Попаданка и раки. Часть 2

Глава 1

Отступление второе, пакостное, коварное и очень злое

Во дворе второй ветви семьи Гу сегодня было тихо, почти траурно. Причем настолько, что даже куры в загородке понизили голос, кудахтали тише обычного и не спешили радоваться яйцам.

Тишина была злая, тягучая, как перестоявший отвар. Гу Фань сидела на циновке под навесом, лущила соевые бобы, но пальцы у нее дрожали так, что половина бобов летела в плетенку вместе с шелухой. Напротив, уткнувшись в книгу, сидел Пейсань. Книга была раскрыта на одной и той же странице уже третий день.

Гу Юн, муж Гу Фань, ходил мимо этой парочки на цыпочках. Сам по себе мужик не был злым, но его бесхарактерность за много лет брака так причудливо выгнулась под сволочной характер женушки, что говорить о нем отдельно от нее даже смысла не имело. Он пел с ее голоса и смотрел ее глазами, причем не куда-нибудь, а конкретно в сторону того самого двора, где жила непутевая толстуха Гу Ланьтин, ни с того ни с сего превратившаяся в неведомую и очень везучую ведьму, которая умела находить воду в мертвой земле, варить отраву в еду и превращать сорняки в живые деньги.

— Да не могу я это слышать! — рявкнула наконец Гу Фань, отшвыривая горсть соевых стручков. — Сколько можно?! Рты не затыкают!

— Кто? — не понял Гу Юн.

— Да все! Вся деревня! Сегодня у колодца даже склочная бабка Лю истрещалась, ах, умничка Ланьтин принесла на рынок какую-то новую приправу, и ее расхватали за полдня. Ах, а похлебка-то с той приправой и вкусна, и соль тратить не надобно, от тех травок вся горечь из морской-то соли вытягивается и вкус ну как в лучшем императорском трактире! Тьфу! А вчера кума Чжан иззавидовалась, что девчонки Ланьтин вернулись с рынка с полными корзинами крупы, масла и даже мяса! Мяса, слышите! Они жрут мясо, а мы тут прошлогоднюю сою третий раз перебираем!

Пейсань не поднял глаз от книги.

— Я тоже все это слышал, — сказал он ровно. — И что?

— И то! — Гу Фань вскочила, от избытка чувств пнула корзину с шелухой, пустив ее лететь по чисто выметенному кем-то из забитых дочерей двору. — Мы ей какого гуя подсунули мертвую землю? А?! Уж точно не для того, чтобы она, змея такая, на этой земле родник нашла! Мы ей дали семь му вместо пяти, думая, что она у нас в ногах будет валяться, а она на этой земле уже рис сеет вперед всех соседей! Мы ее хотели с голоду уморить, а она мясо жрет!

Гу Фань прошлась по двору, пыхтя от злости и попутно добавляя к соевой шелухе пнутое ведро с золой. На труд «никчемных обуз» ей было наплевать всегда, но сегодня особенно. Не принцессы, чай, еще раз подметут, не переломятся.

— Я не могу жить хорошо, и ты не будешь! — рявкнула она в сторону невидимого соседского двора. — Не бывать этому!

Гу Юн вздохнул и почесал брюхо, мысленно прикидывая, сколько сои уже вылущили и хватит ли ее на ужин.

— Ну и что ты предлагаешь? Мы уже разделились. Бумаги подписаны. Чиновник сказал: все по закону. Не полезем же мы к ней в драку? Прибьет, зараза.

— В драку не полезем, — согласилась Гу Фань, сосредоточенно топая по кругу. — Она ж теперь как медведь стала, вон мясника Чжана чуть не убила. Драться с ней ищите других дураков. Мы-то, чай, умнее.

Она посмотрела на брата. Пейсань все еще не поднял головы, но Гу Фань заметила, как его пальцы на книжном корешке чуть побелели.

— Младший братец, — начала она вкрадчиво, — ты же у нас ученый, в городе бываешь. Ты знаешь, что там говорят? Что там делается?

Пейсань медленно закрыл книгу. Посмотрел на сестру. В его глазах было что-то такое, отчего Гу Фань на секунду стало не по себе.

— Знаю, — сказал он. — В соседнем уезде беда. Красные жуки.

— Э… что? При чем тут… Какие жуки? — не поняла Гу Фань.

— Красные, — повторил Пейсань. — Не слыхала? Прошлой осенью в уезде Ху вредители завелись в рисовых чеках. Здоровенные, красно-коричневые с зеленцой, в таком крепком панцире, что и тяпкой не враз придавишь. Никто таких раньше не видел, откуда взялась напасть — неизвестно. А самое страшное, что жуки эти рис под корень жрут. Их никто не видел раньше. Их и травили, и давили, и жгли — все без толку. Руками собирать — так не успеешь моргнуть, уже новые расплодились, чисто саранча, только в воде. Плодятся и жрут, и жрут.

Гу Фань замерла, сраженная мысленно нарисованной картинкой. Сама крестьянка, она ничего страшнее водоплавающей саранчи и представить не могла, а тут вчуже содрогнулась и спросила со страхом:

— И что потом? С жуками-то?

— Ничего. — Пейсань пожал плечами. — Уезд Ху остался без риса, народ так оголодал, что за му земли даже мешок сорго не выторговать. А жуки рис пожрали и пошли дальше. Говорят, уже в двух других уездах объявились. И никто не знает, как их остановить.

Гу Юн, который все это время молчал у забора, вдруг наморщил лоб и оживился:

— Это те самые, про которых говорят, что они от проклятия? Ну, что земля проклята, потому и жуки?

— От проклятия, не от проклятия, — Пейсань поморщился, — а факт есть факт. Там, где они прошли, риса больше нет. И не будет, пока жуки не уйдут. А они, знаешь, никуда не собираются.

Гу Фань медленно села обратно на циновку. В ее голове что-то щелкнуло, закрутилось, завертелось. Если раньше она только глазами хлопала, не понимая, как так — они говорили о Ланьтин и вдруг перепрыгнули на жуков, то теперь связь вдруг нарисовалась, ясная и пакостная до дрожи в пальцах.

— А если... — сказала она тихо, — а если эти жуки... как-то к нам попадут?

Пейсань посмотрел на нее. Долго. Внимательно.

— Ты предлагаешь притащить их сюда? — спросил он. Интересным таким голосом спросил, вот прямо читалось в нем: я ничего такого не предлагал, я про соседний уезд рассказывал, не больше.

— Не сюда. — Гу Фань осклабилась. — А вот кое у кого на мертвой земле вдруг и родник, и рис. Мы все видели, как они там копаются. Бабка Ланьтин хвасталась у колодца, что у них уже рассада пошла. Рассада! В то время как у всех остальных только зерно в землю брошено!

— И что? — Пейсань сделал вид, будто вообще не понимает, к чему ведет сестра. Он всегда так делал, с самого детства: забросит провокацию — и в сторону шмыг! Получится — хорошо, умному мальчику почет, уважение и прибыток. Не получится — а он тут при чем? Он просто так рассказывал, никого не заставлял. Сами дураки!

— А то, что если у нее заведутся красные жуки, — Гу Фань потерла руки, — то она потеряет урожай и не только. Ее участок признают зараженным. А зараженный участок положено... что, Пейсань? Ты же у нас законы знаешь.

Пейсань молчал. Гу Юн смотрел на них обоих с возрастающим интересом.

— Зараженный участок подлежит изъятию, — медленно сказал ученый муж, перелистывая наконец страницу в книге. — Это ведь угроза для соседних полей. Если один участок заражен, а рядом другие, то управа может принять решение об... изоляции. Или о выжигании. Или о передаче под управление общины.

— Вот! — Гу Фань подпрыгнула на месте от возбуждения, возобновляя круговой топот по двору. — И если мы все правильно сделаем, ее участок отберут! А потом... потом можно и землицу под себя взять, доказав, что мы-то присмотрим и за дурой толстой, и за землицей. Чай, пока она не отделилась, никаких жуков не было!

— А родник? — спросил вдруг Гу Юн, тормозя супругу на ее беговой окружности.

— Что родник?

— Родник открылся на ее участке. Если участок отберут, то и родник отберут и уже никому в одни руки не выделят, вся деревня взвоет.

Гу Фань замерла. Потом медленно, с расстановкой произнесла:

— Вот именно. Родник она, змея такая, нашла на земле, которую мы считали мертвой. Она нашла там воду, а мы остались с носом.

От несправедливости этой мысли Гу Фань едва не завизжала и прижала к груди стиснутые кулаки. Потом продолжила с ненавистью:

— Ну не могу я это вытерпеть! Я не могу жить хорошо, и она не будет! Пусть лучше тот родник общий станет или сгинет совсем, только б не в ее руках остался!

Глава 2

Домой мы с детьми шли уже под вечер. Я тащила на плече две корзины, доверху набитые раками, Джиси пыхтела под третьей, а Нин и Сяо Лин бежали впереди, то и дело оглядываясь: не потеряли ли мы их, не бросили ли, не случилось ли чего. Честно говоря, почетное звание «умудохухоль» сегодня заслужил каждый из нас, потому как раки вовсе не горели желанием ловиться, пришлось побултыхаться в теплой воде рисовых чеков от души, пока соорудили более-менее годные ловушки из дырявых корзин и наловили лягушек для приманки.

Шаою остался дома, его бабушка не пустила. Нечего, мол, доходяге по грязи ползать, пока колени не окрепли. Доходяга и не спорил. Он вообще оказался на редкость покладистым персонажем, а кроме этого, все время пытался причинить нам хоть какую-нибудь пользу. Только бы не быть в тягость, только бы не есть наш рис задарма. Смешной чудик. Но хороший.

У ворот нас встретила бабушка. Увидела корзины, особенно их содержимое, и схватилась за сердце.

— Это что?! Ты совсем сдурела, А-Тин?! Это те самые жуки?! Которые рис жрут? Ты зачем их еще и в дом тащишь?! Страшенные какие, спаси нас Будда!

— Это не жуки, бабушка, — сказала я, опуская корзины на землю. — Это раки. Рисовые раки. Они жрут то, что в воде гниет, а рис только портят, засранцы, если их слишком много.

— Слишком много?! — Бабушка ткнула пальцем в корзину. — Да их тут сотни полторы! Ты что, все поле вычистила?

— Не всё. Часть оставила. Пусть размножаются.

Бабушка открыла рот. Закрыла. Посмотрела на меня как на сумасшедшую. Потом махнула рукой и пошла под навес воду кипятить. На всякий случай. Если вдруг это все-таки ядовитые жуки и нас всех надо будет отпаивать.

Раки отправились в большой чан с чистой водой. Они сразу начали шевелиться, ползать, толкаться. Младшие завороженно смотрели, как они копошатся, и то и дело пытались ткнуть клешнястых пальцем, но с визгом отдергивали руку, стоило недовольному рыцарю тины и тухлятины щелкнуть на них клешней. Джиси ругалась и оттаскивала брата с сестрой от чана за шиворот. Спасала. Все участники получали просто массу удовольствия от этой возни. Ну, кроме раков. А их никто не спрашивал, их ждало другое.

Первым делом вода, конечно, это бабушка правильно насчет кипятка придумала. Большой котел на огонь, туда сразу соль и травы. Эх, нету укропа, какая досада. Ну да ладно, зато есть дикий лук, чеснок, листья периллы, той самой бабушкиной «цзы сы». Потом в котел полетела горсть сушеных креветок, которых мы заготовили на лимане. Немного пока, но вымочить, сварить и высушить какое-то количество мы успели. И даже смололи в порошок. Пусть будет морская нотка. Раки-то у нас пресноводные, а креветки соленые. Вместе должно дать особую глубину вкуса.

Клешнястые отправились в этот бульон батальонами. Запах пошел невероятный: сладкий, пряный, теплый. Сяо Лин аж подпрыгнул.

— Пахнет! Пахнет как... как...

— Как что? — спросила я не оборачиваясь.

— Как праздник, — сказал он после долгого раздумья.

Я засмеялась. Возня вокруг раков подняла мое настроение на небывалую высоту — это вам не улитки! И вот пока я на этом настроении летала, сама не поняла, как начала петь.

Сначала тихо, сама себе под нос. Мурлыкала мелодию без слов, мало ли их в моей голове из советского детства, эстрады девяностых и прочего поп-искусства? Я не думала, просто пела одну мелодию за другой, постепенно перейдя от негромкого мурлыканья к полноценному вокалу. Потому что руки делают привычное, потому что раки пахнут, потому что дети рядом, потому что бабушка ворчит, потому что Шаою смотрит.

А потом я заметила, что пританцовываю.

Не специально. Просто ноги сами. Пока один котел кипел, пока второй ждал, пока я чистила чеснок и резала зелень, пока раки остывали на большом блюде, я двигалась в эпицентре этого упорядоченного хаоса. Медленно, в такт той мелодии, что пела. Плечи, бедра, руки. Как будто тело само вспомнило что-то, что было давно. Что-то из прежней жизни, когда я была не толстой бабой Галей, а просто Галкой. Молодой, живой, веселой, той, что бегала на дискотеку в военное училище по субботам. Той, что умела танцевать на кухне, пока варилось варенье.

И только когда я в какой-то момент повернулась, чтобы взять миску, я увидела, что на меня смотрят. Все.

Сяо Лин таращился с открытым ртом. Нин моргала круглыми глазами. Джиси застыла с таким выражением, будто увидела призрака. Бабушка оцепенела с половником в руке, который она так и не донесла до котла. И позади всех Шаою замер на пороге, радуя меня упавшей на грудь челюстью. Он смотрел на меня так, будто я была не женщиной в грязном халате, а чем-то... чем-то, чего он никогда прежде не видел.

Я остановилась и смущенно кашлянула.

— Что?

А в ответ тишина. Ей-богу, точно призрака увидели.

— Ты... — начала Джиси, и голос у нее был странный. — Ты пела.

— Ну и что? — Я наморщила нос и остановила руки усилием воли, а то они совершенно по-девчачьи тянулись смущенно одергивать и теребить ханьфу. Несолидно!

— Ты танцевала.

— И что? — Уже и потанцевать нельзя… Тьфу на вас.

— Ты... — Джиси замолчала. Посмотрела на бабушку. Бабушка посмотрела на нее. Потом обе посмотрели на меня.

— А-Тин, — сказала бабушка медленно, — где ты такому научилась?

— Какому такому-то?!

— Так петь. Так танцевать… будто… Девки в весеннем павильоне и то так не умеют! — Бабушка вроде пыталась объяснить, а вроде и сама стеснялась, путалась в словах. — Вроде ничего неприличного, а пробирает. Ты вон на мужика своего глянь, сейчас либо глаза в пыль выронит, либо сам поперек порога хлопнется от такого зрелища!

Это она удачно стрелки перевела, все сразу посмотрели на Шаою. На очень красного Шаою, большеглазого Шаою, того Шаою, у которого челюсть, кажется, заклинило в отвалившемся состоянии.

Я пожала плечами. Да ну… тоже мне. Из меня балерина — как из рака телескоп. Подумаешь, подвигала чуть-чуть в такт мелодии телесами своими. Нет, я вес-то сбросила. Или, правильнее будет сказать, объем. Заметно сбросила, но в худышку и подобную бамбуку изящную деву ни разу не превратилась. А здесь именно такие считаются эталоном красоты, хотя как по мне… В городе еще ладно, а в деревне с моим телосложением однозначно удобнее живется. Когда есть на чем посидеть и чем подышать, когда меня много, и это много — упругое, сильное да гладкое… Кхм.

Короче, я подсознательно ожидала от Шаою поклонения стеблям бамбука и, наоборот, не ожидала того, что мое дыхание и сидение его так впечатлит в движении.