Попаданка и раки

Глава 1

Пролог

— Гуляй отсюда, чтоб духу твоего здесь не было, — жестко сказала Галина Валерьевна прямо в лицо багровому от злости Витьке, грудью выталкивая его за порог своей квартиры. — Папаша выискался. Иди в другом месте бесплатную няньку поищи! И квартиры Нинусиной тебе с твоей профурсеткой не видать. Вопрос закрыт!

Несмотря на Галин гномий рост — метр с кепкой в прыжке, как говорится, — решать вопросы жестко она научилась еще в девяностые, когда убили любимого мужа, а она осталась с двумя пацанами на руках без копейки и поддержки.

— Падла старая! — еще успел вякнуть бывший сиделец, когда перед его носом захлопнулась добротная железная дверь, разом отрезав весь остальной мат-перемат.

Галина Валерьевна прижалась спиной к филенке и выдохнула. В груди колотилось. Но это был уже не страх — это был триумф. Она выиграла суд за опеку. Витька, его новая профурсетка с младенцем, их планы на Нинкину квартиру, на пособие, на бесплатную няньку — все пошло лесом.

Галина криво усмехнулась. Женился он, смотри ты, размножился, хорошо придумал: девчонка подросла, будет с младшим сидеть, а квартирку наследственную продадим, расширимся, каждому по комнате. Ага, щас.

Из темной прихожей донесся всхлип:

— Ба… Он меня не заберет?

— Нет, — сказала Галина, обернувшись к Нине. — Я тебя не отдам.

Она обняла девочку, прижала к себе, чувствуя, как та дрожит. Нина была ее поздней дочкой — той, что не у нее родилась, но к душе прикипела. У самой-то двое пацанов, и невестушки потом как на подбор принялись мужскую братию штамповать. А тут троюродная племянница, дура непутевая, выскочила замуж за алкаша и уголовника, родила девочку и в итоге сама допилась до могилы. Нина осталась одна, папаша ее, олух царя небесного, как раз присел за пьяную драку. Не отдавать же ребенка в детдом?

Галина притянула к себе девочку, поцеловала в лоб и повела на кухню, где на столе лежала папка с решением суда.

— Видишь? — сказала она, разворачивая бумаги. — Черным по белому: алименты не платил, обязанности не выполнял и вообще судимый. Ребенок, то есть ты, жить с ним не хочет.

Нина шмыгнула носом, но уже не плакала.

— А наши завтра приедут?

— Приедут. Всем кагалом. Пирогов напечем, потом на море полетим. Ты же хотела?

— Хотела. — Нинуша на глазах успокаивалась, в ее маленьком мире все снова наладилось: баба Галя встала нерушимой стеной на пути угрозы, значит, все будет хорошо.

— Ну вот. Чего сыреть? Давай тесто месить.

Они успели напечь пирогов на завтра, посмотреть вместе ролики из интернета про то, как блогеры возрождают старинные ремесла, обсудить все это и устроиться спать. Нина уснула к одиннадцати. Галина посидела с ней, пока та не задышала ровно, и вернулась на кухню — хотела нарезать овощей для окрошки, но тут в квартире погас свет.

Вот же зараза, опять пробки выбило!

Дом старый, довоенный, потолки трехметровые. Щиток на лестничной клетке впаяли под самый потолок — чтоб тому архитектору, кто это придумал, век со стремянки не слезать. Галина Валерьевна вздохнула, взяла телефон, чтобы подсветить, вышла в подъезд и полезла на табуретку возвращать в квартиру цивилизацию.

Легкий шорох за спиной застал ее врасплох. Она еще успела подумать: «Вот же дура! Попалась на элементарную уловку!» — и табуретку из-под ее ног выдернули.

Старый дом, трехметровые потолки, бетонная лестница. Она летела спиной вниз, и в голове мелькнуло: «Нинуша. Мишке с Серегой не отдадут, они, считай, чужие…»

— Баба Галя! — Отчаянный детский крик резанул сквозь темноту острее ножа. — Не тронь бабу Галю!

Когда Нинуша проснулась? Почему? Испугалась темноты и пошла искать бабушку? Увидела открытую входную дверь? Теперь уж не понять. Самое страшное случилось: подонок, которого застал врасплох неожиданный свидетель, сначала ударил, а потом понял, что натворил, и в ужасе бросился бежать.

Галина

Ах ты ж скотина! Ах ты ж…

Вживую я Витьку-уголовника рассмотреть не успела. А вот как башку-то раскроила о ступеньки и воспарила над телом, тут мне весь расклад и открылся. Ешь не хочу.

Дура старая! Забыла девяностые? Тебя первую, что ли, в подъезд на вывернутые пробки выманили? Эх… прямо зла не хватает на собственную тупость и чужую подлость!

Понятно, на что поганый уголовник рассчитывал: он бы смылся, бабка, то есть я, осталась валяться дохлая, сама, дура, с табуретки сверзилась. Несчастный случай, не подкопаться, даже дела открывать не станут. И здравствуй опека над ребенком.

Так бы и случилось, если бы Нинуша не вышла в подъезд вслед за мной. Эта скотина, этот подонок! Да как он посмел! Моя девочка, моя маленькая…

Это было так страшно, что я даже мертвая не могла смотреть на тело маленькой девочки, от которой вдруг отделилась светлая тень. Послышался отчаянный плач ребенка, и этот самый свет начал рассеиваться, а может, проходить сквозь мир куда-то на другую сторону.

— Бабушка… ты где? Мне страшно…

Я рванула следом — не телом, а злостью на судьбу, той самой, что в девяностые поднимала меня с колен, заставляла бежать с двумя пацанами на руках через всю страну в самую глушь. И кажется, мне удалось поймать ускользающий свет маленькой девочки. Мы вместе полетели куда-то сквозь тьму. Сквозь боль, которая ударила в грудь сильнее, чем удар о ступеньки. Но самое главное я сделала: не отпустила Нинушу ни на миг. Куда бы нас ни унесло, мы вместе… и я не дам ее в обиду! Ни за что!

Глава 1

— Джиси! Старшая сестра, мы что, ее убили?!

— Туда и дорога, чтоб она сдохла, тварь такая. Не реви… не реви, я сказала, сейчас торговцы людьми заявятся, нам еще от них отбиваться!

— Ох… — Я схватилась обеими руками за гудящую, будто колокол, голову и села.

Только и успела подумать: неужто все же выжила, сверзившись с лестницы? А откуда тогда голоса? Еще и щебечут на незнакомом языке, но все до последнего слова понятно… и почему у меня ощущение, будто мое тело обложили подушками?

Я опустила руки, открыла глаза и посмотрела на себя.

Это было не мое тело.

Я сидела прямо на земле, в какой-то луже, и мое тело было огромным. Не просто полным, а именно огромным, как будто кто-то накачал меня воздухом. Руки толстенные, как телеграфные столбы, живот колышется при каждом вдохе под тяжелой, мокрой от пота одеждой. Я попыталась встать и чуть не упала обратно, потому что центр тяжести сместился туда, куда я не привыкла.

— Мать честная… — прошептала я, ощупывая свое новое лицо. Щеки как подушки, подбородок… второй, третий, да сколько их у меня вообще? И шеи-то почти нет, получается.

Я — толстуха. Огромная, невероятно мощная бабища. И сижу в луже посреди грязного двора. Что происходит? Для предсмертного бреда ну очень странные видения. Ко всему прочему от меня еще и воняло какой-то мерзкой дешевой сивухой, как от деревенского алкаша дяди Пети в День космонавтики.

Надо мной нависали почерневшие балки дырявого навеса, стены за моей спиной были плетеные, обмазанные глиной, а вокруг такая нищета, какая мне и не снилась в самые голодные девяностые.

И тут я увидела детей.

Их было трое, две девочки и мальчик. Самой старшей лет десять, младшей на вид восемь, а мальчонка выглядел лет на пять, не больше. Они стояли в углу двора, прижавшись друг к другу, и таращились на всю эту икебану с грязью с таким ужасом, что у меня сердце зашлось.

Они не просто боялись. Они смотрели на меня так, будто я самое жуткое чудовище на свете, которое только что пыталось их убить и сожрать как минимум.

— Т-т-ты… — Старшая девочка ткнула в меня дрожащим пальцем. — Ты… ты не умерла?

Я открыла рот, чтобы ответить, но из горла вырвался только хрип.

И тут в калитку, которая держалась на одной веревке, вошли двое. Мужчины. Тощие, в грязных халатах, с ухмылками на пропитых мордах. Один нес на плече мешок, второй держал в руках что-то похожее на кандалы.

— Гу Ланьтин, — сказал тот, что с мешком, и поклонился мне, но поклон был издевательский, насмешливый. — Мы пришли за товаром, как договаривались.

— Каким товаром? — вырвалось у меня.

Мужик ухмыльнулся, обнажив гнилые зубы:

— За девками. Пять лянов за обеих. Мы принесли деньги.

И он похлопал по поясу, на котором висел кожаный кошель, звякнув монетами.

Я перевела взгляд на детей.

— Ты обещала… — явно через силу выдавила из себя младшая девочка, и голос ее дрожал. — Ты обещала не продавать нас. Ты сказала… ты сказала, что…

Я смотрела на нее и чувствовала, как в груди что-то обрывается. Нинуша. Это же Нина! Я не настолько чокнулась еще, чтобы не узнать своего ребенка, пусть приемного, но все равно родного! Даже несмотря на то, что лицо у Нинуши сейчас чуть другое, более… восточноазиатское, что ли, но все равно узнаваемое! Как она тут оказалась, почему в таком виде и с какого перепуга в ее глазах столько ненависти и надежды одновременно?!

— Дети не продаются. — Голос все еще хрипел, я скорее каркала как ворона, чем говорила как человек. Но знакомая злость уже поднималась горячими ручейками от солнечного сплетения к голове, и тут к бабке не ходи, лучше бы подонкам самим убраться подобру-поздорову, иначе пожалеют. Я себя знаю.

Два мерзких выродка переглянулись и заржали:

— Гу Ланьтин, ты башкой ударилась, не иначе. Сама ж сказала: «Заберите этих соплячек, они мне надоели, много жрут». Мы даем тебе пять лянов. Это хорошая цена. Больше никто не даст, даже если придет свататься по-честному.

— Сказала же: не продаю. — На ноги подниматься было неудобно, потому что по-прежнему непривычно. — Забирайте свои деньги и проваливайте.

— Чего?! — Кажется, до этих козлов только сейчас стало доходить, что я говорю серьезно. — Ты, туша свиная! Ты че, берега попутала?! Да мы тебе ноги переломаем!

Ха! Вот этим жалким козлиным взбрыком они решили напугать училку из сельской школы, которая вела уроки одновременно в девяти классах?! Да у меня приготовишки страшнее быковали, чем это вот… вот это.

— Ты, свиноматка вонючая! Ты залог взяла, целый лян! И небось пропила уже! А ну, гони сюда своих девок, в армейский бордель давно новых шлюх не набирали!

О-о-о, это он зря ляпнул. Ну, этот, работорговец, чтоб его, который повыше и с золотым зубом. В следующее мгновение он этого зуба лишился.

А нечего было доводить меня до белого каления, потому как один намек на такие гнусности в отношении маленьких девочек мог превратить мирную училку и по совместительству сельского фельдшера в боевую блоху с противотанковым вооружением.

Угу, а теперь у меня и тело более подходящее для боя: уже не блоха, уже целый слонопотам. Слонопотамище! В прошлой жизни я бы дрын какой подхватила, а в этой не глядя выдернула из ветхого навеса поперечную балку величиной с бревно и…

Весила она, наверное, килограммов двадцать, не меньше, но адреналин и злость сделали из меня мировую чемпионку по размахиванию бревнами.

— Э, ты че, ты че?!. — моментально просекли диспозицию местные гопники и попятились от греха к забору.

— А ну, пшли отсюдова! — рявкнула я, и бревно описало дугу прямо перед их носами. — Пока я вам ребра не пересчитала!

Мразюки аж пригнулись. Тот, что с золотым зубом, сплюнул кровь на землю и прошипел:

— Спятила баба! Ты знаешь, кто мы такие? Мы к самому старосте ходим! Ты у нас лян заняла, с распиской! Не отдашь — он тебя в суд, землю отберут, дом отберут, тебя саму продадут!

— Грозил один такой, да без зубов остался, — хмыкнула я, не опуская бревна. — Отдам я вам ваши гроши, все до последней медяшки. Но про детей забудьте, ясно? Еще раз сунетесь в мой двор, я сама к старосте пойду. Донесу, что вы людоловы, сирот обижаете, пусть властям вас сдаст, еще и награду получит.

Торговцы переглянулись. Тот, что с мешком, дернул первого за рукав:

— Рехнулась совсем дура толстожопая. Еще пришибет, и кому мы тогда пожалуемся? Ничо, за лян серебра у нас бумага есть с ее отпечатком, не отвертится!

Первый зло глянул на меня, сплюнул еще раз и, что-то бормоча себе под нос, развернулся и вышел из калитки. Второй последовал за ним, прикрываясь мешком как щитом.

Я опустила бревно и выдохнула. Только сейчас поняла, что руки трясутся, а в ушах звенит.

Вот это я попала, то ли как кур в ощип, то ли как пьяная попадья на чужие именины…

Глава 2

Дети все так же жались в углу у сарая. Старшая — вцепившись в младшую, с ненавистью и страхом в глазах. Младшая — с заплаканными глазами и закушенной губой, чтобы не разреветься. А мальчик, тот, что помладше, смотрел на меня пустыми глазами, как будто уже давно перестал ждать от жизни чего-то хорошего.

Все трое как из концлагеря, а пацан и вовсе прозрачный, с острыми ключицами, торчащими из-под рваной рубахи, и с синими кругами под глазами. Мне с пяти шагов было слышно, как хрипло он дышит, а тут малек еще и закашлялся, надрывно, с хрипом, как будто легкие рвались на части. Здрасьте вам, как минимум воспаление легких. Если вот сейчас с разбегу не начать лечить, через пару дней он просто не встанет.

— Вы кто такие вообще? Как вас зовут? — спросила я, переводя дыхание. — Я ударилась головой, когда упала. Ничего не помню. Кто я?

Угу, а что еще сказать-то, если шишка на затылке в наличии, а информации ноль без палочки? Валить все на амнезию, ясен пень.

Старшая девочка сжала кулаки.

— Ты врешь! Ты всегда врешь. Ты сказала, что бабушку любишь, а сама ей дурман в чай подсыпала, чтобы она не мешала тебе в игорный дом бегать. Ты сказала, что Сяо Лин поправится, а сама его в сарае закрыла, когда он кашлять начал. Ты сказала, что не продашь нас, а эти приходили вчера, и ты торговалась с ними! Ты гадина! Я тебя ненавижу!

Ох ты ж ежики… Ребенок-то не просто боится. Ее просто колотит от ужаса и злости. Даже удивительно, что шишка у меня на голове такая скромная, как еще полчерепа не снесло этой искренней ненавистью. Заслуженной, судя по всему.

— Вообще не помню, что было раньше, — сказала я честно. — Я тебя не знаю. Но детей не продаю.

Младшая девочка всхлипнула:

— Ты говорила, что мы жирные и много жрем. Ты говорила, что мы мешаем тебе жить. И что мамаша… мама нарожала нас как котят да сгинула вслед за папашей, а ты дармоедов кормить не обязана…

Ага, то есть я им не мать. А кто?

— Старшая сестра, я могу совсем не есть, только не продавай нас, пожалуйста!

Так, уже понятнее. Только вот…

Я успела-таки сделать рывок, хотя и споткнулась на первом же шаге. Грохнулась на колени так, что разодрала их в кровь, но успела поймать закатившего глаза мальчонку прежде, чем он упал в лужу. Етить ежики… Не дай бог, прямо сейчас у меня на руках умрет ребенок!

Верхний халат долой, на мне еще нижний есть плюс куча каких-то незнакомых тряпок, потом разберемся. Зато в мое безразмерное одеяние можно троих таких мальцов запеленать, и еще на пятерых место останется. Во-о-от так… в дом его! В тепло и сухость.

М-да, тепла и сухости в этой лачуге днем с огнем поискать, но бешеный слонопотам, нацеленный на спасение ребенка, это вам не фунт изюма. Тридцать секунд, и с затхлой лежанки прочь отправились все гнилые тряпки, а из боковой сараюшки появился ворох сухой соломы, больше всего похожей на рисовую.

Мелкого я устроила полулежа, подгребя эту солому так, чтобы хилому тельцу было на что опираться. Дите горячее, но не критично, тридцать восемь с копейками, что обнадеживает. Воспаление, судя по всему, только-только на подлете, можно успеть перехватить. А сознание пацан потерял от нервного напряжения и голода.

— Эй, как тебя, — я оглянулась на старшую, напряженно застывшую у порога, — ты знаешь, где у меня заначка? Та, которую я вам не показывала? Где лежит?

Если бы взглядом можно было убить, от меня бы и пепла не осталось, но, к счастью, я только поежилась. А девчонка бессильно сжала кулаки, зло оскалилась и дернула плечом. Ясно-понятно, врагу не сдается наш гордый варяг, заначку раскрыть не желает.

— Все равно ведь найду, только время потеряем, а малышу плохо, — сказала я. — Хоть что-то же есть у меня припрятанного? Сейчас любая мелочь пригодится. Ну! Думай быстрее! Ты хочешь, чтобы он умер?

— Ты сама все сожрешь, — прошептала девчонка, ненависть в ее глазах медленно перелиняла в отрешенное отчаяние. — Ты всегда говорила, что это твое, а дармоедам не положено!

— Кто так говорил, тот помер уже, — отрезала я. — Я не она. Все. Показывай, где что лежит.

Джиси… точно, так ее вторая называла в тот момент, когда я только пришла в себя, помедлила еще пару секунд, потом развернулась и пошла в другую комнату. Я направилась за ней, обернувшись с порога на младшую:

— Присмотри за ним. Если закашляет, приподними ему голову.

М-да, видала я нищету, но не такую. Не дом, а… даже слов не подобрать. Сарай? Решето? Северный пушной зверек? Зато под половицей в самой дальней каморке нашелся довольно большой горшок. А в нем богатства: белый рис, немного топленого масла, завернутого в лист лопуха, засахарившийся мед в маленькой плошке, горсть медных монет с дыркой и… О удача! Пара головок чеснока в тряпице. Ну и еще какие-то мелкие свертки да плошки, вроде как с самодельной косметикой, потом разберемся.

— Уже что-то, — мурлыкнула я себе под нос, прижимая горшок к обширному пузу и глядя на хмурую старшенькую поверх него. — Пошли, будем кормить и лечить вашего Сяо… как его там.

— Лечить? Чем? — спросила Джиси, недоверчиво прищурившись. — А ты прям умеешь?

— Рисовый отвар дам для начала, чтоб силы вернуть, — сказала я, перебирая находки в горшке. — Чеснок очень кстати, природный антибиотик, с медом смешаю. И еще трава нам нужна особая, мать-и-мачеха. Вон под забором растет, я видела. Это отхаркивающее, легкие чистит. Разводи огонь, воды принеси, будем заваривать лекарство. Быстро.

В течение получаса все там же под забором на старом еловом пне была найдена еще и пармелия. Исландский мох, немного странноватый на вид, но на вкус и запах оно самое. Видимо, некая разновидность, растущая именно в этой местности.

За медную монету из скудной заначки средняя девочка, имя которой, Гу Нин (Ха!), выяснилось в ходе всей этой суеты, притащила от соседей плошку козьего молока. И я окончательно поняла, что у меня вполне годная фармакология под рукой, чтобы не допустить воспаления легких.

Шалфея бы еще где раздобыть, но ладно.

Пацан по имени Сяо Лин открыл глаза через два часа по моему внутреннему времени, как раз когда рыжее, довольно теплое местное солнышко село на наш покосившийся забор.

— Старшая сестра? — Столько в голосе ребенка было искреннего ужаса и изумления, что я мысленно пожалела: ну никак мне до прежней хозяйки этого тела не добраться и зуб ей не выбить. Кур-р-р-рва мать, а не девка! Разве можно было так своих же младших застращать?

— Ну-ка, выпей. — Шалфей мне все же нашли, тоже у какой-то из соседок. Как попало собранный, еще хуже высушенный, но на безрыбье, как говорится. — Это вкусно, зайчик, не бойся. Здесь молоко, мед, рис и травки всякие, чтобы ты быстрее поправился. Дышать легче стало даже от запаха, верно?

— Ве… Верно… — осоловело кивнул детеныш и послушно допил сладко-пряное варево.

— А теперь спи, — велела я. — Мы пока с девчонками разберемся, как нам жить-то дальше.

Увы, никто нам с сестренками прежней хозяйки ни в чем разобраться не дал. Потому что за шаткими глиняными стенами как раз в этот момент что-то с грохотом уронили, а потом мерзкий базарный голос какой-то тетки заорал на весь двор:

— Гу Ланьтин, паршивая тварь, выходи!

Глава 3

— Гу Ланьтин, выходи, жирная гадина! — Вопль за калиткой повторился, и я мысленно застонала. Ну кто там еще приперся? Неугомонные торговцы, что ли, с подкреплением вернулись? Надо было дрын взять потолще, пришибить с концами и прикопать где-нибудь подальше за забором.

Тьфу… Ладно, разберемся.

Но когда я вышла во двор, в калитку уже ввалились две совершенно новые персоны. Потертый мужик лет сорока на вид, высоченная мосластая баба, его ровесница.

Мужик был тощий, но с брюшком, лицо красное, явно запыхался, пока сюда бежал. Баба его, с острыми локтями и злыми глазами, с ходу вылупилась на меня и едва не зарычала, как злющая псина. Судя по ее зверскому лицу, это она и орала у ворот.

— Ах ты, тварь толстозадая! — подтверждая мои догадки, заверещала незваная гостья, ткнув в меня пальцем. — Люди, вы слышали, что она тут устроила?! Отказалась продавать девок, когда ей такие деньги предлагали! Повесила долг в целый лян на всю семью! Ты понимаешь, что это такое?!

Я не успела открыть рот, как она уже неслась дальше:

— Мы с тобой, Гу Ланьтин, в одной семье, между прочим! Мой муж — твой второй дядя! Мы вас жалели, мы вас кормили, когда вы, убытки, остались без родителей! Ты вообще вон разожралась как свинья! И так отблагодарила?! На всю деревню опозорила!

Дядюшка, сделав лицо завзятого подкаблучника, гнусаво поддакнул:

— Все верно, Ланьтин. Стыдно должно быть. У нас и так каждый кусок на счету, Пейсань в городе учится, а ты на всю деревню позор наводишь. А если до его учителя и соучеников слухи дойдут? Что будет с его репутацией?! Дурная девка, отказываешься от хороших денег, бьешь людей, долги делаешь. Мы тебя кормили, мы тебя вырастили, а ты?

Я поковыряла в ухе, уж больно оно зачесалось от сочетания бабьего визга и дядиной гнусавости. Потом с чего-то оглянулась на детей.

Они съежились в комок, старшая вцепилась в младшую, а Сяо Лин, который выполз, мелкий неслух, из-под одеяла, забился за их спины. В их глазах читалось не просто «боятся», а «боятся привычно», как будто этот крик и эти упреки — обычное дело. Как будто та, прежняя Гу Ланьтин всегда слушалась эту семейку, а на своих младших срывала злость.

На крики, кстати, уже сбежались соседи. Тут и там над забором торчали любопытные физиономии, распахнутые ворота тоже вполне себе манили публику. Даже удивляться нечему: в деревне хороший скандал заменяет целый сезон топового сериала. Обсуждать будут до следующего лета как минимум. А то и сами поучаствуют.

— Чего застыла, колода жирная?! Живо веди девок и…

— Я правильно вас поняла, тетя, — впервые с начала этого цирка мне все же удалось вставить свои пять копеек ровно в тот момент, когда скандальная баба от усердия слегка захлебнулась воздухом и едва не пустила петуха, — вы сейчас всерьез предлагаете продать собственных племянниц торговцам детьми?

Крикливая тетка еще раз подавилась воздухом. А я с прищуром огляделась, увидела то самое бревно, которым гоняла торговцев, и радостно подхватила его. Привет, проверенный друг!

Сама не знаю откуда, но в моей голове уже возникло четкое знание: да, здесь продают людей. Точнее, кто-то может пойти и купить себе «контракт» какого-нибудь человека, когда-то задолжавшего большую сумму денег. Или, для разнообразия, продавшего сам себя за эти же деньги, чтобы помочь семье.

А еще детей, к примеру, могли продать родители. Но не просто так, а дочь — за «свадебный дар» в семью жениха. Или сына в «ученики» к какому-нибудь ремесленнику.

Продавать несовершеннолетних детей именно в рабство законом вроде как запрещено, но с оговорочками. То бишь если нельзя, но очень хочется, то можно. Просто вслух орать об этом, ну-у… не очень умно и дальновидно.

— Ну что, тетя, — сказала я, перехватывая дрын поудобнее, — вы пришли к сиротам и при всех требуете, чтобы я продала своих сестер? Да не кому-нибудь, а известным поставщикам городского борделя?

Тетка подавилась воздухом, потом побагровела так, что я испугалась, как бы ее кондратий не хватил прямо на моем дворе. Но она выдержала, перевела дух и выдала новую порцию ругашек и претензий:

— Ах ты, дрянь жирная! Я тебя вырастила! Ты, соплячка, вообще должна в ножки мне кланяться! А ты! Ты!..

Она снова захлебнулась возмущением, а я ждала, лениво перекатывая дрын с руки на руку.

— Ишь, борделем она народ стращает, — продолжила она, чуть отдышавшись. — Ерунда это все! Продали бы девок в прислуги в город! Там им и сытно будет, и одеты, и при деле! Чего им тут в нищете сохнуть?! Все одно девка в семье убыток, выплеснутая вода! А ты еще и денег получишь, и долг свой закроешь!

Она снова ткнула в меня пальцем:

— Вот что я скажу! Если ты не продашь этих дармоедок, не видать тебе моего братца как своих ушей! Он будущий ученый, в городе в академии к провинциальным экзаменам готовится. — Последнюю фразу, кстати, тетка проорала погромче, такое впечатление, что не столько для меня, сколько для соседей. Которые и так должны были завидовать, но напомнить лишний раз святое дело. — И он тебя знать не захочет! А ты же, помнится, все вздыхала по нему, все бегала, как собачонка за хозяином! Думаешь, он к тебе подойдет, если на тебе такой позор?! Думаешь, я позволю ему даже близко к тебе подойти, если ты нашу семью опозоришь?!

Ох ты ж! Интересно девки пляшут, подолами на ушах…

Оказывается, прежняя Гу Ланьтин была не просто дура, а еще и влюбленная дура, которая тащила все, что не приколочено, в чужую семью, надеясь на благосклонность какого-то недоученного перца. Ну и жизнь у нее была…

— Тетя, — сказала я, наклоняя голову набок, — давайте-ка разберемся. Вы пришли ко мне, чтобы я продала детей, потому что вы хотите получить с этого выгоду. А если я не продам, вы лишите меня общества вашего обожаемого братца. Так?

— Именно так! — Баба подбоченилась, вздернула подбородок, решив, что победила. Мол, куда ты денешься, прибежишь, как собачка, ноги лизать.

Глава 4

Я вздохнула. В голове, как в старой пыльной кладовке, которую мы с пацанами разбирали, купив свою квартиру, нашлись сюрпризы. Почти как если прилетает по темечку очередная ветхая картонная коробка с антресолей — и нате вам, из нее выпадает кусок нужной информации. Чистенько так, без эмоций, словно кто-то аудиокнигу начитывает. Интересную такую, чем дальше, тем страшнее.

— А если я не хочу больше вашего братца? — спросила я. — И не хочу иметь с вами ничего общего?

Тетка поперхнулась. Дядя, который до этого стоял с постной рожей и старался не отсвечивать, вдруг забеспокоился и дернул жену за рукав.

— Погодите, тетя, — я подняла руку, останавливая новый поток брани, — давайте к делу. Вы говорите, я должна вам за то, что вы нас кормили. Так?

— Именно так!

— Наши мама и папа погибли два года назад. — Я постучала пальцем по нижней губе. — И вот помнится мне, что до этого момента ваша младшая ветвь к нам носа с подарками не казала, наоборот, вы только за помощью прибегали. И после несчастья привычек, кстати, не изменили. А теперь скажите-ка мне, тетя: сколько вы за эти два года вынесли с нашего двора? Не молчите, я сейчас все посчитаю.

Крикливая мымра по имени Гу Фань (ее имечко выпало из очередной коробочки прямо мне по маковке) открыла рот, потом закрыла. А я методично начала перечислять всякое разное, будто список в голове зачитывала:

— Мешки с рисом я вам носила каждый урожай, чуть ли не подчистую из своих закромов выгребала. Масло горшками; если бабушка мясных обрезков где раздобудет — и те из нашего котла норовила в ваш перетащить. Ткань на новые одежды, которую родители привезли с ярмарки перед несчастным случаем, и ту к вам бегом, помню, братец ваш как раз учителю в дар преподнес, чтобы его в частную академию приняли. Куры вот еще у нас были… Куда они подевались, напомнить? У меня вон мелкие за два года ни одного яйца не съели, а ваш младший-то каждую трапезу по две штуки уписывает, все знают.

Тетка стояла открыв рот, медленно наливаясь то ли злостью, то ли просто дурной кровью. Она явно не ожидала от меня настолько хорошей памяти.

— Вот и посчитаем. — Я поковыряла дрыном глинистую лужу под ногами и прикинула на будущее, что песком бы ее засыпать, да и вообще весь двор… но это после. — Кто кому сколько должен в этой семье?

Моя скандальная соперница стала похожа на спелую сливу, но не нашлась что ответить. Соседи за заборами давно галдели, переговаривались, обсуждали, цокали языками. Кто-то даже засмеялся. Вот уж нет у людей иных более интересных забот, кроме как сунуть нос в чужое дело!

— А ну, цыц! — рявкнула наконец злая слива Гу Фань, но ее уже никто не слушал. Соседи радостно занялись подсчетом добра, откочевавшего от нашей старшей ветви семьи Гу в младшую.

— Тетя, — сказала я, глядя родственнице прямо в глаза, — вам мало, да? Вы хотите, чтобы я продала детей, и последние деньги вам отдала?

Это был, так сказать, финальный аккорд и завершающий залп, после которого соседи будто взорвались, с шепота перейдя на обсуждения в голос.

Тетка побелела. Дядя начал озираться и дергать ее за рукав. А дальше случился такой цирк, от которого я поначалу прямо в осадок выпала: взрослая баба разинула рот, плюхнулась на задницу прямо посреди двора и принялась колотить по земле ногами и руками, а поверх всего этого заблажила, как капризная двухлетка у витрины с киндер-сюрпризами:

— Люди добрые, вы только посмотрите на эту бессовестную тварь! Сама на моего брата вешалась тушей своей жирной и смеет жаловаться, что ей еды недоставало?! Если ты что брату моему дарила, так тебя никто не заставлял! А теперь повесила на семью долги и еще чего-то требовать смеешь?! Вы слышали, как она со старшими в семье разговаривает, девка неблагодарная?! Да где ж это видано — против законов семейной почтительности так нагло идти?!

Кхм… ну ладно, от такой картины на меня целый ворох чужих воспоминаний посыпался — например, о том, что здесь так принято: взрослая баба может вести себя как невоспитанный младенец, если ей надо привлечь внимание общества к тому, что ее обижают. И ее, бабу эту долбанутую, никто не сочтет сумасшедшей. Даже наоборот, действительно пожалеют, если сразу не вывернуть ее претензии наизнанку.

— Тетушка, — сказала я громко, чтобы все слышали, — если я вам такая обуза и против вашей семейной иерархии, то с сегодняшнего дня давайте разделим семьи. По-честному. Позовем старосту, напишем соглашение, что с этого дня я вам не родня, а вы мне. И не будет у вас больше ни долгов моих, ни позора моего. И дети мои вам не нужны будут.

Гу Фань аж ногами дрыгать перестала от такого моего выступления. А я машинально почесала затылок, в котором возникла эта мысль: здесь можно не только с мужем развестись, но и с родственниками, оказывается! Вот это поворот!

Соседи загудели громче. Кто-то одобрительно закивал. Кто-то уже открыто вылез из калитки, чтобы лучше видеть и слышать.

— А что, верно говорит Ланьтин! — крикнули из толпы. — Ежели не хотите с ней дела иметь да сестер ее кормить, так и разделитесь! По-честному!

Тетка, обломавшаяся в своей попытке истерической манипуляции, сидела в грязи, хлопала глазами и явно соображала, что делать дальше. Как так, ее спектакль не сработал? Она ж старалась!

Но люди в деревне не дураки, хотя местами наивны и не очень любят разводить на бобах долгие философии. Соседи видели всё: и как Гу Фань требовала продать детей, чтобы долг покрыть и себе еще денег выцыганить, и как я спокойно предложила ей выход. Она рассчитывала на жалость, а получила холодный взгляд деревенских баб, которые знали цену и притворству, и настоящей беде.

Я выждала паузу, давая ей время прочувствовать всю глубину своего положения. Потом наклонилась к ней чуть ближе, чтобы слышали только те, кто стоял у самой калитки, и сказала негромко, но четко:

— Тетя, вы не хотите разделяться. Я понимаю почему. Пока вы считаетесь моей семьей, вы старшая и можете чего-то там для себя вечно требовать, да еще позорить прилюдно. А если мы разделимся, то всё, конец. Я вам буду никто, и вы мне никто. Никаких поборов, никаких долгов, никакой «заботы» о дармоедах, которых вы якобы кормите. И самое главное, — я выдержала паузу, чтобы она запомнила, — никакого доступа к моим сестрам и моей земле.

Гу Фань замерла. Я видела, как она судорожно переваривает услышанное, как в глазах мелькает страх потерять контроль над тем, что она считала своей собственностью и уже мысленно выгодно пристроила.

Я выпрямилась во весь свой немаленький рост, оглянулась на соседей, которые ждали развязки, и произнесла громко:

— Значит, так, тетя. Я тебе говорю в последний раз: либо завтра мы идем к старосте, разделяем семьи и ты забываешь о нас навсегда. Либо я иду в уездный суд и говорю, что родственники прилюдно требовали продать несовершеннолетних сирот в бордель. И тогда твой братец на всю жизнь запомнит, что такое репутация и кого допускают к провинциальным экзаменам, а кого нет.

Во! Это было попадание прямо в яблочко! Кто молодец? Я молодец, хотя в голове по-прежнему каша.

Тетка встала. Медленно, с кряхтением, отряхивая грязь с одежды. Ее лицо было бледным, но уже не злым, а растерянным, как у человека, который впервые в жизни понял: привычные схемы больше не работают.

— Завтра, — выдавила она через силу. — Мы еще со старостой поговорим! Посмотришь еще у меня, Гу Ланьтин!

И, не оборачиваясь, потопала восвояси. Дядя, семенивший следом, даже не взглянул на меня. Эти двое протолкались сквозь редеющую толпу соседей и спинами продемонстрировали мне гордую несгибаемость.

Я проводила их взглядом и только тогда выдохнула. Хмыкнула, заметив, как дрожат руки и колышется мое неохватное пузо. Тоже от волнения, наверное. М-де… ладно, дети где?

Ага, все так же жмутся друг к другу у покосившейся стены сарая, который только по недоразумению тут называют домом. Старшая смотрела на меня, и в глазах ее была не ненависть, а что-то новое. Осторожное такое.

— Тетя больше не придет? — спросила младшая дрожащим голоском некормленого кузнечика.

— Еще как припрется, дура крикливая, — пожала я плечами. — Да толку? Если завтра все сделаем по уму, то пусть подбирает слюни и хоть на забор наматывает, нам какое дело?

— Хи…

Я даже не поняла, кто из мелких издал этот робкий смешок. Я осматривалась по сторонам, поле боя оценивала.

М-да… Сарай — он и есть сарай, забор весь сикось-накось, крыша… дырявая. И здоровенная грязная лужа посреди всего этого великолепия. Начать, как говорится, и кончить.

Ну и что? Бывало и похуже! Здесь хоть снега нет, как в первую нашу с пацанами деревенскую зиму.

Глава 5

Сяо Лин снова закашлялся, но уже без прежнего надрыва и хрипа, гораздо мягче. А потом и мокроту сплюнул в помойное ведро. Я приложила ладонь к его лбу и с облегчением убедилась, что температура у деточки упала. Не до конца, конечно, но все равно ребенок больше не пылал как кочегарка. И он не сделал даже попытки отбрыкаться, когда я легко, будто пушинку, подхватила его на руки и утащила обратно в сараюшку, на ту самую лежанку с соломой и моим халатом.

— Спи, мелочь, проснешься уже здоровым. Иммунитет в такой грязи у тебя мощный, иначе давно бы помер, — последнее я уже пробормотала едва слышно себе под нос. И плотнее укутала пацана в импровизированное одеяло. Он только коротко вздохнул и спрятал нос в воротник, как котенок в материнскую шерсть.

— Ты… ты что делаешь? — Джиси все никак не могла понять, как на меня реагировать. — Ты зачем его в свое? Он же грязный, ты сама говорила!

— Ничего, отмоем, — махнула я рукой. — Пусть спит, я не замерзну, у меня еще вон сколько жира на костях, хоть на снегу ложись и дрыхни. Как морж!

Старшая хотела что-то сказать и явно спросить, кто такой морж этот, но сжала губы и промолчала. Она все еще не верила ни одному моему слову и косилась диковато, как загнанный волчонок. Но хотя бы перестала отпрыгивать, когда я приближалась.

Средняя, та, в которой я с душевным трепетом пополам с собственным неверием все равно видела свою Нинушу, боялась меня не меньше, но в то же время ребенок, судя по всему, уже так намучился, что силенок сопротивляться у нее совсем не осталось. Даже морально.

Так что влить в обеих остатки рисового отвара с травками и медом оказалось проще, чем казалось. И загнать девчонок к брату на солому под свой халат тоже почти без труда удалось. Они обе и без меня с ног валились.

— Все равно я тебе не верю! — пробухтела уже с лежанки Джиси. — Ты что-то задумала! Весь отвар нам споила, так… так не бывает, чтобы себе не оставила!

Словно в подтверждение ее слов, мой новый организм вдруг издал громкий рев бронтозавра откуда-то из своих немереных глубин. Хм, кажется, голодать эта туша действительно не привыкла.

— У меня пока своих запасов хватит, — невесело пошутила я, хлопнув ладонью по безразмерному пузу и полюбовавшись пузотрясением секунд на тридцать. — Спать! Все трое. А я пока осмотрюсь.

И вышла во двор, разглядывая то, что теперь, похоже, грозило стать моим домом. М-да… Когда-то эту сараюшку сплели из веточек, обмазали глиной и решили: и так сойдет!

Причем проделали сие эпохальное строительство очень давно, местами глина уже осыпалась, и сквозь прутья проглядывала окружающая среда. И задувало сквозь эти отверстия очень натуральным, прямо-таки сверхэкологичным сквозняком. Крыша над головой оказалась соломенная, бурая от старости и тоже дырявая. Для полного счастья под ногами обнаружился земляной пол, утоптанный, но сырой и холодный.

По углам валялись кучи какого-то тряпья, которое, судя по запаху, не стирали никогда. Из утвари совсем ерунда: щербатые глиняные миски, пара горшков, нож из разряда тех, что точили, и точили, и точили, пока от лезвия не осталась хорошо если треть. Ни скота, ни сусеков с зерном, ни даже дровяного запаса. Только горстка риса, немного чеснока и кусок засахарившегося меда из заначки прежней хозяйки тела — вот и все наше богатство.

Подведя такой неутешительный итог, я уселась на порог своего нового дома и попыталась хотя бы в первом приближении понять, что вообще происходит.

Баба Галя, Галина Валерьевна Малышева, пенсионерка с двумя высшими образованиями, хорошими накоплениями, неплохим здоровьем и намерением прожить еще как минимум лет сорок в свое удовольствие, пролетела мимо этой перспективы как фанера над Парижем. Проще говоря, померла я, Витька-подонок меня убил.

Да пес бы с ним, я твердо знаю, что мои сыновья Нинушу ему бы все равно не отдали. Землю бы перевернули, но девочку из системы выцарапали.

Только вот жадная скотина и тут нагадила: пойманный на месте преступления урод с перепугу убил собственную дочь. И я… я, получается, попыталась поймать ее душу, когда она уходила. А потом мы вместе куда-то полетели, полетели… и полетели в этот грязный дворик.

Нинуша, судя по всему, вот в эту девочку Гу Нин, даже имя похожее. А я — в эту необъятную тушу Гу Ланьтин. Причем я прежнюю жизнь помню, а моя малышка нет.

Дела… И что дальше?

Что, что… Конь, получается, и даже без пальто. Хотя какой тут конь, тут ишака облезлого и духу нет. Зато есть облупившийся сарай на каркасе из довольно могучих и вполне еще крепких балок. Это плетень между ними выкрошился, основа еще вполне себе.

А вон там за забором растет дерево со знакомыми резными листьями. Дуб называется. То есть отвар с танинами набодяжить — раз плюнуть.

Не вставая с порога, я протянула руку и отломила кусок глины, которая вывалилась из стены. Покрутила в руках, размяла пальцами. Угу, достаточно жирная, вязкая, и цвет ржаво-бурый, с красноватым оттенком. Я поднесла кусок к носу и чихнула: пахло сыростью, землей и еще одним очень даже привычным запахом ржавчины, как из старой водопроводной трубы.

А если покрутить размятый в пальцах комок так и эдак, видно, что в глине поблескивают крошечные оранжевые вкрапления, будто кто-то насыпал в нее ржавчины.

— Железо, — сказала я вслух, и голос мой прозвучал в тишине как-то слишком громко. — Здесь железистая глина. Это же просто… как там? Рояль в кустах? Да нет, обычное дело, конечно, но очень кстати!

Разговаривать сама с собой вслух я давно привыкла, особенно в моменты напряженных размышлений и всяческого стресса. И сейчас стесняться не стала, я ж не глупости какие болтаю. Нет, я вспоминаю важные сведения.

В моей голове, как в старом сундуке с антресолей, нашлась еще одна картонная коробка: если такую глину замесить на отваре дубовой коры, танины свяжут железо, и смесь станет прочной, почти как цемент. И не размокнет после первого же дождя.

— Ну что ж, — сказала я, отряхивая руки. — Есть дуб, есть глина, есть руки. А вон те камни — зуб даю, что ракушечник. То бишь известняк. Осталось найти воду и дрова. А там, глядишь, и крыша перестанет течь. Это нам сейчас важнее даже, чем поесть, вон тучи на горизонте одна на одну лезут, черные от злости. Терпеть не могу мокнуть, а тут еще дети полупрозрачные… Им только холодного душа для здоровья не хватало.

Глава 6

— Ты… ты что делаешь? — Полный изумленного ужаса голосок раздался в самый неподходящий момент, когда я балансировала между двумя самыми крепкими балками, укладывая на очередную дыру плетень из ивовых прутьев.

— Гнездо вью. — Поймав едва не ускользнувшее равновесие, я шумно выдохнула и мрачно посмотрела вниз. — Ну и чего вы выползли? Кому сказано лежать?

— Это Сяо Лин кашляет, ему лежать надо, — после долгой паузы высказалась маленькая Нин. — А мы-то с Джиси здоровы…

— Вижу я, какие вы здоровые, дунет ветерок чуть посильнее — и унесет как сухую траву… Кстати! Раз повылазили, разувайтесь, вон яма с глиной, вон трава резаная, сыпьте в жижу траву и мните ногами. А потом лепите комочки и кидайте в меня. И весело, и согреемся, и работа быстрее пойдет.

Внизу потрясенно молчали примерно минуту, я за это время успела накрепко привязать плетень к балкам и отгрести совсем гнилую солому в сторону.

Потом плаксивый голосок произнес:

— Джиси, мы ее слишком сильно по голове стукнули. Она совсем спятила!

— Она крышу чинит, — после еще одной, гораздо более долгой паузы высказалась старшая из сестер. — Головой, конечно, сильно долбанулась, кто ж грязью крышу-то кроет, но… А это белое что? — Джиси сунула нос в таз, где я уже успела разболтать пережженные на костре куски ракушечника, получив из них известь и сварганив не что иное, как известковое молочко.

Оно само по себе делало глину водонепроницаемой, а если с дубовым отваром смешать, так вообще пушка-бомба! Главное, чтобы хоть чуть схватиться успело до ливня.

— Это белое — для того, чтобы глина на крыше не размокала, — пояснила я, спускаясь по связанной из двух жердин лестнице. — Лин-эр, живо на лежанку обратно, а вы, обе две, помогайте. А то уж больно тучки по горизонту бродят нехорошие, надо поторопиться.

Проговорила это, подсыпая резаного сена в месиво, а сама краем глаза поглядывала на Нинушу. Уловит она знакомые интонации, вспомнит? Конечно, слова другие, да что там, язык совсем не русский, но…

Гу Нин не вспомнила. И сразу даже непонятно, хорошо это или плохо. Так или иначе, но девчонки включились в работу, после того как мелкого мы загнали в мой халат отлеживаться. Как бы дети ни ненавидели прежнюю Гу Ланьтин, послушание старшим в них было вбито чуть ли не на уровне условного рефлекса.

Всю крышу за полдня, понятное дело, одной бабище и двум комарикам не перекрыть. Но над той каморкой, где я разместила детей, дыры залатать вполне получилось, причем в несколько слоев: плетень, на него сено, на сено глину с сеном, сантиметров пять, потом еще сено, потом еще глину. А сверху пучки той соломы, которая уже имелась на крыше и еще не успела окончательно сгнить.

Последнее уж чисто так, на несколько ближайших дней, чтобы сразу дождем не заливало наш «бетон». Глина с известью и танинами и без того не размокла бы, но с соломой оно понадежнее. А то, что две каморки из трех после такого ремонта остались вообще почти без крыши, — ну что поделать. Се, как говорится, ля ви.

Когда я окончательно слезла с верхотуры, отмыла ноги и руки холодной водой, сполоснула подогретой девчоночьи конечности и велела им топать к брату, пузо мое необхватное уже рычало от голода, будто стая диких зверей. Жрать хотелось так, что голова кружилась. Именно Жрать с большой буквы, а не просто есть. Оно, конечно, при моем нынешнем весе вечерок попоститься не смертельно, но как опытный фельдшер, в деревенском медпункте принимавший за всех специалистов сразу, я знала: даже худеть надо правильно. Экстремальные голодовки никому не на пользу.

Но выхлебать остатки рисового отвара в котелке у меня рука не поднялась. Это с медом, это детям, и вообще…

Зато на пустыре за забором, к примеру, я видела алтей. Судя по количеству и общему ландшафту сорняков, местные его не знали. А для меня это не только лекарство от кашля, но еще и природный продукт, способный утолить голод. Корень алтея содержит до тридцати пяти процентов слизистых веществ. Полисахариды называются, при заваривании они набухают, превращаясь в густой тягучий кисель. Именно эта слизь, обволакивая стенки пустого желудка, создает ощущение сытости. В голодные годы на Руси из алтея варили «земляной кисель», им спасались от истощения, когда больше нечего было есть. Мне эта память бабушкина, с войны еще, в голодные девяностые тоже не раз пригождалась. Да, совсем уж мы зубы на полку не клали, но любой приварок в тарелке ценился. Вот и корни алтея выкапывали, сушили и мололи в муку. Ею разводили воду и пили, когда хлеба не было.

Толстый мясистый корень довольно легко выдернулся целиком. Он был светлый, снаружи чуть сероватый, но внутри белый, сочный. Я откусила маленький кусочек, пожевала, прислушиваясь к ощущениям. Вкус правильно сладковатый, немного мучнистый, без горечи. То что надо.

Костерок во дворе еще тлел, так что мытые и резаные корешки в котелке я оставила томиться на медленном огне. Через полчаса вода стала мутной и тягучей, как кисель. Теперь процедить, и готово. Только по плошкам разлить и остудить маленько.

— Ну-ка, попробуй, — сказала я, протягивая миску Нин.

Та смотрела опасливо, как котенок из-под веника. Но голод оказался сильнее страха, тощая ручонка цапнула миску, и послышалось торопливое хлюпанье.

— Это… это вкусно, — бормотнула девочка, высосав последние капельки, и в голосе ее проскользнуло удивление. — А можно еще?

— Можно, — сказала я, наливая вторую миску и краем глаза отслеживая, что Джиси свой киселек выхлебала, только молча и по-прежнему хмуро. — Не торопись. Глоток за глотком, дай желудку привыкнуть. И тепло по телу разольется. Очень полезный продукт, особенно для тощих цыплят. Сяо Лин, на, тебе тоже две миски, пей не торопясь.

Кисель из алтея на детей подействовал прекрасно, укачал, можно сказать, потому что мелочь без возражений утрамбовалась обратно на лежанку в мой халат. Прямо как мыши в шубу Хагрида. Собственно, я по сравнению с ними так и выглядела: толстое великанище рядом с карапузиками.

Мой собственный желудок тоже немного угомонился. Рычать перестал по крайней мере. Сытости я все равно не чувствовала, мне две чашки киселя как слону пол-яблочка. Но!

На пустыре за забором, кроме алтея, обнаружился еще и лопух. Развесистый такой, ровно в той поре, когда корневища самые крахмалистые.

То есть до развода с младшей ветвью от голода не помрем, уже хорошо. А дальше разберемся. Когда выспимся!

Я затушила костерок и прилегла на край лежанки рядом с клубком из детишек. Все… утро вечера мудренее.

Глава 7

Приготовить завтрак мне помогла зернотерка. Нашлась в дальнем углу одного из боковых сараев. Я даже удивилась, что эту бандуру прежняя хозяйка тела не оттащила возлюбленному и не продала — довольно сложно обработанная каменная фиговина не могла стоить дешево.

Наверное, не додумалась, потому что из ума выжила от любви. А может, просто не нашла, кому впарить. Примитивный жернов прекрасно перемолол подпеченные в остывающем костерке лопуховые корни вместе со все тем же вездесущим алтеем, которого на пустыре росло море.

Море, кстати, не растительное, а вполне себе мокрое, тоже имелось в пределах досягаемости. Потому что наша деревня стояла недалеко от берега.

Местная география снизошла на меня во сне вместе с картинками жизни прежней владелицы тела. Занятное кино крутили до самого утра почти без перерыва, и хорошо, что опять без эмоций. А то даже не знаю, что бы я прежде сделала: лопнула от злости на толстую дуру или сама себя придушила.

Утром у Сяо Лина не было температуры, а кашель стал гораздо мягче. Ребенок бодро шел на поправку, хотя Джиси недоверчиво бухтела, что младший брат все равно разболеется максимум через три дня, дескать, хилый он и вечно дохлый.

Я плечами пожала на ее ворчание: если мелкий с такими привычками еще жив, значит, организм его помощнее некоторых здоровячков будет, подтверждая палеопатологический парадокс. Ну тот, который у археологов: если ты нашел целенький ровненький скелет молодого питекантропа, значит, дохляк был его хозяин, скопытился в момент от первой же подхваченной заразы. А если скелет весь артритный, перекрученный-переломанный, кривой еще какой-нибудь, значит, обладатель его сопротивлялся до последнего и жил долго.

Так и наш Сяо Лин. У него после утреннего варева из алтея с лопухом с прибавкой капельки меда и горсточки риса даже бледные щеки слегка зарумянились.

Я накормила всех троих, прежде заставив умыться и причесаться как следует, поправила их ветхие одежки, оглядела скептически и сочла годными. Свой собственный внешний вид меня волновал меньше, но и его я подретушировала по мере возможности: первым делом смыла с лица странный боевой раскрас, которого вчера в пылу попадания и прочего крышевания просто не заметила. А он к утру размазался и впитался так, что я сама своего отражения в ведре с водой испугалась.

Хорошо хоть, смылся без следа, и лицо под ним оказалось вполне себе нормальным, даже гладким и приятным на вид. Я быстро собрала волосы в пучок, заколов их найденной в том же сарае деревянной шпилькой.

Шпилькой она называлась, конечно, только от большого самомнения: ветка, кое-как ободранная от коры, с одним косым срезом на конце и парой зазубрин, чтобы держалась. Впору хоть сейчас в дораму сниматься — «Женщина-воин поневоле: я и мои трое сирот».

— Идем, — сказала я не оборачиваясь, когда закончила прихорашиваться у того же самого ведра с водой. — За мной.

Ворота дома второй ветви были закрыты. На вид относительно новые, добротные, из толстых досок, с железными петлями. На какие шиши их поменяли недавно? А на мои. Вернее, на те, что дурочка толстопузая в прошлом месяце в семью второго дяди принесла с поклонами. Тьфу на нее…

Я постучала разок, второй. Безрезультатно. Ну, раз такое дело, то сами виноваты. И перестала стесняться, замолотив кулаком так, что доски загудели и крепкий на вид забор заходил ходуном. Э… то ли заборы здесь изначально на соплях, то ли я неожиданно геракакел.

Где-то за запертыми створками послышался сдавленный шепот, потом грохот упавшего горшка и наконец голос Гу Фань, исполненный фальшивого удивления и раздражения:

— Ой, кто там? Не ждали мы… с утра пораньше… Ланьтин, ты чего это, а?

— Разделять семью пришла, тетя, — сказала я, глядя на щель между воротинами, в которой мелькнул ее глаз. — Как и обещала. Открывай давай. Нечего прятаться, вся деревня уже в курсе нашего скандала.

Повисла тишина. Потом засов заскрипел, и ворота приоткрылись ровно настолько, чтобы в щель могла протиснуться какая-нибудь особо заморенная фотомодель. И то боком.

Я не стала протискиваться, взяла да и толкнула ворота ладонью, и они распахнулись с такой силой, что Гу Фань едва успела отскочить. За ее спиной топтался дядя с испуганным лицом, а в глубине двора маячила фигура Пейсаня.

Ага, того самого, который за денежку от настоящей Ланьтин обещал стать ей надеждой и опорой. Он смотрел на меня с презрением, и я вдруг почувствовала, как в груди поднимается волна холодной злости. Ах ты ж хмырь с кисточкой, тушечница ходячая, тоже мне, кот ученый, смотри на него!

Пейсань, будущая гордость семьи, надежда рода, светоч просвещения в глухой деревушке, стоял себе в новом, явно с иголочки, светло-голубом ханьфу, сложив руки на груди и вздернув подбородок.

Типа весь из себя ученый муж, а все остальные тут быдло необразованное. Смазливый пацан, я даже поняла, на что повелась прежняя Ланьтин. Этакая куколка-жемчужинка среди грубоватых лиц потомственных крестьян. Кожа белая, черты лица тонкие и мягкие, почти девичьи. Жил бы в нашем мире и в наше время — подался бы в айдолы.

Пейсань бросил на меня ледяной взгляд и процедил сквозь зубы, даже не повернув головы:

— Ланьтин, как ты посмела опозорить нашу семью? Я не желаю иметь с тобой ничего общего. Даже не подходи ко мне!

Глава 8

А вот хренушки тебе, мил человек, с маслом по батону, да еще и с икоркой! Я так и просияла. Сказала при этом спокойно, будто не он, а я ему отставку даю:

— Вот и славно, вот и отлично. У меня, знаешь, дармоедов хватает, а тут еще ты со своей вечно кислой рожей.

Недоученный муж аж поперхнулся собственным величием. Глаза округлил, рот приоткрыл, но слов так и не нашел. Видать, привык, что прежняя Гу Ланьтин перед ним на цыпочках ходила и каждое слово с придыханием ловила. А тут здрасьте вам с кисточкой — наглая, толстая, а главное, равнодушная баба. Которая ворота одним ударом едва не снесла. Кстати, надо не забыть потом проверить, насколько же я сильна, самой интересно.

За воротами уже вовсю толпились односельчане, тянули шеи, перешептывались. Кто-то уже вовсю протискивался вперед, желая занять место в первом ряду. Еще бы, такое представление второй день подряд! Бесплатный цирк!

Тут и староста подоспел. Я его по шапочке такой специальной опознала, похожей на горшок со спинкой. Мужик выглядел внушительно, несмотря на смешной, с моей точки зрения, головной убор: немолодой, но крепкий, с обветренным лицом, с цепким взглядом, который все вокруг замечает и оценивает. Сразу видно: не дурак, себе на уме, и свой интерес имеет, и за общество постоит. Как и положено старосте в такой глуши.

— Ну что, Гу Ланьтин, — сказал он не здороваясь, — собралась семью делить? Дело, конечно, твое, но по закону у каждой из семей есть право на свою долю родительского наследства. У вас сколько земли? — Он посмотрел на дядю. — Только не ври, у меня в управе все записано.

Дядя замялся, заерзал, а потом выдавил:

— Десять му.

Я про себя прикинула: «му» — это местное примерно шесть соток, если по-нашему. Десять му — шестьдесят соток, неплохо. Даже если на двоих поделить, все равно для начала хватит и на огород, и на прочие посадки.

— Пять му каждому, значит, — повторила я, усмехнувшись.

— С чего бы?! — моментально взвилась тетка. — С чего бы девкам без отца и матери столько земли?! Без хозяина земля вообще не положена!

— А Сяо Лин тебе уже не будущий хозяин? — К дремучему местному патриархату я отнеслась философски. Толку булькать? Мир устроен так и не иначе, значит, приспособимся. Или прогнем, если совсем припечет.

— Да этот сопляк того и гляди сдохнет! Зачем ему земля?!

Бац!

Тетка взвизгнула и отлетела на пару шагов, а я грозно ощерилась:

— Люди, вы свидетели! Эта Гу Фань проклинает моего брата на смерть! Только попробуй еще так сделать, я тебе все зубы выбью!

— Ну тихо, тихо, — поморщился староста под заполошный вой битой тетки. — Ты, Гу Ланьтин, полегче. А ты, — он сердито зыркнул на тетку, — держи язык за зубами, дурная баба!

Я мысленно хмыкнула. Нравы в этом мире простые, за длинный язык можно и по морде отхватить. Если при свидетелях пожелать чужому ребенку смерти, это считается не просто бранью, а прямым проклятием, за которое бьют без суда. И никто слова не скажет, потому что проклинать дитя здесь хуже, чем украсть. За драку никого даже наказывать не будут, если только болтливую тварь не покалечили всерьез.

— Значит, по пять му на каждую семью. — Разговор пошел дальше как ни в чем не бывало. — Да вот только, староста, у меня вопрос. Наша старшая ветвь уже не один год этих кровопийц кормила, одевала и содержала. Вон даже рис у них на столе мой, на днях тетка приходила и подчистую все выгребла. И масло. И курицу последнюю уволокла в честь того, что Пейсань из города на каникулы приехал. Что с этим делать будем?

— Ты, дура толстая! — проскулила тетка, держась за щеку, но все равно не намереваясь сдаваться. Она уже уловила звериным чутьем наглой склочницы, что меня можно обзывать хоть горшком, хоть груздем, хоть натуральным удобрением, по морде прилетает только за детей. — Ты сама все это отдала! Никто не заставлял!

— Сама дала, сама и передумала. Так что возвращайте. Два мешка риса с вас, хотя бы одна курица и как минимум…

Я сделала паузу, оглядывая двор, и зацепилась взглядом за Пейсаня. Он так и стоял, белый и напыщенный, в новом ханьфу, которое сидело на нем как влитое. Светло-голубое, с вышивкой по вороту, из той самой ткани, которую мои родители привезли с ярмарки перед смертью.

— И вот это ханьфу, — сказала я, указывая на него пальцем, — тоже верните. Это ткань, которую мои родители купили. Я ее сюда притащила, чтобы твой Пейсань перед соучениками не ударил в грязь лицом. Так что отдавай обратно.

Кот ученый побледнел, потом залился краской. Схватился за ворот, будто я собиралась содрать с него одежду прямо на месте.

— Это... это мое! Мне подарили!

Соседи загудели. Кто-то засмеялся, кто-то одобрительно зацокал языком. А Пейсань стоял, красный как рак, и не знал, куда деваться.

Староста покачал головой:

— Ну, Гу Ланьтин, ты даешь. Ханьфу это, конечно, вещь ценная, впрямь государственному чиновнику впору. Но по закону подарки не возвращаются, если только они не были даны под условием. Ты давала под условием?

— Под условием, — сказала я и глазом не моргнув. — Под условием, что мы поженимся. Да вот надоело мне, что этот петух крашеный носом крутит, ни яиц с него, ни другого толку, одной смазливой рожей сыт не будешь. Болтает, что скоро станет чиновником, а сам только деньги из семьи тянет, страшно сказать, сколько в год. Не нужен мне такой муж. Стало быть, и подарки свои имею право назад требовать!

Пейсань на мгновение потерял дар речи. Глаза его округлились, он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. А потом его лицо изменилось. Растерянность исчезла, уступив место чему-то холодному и злому. Он медленно, с нарочитым спокойствием прищурился и теперь смотрел на меня так, будто я была не живым человеком, а клопом вонючим, которого раздавить и руки вымыть.

— Ой, люди добрые, да что же это делается! — Гу Фань снова попыталась провернуть давешний трюк с падением на землю и брыканием пыльной земли. Но не преуспела, потому что я без труда поймала ее за шиворот, встряхнула и посмотрела со значением.

Падать скандалистка передумала, но орать продолжила:

— Да ты сама на нашего Пейсаня вешалась, корова бесстыжая! А он тебе…

— Еще как обещал, — подбоченилась я. — Вся деревня свидетели! Люди! Вы слышали? Еще и врут! Меня, честную девушку, оклеветать хотят!

Пейсань молчал. Он стоял, с тем самым холодным прищуром сложив руки на груди, и смотрел на меня сверху вниз.

А потом усмехнулся, тонко, с явным превосходством, и процедил сквозь зубы:

— Передумала? Ты? — Его голос сочился холодным презрением. — Да кто ты вообще такая, чтобы отказываться от меня? Ты, толстая тупая корова без гроша за душой. Прекрати орать, или я с тобой больше в жизни слова не скажу.

Ой, напугал ежа афедроном из кустов! Боюсь-боюсь! Это на прежнюю Ланьтин такие угрозы действовали безотказно, но теперь от них один пшик остался.

— Вот и ладушки, — сказала я, улыбнувшись так, будто он сделал мне одолжение. — Расходимся, стало быть, по обоюдному согласию, и свадебные дары надо вернуть. Вы мне что-нибудь дарили за эти годы? Нет? Ну хоть шпильку дешевую, хоть платок? Значит, долги только с вашей стороны.

Скрежет зубовный был слышен аж за воротами, так моя речь на тетку Гу Фань подействовала. И возразить ей, главное, было нечего.

— Ладно, — прошипела она, — заплачу. Но только за ткань. И не вздумай просить больше!

— Ткань дорогая, не деревенская, — сказала я, прикинув на глаз цену добротного шелка. — И за шитье я мастеру платила, можно в лавке записи проверить.

— Да где ж я тебе столько денег возьму?! — вступил в разговор отцовский младший брат, уловив потрясенную паузу во взаиморасчетах. — Это ж… у нас же ж… Жена, мы на твоего брата и так все потратили! Собственные дети в обносках, у меня ханьфу штопаное-перештопаное, лишнюю копейку бережем, а тут чуть ли не целое состояние отдавать?!

— Не целое, — поправила я. — Но сполна. И про наш рис с курицей не забудьте.

— Нету у нас столько!

— Значит, давайте сколько есть, на остальное расписку напишем, староста заверит. И бумаги на землю сейчас оформить нужно, вместе с соглашением о разрыве родственных уз. Чтоб каждый отпечаток свой поставил и вопросов больше не было. Верно я говорю, дядя староста?

Глава 9

Два мешка риса, каждый килограммов по десять, горшочек масла граммов на сто, судя по запаху — кунжутного, одна старая курица и примерно пол-ляна серебра. С моей новой комплекцией я за один раз все унесла. Ну, кроме земли, которую должны были размежевать чуть позже, когда землемер из города приедет.

Но бумажки с отпечатками пальцев, вымазанных в красной краске, я уже припрятала за пазуху. Из интересного — я вполне бодро прочла, что там написано. Хотя в прежней жизни отродясь ни одного иероглифа не понимала. Гадала еще, пока с добычей и триумфом домой шла: это моя ученость из прежней жизни так переродилась или Гу Ланьтин постигла китайскую грамоту самостоятельно? Чет кладовочка моя в голове молчала по этому поводу, как партизанка.

Да и ладно, это сейчас не главное. Первым делом надо решить, как выживать будем. У меня трое детей на руках, их не только прокормить, но еще и как-то надо убедить, что я больше не злая великанша, которая то ли сожрет, то ли работорговцам продаст.

С Гу Нин и Гу Сяо Лином в этом плане попроще, конечно; стоило покормить и пару ласковых слов сказать, чтобы дети доверчиво растаяли и сами жались под крыло, как осиротевшие птенчики. Эх… мало этой жирной дуре по башке прилетело, чтоб ей на том свете икалось три тысячи лет как минимум! Разве можно было так с детьми?!.

Другое дело старшая. Джиси все утро косила на меня лиловым глазом, причем в прямом смысле слова: радужка у нее была такая черная, что реально отливала лилово-сливовым перламутром в глубине. Того и гляди еще раз чем-нибудь по башке треснет или вон зернотерку с крыши уронит на голову.

— Джиси, — сказала я, ставя мешки у порога, — не сверли меня глазами. Я не собираюсь вас продавать или есть на ужин.

— Ты врешь. — Старшая осталась стоять на пороге, непримиримо выпятив подбородок и сжав кулаки. — Ты всегда врешь. Ты вчера говорила, что не продашь нас, а сама хотела продать. Просто тебе мало давали.

— Ну, если тебе так спокойнее, считай, что я хочу за каждую из вас минимум по сто лянов и за меньше не продам. — Спорить с ощетинившимся пуганым вороненком не было никакого смысла.

— Сколь… сколько?! — Джиси поперхнулась воздухом. — Сто лянов за каждую?! Да ты спятила! Никто и никогда за нас столько не даст!

— Вот и успокойся. Если покупателей нет, то и продажи не будет. Запали костерок, нормальную кашу сварим. На одних корнях далеко не ускачешь, а тут работы на роту.

— Мы всегда у тетки на плите варили, — пробурчала старшенькая, глядя, как мелкие без отдельных просьб кинулись собирать остатки хвороста под дальним навесом. М-да, дрова тоже нужно запасти…

— На плите? А… — Перед мысленным взором встала довольно примитивная конструкция в виде глинобитной печи на открытом воздухе, в которую был вмурован чугунный вок. — А чего у тетки? Свою бы завели.

— Ты сама сказала, что нам незачем! — фыркнула девчонка, притопнув ногой. Но потом развернулась и потопала куда велено: на место вчерашнего кострища. — Дармоедам все равно не положено! А ты у тетки подъедалась, вот туда всю еду и таскала.

М-да… пять тысяч лет пусть икает эта падла предшествующая, где бы она сейчас ни была. Скотина.

— Разберемся. — Тяжело вздохнув, я решила не думать много на неприятные темы. — Значит, так. Я займусь крышей, у нас только одна комната нынче не протекает. А вы варите кашу, пожиже, чтобы желудок не нагружать, особенно Сяо Лину. Прямо на алтейной жиже и варите, соли-то нет, пусть будет сладковатая.

Следующие полдня прошли продуктивно: каша сварилась, плетни сплелись, глина намялась и так далее. Дети вовсю помогали, даже Сяо Лин, которого мы дружно гоняли посидеть в моем халате на солнышке, потому как после простуды мелкого разве что ветром не шатало.

Я прямо сама себе удивилась, если честно. Нет, всегда была, что называется, Галя-электровеник, успевала много, уставала мало. В девяностые в глуши на трех работах, с огородом и детьми иначе не выжить.

Но это тело, несмотря на феноменальные жиры, двигалось так легко и быстро, словно по волшебству. Я без труда ворочала тяжеленные балки, вносила на крышу по два ведра глины в каждой руке, карабкалась с ловкостью обезьяны и вообще не устала, при том что за полдня успела перекрыть своим многослойным пирогом самую большую комнату в центре дома. Дети, как и вчера, активно помогали. Мне даже казалось, что на время работы все трое забыли о тревогах и страхах, потому что простые понятные действия здорово отвлекали. А простоту и понятность глиняной крыши им продемонстрировал ночной дождик, который в перекрытую вчера каморку не проник.

Соседи, которые весь рабочий день шлялись вдоль нашего забора толпами, вслух обсуждая мои странные действия, во двор, однако, не совались. Видимо, слухи о том, что Гу Ланьтин рехнулась и бьет всех подряд, уже разошлись по деревне.

Мы уже собирались пообедать все той же рисово-алтейной кашей, когда за воротами послышались шаги, и во дворе появилась смутно знакомая старушка. Худая, сгорбленная, с морщинистым лицом и живыми глазами, с большой плетеной корзиной за спиной, из которой торчали пучки какой-то зелени.

— Дети?! — с искренней тревогой спросила она, явно пересчитывая внуков взглядом. — Все здесь? Слава предкам… Ланьтин? Ты что, дом разнесла?

— Бабушка? — Я опустила дрын, узнав ее окончательно с помощью кладовочки памяти. Это была мать нашего отца, та самая, в чай которой прежняя толстуха что-то там подсыпала неполезное.

И при всем при этом пожилая женщина продолжала любить непутевую старшую внучку, защищать ее от всех нападок, а мелких защищала, в свою очередь, от самой Гу Ланьтин, но так, чтобы не обидеть никого из внуков. Эх, зря на самом-то деле, по прежней хозяйке ремень плакал горючими слезами. Хотя с ее комплекцией и характером, может, старушка и права — драться с такой слонихой себе дороже. Зашибет, и мелкие останутся совсем без защиты.

Бабушка, оказывается, ходила в соседнюю деревню на заработки в большое рисовое хозяйство, на обратном пути еще умудряясь собирать травы и грибы.

— Три дня меня не было, — вздохнула она, оглядывая наш сарайчик и двор. — А тут… что вообще творится?!

Она посмотрела на меня долгим взглядом, потом перевела глаза на мешки с рисом, на масло, на курицу, которая уже сидела в плетеном загончике, и медленно покачала головой.

— Ланьтин… — голос старушки дрогнул, — ты что, разделилась с младшей ветвью?

— Ага, — повторила я. — Уже насплетничали по дороге?

— Да тут вся деревня гудит. — Бабушка вздохнула, поставила корзину на землю и села на порог, устало вытирая лоб. — Ланьтин… Тебе же через неделю двадцать!

— Ну и что? — Я нахмурилась. — Хоть сто двадцать, какая разница? Землю нам по разделу все равно отдадут, у нас Сяо Лин будущий владелец.

— Наивная моя девочка! — Бабушка покачала головой. Судя по ее интонациям, она и ту, прежнюю дуру любила как родную внучку. — Ты что думаешь, эти кровопийцы из второй ветви просто так тебя отпустили? Да они больше для виду скандалили и так легко нас отделили. Знали, злыдни, что это ненадолго. По закону-то, если девушке исполнилось двадцать, а она еще не замужем, из управления приходят. И выдают тебя замуж. За кого придется! За вдового пьяницу, за косорукого, за любого, кто согласится взять тебя. Увести в другую семью, понимаешь? И тогда детей вместе с землей и припасами младшая ветвь спокойно припишет обратно к себе, но уже совсем бесправными примаками. И староста слова не скажет, не с голоду же детям помирать, к тому же землю они сами обработать не смогут, а необработанная земля в деревне — это старосте штраф!

Глава 10

Краткая историческая справка:

В древнем Китае, особенно в эпохи Хань и Цзинь, существовали строгие законы, принуждающие женщин к замужеству в определенном возрасте. Например, в период Хань незамужние женщины от 15 до 30 лет облагались налогом в пять раз выше обычного («пять расчетов»), что составляло около 720 монет и было сравнимо с шестимесячным доходом крестьянской семьи . В эпоху Цзинь (III век н.э.) вышел указ, согласно которому девушка, не вышедшая замуж до 17 лет, могла быть принудительно выдана замуж местными властями . А в эпоху Южных и Северных династий за это полагалось суровое наказание: согласно «Книге Сун», за дочь, не вышедшую замуж к 15 годам, в тюрьму сажали всю её семью.

*******

Так вот почему Пейсань так злорадно щурился мне вслед, когда мы с победой уходили с их двора! Сестрице своей что-то на ухо нашептал, она даже истерить перестала.

И вот почему еще Ланьтин так за ним бегала и тащила в ту семью все, что не приколочено: надо было побыстрее окручивать кота ученого, возраст поджимал.

Я смотрела на бабушку и чувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Не на нее. На себя. За то, что не догадалась спросить, вспомнить, за то, не учла этот закон. За то, что позволила обвести себя вокруг пальца.

— И сколько у меня времени?

— Так те самые семь дней, до того как в управе отметят, что тебе уже двадцать.

— Бабушка, погоди. — Я отчаянно старалась быстро собрать в кучку разбегающиеся мысли, заодно вытрясти последние остатки памяти прежней владелицы из пыльных антресолей, а потом построить из всего этого более-менее годный план действий. — Погоди… почему заберут детей примаками? А ты? Ты взрослая женщина, останутся с тобой и…

— Ты забыла, детка, — тяжело вздохнула бабушка, снимая с плеч плетеный короб и начиная выкладывать из него всякое-разное на каменную плиту у костерка. — Когда твой дед привел в дом вторую жену с сыном, он хотел вручить мне разводное письмо. Еще повезло, что папа твой, как старшиц сын, встал на дыбы, у него уже были заслуги и связи в военном ведомстве. Оттуда пришло письмо нашему старосте, чтобы не вздумали дурить и позволять такое непотребство с матерью сотника, награжденного десятью му за боевые заслуги. Иначе, мол, отберем землю-то. И у твоего папы остался законный статус старшего сына. Но когда и он погиб, меня саму старый пердун сразу перерегистрировал в наложницы без прав. И сам помер, сморчок вонючий, через неделю после переоформления. Не мог чуть раньше загнуться, тьфу на него! Теперь меня саму хоть продавай, хоть в лес выгони, мне и сказать нечего.

Я помотала головой и зло подумала, что предшественница была не только жирная и злобная, но еще и редкостно тупая. Почти ничего из только что рассказанного она не знала. Или не хотела знать.

А целых десять му земли, огромный для местных крестьян надел, оказывается, вообще заслуга нашего с мелкими родного отца. Что не помешало второй ветви семьи вцепиться в этот кусок зубами. Половину и то еле отдали, а получается, и не отдали по сути, рассчитывают обратно заграбастать.

— Теперь тебе за того же Пейсаня замуж, пятки лизать семье того самого сына второй жены, — горько покачала головой старушка, снимая с котелка над костром крышку, принюхиваясь и деловито стряхивая с доски уже нашинкованную зелень в это варево. — Бедная моя девочка. Надо было Гу Жуну, отцу твоему, не слушать никого и сосватать тебя еще три года назад за Юй Цзы, ну и что, что он дурачок был и на ладан уже дышал, зато при своих трех му, да и сам сирота. Никому бы ты в ножки не кланялась, а была бы уже честной вдовой, горя бы мы не знали…

— Так, погоди! — Мозг мгновенно выхватил из причитаний бабушки главное. — Честной вдовой, говоришь? То есть если я за неделю найду мужа и овдовею, то никто больше к нам не заявится, меня за рога и в стойло… в смысле в государственный замуж не потянет, а вторая ветвь обломится в своих претензиях?

— А-Тин? — Моя речь так удивила бабушку, что она перестала помешивать нашу кашу с зеленью и уставилась на меня с искренним беспокойством: — Что с тобой? Ты так странно разговариваешь.

— Это она головой ударилась, бабушка, — подал вдруг голосок Сяо Лин, высовываясь из моего халата. Весь день этот ребенок в нем просидел, как кот в переноске, только нос время от времени показывал. — У нее ум весь перетряхнулся и стал правильный. Сестра больше не бьет нас и даже кормит!

Джиси, услышав брата, насупилась, потом подхватила от стены тяпку и принялась сердито сапать какие-то сорняки в углу двора. А бабушка с тревогой посмотрела на меня, потом на внуков, потом снова на меня. Она медленно подошла и, не спрашивая разрешения, протянула руку к моей голове. Я даже не успела увернуться, как ее сухие жесткие пальцы нащупали шишку на затылке, про которую я и сама-то забыла.

— Силы небесные… — Бабушка охнула. — Какая здоровая шишка! Как так вышло?!

— Упала, — сказала я, стараясь говорить спокойно, чтобы не волновать старушку. — Головой вон о порожек. Да ничего страшного.

— О-хо-хо… — Бабушка закачала головой, вытащила из своего короба какую-то сухую траву и сунула ее в рот, разжевывая, а потом, недолго думая, плюхнула мне эту жижку на затылок. Ых! Гигиена мама моя, дезинфекция папа! — Примочка нужна, а то разболится еще. Вот, держи, так и ходи, пока не высохнет.

Я не стала спорить и позволила намотать поверх этой жеваной блямбы какую-то тряпку, она мне в целом не мешала. Потому как мысли мои были уже не здесь. Пока бабушка суетилась и бормотала про примочки, я лихорадочно рылась в памяти прежней Гу Ланьтин.

Тут у нас детей можно продать. И взрослых тоже. А купить? Купить кого-нибудь полудохлого, мм? Ну вот чтобы совсем почти одной ногой на том свете и женитьбе не сопротивлялся?

Я сглотнула. Звучало как план, но отдавало чем-то неприятным. Купить человека, чтобы он умер? Нет, я на такое не подписывалась. Я вообще не подписывалась на этот мир. Но если некто, допустим, так и так умрет со дня на день от голода или болезней, то почему бы не дать ему хотя бы поесть перед смертью? И заодно решить свою проблему.

Бабушка между тем закончила возиться с моей головой и вернулась к каше. Она помешивала ее, принюхивалась, а потом вдруг полезла в свой короб, достала маленькую тряпицу, развязала ее и, посолив кашу щепоткой, вздохнула:

— Хорошая бы каша получилась, если б соли побольше. Горькую-то много не насыплешь. На хорошую соль денег нет, господа ее себе оставляют, а на наши гроши только морской щепотку купишь. Эх, на севере, говорят, каждый крестьянин может патент купить, хоть во дворе дырку до жилы проковырять и сам соль варить. А у нас тут только море, и выпаривают все горькое…

Я слушала ее вполуха. Мысли мои вертелись вокруг плана. Сколько у меня денег? Пол-ляна серебра. Это немного. Хватит ли на контракт бродяги? Надо узнать, сколько стоит такой контракт в управе. И сколько стоит простая регистрация брака.

— Бабушка, — сказала я, перебивая ее бормотание, — а в городе можно купить контракт на человека? И зарегистрировать брак без свадьбы, просто по закону?

Старушка перестала мешать кашу и уставилась на меня с подозрением.

— Можно, — сказала она медленно. — Но это же… это же для самых отчаянных. Так делают, только если нет другого выхода. Ты что, Ланьтин, собралась покупать мужа?

— Я собралась решить проблему, — сказала я. — Сколько это стоит? И где можно найти такого человека?

Бабушка тяжело вздохнула, аккуратно положила деревянную мешалку на лопух рядом с костерком и посмотрела на меня долгим взглядом.

— Если хочешь дешево, то иди в тюрьму или в приют для бродяг. Там таких полно, которые и дня не протянут. Контракт на них стоит гроши. А для регистрации брака достаточно прийти в управу, заплатить пошлину и совершить три поклона перед уездным чиновником. Без свадебных даров, без приданого, без вина, без родственников. Так делают только нищие и отчаявшиеся. Ты уверена, что хочешь этого?

— А у меня есть выбор? — спросила я, глядя ей прямо в глаза.

Она помолчала, потом покачала головой:

— Нет, внучка, нету выбора. Иди завтра в город. Даст небесный покровитель удачу, будем жить спокойно!