездонным, леденящим душу бешенством, что Амалию отшатнуло назад.

— Ты… ты посмела… — его голос был тихим, но в нём шипела сталь, раскалённая докрасна. Вся его аватаровская мощь, все четыре стихии, казалось, сконцентрировались в этом взгляде, готовые разорвать её на атомы.

В этот самый миг громоподобный оклик учителя магических практик, магистра Гормова, разрезал напряжение:

— Что здесь происходит?! Немедленно прекратить!

Магистр, могучий мужчина с седой бородой и грозным взглядом, врезался в пространство между ними. Его взгляд скользнул по Амалии, по её разгорячённому лицу и разжатому кулаку, а затем упал на Каэлана с его окровавленной губой.

— Объяснитесь! Немедленно! — прогремел он.

Каэлан Аэрон, всё ещё касаясь своей губы, сделал шаг вперёд. В его глазах не было ни капли ярости, которую видела только что Амалия. Теперь в них была холодная, кристальная ясность и… благородная обида.

— Магистр Гормов, — голос его звучал ровно, почти с достоинством, лишь лёгкая дрожь выдавала пережитое потрясение. — Леди Розетта… она набросилась на меня без всякого предупреждения и без малейшей причины. Я всего лишь высказал своё мнение о её магических способностях, возможно, несколько прямо, как это принято среди аристократов. Но я не ожидал такой… дикой, животной реакции. Видимо, удар по самолюбию для некоторых невыносимее удара по лицу.

Он говорил так искренне, так убедительно, вкладывая в свои слова всю мощь своего обаяния и статуса. Это была идеальная ложь, приправленная крупицей правды.

Магистр Гормов, хмурясь, перевёл тяжёлый взгляд на Амалию. Она открыла рот, чтобы крикнуть, чтобы объяснить, что он оскорблял её, унижал, что он спровоцировал её, что это была самозащита! Но её голос застрял в горле, забитый комом ярости и беспомощности.

И тут в ситуацию вмешалась она.

Мишель Лиан, до этого момента робко стоявшая в стороне, сделала маленький, но твёрдый шаг вперёд. Её фиалковые глаза были полены искренним состраданием и желанием помочь.

— Магистр, простите, что вмешиваюсь, — её голосок прозвучал тихо, но чётко в гробовой тишине зала. — Но… но лорд Каэлан говорит правду. Он лишь высказал своё мнение о результатах теста. И… и леди Розетта действительно ударила его. Без причины. Я всё видела.

Она сказала это без злобы, без упрёка, с той самой добротой, которую Амалия вложила в неё при создании. И от этого её свидетельство звучало в тысячу раз убедительнее и страшнее любой ядовитой тирады. Это была правда, увиденная через призму её чистого, наивного восприятия. Она видела только факт: он говорил, а она ударила.

Затем, не дожидаясь разрешения, Мишель подбежала к Каэлану, вытащила из кармана своё скромное, чистое платочке и, встав на цыпочки, протянула его ему.

— Вот, лорд Аэрон, приложите, чтобы остановить кровь, — прошептала она, её лицо выражало неподдельную заботу.

Каэлан, всё ещё с идеально подобранным выражением оскорблённой невинности, взял платок и прижал его к губе, кивнув ей с благодарностью. Картина была законченной: благородный аристократ, жестоко оскорблённый вспыльчивой и неадекватной наследницей, и добрая, простая девушка, которая, несмотря ни на что, приходит на помощь. Идеальный сюжет для сплетен, которые к вечеру облетят всю академию.

Магистр Гормов испепеляюще посмотрел на Амалию.

— Леди Норстен. Мой кабинет. Сейчас же. А вы, лорд Аэрон, пройдите к целителю. Мисс Лиан, благодарю вас за… помощь.

Амалия стояла, парализованная. Она смотрела на Каэлана, который с высоты своего роста бросал на неё торжествующий взгляд из-за спины магистра, и на Мишель, которая с искренним беспокойством смотрела на его кровоточащую губу. Внутри неё всё обратилось в пепел. Ярость сменилась леденящим, абсолютным, всепоглощающим пониманием. Пониманием того, что она только что, своими же руками, вписала себя в роль, которую для неё уготовил сюжет, — роль несправедливой, агрессивной, неконтролируемой злодейки. И её главная героиня с лёгкостью, по доброте душевной, помогла ей в этом. Семя будущей мести, будущего конфликта, было не просто посеяно. Оно было полито её собственной кровью и его.

Глава 3: Первый шаг становления злодейкой

Путь в кабинет директора напоминал торжественное, хоть и совершенно нежеланное, шествие. Магистр Гормов, чья борода, казалось, трещала от негодования, шагал впереди, отмеряя шаги с такой суровостью, будто вёл её на эшафот. Амалия плелась следом, чувствуя, как на неё со всех сторон смотрят из-за полуоткрытых дверей классов, из-за арок коридоров, из-за статуй древних магов, чьи каменные лица внезапно обрели выражение едва сдерживаемого любопытства.

— Нечего и говорить, леди Норстен, что подобное поведение абсолютно неприемлемо в стенах «Эштрауса»! — бормотал Гормов, не оборачиваясь. — Лорд Аэрон! Представитель одной из древнейших фамилий! Вы ему не в таверне какого-нибудь портового района кулачищем врезали, если вы понимаете, о чём я!

Амалия молчала, глядя в спину его мантии. Внутри у неё всё закипало от возмущения, но она понимала — любое слово сейчас будет использовано против неё.

Наконец они достигли массивной дубовой двери с вырезанным на ней гербом Академии — книгой, озарённой вспышкой молнии. Магистр Гормов постучал, и из-за двери донёсся спокойный, слегка усталый голос:

— Войдите.

Кабинет директора оказался не таким, как она ожидала. Это был не тёмный, готический зал, а просторное, светлое помещение, залитое солнцем из огромных окон. Повсюду были стопки книг, глобусы, показывающие не страны, а магические лей-линии, и странные приборы, тихо потрескивающие и испускающие искорки. За большим, слегка захламлённым письменным столом сидел сам директор, Артас Вейн.

Он был немолодым мужчиной с добрыми глазами цвета старого вина и густыми, совершенно седыми, торчащими в разные стороны бакенбардами. На его носу красовались очки в золотой оправе, съехавшие на самый кончик. Вместо величественной мантии на нём был надет тёплый, поношенный кардиган.

— А, Гормов, — директор отложил в сторону перо, которым что-то выписывал на свитке. — И леди Норстен. Что привело вас в мой скромный уголок в такой… оживлённый час? У нас что, снова взбунтовались учебные манускрипты в библиотеке? Или младшие курсы устроили гонки на метлах по Южному крылу?

— Директор, дело серьёзнее! — выпалил Гормов, всё ещё пылая праведным гневом. — Леди Розетта устроила физическую расправу над лордом Каэланом Аэроном! Нанесла ему удар кулаком в лицо! Прямо в Зале Стихий!

Директор Вейн медленно поднял брови. Он посмотрел на Амалию, потом на Гормова, затем снова на Амалию. Он снял очки, тщательно их протёр и снова надел.

— Удар кулаком? — переспросил он с лёгким недоумением. — Вы уверены, Палдор? Может, это было какое-нибудь… новое, нетривиальное заклинание? Молодёжь нынче любит экспериментировать. Может, она пыталась сотворить «Магическую вспышку», а вместо этого сработал «Всплеск неконтролируемой дурноты»? Такое, знаете ли, бывает при несварении маны.

— Артас! — воскликнул Гормов, от обиды называя директора по имени. — Это был самый что ни на есть обычный, физический, некмагический удар! У лорда Аэрона губа разбита в кровь!

— Ах, в кровь… — директор Вейн кивнул, словно наконец-то поняв суть проблемы. Он облокотился на стол, сложив руки. — Леди Розетта, не хотите ли вы дать своё объяснение этому… э… применению рукопашного боя в учебном заведении, специализирующемся на метафизических дисциплинах?

Амалия, поймав его взгляд, в котором читалось не столько осуждение, сколько научный интерес, глубоко вздохнула. Возможно, ещё не всё потеряно.

Прежде чем Амалия успела открыть рот, чтобы излить директору свою версию событий, дверь в кабинет бесшумно отворилась. В проёме, не нуждаясь в приглашении, возник Орлиан. Его белые волосы были безупречны, тёмный мундир без единой морщинки, а на лице застыло выражение вежливой, но непререкаемой озабоченности. Он скользнул внутрь, и дверь так же бесшумно закрылась за ним.

— Директор Вейн, магистр Гормов, — его бархатный баритон был спокоен и почтителен, но в нём вибрировала стальная струна. Он совершил безупречный, короткий поклон. — Прошу прощения за вторжение. До меня дошли тревожные слухи, касающиеся моей сестры. Я счёл своим долгом незамедлительно явиться.

Магистр Гормов, увидев его, лишь тяжелее вздохнул, предчувствуя бюрократическую битву. Директор Вейн, напротив, выглядел заинтересованным.

— А, лорд Орлиан! Как раз вовремя. Мы как раз пытаемся разобраться в этом… э… инциденте с применением физической силы.

Орлиан бросил на Амалию быстрый, оценивающий взгляд. Его фиалковые глаза, холодные и проницательные, за секунду считали с неё всё: взъерошенные волосы, разгорячённое лицо, сжатые в бессильных кулаках пальцы. Он видел не злодейку, а униженную и разгневанную девушку.

— Директор, магистр, — начал он, обращаясь к ним и полностью игнорируя теперь Амалию, как если бы она была неодушевлённым предметом, — мне известна суть произошедшего. И, позволю себе заметить, ситуация видится мне в несколько ином свете. Он сделал крошечную паузу, давая своим словам нужный вес. Лорд Аэрон, бесспорно, один из самых одарённых студентов. Но его манера общения, что скрывать, порой бывает излишне… прямая, граничащая с провокацией. Моя сестра, как вам известно, только что оправилась после тяжёлой болезни и возвращается к учебному процессу. Её нервы, что вполне естественно, ещё не окрепли. Вероятно, она неверно истолковала резкое, но, уверен, не имевшее злого умысла, высказывание лорда Каэлана о её магических успехах. Её реакция, безусловно, неприемлема и не соответствует стандартам поведения нашей семьи, но я уверен, что это был лишь импульс, вызванный временной слабостью, а не злонамеренность.

Он говорил идеально. Он не оправдывал удар. Он объяснял его. Он превращал её из агрессора в жертву обстоятельств — болезни и грубости другого аристократа. Он мягко намекал, что Каэлан сам отчасти виноват, и при этом тонко давил на их семейный статус, предлагая решить дело без лишнего шума.

Директор Вейн потер переносицу. — Понимаю. Возвращение после болезни… да, стрессовый фактор. Он посмотрел на Гормова. Палдор, что скажешь?

Магистр Гормов, видя, что дело принимает политический оборот, с неохотой пробурчал: — Инцидент, конечно, требует разбирательства с обеих сторон…

— Разумеется, — плавно подхватил Орлиан. — Дом Норстен готов предоставить все необходимые заверения и гарантии. Я лично возьму на себя ответственность за поведение сестры и прослежу, чтобы подобное больше не повторилось. Мы также, разумеется, покроем все расходы на лечение лорда Аэрона, если таковые потребуются.

Директор вздохнул с облегчением. Путь к тихому разрешению скандала был найден. — Что ж… учитывая все обстоятельства, я полагаю, мы можем ограничиться строгим предупреждением. Леди Розетта, надеюсь, вы осознаёте серьёзность проступка и впредь будете решать разногласия словами, а не… кулаками.

Амалия, ошеломлённая такой развязкой, лишь кивнула, не в силах вымолвить и слова.

Орлиан снова склонился в безупречном поклоне. — Благодарю вас за понимание, директор, магистр. Мы не будем больше отнимать ваше драгоценное время.

С этими словами он развернулся, и его взгляд, холодный и властный, приказал Амалии следовать за ним. Она, как загипнотизированная, вышла вслед за ним в коридор.

Дверь закрылась. Они сделали всего пять шагов, удаляясь от кабинета директора, когда Орлиан внезапно остановился. Он повернулся к ней, и всё его спокойствие и дипломатичность испарились, словно их и не было. Его фиалковые глаза, обычно холодные, теперь пылали ледяным огнём бешенства.

— Что, скажи на милость, это было? — его голос прозвучал не громко, но с такой сконцентрированной яростью, что ей захотелось отшатнуться. — Ты ударила его? Кулаком? Ты, наследница Дома Норстен, опустилась до уровня пьяного матроса в портовой забегаловке?!

Он сделал шаг вперёд, и она инстинктивно отступила, упёршись спиной в холодную стену.

— Я только что потратил двадцать минут своего времени, свой политический капитал и репутацию нашей семьи, чтобы вытащить тебя из дерьма, в которое ты так изящно нырнула с разбега! — он шипел, почти не разжимая губ. — Объясни мне, Розетта, какой частью своего пустого, ветреного черепа ты подумала, что физическое насилие над Аэроном — это хорошая идея?! Ты хоть представляешь, какую игру ты сейчас запустила? Он теперь имеет над тобой реальную власть, моя дорогая, несносная сестрёнка!

Он стоял над ней, и его гнев был страшнее любой магии. Это был не крик, а ледяной, безжалостный разнос, от которого кровь стыла в жилах. В этот момент он был не братом, а главой семьи, отчитывающим непутёвого, безмозглого ребёнка, который поставил под удар всё их родовое дело.

Гнев Орлиана, столь же стремительный и всесжигающий, как и её собственная под-магия, столь же внезапно и угас. Он не растаял, нет. Он сжался, сконденсировался в глубине его фиалковых глаз в крохотную, сверхплотную точку ледяного презрения. Он отступил на шаг, разрывая то напряжённое поле, что сдавливало её у стены. Его осанка вновь обрела свою безупречную, отстранённую выправку.

— Хватит, — произнёс он, и его голос вновь стал ровным и безразличным, будто он констатировал погоду. — Дальнейшие нотации бесполезны. Ты, как всегда, не слушаешь, а если и слушаешь, то исключительно для того, чтобы найти способ поступить наперекор. Бесполезная трата энергии.

Он поправил манжет своего безупречного мундира, смахнув невидимую пылинку.

— У тебя через семь минут начинается лекция по истории магических династий у магистра Вергиния, — он произнёс это с такой лёгкостью, будто расписание всей Академии отпечатано у него в мозгу. Возможно, так оно и было. — Не опаздывай. Твоё и без того плачевное положение не нуждается в дополнительных проступках, записанных в твоё личное дело. Скандал с Аэроном я, с огромным трудом, локализовал. Не дай мне пожалеть о затраченных усилиях.

Амалия, всё ещё пытаясь перевести дух после его ледяной тирады, молча кивнула. Внутри всё дрожало — и от унижения, и от ярости, и от странного облегчения, что всё обошлось. Она собралась было развернуться и уйти, но его голос, холодный и точный, снова остановил её.

— И, Розетта, — он не смотрел на неё, его взгляд был устремлён куда-то в пустоту коридора, но каждое его слово было отточенным клинком. — Запомни раз и навсегда. Такие, как Аэрон, понимают только два языка: язык силы и язык боли. Тот жалкий щелчок, что ты ему устроила, был не демонстрацией силы. Это был детский лепет, который лишь раззадорил зверя. Если уж ты решила вступить в войну, что, судя по всему, является твоим излюбленным времяпрепровождением, то делай это с умом. Бей не по губе, а по репутации. Унижай не кулаком, а словом. И будь готова, что ответный удар будет в тысячу раз сильнее.

Он на мгновение повернул голову, и его взгляд скользнул по её лицу, сканируя, впитывая её реакцию.

— А теперь иди. И постарайся не развалить исторический факультет. На сегодня нашей семье достаточно унижений.

С этими словами он развернулся и зашагал прочь, его тёмный силуэт быстро растворился в полумраке коридора. Амалия осталась стоять одна, прислонившись к прохладной стене. Его слова эхом отдавались в её сознании. «Язык силы и язык боли». Она посмотрела на свою руку, на костяшки, которыми она ударила Каэлана. Они немного болели. Это был не язык силы. Это был язык отчаяния.

Но теперь, когда первая буря утихла, в её груди начало шевелиться нечто новое. Не ярость, а холодная, цепкая решимость. Орлиан был прав. Она действовала как глупый ребёнок. Но она не была ребёнком. Она была Амалией Хонсаки, создательницей этого мира. И если уж она оказалась внутри своей истории, то пора перестать быть марионеткой и начать дергать за ниточки самой.

Она оттолкнулась от стены, выпрямила плечи и направилась к аудитории магистра Вергиния. Урок истории магических династий вдруг показался ей куда более интересным. Ведь чтобы унизить кого-то по-настоящему, нужно знать его самые уязвимые места. А что может быть уязвимее для аристократа, чем его же собственная, давно забытая, пыльная история?

Аудитория магистра Вергиния оказалась просторным залом с высоким потолком, где солнечный свет, пробиваясь сквозь витражное окно с изображением битвы древних магов, падал на ряды деревянных парт, покрытых вековыми царапинами и выцарапанными инициалами. Воздух пах старыми книгами, меловой пылью и едва уловимым ароматом засохших чернил.

Амалия вошла одной из последних, стараясь держать голову высоко, как подобает леди Норстен. Но стоило ей переступить порог, как гул голосов на мгновение стих, а затем возобновился с новой силой — низким, настойчивым, шипящим потоком шёпотов. Она чувствовала, как на неё смотрят. Десятки глаз — любопытных, осуждающих, злорадных — провожали её, пока она проходила к свободной парте у окна.

Она села, положила перед собой пергамент и перо, стараясь смотреть прямо на кафедру, где магистр Вергиний, сухонький старичок в очках, что-то бормотал, роясь в своих конспектах. Но сквозь его бормотание и шорох переворачиваемых страниц до неё долетали обрывки фраз, острые, как отравленные иголки.

— ...видела её лицо? Настоящая злодейка из старых сказок... — донёсся шёпот из-за спины, изрядно громкий для того, чтобы его назвать шёпотом.

— ...а ты слышала, что она сделала Аэрону? Прямо в Зеркале Стихий! Ударила! — другой голос, полный неподдельного ужаса.

— Ни капли благородства, одно лишь чванство... — прошипела кто-то слева. — И эти её волосы... неестественно. Наверное, колдовство какое-то.

— Говорят, она чуть не убила Мишель Лиан на прошлой неделе, но та, добрая душа, никому не пожаловалась... — этот шёпот был тише, но оттого ещё ядовитее.

Амалия сидела неподвижно, уставившись в пергамент, но буквы перед ней расплывались. Каждое слово било точно в цель, раня больнее, чем любой кулак. «Злодейка». Они называли её злодейкой. Ирония ситуации была настолько горькой, что она чуть не рассмеялась. Они и не подозревали, насколько они правы, и насколько ошибаются одновременно.

Она была злодейкой. По сценарию. По замыслу. Она сама написала эти реплики для второстепенных персонажей, которые должны были ненавидеть Розетту. Но слышать это вживую, чувствовать на себе этот тяжёлый, липкий взгляд всеобщего осуждения... это было совсем иное. Это заставляло сжиматься сердце и вызывало жгучую тошноту где-то под ложечкой.

Магистр Вергиний поднял голову и, заметив её, нахмурился. Он поправил очки на носу. — Леди Норстен, — произнёс он сухо. — Рад видеть, что вы почтили нас своим присутствием после... э... столь оживлённого утра. Надеюсь, вы готовы сосредоточиться на истории, а не на сотрясении воздуха, пусть даже и магического?

Тихий смешок прокатился по аудитории. Амалия почувствовала, как по её щекам разливается краска. Она молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Урок тянулся мучительно долго. Магистр говорил о династии Аэронов, об их родстве с повелителями штормов и умении управлять ветрами. Каждое упоминание этой фамилии заставляло Амалию вздрагивать, а в аудитории снова поднимался шепоток, и она ловила на себе новые взгляды — теперь уже с намёком на то, что она посмела поднять руку на столь знатный род.

Она сидела, стиснув зубы, и смотрела в окно. Силуэты драконов и магов на витраже казались ей теперь не героями легенд, а безмолвными свидетелями её позора. Она была здесь чужой. Настоящей Розетте, возможно, было бы на это наплевать. Ей же, Амалии, было больно. Но вместе с болью росло и упрямство. Если уж они видят в ней злодейку, то, может, стоит и вести себя соответственно? Не по-детски, как с Каэланом, а с холодным, расчётливым изяществом, о котором говорил Орлиан.

Она сжала перо в руке так, что костяшки побелели. Хорошо. Раз уж она получила эту роль, она сыграет её так, что они все об этом пожалеют. Но по её правилам.

Глава 4: Злодеяния

Тишина её покоев, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине и отдалённым гулом Академии за толстыми стенами, была обманчивой. Внутри Амалии бушевала настоящая буря, куда более яростная и разрушительная, чем любая, что она могла бы вызвать своей пробуждающейся магией. Унижение, которое она испытала в Зале Стихий, было лишь первой, самой острой каплей. Последующие дни превратились в нескончаемую, изматывающую пытку. Она не просто была Розеттой — она стала «злодейкой». Это слово, словно ядовитый дротик, преследовало её повсюду.

Оно летело вслед шепотом из-за колонн, когда она проходила по коридорам: «Смотри, идёт злодейка...» Оно читалось в быстрых, испуганно-недобрых взглядах однокурсниц, которые замолкали, стоило ей приблизиться. Оно звучало в снисходительных интонациях преподавателей, которые теперь смотрели на неё не как на студентку, а как на источник потенциальных проблем. Даже воздух в столовой, казалось, сгущался вокруг неё, образуя невидимый, но непреодолимый барьер отчуждения.

И самое горькое было в том, что они были правы. По сценарию, по замыслу, по самой своей сути в этом мире она и была ею. Но слышать это, чувствовать на себе этот липкий, всепроникающий осадок всеобщего презрения... это было невыносимо. Каждая насмешка, каждый шёпот впивался в её самолюбие тысячи маленьких, острых игл, раня больнее, чем любое заклинание. Ярость, сначала слепая и хаотичная, начала медленно, подобно раскалённой лаве, остывать и кристаллизоваться во что-то иное — в холодную, цепкую, неумолимую решимость.

Она сидела у окна, глядя на залитые лунным светом башни «Эштрауса», и в её сознании, как страницы давно забытой, но такой родной книги, начали всплывать обрывки сюжета. Не её сюжета, не истории Амалии Хонсаки, а канона манги «Моё сердце». Она перебирала в памяти ключевые события, ища слабое место, точку приложения для своего гнева. И её мысленный взор остановился на нём. Каэлан Аэрон. Надменный, прекрасный, могущественный Аватар, чья улыбка была острее отточенной стали и чьи слова пробили брешь в её и без того шатком положении.

Он стал олицетворением всего, что её сейчас унижало. И именно он должен был стать первой мишенью. Но как? Грубая, детская выходка с кулаком уже доказала свою полную несостоятельность. Орлиан, со своей ледяной проницательностью, был абсолютно прав. Такое поведение лишь роняло её достоинство в глазах окружающих, делая из неё посмешище, неконтролируемую истеричку, а не грозного противника.

Нет. Ей нужен был другой путь. Тот самый «язык силы», о котором он говорил с таким презрением. Язык, который аристократы вроде Каэлана понимали с полуслова. Язык репутации. Нужно было ударить не по лицу, а по тому, что для него было дороже жизни, — по его безупречному, вознесённому на пьедестал имиджу. Нужно было не кричать и не бросаться с кулаками, а совершить нечто изящное, тихое и безжалостное. Нечто, что заставило бы его почувствовать себя униженным не в физическом смысле, а в самом глубинном, в том, что касалось его гордости и положения в этой сложной, иерархичной социальной структуре.

Она не знала ещё конкретного плана. Детали были туманны. Но семя было брошено в благодатную почву её гнева и отчаяния. Оно пускало корни, питаясь обидой и жаждой восстановить хоть каплю своего пошатнувшегося достоинства. Она смотрела на луну, и в её фиалковых глазах, обычно таких ядовитых, теперь горел холодный, отстранённый огонь стратега. Маленькая, несчастная, затравленная злодейка умирала, и на её месте рождалась нечто новое. Не Амалия, не Розетта, а их причудливый, опасный симбиоз. И её первый удар будет идеальным. Тихим. Изящным. И он заставит Каэлана Аэрона пожалеть о том дне, когда он решил, что может безнаказанно унижать её.

Мысль, рождённая в горниле унижения, вызревала несколько дней, обрастая, словно кристалл, идеальными, зловещими деталями. Амалия не просто хотела отомстить; она жаждала совершить нечто, что было бы достойно пера создателя этого мира — изощрённое, стильное и безжалостно точное. Она провела часы в академической библиотеке, не среди учебников по заклинаниям, а в отделе алхимии и магической ботаники, листая фолианты, пахнущие пылью и древними знаниями. Её искания увенчались успехом, когда она наткнулась на описание редкого растения — Лунной Слезницы, чьи лепестки, будучи правильно обработанными, обладали удивительным свойством: их сок, будучи незаметным при обычном свете, под воздействием концентрированной магической энергии начинал флуоресцировать нежнейшим, но невероятно стойким розовым свечением.

Добыть лепестки было делом техники и наглости. Оранжереи Академии охранялись, но не от дочери герцога, проявившей внезапный, как все решили, капризный интерес к садоводству. Смешивание сока с дистиллированной водой, которую она сама же и создала, рождая крохотные, послушные капли в ладонях, заняло ещё один вечер. Получившийся эликсир был абсолютно безвреден, не пах и был прозрачен, как слеза. Идеальное оружие для леди.

Случай представился на торжественной ассамблее, посвящённой началу нового учебного цикла. Актёрский талант, который Амалия когда-то вложила в свою злодейку, теперь пригодился ей самой. С бокалом искрящегося яблочного сидра в одной руке и с крохотным, невидимым глазу пузырьком в другой, она непринуждённо перемещалась по залу, полному разодетых аристократов. Её цель, Каэлан Аэрон, стоял в центре внимания, окружённый свитой поклонников, его осанка, как всегда, излучала непоколебимую уверенность. Его парадный мундир из тёмно-синего бархата с серебряными шитьём был безупречен.

— Лорд Аэрон, — её голос прозвучал сладко и почтительно, когда она приблизилась. — Позвольте поздравить с блестящим выступлением на последнем заседании совета. Ваша речь о важности чистоты магических линий была… поучительна.

Он обернулся, его золотые глаза с лёгким удивлением скользнули по ней. Он явно не ожидал вежливости после их стычки.

— Леди Норстен, — кивнул он с холодной учтивостью. — Рад, что вы оценили.

В этот момент Амалия, будто нечаянно, споткнулась о край ковра. Бокал в её руке накренился, и несколько капель сидра брызнули на его рукав. Возгласы лёгкого ужаса и фальшивого сочувствия окружили их.

— О, боги, прошу тысячу извинений! — воскликнула она, делая глаза круглыми от мнимого ужаса. — Какая я неуклюжая! Позвольте…

И прежде чем он или кто-либо другой успел среагировать, она достала из складок платка изящный, кружевной платочек, который она предварительно пропитала своим изобретением.

— Вот, позвольте мне хотя бы промокнуть… — с этими словами она нежными, заботливыми движениями прикоснулась тканью к бархату, якобы стирая капли сидра. На самом деле она втирала в ткань невидимый эликсир. Её движения были быстрыми, точными и абсолютно естественными.

Каэлан отстранился с лёгкой гримасой брезгливости. — Не стоит беспокоиться, леди Норстен. Случайность.

Он был уверен, что это всё. Неловкая попытка загладить вину. Он даже не подозревал, что на его мундире теперь остался невидимый до поры до времени сюрприз.

Час спустя, когда Каэлан поднялся на возвышение, чтобы произнести речь о долге аристократии, в зале погас обычный свет, и зажглись парящие под потолком магические сферы, излучавшие чистый, сконцентрированный свет для лучшего освещения оратора. Лучи сошлись на нём, и на несколько секунд в зале воцарилась тишина, полная ожидания.

А затем случилось это.

Сначала кто-то недоумённо прошептал. Потом кто-то другой сдержанно ахнул. Пятно на дорогом тёмно-синем бархате мундира Каэлана, на его левом рукаве и части груди, куда она так «заботливо» вытирала сидр, начало меняться. Под мощным магическим светом невидимый эликсир вступил в реакцию. Ткань начала медленно, но неотвратимо менять цвет. Сначала оно стало лиловым, затем нежно-сиреневым, и, наконец, застыло в виде яркого, кричащего, невозможно розового пятна, которое светилось на фоне тёмной ткани с вызывающей, почти комичной яркостью.

Каэлан, увлечённый речью, сначала не понял, почему аудитория смотрит на него с такими странными лицами. Он опустил взгляд. Увидел. И замер. Его уверенная речь оборвалась на полуслове. Его лицо, всегда такое надменное и контролируемое, на мгновение исказилось маской полного, животного недоумения и унижения. Он был облачён не в символ своего могущества, а в нелепый, розовый флаг позора.

В зале прокатилась волна сдержанного, давящего смешка. Шёпот стал оглушительным. — Что это?.. — Он что, специально?.. — Боги, как нелепо!

Амалия стояла в тени у колонны, частично скрытая от посторонних глаз. Она не улыбалась во весь рот. Нет. На её губах играла лёгкая, едва заметная, холодная улыбка удовлетворённого художника, оценивающего свою безупречную работу. Она наблюдала, как рушится незыблемая репутация её обидчика, как его уверенность тает под весом всеобщего насмешливого внимания. Это не был детский удар кулаком. Это был удар скальпелем — точный, безболезненный в момент нанесения, но несущий в себе яд долгосрочного позора. Она доказала себе и, пусть пока незримо, ему, что игра только началась. И играть она теперь собиралась по-настоящему.

Сладкий, медвяный вкус триумфа, столь редкий и желанный, пьянил сильнее любого игристого вина, что подавали на ассамблее. Амалия чувствовала, как её щёки горят от сдержанного возбуждения, а в груди бьётся настойчивый, ликующий ритм. Ей нужно было уйти, скрыться от любопытных взглядов, остаться наедине с этой победой, вдохнуть её полной грудью, чтобы каждый нерв, каждая клетка запомнила это ощущение — ощущение власти, контроля, изящно отомщенной обиды.

Она бесшумно выскользнула из шумного, переполненного зала в примыкающий зимний сад. Роскошная ассамблея с её блеском и фальшивыми улыбками осталась за тяжелой дубовой дверью, сменённая прохладной, влажной тишиной оранжереи. Воздух здесь был густым и насыщенным, пах сырой землёй, цветущими орхидеями и сладковатым ароматом ночных лиан. Лунный свет, преломляясь через стеклянные своды, отбрасывал на каменные плиты пола и густую зелень причудливые, серебристо-синие узоры. Гигантские листья тропических растений, казалось, застыли в немом изумлении, становясь свидетелями её уединённого торжества.

Она прошла глубже, в самую чащу этого рукотворного леса, к небольшому мраморному фонтанчику, где тихо плескалась вода, стекая по замшелым камням. Прикоснувшись горячей ладонью к прохладному мрамору, Амалия закрыла глаза, позволяя дрожи удовлетворения медленно отступить, сменившись глубоким, спокойным удовлетворением. Всё получилось. Идеально. Каэлан был унижен куда более изощрённо, чем она, и всё благодаря её уму, её терпению, её искусству. Она доказала, что может играть в их игры и побеждать.

Именно в этот миг совершенной, безмятежной тишины, нарушаемой лишь шепотом воды, её ухо уловило другой звук. Нежный, прерывистый, едва слышный. Это был не шорох листьев и не треск насекомого. Это были голоса. Тихие, сдержанные, доносящиеся из-за густой стены цветущего жасмина, что образовывал естественную ширму в дальнем углу сада.

Она замерла, невольно затаив дыхание. В её уединённое царство ворвалось что-то чужое. Она собиралась было развернуться и уйти, не желая ни с кем сталкиваться, но вдруг... её сердце пропустило удар, а затем забилось с новой, тревожной силой. Она узнала один из голосов. Тот, что звучал тише, мягче, с лёгкой, едва уловимой дрожью. Это был голос, который она слышала в Зале Стихий, голос, произносивший её оправдание перед магистром. Голос, который сейчас звучал не как обычно — робко и светло, — а с нотками искреннего, неподдельного расстройства.

Это был голос Мишель Лиан.

Любопытство, острое и внезапное, как удар кинжала, пронзило её. Что могло заставить её главную героиню, воплощение добра и света, прятаться в тёмном углу зимнего сада и говорить таким полным печали голосом? Кто был с ней? Одна из её немногочисленных подружек? Служанка?

Амалия, повинуясь инстинкту, который был сильнее здравого смысла, сделала бесшумный шаг вперёд, прижавшись к прохладной листве жасмина. Она не собиралась подслушивать, нет. Она... хотела просто понять. Узнать врага в лицо. Узнать, что могло опечалить ту, чья улыбка, по её же замыслу, должна была растопить лёд в сердце самого сурового эльфа.

Она медленно, с величайшей осторожностью, раздвинула несколько ветвей, создав крошечную смотровую щель. Лунный свет падал на небольшую, скрытую от посторонних глаз каменную скамью. На ней сидела Мишель. Её плечи были ссутулены, а голову кто-то склонил на чьё-то плечо. Но это не было плечо подруги. Мундир был из тёмной, дорогой ткани, а не простое платье служанки. Второй человек, высокий и статный, стоял перед ней, его спина была к Амалии, но его осанка, его безупречная, даже в полумраке, поза...

Лёд пробежал по её жилам, сменив пьянящий жар победы. Это была осанка, которую она видела каждый день. Которая была воплощением контроля, власти и холодной элегантности. Это была осанка её брата. Орлиана.

Мир сузился до ледяного кольца вокруг сердца Амалии и до той узкой щели в листве жасмина, через которую она наблюдала за сценой, казавшейся вырванной из самого кошмарного и одновременно самого нелепого её кошмара. Она не дышала, вся превратившись в слух, в один большой, воспалённый нерв, улавливающий каждый звук, каждую интонацию.

Голос Орлиана, всегда такой ровный, бархатный и безразличный, сейчас звучал иначе. В нём не было привычной ледяной насмешки или отстранённой вежливости. Он был... мягче. Тихим, убаюкивающим, почти утешающим. И от этого контраста с его обычным поведением по отношению к ней, с его ледяными разносами и уничижительными взглядами, внутри неё что-то содрогнулось и начало медленно, необратимо рушиться.

— ...не стоит придавать значения её выходкам, — доносились до Амалии его слова, произнесённые с той снисходительной нежностью, которую обычно используют с расстроенным ребёнком. — Она... не в себе. После болезни. Ты же понимаешь, её поведение — это нечто иррациональное, порывистое. Не трать свои силы на это.

Каждое слово было ударом молота по хрустальному замку её недавней победы. «Не в себе». «Иррациональное». «Порывистое». Он сводил всё к её мнимой нестабильности, к болезни, к чему-то, что не заслуживало даже серьёзного внимания. Её изящная, выверенная месть, триумф, который секунду назад согревал её изнутри, в его устах превращался в очередную «выходку» сумасбродной барышни.

Последовала пауза, и её заполнил тихий, прерывистый вздох Мишель. Когда она заговорила, её голос был влажным от слёз, которые Амалия, казалось, могла почти физически ощутить в воздухе.

— Я... я просто не знаю, что делать, лорд Орлиан, — прошептала она, и в её голосе звучала такая искренняя, беззащитная растерянность, что она, создавшая этот голос, почувствовала приступ тошноты. — Я ничем не провоцировала её. Я стараюсь быть незаметной, ни во что не вмешиваться... Но она... она смотрит на меня с такой... ненавистью. Кажется, одно моё присутствие вызывает у неё отвращение. Я не понимаю, чем заслужила это.

Амалия сжала кулаки так, что ногти впились в ладони даже сквозь тонкую ткань перчаток. «Ничем не провоцировала». «Стараюсь быть незаметной». О, эта сладкая, ядовитая ложь невинности! Та самая, которую она сама вложила в свою героиню, чтобы читатели всей душой сопереживали ей и ненавидели Розетту. И теперь она слышала это вживую, и это было в тысячу раз невыносимее.

— Я знаю, — тихо, почти ласково ответил Орлиан. Амалия увидела, как его рука, обычно ледяная и сдержанная в жестах, поднялась и легла на плечо Мишель в утешительном, покровительственном жесте. — Я знаю. И я разберусь. Обещаю тебе. Она не посмеет причинить тебе настоящего вреда. Пока я здесь, тебе нечего бояться.

«Я разберусь». Эти два слова прозвучали для Амалии как приговор. Они значили, что её брат, её единственный формальный союзник в этом мире, её кровь, не просто знал о её конфликте с Мишель. Он встал на её сторону. Он взял на себя роль её защитника. От неё, Розетты. Он утешал её главную соперницу, называя её действия «выходками» и обещая «разобраться».

В этот момент последние остатки Амалии, мангаки, наблюдающей за своими персонажами, испарились. Она больше не была создателем, смотрящим на творение. Она была Розеттой. Настоящей, живой, с сердцем, разрывающимся от жгучей боли предательства и леденящей ярости. Он выбрал сторону. Ту, самую светлую, самую правильную, самую удобную. И в его глазах она, его сестра, была лишь помехой, проблемой, «сумасбродной» злодейкой, с которой нужно «разобраться».

Она отшатнулась от живой изгороди, больше не в силах смотреть на эту картину. Обрывки фраз — «не обращай внимания», «я разберусь», «она так ненавидит меня» — звенели в её ушах, сливаясь в оглушительную какофонию. Её маленькая, изящная победа над Каэланом мгновенно обесценилась, превратилась в ничто перед лицом этого открытия. Настоящая битва, оказывается, шла не с надменным Аватаром. Она шла здесь, в тенистом саду, где её собственный брат заключал союз с тем, кого она, по сценарию и теперь уже по велению собственного сердца, должна была ненавидеть больше всего на свете.

Глава 5: Конец?

Тишина зимнего сада, лишь мгновение назад бывшая уютным коконом, обволакивающим тайное свидание, взорвалась. Это не был звук, это было внезапное, резкое изменение в самой атмосфере, сгущение внимания, превратившее влажный, наполненный ароматами воздух в лезвие бритвы.

Орлиан стоял, слегка склонившись, его высокая, статная фигура была щитом и опорой для хрупкой Мишель. Его рука всё ещё лежала на её плече, а пальцы другой вбирали в себя дрожь, что пробегала по её спине. В его фиалковых глазах, тех самых, что обычно были бездонными озёрами льда, сейчас плескалось нечто непривычное — тёплое, глубинное, почти человеческое. В них читалась не просто вежливая забота аристократа, а подлинное, пусть и сдержанное, участие. Он что-то шептал ей, его голос, этот всегда безупречно ровный бархатный баритон, сейчас был тихим и успокаивающим, как шёпот самого сада.

Именно в этот миг абсолютной, почти интимной близости его обострённые, всегда бдительные чувства уловили несоответствие. Не звук, а движение. Едва уловимое колебание густой стены жасмина в том самом месте, откуда не должно было исходить ни единого дуновения. Это было мгновенное, рефлекторное считывание угрозы, выученное за годы жизни при дворе, где любая тень могла скрывать шпиона или убийцу.

Его голова повернулась с такой резкостью, что белые пряди волос взметнулись в воздухе. Взгляд, ещё секунду назад мягкий и сосредоточенный на Мишель, метнулся к источнику помехи и намертво застыл. Он не искал, не сканировал пространство — он сразу, с пугающей точностью, нашел её. В узкой щели между ветвями, в лунной тени, горели два знакомых фиалковых пятна. Глаза Розетты. Широко раскрытые, поленные шоком, кипящей болью и немым воплем предательства.

Ледяная волна прокатилась по его лицу, смывая все следы нежности, все проблески человечности. Его черты застыли, превратившись в идеальную, безжизненную маску. Фиалковые глаза, только что бывшие тёплыми, теперь стали как два отполированных аметиста, вмурованных в изваяние бога холодной ярости. В них не было ни удивления, ни смущения — лишь мгновенно вспыхнувшее, абсолютное и безжалостное понимание.

Мишель, всё ещё погружённая в свою печаль и ощущая внезапное напряжение, исходящее от Орлиана, инстинктивно последовала за его взглядом. Её собственные, полные невысохших слёз фиалковые глаза встретились с глазами Розетты. И в них не было ни ярости, ни вызова — лишь чистый, животный, примитивный ужас. Она не увидела сестру своего защитника, не увидела соперницу. Она увидела монстра, злодейку из ночных кошмаров, заставшую их в самый уязвимый момент.

Из её губ вырвался не крик, а короткий, сдавленный, бесконечно испуганный вопль, похожий на звук, который издаёт загнанный оленёнок, увидев перед собой волка. Её тело дёрнулось, она отпрянула от Орлиана, и, не разбирая дороги, пустилась бежать. Её лёгкие шаги застучали по каменным плитам, умоляюще быстрые и беспорядочные, её светлое платье мелькнуло в тенях и растворилось в лабиринте зелени. Она бежала, не оглядываясь, спасаясь от внезапно материализовавшегося кошмара.

А в опустевшей лужайке остались стоять они двое. Орлиан, с его ледяным взглядом, вонзённым в Розетту. И она, пригвождённая к месту этим взглядом, всё ещё не в силах пошевелиться, с горящими щеками и сердцем, которое готово было выпрыгнуть из груди. Воздух снова застыл, но теперь он был тяжёлым, густым и смертельно опасным.

Тишина, наступившая после бегства Мишель, была оглушительной. Она звенела в ушах Амалии пронзительнее любого крика, наполняя пространство между ними тягучим, почти осязаемым свинцом. Казалось, сам воздух в саду сгустился, превратившись в ледяную воду, в которой невозможно дышать и невыносимо двигаться.

Орлиан не шевелился несколько вечностей, его спина, прямая и неприступная, была обращена к ней. Он был похож на монумент, воздвигнутый собственному решению, холодный и безучастный к буре, которую его молчание сеяло в душе сестры. Амалия стояла, вцепившись пальцами в шершавую кору дерева позади себя, пытаясь найти хоть какую-то опору в мире, который рушился у неё на глазах с оглушительным грохотом. Она видела, как мышцы на его спине напряглись под тканью мундира, собравшись в твёрдые узлы. Это было медленное, контролируемое движение хищника, готовящегося к прыжку.

И затем он начал поворачиваться.

Это не был резкий, порывистый разворот. Нет. Это был торжественный, неспешный, почти церемониальный поворот, каждый градус которого был наполнен нарастающей угрозой. Казалось, с каждым движением его плеча температура вокруг падала на несколько градусов. Иней тонким, хрустальным слоем начал покрывать листья жасмина поблизости, а их аромат смешался с резким, чистым запахом крепчающего мороза.

Когда он, наконец, предстал перед ней во весь рост, Амалия почувствовала, как по её спине пробежала ледяная дрожь. Его лицо было знакомым и в то же время абсолютно чужим. Те же безупречные черты, тот же высокий лоб, прямой нос и упрямо сжатые губы. Но всё это было теперь высечено не из мрамора, а из вечного, непроницаемого льда Антарктики. Его фиалковые глаза, обычно такие проницательные и холодные, теперь были лишены даже намёка на мысль или эмоцию. Они были плоскими, как поверхность отполированного озера в безветренный день, и так же бездонны. В них не читалось ни гнева, ни раздражения — лишь абсолютная, всепоглощающая холодность, страшнее любой ярости.

Воздух вокруг него буквально трещал от мороза. От его вытянутых вдоль тела пальцев тянулись лёгкие, дымчатые завитки пара, а под ногами на каменных плитах с тихим шипением нарастал призрачный, синеватый иней, медленно ползущий в её сторону, как предвестник беды.

Он не сделал ни шага вперёд. Он просто стоял, и этого было достаточно, чтобы всё её существо сковал панический ужас. Его взгляд, тяжёлый и безразличный, будто взгляд самой Судьбы, медленно прополз по её лицу, по её застывшей в гримасе боли маске, и остановился на её глазах.

И тогда он заговорил. Его голос был низким, глухим, лишённым каких бы то ни было интонаций. В нём не было ни вопроса, ни упрёка. Это был ровный, безжизненный звук, похожий на лёд, ломающийся под тяжестью вмерзшего в него камня. Каждое слово падало в тишину с чёткостью отточенного лезвия, вонзающегося в лёд.

— Сколько ты слышала?

Просто. Прямо. Смертельно. В этом вопросе не было любопытства. В нём был холодный расчёт, стратегическая оценка ущерба, безжалостный анализ того, какой объём яда успел просочиться в уши его сестры. Он спрашивал не как брат, пойманный на неловкой ситуации. Он спрашивал как противник, измеряющий глубину провала в своей обороне. И в этой ледяной, бесчеловечной точности заключалась вся глубина его предательства.

Вопрос Орлиана повис в ледяном воздухе, словно отравленная игла, вонзившаяся в самое сердце Амалии. Тот самый холод, что сковал её тело секунду назад, внезапно взорвался изнутри ослепительной, всепоглощающей волной ярости. Боль от предательства, ужас от его взгляда, горечь от насмешек всего света — всё это сплавилось в единый, бешеный шквал, который вырвался наружу, сметая страх и осторожность.

— Ты… Ты смеешь спрашивать?! — её голос, сначала сдавленный и хриплый, взметнулся до пронзительного, истеричного визга, который разрезал тишину сада, как нож. — Всё! Я слышала всё, мой дорогой братец! Каждое твое лживое, сладкое слово! Каждую фальшивую нотку в твоём голосе, когда ты утешал её!

Она сделала шаг вперёд, её пальцы сжались в бессильные кулаки, а по её бледным щекам, вопреки всей её воле, покатились горячие, обжигающие слёзы ярости.

— Наша кровь значит для тебя ничего? Наша семья? Ты, наследник Норстенов, нашёл время в своём безупречном расписании, чтобы обнимать в тёмном углу какую-то… простушку! Какую-то крестьянку, которая не стоит мизинца на твоей руке! И ты обещал ей «разобраться»? С кем? Со мной? Со своей собственной сестрой?!

Орлиан не дрогнул. Он стоял, непоколебимый, как айсберг, а её слова разбивались о его ледяное спокойствие, не оставляя и царапины. Его фиалковые глаза смотрели на неё с тем же безразличием, с каким учёный мог бы смотреть на бьющееся в стеклянной банке насекомое.

— Ты всегда была впечатлительным и недальновидным ребёнком, Розетта, — его голос прозвучал ровно, без единого повышения тона. Каждое слово было отточено, как алмаз, и так же холодно. — Ты видишь лишь то, что хочешь видеть. Воспринимаешь мир через призму своих капризов и обид.

— Это не каприз! Это предательство! — выкрикнула она, её голос сорвался на шёпот от нахлынувших эмоций.

— Предательство? — он едва заметно уронил уголок губ, и в этой едва уловимой гримасе было больше презрения, чем в тысяче криков. — Ты рассуждаешь о предательстве, не имея ни малейшего понятия о долге. О настоящей ответственности, которая лежит не на твоих плечах, а на моих. Твои детские представления о чести семьи смехотворны. Ты играешь в злодейку, не понимая, что настоящая игра ведётся на доске, к которой тебя даже не подпустили. Ты — пешка, возомнившая себя королевой, и твои крики — это лишь жалкий писк на фоне решений, которые определяют судьбы целых королевств.

Слова Орлиана повисли в воздухе не просто оскорблением. Они были лезвием, которое методично, с холодной жестокостью, рассекло последние нити её самообладания. Фраза «пешка, возомнившая себя королевой» прозвучала для Амалии не как насмешка, а как приговор, вынесенный ей всем этим миром, её же собственным творением. В нём был горький привкус правды, который она отказывалась признавать, и от этого ярость вспыхнула с новой, ослепительной силой.

Всё, что она чувствовала — боль предательства, унижение от его снисходительности, ядовитое пламя обиды — всё это сконцентрировалось в единый, безумный порыв. Разум отступил, уступив место слепому, животному инстинкту нанести ответную боль. Она не думала о последствиях, не вспоминала о своей истинной сути. В этот миг она была лишь Розеттой, чьё сердце разрывалось от ненависти.

— А-а-а-а!

Её крик был не словом, а чистым звуком ярости, вырвавшимся из самой глубины её существа. Она отбросила голову назад, её разноцветные волосы взметнулись вокруг бледного лица, искажённого гримасой чистого гнева. Её руки, сжатые до белизны в костяшках, резко рванулись вперёд, ладонями к нему.

И случилось то, чего она сама, возможно, не ожидала. Дремавшая в её жилах чужая сила, та самая, что была Лавой, отозвалась на зов её неистовства. Власть над этой стихией требовала не умения, а страсти, и сейчас страсть в ней бурлила, переполняя все пределы.

Из её раскрытых ладоней, с глухим, шипящим рёвом, вырвался сгусток раскалённой, ало-оранжевой энергии. Это была не огненная стрела и не шар пламени. Это был хаотичный, необузданный поток магмы — густой, тяжёлый, сияющий ослепительным светом и пожирающий сам воздух на своём пути. Комок жидкого камня и чистого жара, размером с её голову, понёсся к Орлиану, оставляя за собой дымный шлейф и опаляя листву жасмина, которая мгновенно обратилась в пепел. Это был удар не мастера, а дикаря, но в нём была вся мощь пробудившейся стихии, вся мощь её отчаяния.

Орлиан не отпрыгнул. Он даже не изменил выражения своего ледяного лица. В его фиалковых глазах лишь на мгновение мелькнуло что-то — не страх, а скорее разочарование. Разочарование в её предсказуемости, в её неспособности подняться выше примитивной физической агрессии.

Его собственная рука поднялась с невозмутимой, почти ленивой грацией. Пальцы сложились в безупречный жест, и пространство перед ним сгустилось, помутнело. Воздух с треском замёрз, и между ним и летящим смерчем лавы возник щит.

Но это был не просто щит изо льда. Это была стена из Абсолютного Льда. Льда, который был не белым, а прозрачным, как чистейший горный хрусталь, и в его глубине пульсировал тусклый, синий свет. Он не просто излучал холод — он, казалось, был самой сутью холода, отрицанием тепла, абсолютным нулём, воплощённым в кристаллической форме.

Раскалённая лава, способная расплавить сталь и испепелить камень, с оглушительным шипением и грохотом врезалась в эту ледяную преграду. На мгновение всё осветилось ослепительным заревом. Брызги магмы разлетелись в стороны, сжигая всё на своём пути, но сам щит даже не дрогнул. Он не таял. Он не покрывался паром. Лава, касаясь его поверхности, не плавила лёд, а наоборот — сама мгновенно остывала, чернела и превращалась в пористый, безжизненный шлак, который с тихим стуком осыпался на почерневшие камни у его ног.

Через секунду всё было кончено. Последние капли магмы застыли, и между ними снова возникла стена идеального, непроницаемого льда. За ней стоял Орлиан, недвижимый, его мундир даже не покрылся инеем. От мощнейшего выброса её магии не осталось и следа, кроме опалённого полукруга перед ним и едкого запаха гари.

Он медленно опустил руку. Ледяной щит испарился так же мгновенно, как и появился, не оставив после себя даже капли влаги. Его терпение, и без того висевшее на волоске, окончательно лопнуло. В его глазах, наконец, вспыхнул огонь, но не ярости, а того самого, холодного, безжалостного решения, которого она так боялась.

— Хватит, — произнёс он, и в этом одном слове прозвучал приговор.

Тишина, наступившая после оглушительного грохота столкновения стихий, была иной. Глубокой. Звенящей. Её не нарушал даже треск остывающего шлака под ногами. Воздух, наполненный паром и гарью, казалось, застыл, впитывая в себя последствия её безумия и его безраздельной власти. Свет от лавы угас, и сад снова погрузился в царство лунного сияния и холодных теней, но теперь он был изувечен, опалён, пронизан энергией только что случившегося насилия.

Орлиан стоял по ту сторону этой незримой линии, пролегавшей через опалённый камень. На его безупречном мундире и идеально уложенных белых волосах не было ни пылинки. Он был воплощением порядка, вернувшегося на территорию, разорённую хаосом. Его фиалковые глаза, никогда не терявшие её из виду, теперь смотрели на неё с новой, окончательной ясностью. В них не осталось и тени снисхождения или попытки объяснить. Там был лишь холодный, безжалостный анализ, и вывод был сделан.

— Ты перешла черту, сестрёнка, — произнёс он.

Его голос был тихим, но в этой новой тишине он прозвучал громче любого крика. В нём не было гнева. Не было даже упрёка. Это была констатация. Констатация факта, подобная объявлению приговора. Эти слова были не для неё, а для него самого — последней каплей, окончательным аргументом, разрешающим любое дальнейшее действие.

Его правая рука, та самая, что лишь мгновение назад сложилась в изящный магический жест, теперь плавно, почти неспешно опустилась вниз. Его длинные, изящные пальцы мягко, но неотвратимо обхватили эфес катаны, что висела у его пояса. Это было церемониальное оружие, символ статуса и древнего рода, но в его руке оно выглядело как нечто иное — как инструмент. Изящный, отполированный до зеркального блеска, но от этого не менее смертоносный.

И тогда раздался звук.

Ш-и-и-и-инг!

Звон стали, извлекаемой из ножен, был не грубым лязгом, а чистым, высоким, пронзительным звуком, который разрезал тишину сада, как самый острый клинок режет шёлк. Он вибрировал в самом воздухе, заставляя его сгуститься, наполняя пространство обещанием неотвратимой боли. Это был звук, от которого кровь стыла в жилах, а разум цепенел, звук, возвещающий конец всем словам, всем спорам, всем надеждам.

Клинок вышел из ножен полностью. Длинный, изогнутый, сияющий в лунном свете холодным, голубоватым отблеском. Он казался продолжением его руки — таким же безупречным, прямым и безжалостным. Он не был занесён для удара. Пока нет. Он просто был обнажён, и сам этот факт был страшнее любой угрозы.

Амалия застыла, не в силах пошевельнуться. Её дыхание застряло в горле. Она смотрела на этот сияющий клинок, и всё внутри онемело. Вся её ярость, вся боль, всё отчаяние — всё это испарилось, смытое леденящим ужасом. Она видела себя отражённой в полированной стали — маленькую, перепачканную сажей, с лицом, искажённым страхом.

И тогда она подняла взгляд и встретилась с его глазами.

В них не было и тени братской любви. Не было той снисходительной досады, с которой он взирал на её «выходки» раньше. Теперь в его фиалковых глубинах горел ровный, холодный, неумолимый свет решимости. Решимости наказать. Применить силу. Остановить буйного, неконтролируемого ребёнка, который осмелился поднять руку на старшего и нарушить все установленные порядки. Он смотрел на неё не как на сестру, а как на проблему, которую нужно решить. И в его руке был самый веский аргумент.

Мир для Амалии сузился до острия клинка, сиявшего перед её глазами холодной, смертной звездой. Она видела малейшее движение мышц на руке брата, готовящейся превратить этот сияющий штрих в молнию, обрушивающуюся на неё. Время замедлилось, растянулось, стало вязким и густым, как мёд. Она слышала бешеный стук собственного сердца, чувствовала, как ледяной ужас сковывает её конечности, парализуя волю. В её голове не было мыслей, лишь чистое, животное ожидание удара, который должен был разрезать не только плоть, но и последние нити, связывающие её с этим миром и с человеком по ту сторону клинка.

И в этот миг абсолютной, беззвёздной тьмы отчаяния между ними возникла тень.

Она появилась не из пустоты, а из самого мрака сада, материализовалась из колебания воздуха, из дрожи опалённых листьев. Это было стремительное, бесшумное, почти призрачное движение, сливавшееся с ночью, пока не стало реальностью. Тень метнулась вперёд, пересекая линию, отделявшую Амалию от её судьбы, и встала на её пути — живой, дышащий щит.

И тогда раздался звук.

Не чистый, высокий звон, а оглушительный, резкий, яростный ЛЯЗГ!

Две стали встретились в поцелуе, рождающем сноп ослепительных искр, которые на мгновение озарили сад неестественным, белым светом. Эти искры, как звёзды, родившиеся в аду, осветили лицо её нежданного спасителя.

Это был принц Рой.

Он стоял, выросши, как стена, между ней и угрозой. Его осанка, всегда полная эльфийской грации, сейчас была напряжена, как тетива лука. В его вытянутой руке сиял его собственный, изящный клинок, такой же длинный и смертоносный, но в его руке он казался продолжением воли, а не просто оружием. И этот клинок был покрыт инеем. Тонкий, узорчатый слой изморози цвёл на стали, и от него исходил лёгкий, морозный пар, смешивающийся с дымом и гарью. Его лёд столкнулся со сталью Орлиана, и в этом столкновении была не просто физическая сила, а столкновение двух магий, двух воль.

Амалия, всё ещё не в силах осознать произошедшее, смотрела на его спину. На его длинные, светлые волосы, выбившиеся из привычной безупречности и развевающиеся в напряжённом воздухе. На его плечи, затянутые в тёмный, дорогой мундир, которые сейчас были подняты в готовности принять на себя удар мира.

Орлиан не отступил. Его клинок, встретив неожиданное сопротивление, замер, всё ещё давя на клинок Роя. Его фиалковые глаза, до этого момента устремлённые лишь на неё, теперь медленно, с леденящим безразличием, поднялись на принца. В них не было ни удивления, ни страха. Лишь холодная, безраздельная ярость, что ему помешали.

И тогда заговорил Рой. Его голос был спокоен, ровен, как поверхность лесного озера в безветренный день. Но в этой ровности сквозила сталь. Не крик, не угроза, а обвинение, высказанное с ледяной учтивостью, которая была острее любого крика.

— Атаковать безоружную девушку, лорд Норстен? — произнёс он, и каждое слово падало, как крошечная льдинка, звонкая и режущая. — Я ожидал от вас большего.

Его синие глаза, цвета океанской глубины, горели. Но это был не огонь ярости, а холодное, полярное сияние. Они пылали, как айсберги в короткий полярный день, когда солнце, едва касаясь их вершин, заставляет сиять их изнутри ледяным, неумолимым светом. В этом взгляде читалось не просто неодобрение, а глубокое разочарование, презрение к тому, кто, обладая силой и статусом, опускается до подобных методов.

Впервые за этот вечер на лице Орлиана дрогнула маска. Не страх, не сомнение, а чистая, незамутнённая ярость от того, что его остановили, и от того, кто это сделал. Его пальцы ещё крепче сжали эфес катаны. Воздух снова затрещал от мороза, на этот раз исходящего от обоих мужчин. Два льда — один холодный и яростный, другой спокойный и неумолимый — сошлись в поединке, и Амалия, застывшая позади спины принца, была лишь зрителем в этой внезапно разверзшейся буре.

Тишина, длившаяся одно сердцебиение, взорвалась хаосом.

Словно по незримому сигналу, оба клинка отскочили друг от друга, и пространство между мужчинами превратилось в эпицентр ледяного шторма. Это не был поединок в обычном понимании — это была яростная, молниеносная симфония хрусталя и стали, где каждый аккорд мог стать последним.

Орлиан атаковал с немой, сокрушительной яростью. Его катана описывала в воздухе короткие, смертоносные дуги, и с каждым взмахом из её острия вырывались снопы абсолютного льда — не просто острые сосульки, а целые глыбы сияющего, синеватого кристалла, летящие с такой скоростью, что они свистели, рассекая воздух. Он был подобен буре, холодной и безжалостной, его атаки были прямы, мощны и направлены на то, чтобы сокрушить, раздавить, пробить любую защиту.

Но принц Рой был не просто щитом. Он был самой стихией. Его изящный клинок, всё ещё покрытый инеем, двигался с эльфийской грацией, создавая перед ним не статичный барьер, а живую, постоянно меняющуюся защиту. Он не уворачивался — он парировал. Каждое ледяное копьё, посланное Орлианом, встречало на своём пути либо точный удар стали, от которого оно разлеталось на миллионы алмазных осколков, либо внезапно возникшую в воздухе стену из плотного, прозрачного водяного пара, которая на мгновение задерживала снаряд, прежде чем он пробивал её, но терял свою убийственную силу.

И Рой не просто оборонялся. Он контратаковал. Его свободная рука описывала в воздухе сложные знаки, и под ногами у Орлиана лужи от растаявшего инея внезапно оживали, вздымаясь вверх хлыщущими бичами ледяной воды, которые обвивались вокруг его ног, пытаясь сковать движения. Свист рассекаемого воздуха, оглушительный хруст ломающегося льда, резкий звук сталкивающихся клинков — всё это сливалось в оглушительную какофонию битвы.

Вихри из ледяных осколков, сверкающих в лунном свете, как алмазная пыль, кружили в воздухе, оседая на опалённые листья и платья Амалии. Она стояла, прижавшись спиной к обгоревшему дереву, не в силах оторвать взгляд от разворачивающегося перед ней зрелища. Она, создательница, наблюдала за схваткой двух своих величайших творений, и это было одновременно прекрасно и ужасающе. Рой, её прекрасный, холодный принц, был воплощением воинской доблести. Каждое его движение было выверено, каждый парирующий удар — идеален. Он не отступал ни на шаг, оставляя за спиной безопасное пространство, где она могла дышать. Он был её защитой, её неожиданным, невозможным щитом в мире, где все были против неё.

Орлиан, видя, что его яростные, прямолинейные атаки разбиваются о спокойную, неуязвимую оборону принца, лишь сильнее воспламенялся от гнева. Его атаки стали ещё более жёсткими, ещё более рискованными. Но Рой, казалось, лишь танцевал в сердце этой ледяной бури, его синие глаза, горящие холодным огнём, оставались ясными и сосредоточенными.

И тогда, после особенно мощного удара, от которого зазвенела сталь и по воздуху расползлась паутина ледяных трещин, Орлиан отпрыгнул назад. Его грудь вздымалась, но не от усталости, а от сдерживаемой ярости. Он понимал. Ситуация вышла из-под контроля. Победить принца в открытом поединке, особенно когда тот защищал другого, было невозможно без непозволительного шума и последствий.

Его фиалковые глаза, пылающие ненавистью, на мгновение встретились с её взглядом, прижавшейся к дереву. В них не было ни капли братской связи, лишь чистая, неразбавленная угроза.

— Это не конец, Розетта, — его голос прозвучал низко и хрипло, словно сквозь стиснутые зубы. Эти слова были не обещанием, а приговором, проклятием, брошенным через поле битвы.

И прежде чем она успела что-либо понять, он резко развернулся. Его тёмный силуэт растворился в густой тени сада, словно его и не было. Лишь потрёскивание остывающего льда да запах гари напоминали о том, что здесь всего несколько секунд назад бушевала настоящая буря.