Попаданец Властелин Севера

Часть 1

Где-то в девятом веке от Рождества Христова. Глушь Северной Европы, изрезанной холодными фьордами. Точное место и время канули в туман истории, оставив после себя лишь свист ветра и скрип древесины.

Едва первый бледный свет зари стал размывать очертания ночи, как Вига Хакансона поднял с постели каркающий хор воронов. Их крики, похожие на скрежет камней, были вестниками грядущих бед. Он сбросил с себя колючую овечью шкуру, служившую ему одеялом, и встал на промерзший земляной пол. Холод мгновенно обжег босые ступни.

Дубовая дверь, почерневшая от времени и влаги, с трудом поддалась, с скрипом отворившись в мир, затянутый ледяным саваном. В лицо ему ударил резкий, соленый ветер с фьорда. Воздух был густым и влажным, пахшим гниющими водорослями и далекими штормами. Взгляд, привыкший к полумраку хижины, упал на водную гладь. Она была неподвижна и темна, как полированное олово, и в ней, словно в мутном зеркале, отражалось свинцовое небо, по которому кружили те самые пророки в перьях. Стаи воронов — верная примета, что с самых северных пределов, от края вечных льдов, уже движется стужа.

«Кончился август, а уже словно поздней осенью», — с тоской подумал он.

Вигу едва минуло пятнадцать весен. С самого детства он рос в семье старшей сестры, но прошлым летом та, с новым мужем, уплыла за море, в туманную Британию, в погоне за лучшей долей. Хутор, поля и память о предках остались ему, младшему брату. Фактически, его бросили на произвол судьбы, но таковы были нравы этого жестокого края — мужчина должен был выживать сам.

Удача, однако, отвернулась от юноши. Прошлой осенью яростный шторм, пришедший с севера, вытоптал и вымочил добрую часть урожая. Пришлось прощаться со скотом, менять драгоценных овец и корову на скудные мешки зерна, чтобы просто дожить до весны. И теперь, если и этот год окажется голодным, ему не пережить предстоящую зиму.

А потом… потом случилось нечто, что перевернуло всё. Я, молодой ученый-археолог и историк из середины XXI века, участвовал в эксперименте по временной телепортации. Что-то пошло не так, и сознание мое, словно ураганом, вырвало из привычной реальности и швырнуло в это суровое тело — в кожу и кости парня по имени Виг. Хорошо еще, что в его мозгу сохранились смутные обрывки памяти, знание языка и обычаев этого мира, иначе я бы сгинул в первый же день. Жизнь здесь, на окраине цивилизованного мира, — это не чтение пыльных фолиантов в тиши университетской библиотеки и не симуляторы на компьютере. Здесь каждый день — это борьба. Борьба с холодом, с голодом, с самой природой, требующей за жизнь непомерную плату.

«Не прошло и месяца с моего «прибытия», а я уже на краю пропасти. Почему судьба не забросила меня в цветущие сады империи Тан или под теплое солнце Византии? Хотя бы застать расцвет Багдада! Нет же, угораздило в эту северную глухомань, где я даже не знаю, какой сейчас чертов год от Рождества Христова!»

Едва он мысленно излил свою жалобу безразличным скандинавским богам, как с юга, со стороны хутора соседа Йорена, донесся отчаянный, полный ужаса крик. Виг резко обернулся. У бревенчатого дома столпилось человек восемь — не местных, чужаков. Одежда их была поношена, а в глазах горел холодный, хищный блеск.

Налётчики. Морские волки, предпочитавшие грабить не чужие берега, а своих же, или просто бандиты, слишком ленивые для дальних походов.

Неписаный закон фьордов был суров: если соседа бьют, ты обязан прийти на помощь. Сердце заколотилось в тревожном ритме. Виг рванулся назад, в хижину. Руки сами нашли прижатый к стене круглый щит, обтянутый грубой кожей, и длинное, зазубренное деревянное копье. К поясу, не глядя, пристегнул одноручный железный топор — его главную ценность и последний аргумент.

Пока он вооружался, к дому Йорена уже бежали другие соседи. Мужики, хмурые и молчаливые, сжимали в руках топоры и щиты. Женщины и подростки встали позади с охотничьими луками. Всего набралось восемнадцать душ — весь цвет их крошечной общины.

— Стену! — прохрипел седовласый мужчина средних лет, чей голос не терпел возражений.

Двенадцать человек, включая Вига, сомкнули щиты, создав подобие деревянной стены, и медленно, в ногу, двинулись на грабителей. Шесть лучников рассыпались по флангам, и в небо, с тихим свистом, взмыли первые стрелы.

Сто метров. Семьдесят. Пятьдесят.

На отметке в тридцать шагов одна из женщин, рыжеволосая Астрид, метнула стрелу, и та вонзилась в плечо одного из налетчиков. Она ликующе обернулась к своим, но торжество длилось миг. В ответ, из вражеских рядов, прилетела меткая стрела и пронзила ей горло. Астрид беззвучно рухнула на сырую землю, несколько раз судорожно дёрнулась и затихла.

Бум-бум. Бум-бум.

Собственное сердце застучало у Вига в висках, заглушая все звуки. Глотка пересохла, а ладони стали влажными. Он подавил подкатывающий страх, уставившись на рослого разбойника напротив, в чьих глазах он увидел лишь голодную злобу.

На пятнадцати метрах обе стороны, словно по незримой команде, остановились, разразившись оглушительным воем — первобытной попыткой сломить дух противника. Их было почти вдвое больше, и ярость оборонявшихся возымела эффект. Оставшиеся семеро грабителей переглянулись, затем, наскоро взвалив на плечи награбленное зерно, бросились наутек. Двое не добежали до леса, сраженные стрелами в спину. Остальные пятеро растворились в густой, темной чащобе.

Тишина, звенящая и пугающая, вновь опустилась на фьорд.

Отбив атаку, мужики молча, без лишних слов, выкопали неглубокую могилу для Астрид. Простые обряды, несколько сказанных скорым шепотом слов. Жизнь на севере не оставляла места для долгой скорби. Некоторые даже считали, что смерть — это избавление от бесконечной борьбы.

Сентябрь принес с собой еще более пронзительный ветер. Виг приступил к жатве. Затупленное лезвие серпа с сухим шелестом срезало спелые стебли ячменя. Золотистые колосья, похожие на волосы великана, причесанные гребнем, аккуратными снопами ложились у его поношенных сапог из бычьей кожи.

Из-за неопытности и плохой погоды урожай вышел скудным. По меркам его прошлой жизни — едва четыреста килограммов. С каждого акра нужно было отложить десяток на семена и отдать почти сорок в качестве оброка. В итоге у него оставалось чуть больше двухсот килограммов — впритык, чтобы не умереть с голоду, но без единого шанса на ошибку. Любая беда — болезнь, падеж последней овцы, новый набег — становилась для него фатальной.

«Нелегка жизнь свободного земледельца», — с горькой иронией подумал он, глядя на свои жалкие сокровища.

На следующее утро, отобрав самое лучшее, не тронутое жуком зерно, он ссыпал его в холщовый мешок и потянулся в Гётеборг, что лежал в двадцати километрах к югу. Дорога была долгой и утомительной.

Постоянных жителей в Гётеборге насчитывалось человек семьсот. Правил ими тучный ярл Олаф, мужчина средних лет, чья страсть к крепким напиткам была легендарной. Ради нее он выстроил огромную пивоварню и обложил всех окрестных бондов суровым оброком свежим зерном. Непокорных лишали наделов, а иногда и жизни.

Минуя невысокий, но крепкий частокол, Виг ступил на ухабистую, размытую дождями и нечистотами улицу, ведущую к рынку. Воздух гудел, как растревоженный улей. Медные колокольчики на палатках звенели, славяне в роскошных соболиных шубах зазывали покупателей на свою медовуху, у кузницы молотобоец, не разгибая спины, бил молотом по раскаленному железу, а саамская ведунья с бесстрастным лицом выводила на бересте таинственные руны оленьей кровью.

Весь этот хаос звуков и запахов, оглушительный для отшельника, каким он стал, показался Вигу на удивление живым и даже приятным — гимном самой жизни.

Вскоре он добрался до большого амбара — ярлового зернохранилища.

— Виг Хакансон, с северных земель. Мой ячмень, — произнес он, ставя мешок на землю.

Перед входом, на грубом табурете, восседал дряхлый, однорукий старик, хранитель урожая. Тот молча взял щепотку зерен, растер их между пальцами, понюхал, а затем, кивнув, опрокинул весь мешок в огромный деревянный ларь-мерник.

***

— Налог уплачен. Да ниспошлёт тебе Один щедрый урожай в году грядущем, — пробормотал старик ритуальные слова.

Он достал один из пяти лежавших рядом пергаментных свитков, развернул его на столе. На нем была грубо выведена тушью карта окрестных полей. Обмакнув палец в чашу с темно-синей краской, старик ткнул в участок Вига, оставив жирную точку.

— Следующий!

Покончив с податью, Виг решил задержаться в Гётеборге на пару дней, чтобы подзаработать хоть немного серебра или еды на черный день.

В это время по улице навстречу ему двигалась шумная, разудалая ватага викингов. Они шагали, гремя оружием, и в такт их шагам звенели кольчуги. В заскорузлых руках каждый сжимал дымящийся кусок жареного мяса, а в другой — кожаный кувшин с вином. Они орали хриплыми глотками песнь о подвигах Одина и грядущих битвах.

Вид у них был грозный и лихой. Все как один — в добротных кольчугах и с оружием дорогой работы. Не желая лишних проблем, Виг молча прижался к краю дороги, но его взгляд, против воли, прилип к сочному бараньему ребру в руке одного из них.

Весь прошлый год он прожил впроголодь. Изредка сети на мелководье приносили одну-две тощих трески, но в рыбе той не было жира, и голод она утоляла ненадолго. По его ощущениям, миска свинины насыщала так же, как две миски такой рыбы.

С тяжелым вздохом Виг опустил голову и уже хотел уйти, как вдруг чья-то мощная длань тяжело легла ему на плечо. Он обернулся и увидел предводителя той ватаги — могучего бородача, чье лицо было изрезано шрамами, как карта дальних странствий. Тот, не говоря ни слова, протянул ему огромное, только что срезанное с туши баранье ребро, с которого стекал душистый жир.

«Что это? Он принял меня за кого-то другого?» — мелькнула в голове Вига растерянная мысль.

На его лице застыло недоумение, но бородач лишь беззаботно усмехнулся, сверкнув глазами. Затем он выхватил у своего спутника почти полный кувшин и сунул его Вигу. — Британская медовуха, парень, пробовал? Выпей!

Под недовольное ворчание и шутливые подначки своих товарищей, Виг уловил имя, которое прозвучало как гром среди ясного неба. Имя, которое было одновременно и незнакомым, и до боли знакомым из его прошлой жизни. Рагнар.

Рагнар Лодброк. Тот самый, что, если верить хроникам, поведет флотилии к стенам Парижа и заставит трепетать самого императора франков. Легенда, плоть от плоти эпохи викингов.

В тот же миг в его сознании, будто прорвав плотину, хлынул поток чужих, но таких ярких воспоминаний. Картины дальних походов, запах смолы и морской соли, вкус победы и горечь поражений… Виг застыл как вкопанный, и когда наконец пришел в себя, веселая ватага мореходов уже скрылась за поворотом, растворившись в утреннем гаме рынка. Лишь отзвук их хриплой песни долетал с ветром:

*Земля на западе манит из тумана,* *И смелых мореходов не страшит могила из солёных волн.* *Когда вороны Одина победу принесут,* *Наполним мы рога медовым пивом Вальхаллы.*

Обглодав баранье ребро дочиста, так что на кости не осталось ни волоконца, Виг с тоской посмотрел на заходящее за островерхие крыши солнце. Вопрос ночлега из отвлеченного стал насущным. Воздух стремительно остывал, пропитываясь вечерней сыростью. Удача, редкая гостья в его жизни, на этот раз улыбнулась ему: неподалеку, у крепкого сруба с резными наличниками, хлопотала семья, чинившая прохудившуюся за лето крышу. Хозяин, коренастый мужчина с обветренным лицом, за несколько часов работы пообещал ему не только ночлег и два дня сытной еды, но и маленький, туго набитый мешочек соли — драгоценность, сравнимая с серебром.

После простого, но сытного ужина из похлебки с ячменем и солониной, Виг присел у очага, помогая пилить свежие доски для заплат. Запах смолистой сосны смешивался с дымом и ароматом еды. В доме царила трудовая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев и скрипом пилы. Хозяин, не теряя времени, точил на бруске свой железный топор, с каждым движением возвращая лезвию убийственную остроту. Его жена с дочерью, ритмично покачиваясь, сбивали в высоком глиняном кувшине масло. На поверхности овечьего молка уже плавала жирная, желтоватая пленка; женщина аккуратно сняла ее длинной деревянной ложкой и принялась методично взбалтывать содержимое, словно заговаривая его на долгую зиму.

Время текло медленно, но из окон длинного дома ярла, что стоял на возвышении, доносился все нарастающий шум. Сначала это были сдержанные голоса, потом — громкие песни. Ярл Олаф, судя по всему, был в ударе. Его хриплый бас, подгулявший и самодовольный, выводил строи о подвигах Рагнара в Британии, величая его «щитом Севера» и «бичом франков».

Но внезапно веселье оборвалось. Смех сменился приглушенными возгласами, а затем перерос в откровенную, яростную перепалку. Голос Олафа прозвучал резко и властно: — Ты всего лишь удачливый бродяга! Наемник! Взял в долг мои корабли, увёл моих людей в набег — какое право ты имеешь ставить мне условия? Две десятых добычи — это уже дар, милость, которой ты не достоин! Чем ты ещё, пес, недоволен?

Ему ответил голос Рагнара — низкий, сдавленный, будто кипящая смола, в котором клокотала сдерживаемая ярость: — Весной, перед отплытием, мы с тобой били по рукам и делили три к семи. Твои слова были тверды, как скала! Почему теперь ты плюешь на них, как на мокрый снег?

Спор длился еще несколько минут, голоса становились все громче и злее. Виг не выдержал, подкрался к щели в дверном косяке и прильнул к ней глазом. Сердце у него упало: длинный дом был оцеплен кольцом из примерно сорока воинов со щитами и топорами наготове. Шестеро из них, элита дружины, стояли в полных железных доспехах, и лунный свет холодно поблескивал на их шлемах.

«Западня», — с тоской осознал он. Ярл и не собирался отдавать обещанное.

Вскоре дверь распахнулась, и оттуда, сгорбившись под тяжестью не только добычи, но и унижения, вышли Рагнар с пятнадцатью спутниками. Каждый нес на плече небольшой, явно неполный мешок. Их лица, искаженные гримасой бессильной ярости, были бледны. Они что-то яростно бормотали, сжимая рукояти мечей, и, не глядя по сторонам, скрылись в темноте переулка.

— И это всё? — невольно вырвалось у Вига.

Хозяин дома мрачно качнул головой и, понизив голос, коротко поведал историю Рагнара. Тот был родом из простой семьи, ему было тридцать шесть, и он содержал троих сыновей, не имея ни своего клочка земли, ни своего драккара. Год за годом он нанимался к разным ярлам, весной уходя в набеги, а осенью возвращаясь за расчетом. Так и ковалась его слава — слава блестящего воина, но вечного наемника, зависящего от милости таких, как Олаф.

«Вот оно что», — задумчиво потёр подбородок Виг. Легенда оказалась куда более земной и уязвимой. — Похоже, и у этой легенды жизнь не сахар.

Едва он произнес эти слова, как снаружи, с той стороны, куда ушли воины Рагнара, раздался внезапный крик, тут же заглушенный лязгом железа и яростными воинскими кличами. Хозяин, не теряя ни секунды, велел жене и дочери бежать в потайной погреб, а сам, схватив щит и топор, встал у двери, готовый защищать свой кров.

Виг, повинуясь внезапному импульсу, выхватил свой топор и снова прильнул к щели.

После недолгой суеты из дверей длинного дома показался ярл Олаф. На нем была короткая, но добротная кольчуга, поверх которой он накинул плотный черный шерстяной плащ. В руках он сжимал огромный двуручный топор, а голова его была защищена простым, но надежным германским шлемом.

— К оружию! Сомкнуть щиты! — проревел он, и его голос, полный властной силы, на мгновение заглушил шум битвы.

Около сорока человек, как один, сплотились в тесный строй, выставив вперед крашеные щиты. Чтобы запугать противника и поднять свой дух, они в такт шагам начали стучать обухами топоров о дерево, создавая гнетущий, неотвратимый гул, от которого кровь стыла в жилах.

Перед этой железной стеной, залитые лунным светом, стояли Рагнар и его пятнадцать верных побратимов. Лицо Рагнара в этот миг казалось высеченным из бледного гранита, а глаза горели холодным, ястребиным огнем, в котором читалась не ярость, а решимость.

— Зачем ты подослал ко мне лучников, Олаф? — его голос был тих, но слышен каждому.

— Такова воля Одина! — рявкнул ярл, отбрасывая последние приличия. — Он хочет, чтобы ты служил ему в Вальхалле! Вперед!

В этот миг шестнадцать наемников, отбросив последние надежды, перестроились в острый, как наконечник копья, клин. Острием его был Рагнар. Словно вбитый в землю перед решающим броском, он на мгновение замер, а затем…

— Один! — пронеслось над площадью шестнадцать глоток, слившихся в единый рык.

И они ринулись на строй, превосходивший их числом более чем вдвое. Это было подобно удару молота о камень — сокрушительно и неудержимо. Со страшным треском они врубились в стену щитов, раскалывая ее, как топор раскалывает полено. Вражеский строй распался на глазах. Не отвлекаясь на мелкие стычки, Рагнар, словно кровожадный барс, устремился сквозь хаос прямо к своей цели — к ярлу Олафу. Путь ему преградили четверо дюжих воинов из личной охраны.

Первому он отвел удар щитом и, развернувшись, нанес молниеносный удар мечом по плечу. Раздался тошнотворный хруст ломающейся кости, и воин с коротким, обрывающимся стоном рухнул на землю.

Второй, замахнувшись топором, попытался раскроить ему череп, но Рагнар пригнулся, пропуская смертоносное лезвие над головой, и в ответ бритвенно острым мечом вспорол ему бедро. Темная струя крови брызнула в ночной воздух, забрызгав лицо Рагнара теплыми, пахнущими железом каплями.

Третий, ошеломленный скоростью расправы, на миг замешкался, неуверенно выставив щит. Этой доли секунды хватило: Рагнар одним мощным пинком сбил его с ног, как мешок с соломой, и тут же развернулся к четвертому, самому сильному из охранников.

Тот, наученный горьким опытом, не стал атаковать, а встал в глухую защиту, подставив свой массивный щит. Но ярость и сила Рагнара были неудержимы. С коротким криком он обрушил на щит свой меч — и расколол его надвое, буднично, как колют лучину. Лезвие, не остановившись, отсекло воину левую руку по локоть.

***

В мгновение ока четверо телохранителей были повержены. Рагнар, тяжело дыша, стоял среди хаоса, его грудь вздымалась, а с клинка, сверкавшего в лунном свете, медленно, с тихим стуком, капала на утоптанную землю густая кровь. Наступила звенящая тишина, которую нарушал лишь пронизывающий ветер, несший с собой густой, сладковато-медный запах смерти.

Встретившись с этим взглядом, полным холодной решимости, Олаф почувствовал, как по его спине пробежала ледяная змейка страха.

— Тридцать фунтов серебра! — завопил он, отступая за спины своих воинов. — Тридцать фунтов тому, кто принесет мне голову этого пса!

Соблазн был велик. Уцелевшие воины, забыв на миг страх, с новым рвением сомкнулись вокруг Рагнара. Из соседних домов, привлеченные блеском несметной награды, выбежало еще с десяток простолюдинов с топорами и рогатинами.

Положение снова стало отчаянным. Срубив еще нескольких нападавших, Рагнар, поняв, что его вот-вот задавят числом, бросился сквозь толпу за обратившимся в бегство Олафом. Две тени, преследователь и добыча, одна за другой метнулись в сторону жилых кварталов и растворились в темноте.

«Какая… какая ловкость», — с трудом сглотнул Виг, наблюдая из-за щели. Рагнар сражался с яростной, почти звериной грацией, сочетая в себе медвежью грубую силу и лисью изворотливую хитрость. «Здоровяк ростом под метр девяносто, а двигается, как тень. В покое — недвижим, как скала, в движении — быстр, как удар молнии. Неужели это и есть вершина боевого мастерства эпохи викингов?»

От этого зрелища внезапной, жестокой резни его сердце бешено колотилось, а в горле пересохло. Он отвернулся от щели, чтобы в полумраке найти кружку с водой.

*Бульк, бульк.*

В тот самый миг, когда он ставил опустевшую кружку, сзади раздался оглушительный треск. Дверь с выбитыми петлями рухнула внутрь, и в дом, обломки древесины и пыль, ввалились и сцепились в смертельной схватке две фигуры. Это были Рагнар и Олаф.

Силы Рагнара были на исходе после долгой битвы. Они вцепились друг другу в запястья, их лица, багровые от натуги, были в ссадинах, мышцы на руках вздулись буграми. Ни один не мог одолеть другого.

— Эй, вы, двое! — выдохнул Олаф, заметив остолбеневших хозяина и Вига. — Помогите мне прикончить этого наемника! Клянусь, одарю вас так, что внуки ваши будут вспоминать!

Но оба парня, парализованные ужасом, не двигались. Олаф, поняв, что помощи не дождаться, с новыми силами рванулся, и, воспользовавшись преимуществом в весе, придавил измотанного Рагнара к полу. Его левая рука потянулась к поясу, нащупывая рукоять богато украшенного кинжала с волчьей головой на навершии.

— Будь ты проклят, наемник! Пусть Ёрмунганд пожрёт твою душу в Хельхейме!

Ярл занес кинжал для последнего удара. И в этот миг Виг, повинуясь внезапному, ослепляющему инстинкту, схватил из очага короткое, тлеющее полено и швырнул его прямо в лицо Олафу. Тот вскрикнул от боли и неожиданности, отшатнувшись. В следующее мгновение Виг, не помня себя, взмахнул своим топором и обрушил его на запястье ярла, державшее кинжал. Раздался тот же ужасный хруст. Он сорвал с Олафа шлем и, не дав тому опомниться, с коротким выдохом вогнал лезвие топора ему в висок.

***

Убедившись, что Олаф мертв, Виг, дрожащими руками, помог Рагнару подняться на ноги.

— Не благодари, — прохрипел он, сам не веря в то, что сделал. — Считай, это плата за мясо и выпивку.

На самом деле он и сам не понимал, что им двигало. Казалось, им руководила невидимая сила, словно ему было предначертано спасти этого человека в эту ночь.

Подавив подкатывающую тошноту и отвращение к себе, Виг наклонился, отрубил голову ярлу, поднял ее за волосы и, выйдя на порог, швырнул трофей на площадь перед домом.

— Олаф мёртв! — прорычал он, и его голос, сорванный и хриплый, прокатился над внезапно затихшим полем боя. — Продолжать бой бессмысленно!

Узнав о смерти своего предводителя, оставшиеся в живых два десятка воинов замерли в нерешительности, а затем, один за другим, стали бросать оружие на землю. Увидев это, один из соратников Рагнара, светловолосый крепыш с окровавленной повязкой на руке, выступил вперед.

— Олаф нарушил священный закон гостеприимства и обманул верных людей! Его род не достоин больше править Гётеборгом! — его голос гремел, призывая к справедливости. — Рагнар, победивший его в честном бою, — достойнейший из нас! Он и будет нашим новым ярлом!

Вслед за ним оставшиеся девять бойцов, уставшие, израненные, но непобежденные, подхватили этот клич. Их скандирующие голоса сливались в единый рокот: «Рагнар! Рагнар! Рагнар!» Холодный ветер выл им в такт, а отблески далеких факелов плясали на их закопченных, суровых лицах, отбрасывая на стены домов длинные, колеблющиеся тени родившейся здесь и сейчас легенды.

Конечно, вот переработанный текст с сохранением смысла, но с усиленной атмосферой, деталями и возросшим объемом.

***

Спустя полчаса, под протяжные, влажные звуки бараньего рога, созывавшего весь посад, на площади перед длинным домом ярла собрались все семьсот жителей Гётеборга. Толпа гудела, как встревоженный улей. В свете факелов, вонзавшихся в предрассветную тьму, их лица были живой картой человеческих эмоций: здесь — неприкрытое восхищение перед легендой, ставшей плотью; там — суеверный страх, наведенный внезапной смертью старого владыки; в другом месте — прищуренные глаза, полные подозрения и затаенной ненависти к узурпаторам. Воздух был густ от напряжения, словно перед грозой.

Новый правитель, Рагнар, вышел на крыльцо, все еще в запыленной и пропотевшей кольчуге, но уже с высоко поднятой головой. Он прокашлялся, и шум постепенно стих, уступая место настороженной тишине.

— Кхм... Люди Гётеборга! — его голос, хриплый от усталости, тем не менее, резал морозный воздух, как топор. — Олаф забыл о чести и долге. Жажда серебра ослепила его, и он поднял руку на гостя, вкушавшего его хлеб. Мы были вынуждены ответить сталью на предательство. Отныне я, Рагнар, буду вашим ярлом! И клянусь бородой Одина, что буду править справедливо! Налоги на следующие два года — вдвое меньше!

По толпе прошел облегченный вздох, словно все разом выдохнули сдерживаемый страх. Ледяная стена недоверия дала первую трещину. Углы губ Рагнара дрогнули в подобии улыбки, а его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по уцелевшим воинам покойного Олафа, выстроившимся поодаль.

— Если кто из вас, — продолжил он, и в его голосе вновь зазвенела сталь, — считает, что не я должен сидеть в этом кресле, пусть выйдет вперед. Мы решим спор здесь и сейчас, перед лицом богов и народа. Пусть Allfather рассудит нас в честном бою.

Ответом ему было молчание — громкое, красноречивое, полное признания. Власть, добытая мечом, была молчаливо принята.

Самое опасное осталось позади. Рагнар обвел взглядом своих верных побратимов, стоявших с ним плечом к плечу в той кровавой бане. Первым он подозвал светловолосого крепыша, чья грива была запекшейся кровью.

— Гуннар, брат мой, — голос Рагнара смягчился. — Десять долгих зим мы идем одним путем. Без твоей руки за моей спиной мои кости давно бы белели в полях Восточной Франкии. Я этого не забуду.

Затем он повернулся к высокому юноше с бледным, аскетичным лицом и горящими глазами. — Ивар, сын мой. Враги шепчут твое имя со страхом, нарекая «Бескостным». Знай, твоя ярость в бою — лучшая награда для отца, дар самого Одина.

— Бьёрн, — его взгляд упал на второго сына, широкоплечего и упрямого. — Ты едва надел первую бороду, но уже показал себя мужем. Никто, кроме тебя, не заслужил прозвище «Железнобокий». Горжусь тобой.

— Нильс, племянник, — кивнул он молодому лучнику. — Твои стрелы летят точно, будто ими правит сам Улль. Пусть твоя тетива никогда не знает промаха.

Наконец, его глаза встретились с Вигом. Взгляд задержался на мгновение, в нем мелькнула тень чего-то сложного — признательности, любопытства, оценки. — Виг Хакансон. Мы знакомы меньше лунного цикла, но дружба, скрепленная кровью и хлебом, не знает счету дням. Я ценю это.

Правда была в том, что тот кусок баранины был брошен юноше почти что мимоходом, жест, рожденный сиюминутной прихотью и смутной жалостью. Рагнар за свою жизнь совершил сотни таких мелких деяний, никогда не ожидая за них благодарности. «Парень статен, в глазах огонь, есть в нем что-то... нездешнее. Но в бою — зелен, как весенняя трава. Что ж, возьму в щитоносцы. Посмотрим, выучится ли он держать строй до весны».

Завершив краткие речи, Рагнар широким жестом указал на массивные двери длинного дома за своей спиной.

— А теперь, братья мои! Войдите и возьмите то, что по праву принадлежит победителям! Таков наш обычай!

Под возбужденные крики и гул одобрения Виг влился в общий поток и переступил порог жилища ярлов.

Его взору открылось обширное, пропитанное дымом и властью пространство. Дом, сложенный из вековых дубовых бревен, был длиной в сорок шагов и шириной в двенадцать. Высокая, крутая крыша, поросшая в основании мхом, напоминала перевернутый киль боевого драккара, готового ринуться в плавание сквозь время.

За входом зиял главный зал. В центре его, выложенный из дикого камня, пылал длинный очаг, отбрасывая трепещущие тени на резные столбы, поддерживавшие кровлю. Прямо напротив, на возвышении, стояло массивное кресло, обитое медвежьими шкурами — трон правителя. По обе стороны от огня тянулись грубые, но крепкие столы для пиров, исчерченные зарубками и пятнами от бесчисленных кружек эля.

В дальнем конце зала, за тяжелыми, расшитыми мифическими сценами шкурами, скрывались покои ярла и его жены. По бокам располагались тесные каморки для его личной охраны. Самые же дальние и холодные комнаты отводились под кладовые. А поскольку Олаф был известным ценителем хмельных напитков, под всем этим хозяйством был вырыт просторный, прохладный погреб, где в кожаных мехах и глиняных амфорах хранились запасы медовухи и пива.

Спальня ярла оказалась настоящей сокровищницей.

— Этот клинок — мой! — воскликнул Ивар, снимая со стены длинный, изящный меч в богато украшенных ножнах. Он с восхищением провел пальцем по рукояти, где в черене был вправлен крупный, огненно-красный сердолик.

— Кольчуга что надо! Только покрой у нее странный, не наш, — проворчал Бьёрн, уже натягивая на себя доспех тонкой работы, сидевший на его мощном торсе как влитой.

Гуннар, порывшись в резном сундуке из темного дерева, с торжествующим возгласом извлек массивный питьевой рог, оправленный в чеканное золото и увенчанный серебряной волчьей головой. — Ха-ха! Ходили слухи, что старый скряга никому не доверяет свою драгоценную посуду! Теперь она моя!

Нильс пристроил к своему поясу тугой, сложносоставной лук и колчан со стрелами, оперенными соколиными перьями. Остальные воины, весело перекликаясь, набивали карманы и торбы серебряными монетами с чужими профилями, кусками янтаря и прочей мелочью. Лишь Виг, отойдя в сторону, с сосредоточенным видом принялся осматривать полки и сундуки, словно отыскивая что-то конкретное.

Такое странное поведение нового члена дружины не ускользнуло от внимания Ивара.

— Эй, щитоносец! — окликнул он. — Золото кончилось? Или невесты ярла приглянулись? Что ты ищешь, как слепой крот?

***

— Не золото и не камни, — не отрываясь от поисков, ответил Виг. — Пять пергаментных свитков. На них нанесены карты всех полей, что платят налоги Гётеборгу. Каждый клочок земли, каждый надел... Черт бы побрал эту темноту, куда он их мог запрятать?

Эти свитки, этот сухой земельный кадастр, были для команды Рагнара куда ценнее любых сокровищ. Они были ключом к реальной власти, к управлению и, что важнее всего, к стабильному потоку зерна и серебра.

Земли вокруг фьорда не баловали своих обитателей. Суровые, изрезанные скалами и ледниками, они рождали таких же суровых и независимых людей. Хутора, подобно гнездам орлов, ютились в редких долинах, затерянные среди сосновых лесов и каменных россыпей. Деревни были редким явлением. Даже у Вига ближайший сосед, старик Йорен, жил в двух сотнях шагов, и неделями они могли не обмолвиться и словом, каждый на своем клочке земли, ведущий свое одинокое противостояние с природой.

Чтобы собрать налоги с этих разбросанных на мили вокруг ферм, первый ярл Гётеборга, человек дальновидный и жесткий, и создал эти пергаменты. Они превращали хаос в порядок. Если хозяин какого-нибудь дальнего надела вдруг решал, что он никому ничего не должен, свитки безжалостно указывали воинам дорогу к его порогу. Так власть из абстрактного понятия становилась осязаемой и грозной.

«Без налогов нет дружины, без дружины нет власти, — с тревогой размышлял Виг. — Если мы их не найдем, наша весна начнется с голодного бунта».

Он в отчаянии опустился на сундук, смахнув со лба капли пота. Ивар, на лице которого тоже появилась тревожная складка, теперь понимал серьезность положения. Он тут же отдал приказ, и воины, отложив награбленное, принялись за новый, куда более важный поиск.

Они искали до самого утра, переворачивая в доме все вверх дном, но тщетно. С рассветом Рагнару пришлось снова собрать народ на площади и объявить награду.

— За каждый свиток — два фунта серебра! — гремел его голос. — За верную весть — один фунт!

Толпа зашепталась. И в следующее мгновение из нее вышел тщедушный, подслеповатый мужчина, робко подняв руку.

— Прошлой ночью, господин... я видел... как жена Олафа с детьми и слугами бежала к восточным воротам. Под мышкой она несла какой-то сверток, туго перетянутый ремнями... Длинный такой, в руку шириной... Должно быть, это они и есть.

По толпе пробежал гул. Шаткое равновесие, с таким трудом достигнутое, вновь закачалось. Лицо Рагнара стало каменным. Когда площадь опустела, он остро ощутил, как почва уходит у него из-под ног. Немедленно собрав всех своих приближенных в главном зале, он стал раздавать приказы, и в голосе его впервые зазвучала не только усталость, но и тревога.

— Гуннар, Нильс, садитесь на лучших коней. Скачите к Синей Бороде и Одноглазому Торстейну. Скажите, что Рагнар зовет их, как звал в былые времена. Мне нужны их корабли и их верность.

— Бьёрн, сын мой, — он повернулся ко второму сыну. — Дорога домой тебе известна. Вернись, привези сюда Лагерту и Хальфдана. Спеши, но будь осторожен.

— Ивар, — его взгляд упал на старшего сына. — Ты остаешься здесь. Держи земли в ежовых рукавицах. И заодно... обучи Вига. Пусть за зиму из щенка превратится в волка.

Следующий месяц стал для Вига временем сурового ученичества под началом Ивара «Бескостного».

Как щитоносец правителя, он теперь ел досыта — темный, сытный хлеб, копченую рыбу, похлебку с мясом. Его тело, прежде худощавое, начало наливаться силой, мышцы проступали под кожей, как переплетенные корни деревьев.

Иногда, когда Рагнару становилось скучно от бумажных дел (которые он терпеть не мог), он и сам выходил на тренировочный двор, чтобы показать юноше пару приемов.

— Не прячься за щит, как черепаха в панцире, — говорил он, его движения были экономны и смертоносны. — Он должен быть продолжением твоей руки, а не стеной, закрывающей мир. Смотри в глаза врагу, а не в дерево.

— Против орущего дикаря — дай ему атаковать первым. После удара по твоему щиту он на миг открывается. Это твой миг. Удар должен быть коротким и точным. Но если перед тобой бывалый воин... он будет играть с тобой, как кошка с мышью. Он будет обманывать твои глаза, заставлять тебя дергаться. В таком случае смотри не на его меч, а на его ноги. Ноги никогда не врут.

— Если сошлись на мечах... — Рагнар демонстрировал плавное, почти нежное движение. — Прижми свой клинок к его, почувствуй тяжесть. Проверни запястье — вот так. Отведи его лезвие в сторону и бей, пока он не опомнился. Это называется «связывание клинков».

За годы бесчисленных стычек и больших битв Рагнар вынес из горнила войны пять простых, но смертоносных приемов: удар сверху, словно падающий молот; рубящий удар снизу, поднимающийся из-под земли; стремительный выпад; обезоруживающий движение и то самое «связывание клинков». По сравнению с его любимым одноручным топором, меч был инструментом более тонким, позволяющим и рубить, и колоть. Единственным его недостатком была цена. Обычный одноручный меч стоил полфунта серебра — целых четыре коровы! Кольчуга же была и вовсе несбыточной мечтой для большинства — от трех до пяти фунтов, удел конунгов и самых удачливых морских конунгов.

Виг, как новичок, пока довольствовался чешуйчатым доспехом, снятым с павшего щитоносца Олафа. Он весил около тринадцати килограммов и пах старым потом и кровью. На голове — простой железный шлем с наносником. Но и такая защита была благом.

Тренировки продолжались до самых зимних вьюг. Постепенно Виг свыкся с тяжестью доспеха на плечах, с весом щита в руке. Что-то щелкнуло в его сознании, и одноручный меч перестал быть просто куском железа — он стал послушным продолжением его воли. Теперь он мог провести несколько молниеносных обменов ударами даже с самим Иваром, прежде чем оказывался на земле.

— Неплохо, — констатировал Ивар, после того как очередная его атака закончилась для Вига падением в сугроб. — Прогресс есть. В этих доспехах ты уже не легкая добыча для первого встречного. — Он протянул руку, помогая тому подняться. — Что ж, я научил тебя всему, что знал. Дальше — твой путь.

Внезапно с восточного края посада донесся шум. Ивар прикрыл глаза рукой от слепящего зимнего солнца и увидел группу из двадцати женщин. Они шли строем, в руках у них были круглые щиты, а за поясами торчали рукояти топоров. В центре этого стального цветника шагала высокая женщина с лицом волевой красоты и светло-пепельными волосами, заплетенными в сложную воинскую косу. А замыкал шествие худощавый мальчик лет десяти, одетый с непривычной для этих мест изысканностью, в белые, почти неземные в грязи улиц одежды.

— Наконец-то! — лицо Ивара озарила редкая улыбка облегчения. Увидев мать и младшего брата, он быстрым шагом направился к ним. С этими воительницами поддерживать порядок в городе станет в разы проще, и он наконец-то сможет выспаться.

Позади него Виг, отряхивая с доспеха снег, с нескрываемым интересом наблюдал за приближающейся группой. Он сразу узнал ту, что шла впереди. Лагерта. Имя-легенда, самая знаменитая скандинавская воительница-щитоносец, чья слава гремела не меньше, чем у ее бывшего мужа, Рагнара. Неудивительно, что у нее были свои преданные последовательницы. А мальчик в белом... это, должно быть, Хальфдан, чье странное прозвище — «Белая рубашка» — он смутно припоминал из своих прошлых знаний.

С прибытием подкрепления в длинном доме вновь воцарилась оживленная, деловая атмосфера. Вскоре вернулся и Гуннар, приведя с собой три десятка закаленных в боях викингов, готовых присягнуть на верность новому ярлу. Теперь под командой Рагнара было уже шестьдесят профессиональных бойцов, и запасы в кладовых начали таять с пугающей скоростью.

Наблюдая, как пустеют амбары, Рагнар приказал провести полную инвентаризацию. Результаты оказались неутешительными: даже если тратить все награбленное золото и серебро на закупку продовольствия, его все равно не хватит до следующей осени.

— С первым дыханием весны мы должны выйти в море, — мрачно заключил он, собрав совет. — Сидеть здесь — значит медленно голодать. Нам нужна добыча.

Получив приказ, посадские плотники принялись за работу, и вскоре воздух над Гётеборгом наполнился стуком топоров и запахом свежеструганной сосны. Воинов, оставшихся не у дел, отправили помогать в мастерских.

К тому времени конструкция драккара была уже классической, отточенной веками. Корабли делились на два основных типа: широкие и вместительные кнорры для торговли и дальних перевозок, и длинные, низкие, стремительные боевые ладьи.

Кнорры, с их постоянными трюмами и прочными палубами, длиной от пятнадцати до двадцати метров, могли поднять до десяти тонн груза. Боевые же корабли, длиной от двадцати до тридцати метров, строились ради скорости и маневренности. У них не было стационарных трюмов, весла были их главным двигателем в бою и штиль, а вмещали они обычно до пятидесяти воинов со всем снаряжением.

Весь следующий месяц Виг проводил долгие часы на верфи, наблюдая, как рождается корабль. Сначала мастера с величайшей тщательностью выбирали прямой и прочный ствол дуба или ясеня для киля — хребта будущего судна, от которого зависело, устоит ли оно в бурном море.

Для обшивки корпуса использовали гибкие дубовые доски, которые крепили внахлест (так называемая «клинкерная» техника) и скрепляли заклепками из кованого железа.

Щели между досками конопатили просушенным мхом, пропитанным горячей смолой. Виг с некоторым скепсисом наблюдал за этим процессом, сомневаясь в надежности такого уплотнения перед лицом океанских волн, но ему оставалось лишь молча принимать многовековой опыт местных корабелов.

После сборки корпуса начинали крепить шпангоуты и поперечные балки, для которых выбирали особенно гибкий орешник или ясень, способный выдержать скручивание корпуса на волне. И наконец, мастерицы приступали к пошиву огромного квадратного паруса из плотной овечьей шерсти, который затем пропитывали смесью животного жира и пчелиного воска, чтобы противостоять соленой воде и ветру.

К исходу февраля, когда зима начала понемногу сдавать свои позиции, а лед в заливах покрылся сетью темных проталин, труд плотников наконец увенчался успехом. Три новых боевых драккара, пахнущие смолой и свежим деревом, стояли на стапелях, готовые к спуску на воду. Их борта, окрашенные в охру и киноварь, ярко алели на фоне серого неба. Вместе с двумя уже испытанными в походах ладьями они образовывали небольшую, но грозную флотилию, способную взять на борт до двух сотен воинов со всем их снаряжением и припасами. Цель была ясна и предсказуема, как восход солнца над морем — снова Британия.

Выбор пал на туманный остров, а не на куда более богатое и искушающее Западно-Франкское королевство, по причине простой и прагматичной.

***

С тех пор как легионы Рима, словно призраки, покинули британские берега, остров погрузился в долгую, беспросветную ночь междоусобиц. Величественные каменные виллы и дороги, оставленные завоевателями, медленно поглощали вереск и мох. Цивилизация откатилась назад, уступив место грубой силе и суеверию. Бесчисленные королевства и уделы, большие и малые, как лоскуты на одежде нищего, покрывали его земли.

Лишь три из них к тому времени обладали сколь-нибудь значимой силой: суровая Нортумбрия на севере, воинственная Мерсия в сердцевине острова и амбициозный Уэссекс на юге. Но даже их мощь была призрачной, а земли между ними, особенно на восточном побережье, были лакомым и слабо защищенным куском для любого голодного волка с моря.

«Снова Эссекс, — мысленно вздыхал Виг, слушая планы Рагнара. — Песчаные отмели, болота и разбросанные фермы. Хоть бы в этот раз удалось захватить не только овец и зерно, но что-то стоящее... Хотя бы железные плуги и косы. В хозяйстве сгодится».

Пока Рагнар и его управители сверяли списки припасов — бочки с вяленой рыбой, мешки с сухарями, смоленые канаты и запасные весла — к ним внезапно явился гонец из Осло. Посланец, запыленный и запыхавшийся, передал лаконичное приглашение от конунга Эрика. Ярл Гётеборга был вызван на совет.

— Он хочет обсудить предстоящий набег? — уточнил Рагнар, его взгляд стал пристальным и оценивающим.

Гонец почтительно склонил голову: — Так точно, ярл. Конунг ждет вашего прибытия с большим нетерпением.

— Что ж, — Рагнар кивнул, быстро взвешивая риски и возможности. — Скажи своему господину, что я выйду в море завтра с рассветом.

Они уже встречались с Эриком три года назад, и тогда между ними возникло нечто вроде уважительного понимания. Вряд ли конунг затевал нечто вероломное — его собственная выгода была куда очевиднее.

На следующее утро, едва первые лучи солнца позолотили зубчатые скалы фьорда, ладья Рагнара с небольшим эскортом отчалила от причала, взяв курс на север. Пять долгих дней они шли вдоль изрезанной береговой линии, мимо бесчисленных островков и уединенных хуторов, пока наконец не достигли устья великого Осло-фьорда. Сам Осло, крупнейшее поселение Норвегии, раскинулся на его берегах, дымяясь двумя тысячами очагов.

«Вот это масштабы», — невольно поразился Виг, впервые с момента своего «переселения» видя нечто столь оживленное.

Взгляд, привыкший к пустынным просторам его родного фьорда, с трудом охватывал открывшуюся картину. Холодный ветер рвал в клочья утренний туман, обнажая скалистые склоны, а на темной, зеркальной воде теснились, покачиваясь на легкой зыби, сотни кораблей. Высокие, устремленные в небо мачты с навернутыми парусами напоминали внезапно выросший плавучий лес. Воздух гудел от криков чаек, окриков моряков и скрипа дерева о дерево.

Сойдя на скрипучие, пропитанные соленой водой доски причала, Виг окунулся в оглушительный гул большого города. Его обоняние атаковала сложная смесь запахов: кисловатый дух эля и пива, резкий аромат маринованной сельди, сладковатый дым горящего в светильниках китового жира и едкий дух из ближайшей кузницы, где с утра до ночи звенели молоты. Все вместе это создавало ощущение кипучей, грубой и процветающей жизни.

По пути к длинному дому конунга, возвышавшемуся на холме, Виг насчитал не менее сотни воинов в добротных кольчугах и шлемах с позолоченными наносниками. Стало ясно, что Эрик собрал не только Рагнара. «Значит, здесь собрались и другие вожди, — подумал Виг. — Иначе откуда столько знати в железе?»

«Неужели съезд пиратов?» — мелькнула у него ироничная мысль.

Его догадка нашла подтверждение, едва они вышли на просторную площадь перед палатами конунга. В центре, образуя круг — древний символ равенства и совета, — стояли девять резных деревянных стульев, явно предназначенных для знатных предводителей.

«Девять вождей, — быстро прикинул Виг. — Если у каждого под началом хотя бы двести с лишним бойцов... Это уже флот почти в две тысячи человек. Сила, способная стереть с лица земли не просто деревню, а целое небольшое королевство. Похоже, затевается нечто грандиозное».

Сгорая от любопытства, он встал за спиной Рагнара, занявшего один из девяти стульев, готовый стать немым свидетелем этого исторического совета морских волков.

***

После недолгих, церемонных приветствий и обмена крепкими рукопожатиями, девять мужчин, чьи лица были картой их суровых жизней, уселись по местам. Хоть Эрик и носил титул конунга и принимал гостей на своей земле, он не был верховным сюзереном для остальных. Отношения между ними были скорее союзническими, основанными на взаимной выгоде и уважении к силе, поэтому держался он подчеркнуто дружелюбно, как первый среди равных.

— Мужи! Братья по оружию! — Эрик, могучий седовласый воин с орлиным носом, прокашлялся, и шум на площади постепенно стих. — С тех пор, как наши отцы и деды проложили путь на запад, бесчисленные поколения воинов отправлялись к берегам Британии и Франкии! Они возвращались с добычей, о которой мы прежде не смели и мечтать! С серебром, с железом, с рабами!

Однако, — его голос стал жестче, — все это были лишь наскоки, уколы! Наши отряды редко превышали две сотни человек! Мы царапали спящего великана, но не могли нанести ему смертельную рану! Мы грабили деревни, но не смели и мечтать о стенах крупных городов!

А потому, — Эрик воздел руку, и его палец, словно клинок, указал на запад, — я предлагаю собрать Великую Армию! Не разрозненные стаи, а единый кулак! И обрушить его на столицу одного из их королевств! Чтобы добыча была такой, что наши внуки будут делить ее!

Его пламенная речь вызвала оглушительный рев толпы. Звуковая волна, подобная яростному прибою, обрушилась на сидящих в кругу вождей. На лицах некоторых загорелся фанатичный огонь, они уже видели себя в вихре битвы и грабежа. Другие, более осторожные, хмурились, подсчитывая возможные потери и опасаясь, что красноречие Эрика уведет их собственных людей в чужие, слишком амбициозные авантюры.

Когда гул наконец стих, Эрик приказал развернуть на специальном столике грубый, но детальный пергамент с очертаниями Британии. Один из участков на юго-востоке был залит густой черной тушью. Виг, вглядевшись, без труда узнал очертания Эссекса.

— Лондиниум! — провозгласил Эрик, ударив кулаком по карте. — Я намерен вырвать сердце у этого королевства и разграбить этот город!

В течение следующего часа конунг без устали живописал несметные богатства Лондиниума, называя его сокровищницей, равной которой нет в мире. Виг слушал, с трудом скрывая зевоту, и не мог удержаться от язвительного внутреннего комментария.

«После ухода римлян в начале пятого века город превратился в большое, но убогое поселение среди руин. Камни былого величия растащили на хижины, акведуки разрушены, население сократилось в разы. Его настоящий расцвет начнется лишь после того, как нормандский герцог из Франции завоюет Англию и сделает его своей столицей. Ха! Будет забавно наблюдать, как две тысячи викингов штурмуют полузаброшенные римские стены в поисках несуществующих сокровищ».

Наконец, видя, что открытых возражений его плану нет, Эрик, пересохший от долгой речи, поднял огромный, массивный золотой кубок и залпом осушил его до половины. Громко икнув, он подошел к Рагнару и положил ему руку на плечо.

— Рагнар Лодброк! — его голос гремел, разнося имя по всей площади. — Человек-легенда! Даже если кто-то не видел его в лицо, то уж имя его слышал каждый! Восемнадцать лет подряд он вел своих воинов на запад! Он знает каждую бухту Британии и каждую реку Франкии, как свои пять пальтов! Я предлагаю, чтобы в этом походе именно он был нашим проводником и военным предводителем! Что скажете, мужи?

В этот момент один из вождей, сидевший напротив, коренастый мужчина с лицом, изборожденным шрамами, по имени Борг, презрительно скривил губу:

— Рагнар — отличный наемник. Может послужить нам ищейкой, выслеживая добычу. Но он не ровня нам, рожденным в высоких родах, чтобы сидеть в этом кругу и тем более — вести его!

Эти слова, словно искра, упали в бочку с порохом. Щитоносцы Рагнара, включая Вига, взорвались яростными возгласами и угрозами, сжимая рукояти оружия.

Но яростнее всех отреагировал Ивар. Он резким движением сорвал с плеч свою волчью накидку, с грохотом бросил ее на землю и, выхватив длинный железный меч, направил его прямо на Борга. Его голос, холодный и звенящий, как сталь, прорезал общий шум:

— Ивар, прозванный Бескостным, сын Рагнара и Лагерты, вызывает тебя на хольмганг! Поединок до смерти! Здесь и сейчас!

Общество викингов превыше титулов и родословных ценило личную доблесть. Услышав вызов, толпа взорвалась одобрительным ревом. Эрик, не желая идти против воли народа и древнего обычая, молча, с каменным лицом, вернулся на свое место и принялся медленно пить медовуху, делая вид, что все происходит по плану.

— Мне не пристало марать свой меч о тебя, щенок! — с посиневшим от ярости лицом прошипел Борг и, отступив на шаг, вытолкнул вперед одного из своих щитоносцев — дюжего детина, почти такого же высокого, как Ивар, и с виду не менее грозного.

— И это всё, на что способен твой род? — Ивар с презрением сплюнул и сделал легкий, насмешливый жест пальцем. — Давай, не задерживай. У меня сегодня много дел.

С того места, где стоял Виг, ему была видна лишь худая, но мощная спина Ивара, потому разглядеть сами движения он не мог. Он услышал лишь несколько резких, сухих ударов клинков, быстрых, как щелчки кнута, и почти сразу же противник с булькающим, захлебывающимся стоном рухнул на землю, захлебываясь алой кровью, хлынувшей из перерезанного горла.

Но Ивар на этом не остановился. Казалось, ярость лишь разгоралась в нем. Он подобрал свой круглый щит и с тихим, леденящим душу хладнокровием принялся методично, с размаху, молотить его тяжелым умбоном по уже бездыханному телу. Глухие, кошмарные звуки ударов по плоти и костям заставили многих в толпе смолкнуть. Он делал это с таким нечеловеческим упорством, словно намеревался превратить тело врага в кровавую кашу.

И в этот миг Виг с леденящей ясностью понял, откуда взялось его прозвище — «Бескостный».

Лишь когда от поверженного противника осталось лишь бесформенное месиво, Ивар поднялся. Его одежда была забрызгана кровью, лицо оставалось абсолютно спокойным. Его взгляд, холодный, как айсберг, снова устремился на Борга, и он бросил слова, что были острее любого клинка: — Следующий.

В следующие несколько минут, что показались вечностью, Борг, бледнея и багровея, вытолкнул против Ивара еще троих своих лучших бойцов. Но судьба каждого была идентичной: быстрый, смертоносный обмен ударами, и затем — изуверский, демонстративный добивающий удар, превращавший тело в объект для глумления. Казалось, Ивар поставил себе целью методично, одного за другим, перебить всю дружину Борга на глазах у всего собрания!

Понимая, что ситуация окончательно выходит из-под контроля и совет превращается в бойню, Эрик, наконец, вскочил с места, и его голос, полный неоспоримой власти, прогремел над площадью: — Довольно! Конец этому! Ваша ярость и ваши клинки должны обрушиться на бриттов, а не на своих! Кровопролитие на моей земле окончено!

Под давлением конунга и при общем одобрении толпы, впечатленной демонстрацией силы, собрание кое-как продолжилось. Но мысли всех присутствующих были далеко. Они все еще были там, на залитом кровью пятачке земли, где худой юноша с ледяным сердцем в одиночку бросал вызов целому роду.

Одержать четыре победы подряд перед лицом девяти вождей и двух тысяч закаленных воинов — и в такой унизительной, демонстративно-жестокой манере... Без сомнения, к утру имя Ивара Бескостного будет у всех на устах. Скальды уже слагали в умах новые висы, а его авторитет взлетел до небес, затмив на миг даже славу его отца. Он стал живой легендой, героем, рожденным в кровавом кругу под холодным норвежским небом.

Великий съезд морских пиратов викингов завершился, и король Эрик, дабы сгладить остроту противоречий, вспыхнувших во время совета, пригласил восьмерых вождей и их ближайших щитоносцев на традиционный пир. Он надеялся, что рекой льющаяся медовуха, обильные яства и братская атмосфера застолья растворят вчерашнюю вражду в дымке хмельного веселья.

Пиршественный стол того времени был воплощением суровой, бескомпромиссной простоты. Центральным его украшением служил поросенок, запеченный целиком на вертеле, его хрустящая, золотисто-румяная шкурка была щедро намазана густым лесным медом и посыпана щепоткой баснословно дорогого, почти волшебного черного перца, зернышки которого сверкали, словно черные жемчужины. Рядом громоздились горы еды: тушки трески с запеченной чешуей, толстые ломти соленой, как море, говядины и жирной баранины, матово поблескивали на огне толстые, тугие кровяные колбасы, начиненные рублеными потрохами и овсяной крупой.

Рядом с колбасой, в соответствии с древним обычаем, служанка почтительно поставила глиняное блюдо с хаукарлем — ферментированным мясом гренландской акулы. Оно издавало невероятно резкий, пронзительный запах, напоминающий смесь аммиака и протухшей рыбы, — настоящий вызов для желудков и обоняния гостей.

Из овощей была лишь густая, наваристая похлебка из репы, брюквы и лука, томленая на крепком мясном бульоне с гор handful бобов. Основу трапезы составлял грубый, темный, слегка черствый хлеб, а на завершение подавали выдержанный, острый сыр. Хлеб, сыр и медовуху можно было потреблять без ограничений, и гости не заставляли себя упрашивать.

Когда Эрик поднял свой массивный кубок с первым тостом, пир начался. Зал огласился громогласными возгласами, звоном рогов и общим гулом голосов.

Виг, будучи новичком без громких подвигов и генеалогического древа, не смешивался с шумной толпей хваставшихся друг перед другом воинов. Он устроился в стороне, в тени у резной колонны, и методично, почти машинально, поглощал не слишком изысканную, но сытную пищу. Впереди его ждал долгий и опасный поход, а значит, недели, если не месяцы, скудного пайка. Он использовал эту возможность, чтобы накопить в своем юном теле как можно больше питательных веществ, повышая свои скудные шансы на выживание в грядущих битвах.

По иронии судьбы, в своей прошлой жизни он бы брезгливо отвернулся от этой жирной, тяжелой пищи, считая ее слишком калорийной и простой. Теперь же, после полугода жизни на грани голода, он с новым, животным пониманием осознал, что ценность куска сальной свинины несравнимо выше, чем пресной куриной грудки или тощей морской рыбы.

Сквозь общий гул он уловил обрывки разговора о вожде Борге. Оказалось, тот был побратимом покойного ярла Гётеборга и двумя месяцами ранее даже публично поклялся взять под свою защиту вдову и детей своего павшего друга.

«Теперь ясно, откуда корни этой злобы, — подумал Виг. — Он мстит за своего друга».

С другого конца зала донесся хриплый, надменный голос Ивара, который на весь зал вещал: — Клянусь кольцом Одина, я лично сниму голову с плеч этого королька Эссекса! Его корона станет моей чашей для вина, а его величественный дворец я сравняю с землей так, что даже вороны не найдут, где сесть!

«Сравняет с землей?» — мысленно усмехнулся Виг, поражаясь историческому невежеству своего товарища. Лондиниум был наследием римлян, его здания были сложены из камня и обожженного кирпича, и против них бессилен любой боевой топор. Если первый, яростный штурм не сломит сопротивление за стенами, все это легко может превратиться в долгую, изматывающую осаду, голод и болезни.

«Нужно будет найти момент и поговорить с Рагнаром с глазу на глаз, — решил про себя Виг. — Надеюсь, он прислушается к голосу разума, а не к этой пьяной браваде».

Он не был настолько глуп, чтобы публично оспаривать слова Ивара. Пьяный викинг с топором в руке был подобен разъяренному медведю, и Виг не собирался становиться его случайной жертвой из-за пустого спора.

***

Прошло невесть сколько времени. Гости один за другим, сраженные хмелем и усталостью, засыпали, склонившись над дубовыми столами, их громогласный храп сливался с потрескиванием догорающих поленьев в очаге. Пир выдохся. В длинном зале ярла царила тяжелая, пропитанная дымом и перегаром тишина.

— Пить... Дайте пить... — прохрипел Рагнар, с трудом оторвав голову от стола. Его череп гудел, словно в него заселили рой пчел. Он заметил, что сквозь щели ставней пробивается серый, неуверенный свет утра. На стропилах, под самым потолком, сидели несколько наглых воронов и с карканьем дрались за оставшийся от пира грязный кусок свинины.

«Уже рассвело?»

Он с удовлетворением, со скрипом потянулся, чувствуя, как ноют все мышцы. Взгляд его упал на застывшую в тени служанку.

— Эй, девка! — хрипло окликнул он. — Неси медовухи, да поживей!

Служанка, молчаливый призрак в полумраке, вскоре принесла большой деревянный кубок, доверху наполненный темно-желтой, мутной жидкостью.

— И этой бурдой ты меня потчуешь? — недовольно буркнул Рагнар, с отвращением покрутив кубок в руках. — Неужели в погребах короля Эрика не осталось ничего поважнее этой кислятины?

Отослав служанку, он уже собрался было осушить кубок, но внезапно появившаяся рядом Лагерта, его жена, ловким движением выхватила его у него из рук.

— Эй, это мое! — начал было он, но не успел договорить, как Лагерта, не моргнув глазом, залпом выпила все до дна.

— Ну и жажда же у тебя, женщина, — проворчал он беззлобно.

Рагнар, пошатываясь, прошелся вдоль заваленного объедками и опрокинутой посудой стола и наконец нашел глиняный кувшин, в котором оставалось еще добротно медовухи. Он поднял его с торжествующим видом, демонстративно показывая жене:

— А вот это, моя дорогая, настоящий напиток с пира конунга! Не то что та помои. Хочешь разделить со мной?

Он самодовольно ухмыльнулся. Лагерта хотела что-то сказать, но вместо слов из ее внезапно побелевших губ хлынула струйка темно-красной, почти черной крови. Ее стройное, сильное тело вдруг обмякло и с глухим стуком рухнуло на грязный пол.

Вскоре весть об отравлении гостьи, словно лесной пожар, разнеслась по всему Осло. Король Эрик, багровея от ярости и стыда, приказал своим хускерлам оцепить поселение и найти убийцу. По древнему северному обычаю, хозяин пира нес священную ответственность за безопасность своих гостей. Теперь же, когда одну из самых уважаемых женщин отравили прямо в его зале, репутация Эрика висела на волоске. Если виновный не будет найден немедленно, кто осмелится впредь пировать под его кровлей?

Поиски не заняли много времени. Солдаты доложили, что служанка, подававшая питье, бесследно исчезла. А по словам нескольких очевидцев, вскоре после ее исчезновения и сам вождь Борг со своей дружиной поспешно покинули Осло.

Услышав эту весть, длинный дом содрогнулся от нечеловеческого рева Ивара: — Я убью его! Я переломаю ему все кости, пока он еще будет дышать! Я вырву ему сердце и скормлю его воронам!

— Мы с тобой! — подхватили его братья и воины.

Эрик, не тратя больше слов на уговоры, понимая, что только кровь может смыть это оскорбление, собрал всех своих воинов и присоединившихся к ним гостей. Вместе с примкнувшими к походу из любопытства или в надежде на добычу зеваками набралось около восьмисот человек. Эта грозная, неукротимая масса, пылая жаждой мести, двинулась на северо-восток, к владениям Борга.

Поселение вождя Борга, носившее имя Тушбю, лежало в более чем ста километрах от Осло, в глубине суровых, лесистых холмов.

Отряд шел четыре дня по промозглым лесам и каменистым тропам. Когда они наконец вышли к месту, то увидели, что местные жители в панике пытаются достроить частокол вокруг своего поселка.

«В мирное время не позаботились об укреплениях, а теперь, когда гроза на пороге, судорожно тычут колья в землю, — с холодной оценкой подумал Виг. — Слишком мало, слишком поздно».

С его точки зрения, это было жалкое подобие фортификации: ни сторожевых башен, ни окружающего рва — лишь частокол из заостренных бревен, способный разве что задервить дикого кабана.

Заметив приближение огромного отряда, Тушбю погрузился в хаос. Рабы, бросив инструменты, разбежались кто куда. Их хозяевам было не до погони — они сами в панике устремились за недоделанные ворота, пытаясь захлопнуть их за собой.

Через несколько минут из-за частокола выкатили телегу, на которой лежали четыре тела — двое взрослых и двое детей — и пять аккуратно свернутых пергаментных свитков.

— Это убийца, подосланный вдовой ярла Гётеборга! — раздался крик из-за стен. — Я невиновен! Клянусь Одином, вот тела самой наемницы и семьи старого ярла! Все, что я говорю — правда!

Однако на данном этапе правда уже не имела никакого значения. Во-первых, Эрику нужно было утолить ярость Рагнара, чтобы тот не передумал вести их флот в Британию. Во-вторых, он привел восемьсот человек через пол-Норвегии, потратив уйму провианта, и не мог уйти с пустыми руками. Нужно было взять солидную компенсацию.

— В атаку! — прозвучала его команда, холодная и неоспоримая.

Под гулкий, протяжный звук боевого рога сотня лучников выстроилась в рассыпной строй и, натянув тетивы, выпустила в небо первый залп стрел. За ним последовал второй, третий — темная туча смертоносных игл, взмывающая вверх и обрушивающаяся на поселение.

В это же время два десятка хускерлов, прикрываясь сомкнутыми щитами, ринулись к стенам. Защитники отстреливались через редкие бойницы, но без особого успеха — лишь одна стрела впилась одному из воинов в голень.

Подбежав вплотную, воины забросили на частокол тяжелые железные крючья с веревками. Другой конец веревок привязали к полудиким, мускулистым вьючным лошадям, и принялись хлестать их плетьми, заставляя тянуть что есть мочи.

*Хр-р-р-р! Хр-р-р-р!*

От дикой боли и ужаса лошади рванули назад, взмыленные крупы их напряглись буграми. Пот стекал с их густых грив, тяжелое, хриплое дыхание напоминало скрип гигантских мехов. Дерево трещало, скуля и протестуя.

Наконец, с оглушительным, сухим треском, словно ломалась кость великана, животные грубой силой вырвали из земли целую секцию частокола, образовав пролом метра в три шириной.

Эрику не пришлось их подгонять. Воины, давно уже рвавшиеся в бой, с ревом хлынули в пролом, как вода через прорванную плотину. Под сокрушительным натиском Рагнара и его сыновей, возглавивших атаку, наскоро выстроенная оборона защитников Тушбю рассыпалась, как карточный домик. Исход боя был предрешен.

«И все ринулись внутрь? — с тревогой подумал Виг, наблюдая за общей неорганизованной свалкой. — Никто не остался в резерве, чтобы прикрыть тылы?»

***

Поток людей увлек и его в кипящий котел деревни. И тут его осенила простая, но страшная мысль: если враг подготовил засаду в лесу за деревней и сейчас ударит с тыла, отрезав их от пролома, а затем подожжет дома... Все они, более тысячи человек, окажутся в ловушке, словно крысы, и будут сожжены заживо!

«Полный бардак и отсутствие элементарной тактики, — с горечью констатировал он. — Рано или поздно это закончится катастрофой».

Пока он размышлял, как можно было бы исправить ситуацию, слева на него метнулась тень. Виг инстинктивно, почти не глядя, рванул щит навстречу угрозе и тут же, из-под его прикрытия, нанес короткий, точный удар мечом по ноге нападавшего. Мгновенно выдернув клинок, он отскочил на полшага и, пока тот с криком падал, теряя равновесие, вонзил острие ему прямо в горло.

— Нет!

В следующий миг на него с пронзительным воплем бросилась женщина, возможно, жена или сестра только что убитого. Из-за разницы в росте и силе Виг просто отшвырнул ее своим тяжелым щитом, как щепку, а когда она упала, добил одним безжалостным ударом.

По совести, атака по ногам не считалась самым доблестным приемом, но Вигу сейчас было не до рыцарских условностей. Ему не хватало опыта для красивого фехтовального поединка, и он мог полагаться лишь на жестокую практичность и хитрость.

«Согласно данным, которые я помню, средний рост взрослого мужчины в эпоху викингов составлял около 170 см, — мелькнула у него в голове отвлеченная мысль. — Мне еще нет шестнадцати, а я уже почти такого же роста. Если я буду хорошо питаться и тренироваться, то за пару лет могу перерасти многих. Для сравнения, в земледельческой Британии, где простолюдины редко видели мясо, средний рост был около 165 см. Физическое преимущество — уже половина победы в рукопашной».

Он твердо решил есть как можно больше и тренироваться до изнеможения. Раз уж Рагнар предоставил ему такую возможность, глупо ей не воспользоваться. Сила тела была валютой выживания в этом жестоком мире.

Через несколько минут, пробираясь сквозь хаос грабежа и резни, Виг добрался до длинного дома Борга. Внезапно его окликнул Ивар, с ног до головы залитый чужой кровью, его лицо было искажено гримасой нечеловеческой ярости.

— Ты видел Борга? Где эта свинья прячется?

— Нет, — честно ответил Виг. — Я видел лишь пару его воинов. Никого в доспехах вождя.

Видя это дьявольское, одержимое существо, Виг не испытывал ни малейшего желания вступать с ним в долгий разговор.

— А он не мог переодеться в простолюдина и сбежать еще в начале? — предположил он, чтобы отвязаться.

Словно осененный этой мыслью, Ивар с окровавленным мечом в руке ринулся к конюшне. Там он нашел лишь дрожащего от страха раба, который, заикаясь, подтвердил догадку Вига: Борг, накинув простой плащ, в самом начале боя смешался с толпой своих же людей и бежал из деревни.

Узнав, что враг бежал столь бесславно, Рагнар и его сыновья хотели было немедленно броситься в погоню, но их остановил властный жест конунга Эрика.

— Рагнар! — сказал он, и в его голосе звучала steel. — Мы готовим величайший поход в памяти наших предков. И твой опыт, и твои знания путей нам нужны как воздух. Послушай мое предложение: я и шестеро других вождей соберем двадцать фунтов серебра в качестве награды за голову Борга. Наемники и охотники за головами отыщут его быстрее, чем ты со своей яростью. Что скажешь?

На словах это звучало как предложение, но в интонации сквозила непреклонность. Шестеро других знатных мужей молча встали за его спиной, их молчаливая солидарность была красноречивее любых угроз.

И тут, неожиданно для всех, первым остыл пылавший яростью Ивар.

— Отец, — сказал он, и его голос был холоден и остр, как лед. — Ты отправляйся с ними к берегам Британии. А я с Бьёрном и горсткой верных людей продолжу охоту. Даже если этот трус спрячется в самых темных дебрях Йотунхейма, я вытащу его оттуда за бороду и сломаю ему хребет!

Он резко обернулся к своим воинам. — Кто из вас готов преследовать эту бегущую крысу до края света?

Произошла небольшая заминца, воины переглядывались. И тогда Виг, повинуясь внезапному, необъяснимому импульсу, шагнул вперед.

— И меня посчитайте, — сказал он твердо.

Его неожиданная решимость вдохновила остальных. Вскоредобровольцев набралось человек десять — крепкий, сплоченный отряд охотников.

Их поиски заняли несколько недель. Они шли по следам, опрашивали редких путников, платили за информацию. И наконец, в одном из портовых поселений на пути к Стокгольму, они напали на верный след. Местный торговец, потерев пальцами серебряную монету, сообщил, что три дня назад человек, подходящий под описание, спешно сел на корабль, отплывавший на восток, в земли таинственных русов.

Выслушав это, Ивар лишь медленно, по-волчьи осклабился. В его глазах вспыхнул холодный, неугасимый огонь.

— Хорошо, — прошипел он. — Укрылся на чужой земле. Хитрая дичь. Но даже там его не спасет. Охота только начинается.

Продав уставших лошадей за горсть потускневшего серебра и меха, отряд Ивара погрузился на нанятое речное суденышко и отплыл на восток, вглубь незнакомых земель. После нескольких дней пути, проведенных в борьбе с течением и собственным нетерпением, они достигли устья широкой, мутной реки — той самой Невы, что в далеком будущем станет колыбелью великого города. Не задерживаясь, они двинулись вверх по течению, пока не пристали к небольшой, но крепко сбитой деревушке, притулившейся у суровых берегов Ладожского озера.

Поселение производило впечатление заброшенной крепости. Его окружал частокол из толстенных дубовых бревен, высотой в два человеческих роста, почерневших от дождей и времени. Из-за острых верхушек виднелись низкие, приземистые крыши деревянных полуземлянок, с которых еще не до конца сошел грязный, слежавшийся снег. Крыши были крыты бурой, прошлогодней соломой, кое-где проросшей чахлой зеленью. Узкие, не мощенные тропинки между строениями были исковыраны глубокими следами от полозьев саней и вязкими отпечатками лошадиных копыт, заполненными талой водой. Воздух пах дымом, влажной землей и чем-то кислым — запахом бедности, знакомым Вигу и по родному фьорду.

Расспросив через Рюрика немногословных местных жителей, Виг с удивлением узнал, что здесь, в этой глуши, тоже сеяли рожь и ячмень. Но суровый климат, с его долгой зимой и коротким, капризным летом, давал урожай ненамного щедрее, чем в самой Скандинавии. Жизнь здесь была такой же борьбой за выживание.

Чтобы вырваться из тисков нищеты, самые отчаянные или предприимчивые мужики подавались в торговцы-«русы». Они скупали по окрестным селениям ценные меха — соболя, куницы, песца, набирали янтарь, добытый на побережье, и, что вызывало у Вига смутную тошноту, торговали рабами, захваченными в стычках с соседними племенами. Затем, грузив свой невеселый товар на ладьи, они отправлялись в невероятно долгое и опасное путешествие по запутанной речной сети Восточной Европы, чтобы в конце концов достичь сияющего, почти мифического Константинополя и продать все с баснословной выгодой.

Осмотрев это унылое, затерянное в лесах поселение, Виг почувствовал, как в его душе зашевелилось тревожное, холодное предчувствие. Слишком уж незначительным и бедным казалось это место, чтобы стать конечным пристанищем для такого хитрого и опасного зверя, как Борг. Неужели их цель, не задерживаясь, бежала дальше, на юг, влекомая жаждой спасения или иной, более темной целью?

Вечером того же дня, когда солнце скрылось за зубчатым частоколом, отряд собрался на грязной, утоптанной площади перед длинным домом местного вождя — таким же неуютным и дымным, как и все прочие. Ивар, его лицо было темнее грозовой тучи, выступил вперед. В свете факелов его черты казались высеченными из камня.

— Братья, — его голос был низок и хрипл, без обычной надменности. — Выкладывайте все, что у вас есть. Все монеты, все колечки, все обрезки серебра. Наш путь оказался длиннее, чем мы думали. Гораздо длиннее.

Очевидным образом, дурное предчувствие Вига нашло свое подтверждение. Их путешествие, вместо того чтобы завершиться здесь, на берегу Ладоги, только начиналось. И теперь, судя по всему, ему предстояло «прогуляться» до самого края известного им мира — до легендарного Константинополя.

В те времена путь викингов в Царьград, как они его называли, был хорошо известен лишь немногим и представлял собой настоящую одиссею. Он пролегал вверх по Неве в Ладожское озеро, оттуда — против течения по капризному Волхову, а далее — через лабиринт рек, озер и волоков на юг, к верховьям Днепра, чтобы затем, уже по его широкой спине, спуститься к Черному морю и, наконец, вдоль его западного побережья добраться до златоглавого города на Босфоре.

Чтобы справиться с этим исполинским маршрутом, Ивар, скрепя сердце, нашел проводника — купца по имени Рюрик, который уже несколько лет промышлял в этих восточных землях. Тот был типичным «варягом»: высокий, костистый, с могучей грудью и копной растрепанных, выцветших на солнце светло-рыжих волов. Его лицо, обветренное и обожженное морозами и солнцем, испещренное сетью морщин у глаз, выдавало в нем бывалого воина, променявшего боевой топор на весы торговца, но не утратившего ни капли своей грозной силы.

Перед отплытием Рюрик, скрестив на груби мощные руки, терпеливо, как отцу несмышленым детям, растолковывал своим новым спутникам суровые правила: — Запомните раз и навсегда: восточно-европейские степи и речные пути — это не ваши знакомые фьорды. Здесь другие законы, другие враги, другие опасности. Печенеги на юге, местные племена в лесах... Если хотите увидеть свои хутора снова, советую не высовываться и слушаться меня во всем.

После недолгого, но насыщенного скрытыми угрозами общения, Ивар, стиснув зубы, был вынужден признать, что Рюрик — человек того же склада, что и они, и его авторитет на этой земле неоспорим. — Договорились, — кивнул он, его взгляд говорил о готовности в любой момент разорвать это перемирие. — Пока мы в пути — командуешь ты. Но как только ступим на землю Константинополя — наши дороги расходятся. Мы не будем мешать твоим барышам, а ты не лезь в нашу расправу.

Закупив у местных за бесценок тюки драгоценных шкурок песца и мешочки с янтарем, Рюрик объявил о немедленной отправке.

Теперь на его широком, но тесном торговом судне было пятнадцать душ: сам Рюрик, его четверо верных, молчаливых слуг и десять мстителей Ивара — все как на подбор крепкие, закаленные в боях мужчины. По семь гребцов с каждого борта устроились на уключинах, а сам хозяин корабля встал к мощному рулевому веслу на корме, его взгляд был прикован к реке.

Под его негромкими, но властными командами торговое судно, тяжело груженное, продолжило свой путь вверх по реке, пока не достигло берегов обширного озера Ильмень. Здесь, на его берегу, стоял городок под названием Новгород — шумный, грязный, но невероятно оживленный узел, где пересекались пути варягов, славян, финнов и прочих народов. Воздух гудел от говора на десятке наречий, улицы кишели народом, а с торговых рядов неслись зазывные крики продавцов, расхваливавших свой товар.

Увидев это кипение жизни, Рюрик потянулся, и его могучее тело издало сухой хруст. Он выдохнул, и на морозном воздухе повисло густое облако пара. — Отдохнем здесь пару дней, братья. Копим силы. Дальше путь будет не в пример труднее. Нас ждут волоки.

Два дня пролетели в суматохе Новгорода незаметно. Запаслись провизией, починили снасти. И вот торговое судно снова заскользило по воде, уходя на юг, вниз по течению очередной незнакомой реки. Однако вскоре его плавный ход прервался, киль с противным скрежетом задел о подводную преграду, и судно, кренясь, остановилось на мелководье.

— В чем дело? Что случилось? — послышались тревожные голоса.

Виг обернулся к корме и увидел, как Рюрик, не проявляя ни малейшего удивления, начинает откреплять рулевое весло, а своим людям коротко приказывает убирать и свертывать парус.

Вскоре Рюрик велел всем высаживаться на илистый берег и объявил то, чего все подсознательно боялись: — Волок. Дальше река не пускает. Тащить будем по суше.

Он, не теряя времени, указал на густой лес, подступавший к самой воде. — Рубите прямые и крепкие деревья! Будем делать катки!

Задача, поставленная перед ними, оказалась адски тяжелой. Чтобы не повредить обшивку днища о камни и корни, под киль судна приходилось постоянно, по мере его движения, подкладывать срубленные и очищенные от сучьев бревна, создавая некое подобие скользких, ненадежных рельсов.

***

Часть людей, взвалив на плечи толстые, смоленые канаты, тянула судно вперед, как запряженная волынями телега. Остальные, в том числе и Виг, должны были, обливаясь потом, переносить освободившиеся сзади бревна и снова, с трудом засовывая их под нос корабля, создавать для него путь. И так раз за разом, ярд за ярдом.

Все, что чувствовал Виг в те бесконечные дни, — это всепоглощающая, животная усталость, въедавшаяся в кости и мышцы глубже грязи.

Подъем затемно, до шести утра, наспех проглоченная похлебка или кусок вяленого мяса — и сразу за работу, под аккомпанемент ругани и скрипа дерева по дереву. Короткий, слишком короткий перерыв в полдень, чтобы заглушить спазмы в желудке, — и снова каторжный труд до самого вечера, пока последние лучи солнца не тонули в лесной чащобе. За целый день изнурительной работы им удавалось преодолеть всего каких-то четыре километра — медленнее, чем ползла бы по земле старая черепаха.

Иногда на их пути встречался крутой, заросший склон. Тогда приходилось сооружать примитивные блоки и полиспасты, и всем вместе, с надрывными криками, поднимать многотонное судно вверх, рискуя сорвать его и покалечиться.

Единственной удачей в этом аду было то, что Ивар, Нильс и остальные его спутники оказались первоклассными охотниками. Пока одни тянули корабль, другие уходили в лес и почти всегда возвращались с добычей — оленем, кабаном, глухарями. Лишь это обильное, жирное мясо, жарившееся по вечерам на кострах, давало их телам достаточно сил, чтобы не сдаться окончательно.

Виг уже потерял счет времени. Его разум постепенно цепенел, превращаясь в подобие механизма, знавшего лишь две команды: «тащи» и «подкладывай». И вот однажды, когда он, почти не глядя, волок очередное бревно, пейзаж перед его глазами резко и величественно переменился.

Лес внезапно расступился. Под лучами уже по-весеннему теплого солнца простиралась бескрайняя, покрытая молодой травой степь. А там, где она подходила к воде, спокойно и мощно текла широкая, полноводная, незнакомая река. Она казалась огромной после тесных лесных проток. Над ее блестящей на солнце поверхностью кружили с пронзительными криками стаи птиц, словно приветствуя путников и поздравляя их с завершением этого изнурительного этапа пути.

— Так это и есть Днепр? — прошептал кто-то сзади, и в его голосе слышалось почти религиозное чувство. — Всевышние боги, наконец-то это кончилось.

Виг, бросив бревно, подбежал к самому краю воды и застыл, глядя на свое отражение. Из воды на него смотрел незнакомец: заросший щетиной, исхудавший, с впалыми щеками, испачканный землей и смолой. Он поднял руки — ладони были покрыты засохшей кровью и свежими, сочащимися мозолями. И на мгновение его охватило чувство такого облегчения, будто он чудом вырвался из лап самой смерти.

С лихорадочной поспешностью, словно боясь, что река исчезнет, они установили на место руль, натянули парус и все вместе, с общим усилием, столкнули тяжелое судно с пологого берега обратно в воду. Один за другим они попадали на привычную, покачивающуюся палубу. И в тот миг, когда течение мягко подхватило корабль и понесло его, все тревоги, вся усталость, вся горечь будто ушли куда-то глубоко. Мир вокруг — широкая река, высокое небо, бескрайняя степь — казался невероятно прекрасным.

Дав им несколько минут насладиться этой иллюзией покоя, Рюрик, стоявший на корме, прокашлялся. В его голосе звучала непростая смесь сочувствия и деловой необходимости.

— Братья, эм-м… есть одна маленькая деталь, о которой я вас не предупредил. Вообще-то… нам еще предстоит проделать это еще семь раз.

Семь раз!

Семь раз тащить корабль по суше!

У Вига, у этого человека из будущего, терпение, и без того истощенное, лопнуло окончательно.

— Судно идет по Днепру до самого Черного моря! — почти взревел он, повернувшись к Рюрику. — Зачем, скажи на милость, нам снова вылезать на берег?! Ты что, издеваешься над нами?!

Не только он — даже обычно сдержанный Ивар и остальные его воины, чьи жизни состояли из тягот и лишений, не смогли сдержать потока горькой, отчаянной ругани. Все эти дни они вкалывали, как рабы, тяжелее любой вьючной скотины, и мысль, что этот ад повторится еще не раз, была невыносима.

— Спокойно, спокойно! — поспешно поднял руки Рюрик, видя, что ситуация вот-вот выйдет из-под контроля. — Я не для вашей пытки это затеял! На Днепре есть семь порогов! Семь! С такими стремнинами и подводными скалами, что ни одно судно, даже самое крепкое, не рискует через них проходить! Приходится обходить по берегу! Увидите их сами — и сами все поймете!

***

Пять дней они плыли вниз по течению, наслаждаясь относительным покоем. Но не успели их мышцы как следует отдохнуть, а души — воспрянуть, как судно подошло к тому, что Рюрик назвал первым днепровским порогом.

Картина, открывшаяся их взорам, была поистине апокалиптической. Некогда широкая, спокойная река здесь сжималась, словно в тисках. Берега, сложенные из темного камня, вздымались над водой более чем на десять метров, образуя мрачные, неприступные стены. А посреди этого узкого коридора, разрывая мощное течение на клочья бешеной пены, торчали из воды десятки острых, черных, как зубы чудовища, скалистых рифов. Грохот бушующей воды был оглушителен, а сам вид этого места внушал первобытный ужас.

— Видите теперь? — перекрывая шум, крикнул Рюрик. — Я вас не обманывал! Никто и никогда не ходил здесь на судне! Только волок!

Он умело причалил к более пологому западному берегу. Увидев эту картину воочию, Виг и остальные разом притихли. Все возражения, вся ярость ушли, сменившись мрачным, покорным принятием своей судьбы. Молча, с лицами, похожими на каменные маски, они взялись за топоры и снова принялись рубить деревья, готовя катки для нового, бесконечно ненавистного волока.

И снова заскрипели бревна, снова натягивались, как струны, канаты, снова ныли спина и руки. Перетащить судно, спустить на воду, плыть по течению несколько дней, добраться до следующего ревущего порога, снова выйти на берег…

После нескольких таких циклов, когда тело и дух достигли предела человеческих возможностей, терпение Вига было исчерпано дотла. Его мир сузился до трех состояний: перетаскивание судна, сон и еда. Это было в десятки раз тяжелее, чем самая изнурительная работа от зари до заката на его хуторе.

«Один всемогущий, — мысленно стонал он, в очередной раз упираясь плечом в скользкое бревно, — да это же не жизнь, а самый настоящий ад! Неужели нельзя как-то иначе… Неужели нет другого пути?»

Пока его разум, отчаянно ища спасения, обращался к богам, которых он не знал, раздался короткий, свистящий звук, резко врезавшийся в гул реки. Что-то острое и быстрое вонзилось в землю у самых его ног, с сухим шуршанием рассекая стебли травы. Это была стрела. Ее оперение, сделанное из орлиных перьев, все еще мелко подрагивало, словно жалящая оса.

**Нападение!**

Мысль, острая и холодная, как сталь, пронзила сознание Вига, едва он услышал зловещий свист. Он инстинктивно рванул вверх свой тяжелый, обтянутый кожей щит, и в тот же миг в его центр, с глухим, яростным стуком, вонзилась стрела, оставив в дереве зияющую трещину. Взгляд, метнувшийся поверх края щита, застыл на далеком лугу. Там, словно порождение самой степи, застыла дюжина всадников. Силуэты их были угловаты и стремительны, сливаясь со спинам низкорослых, мохнатых лошадей. В руках они сжимали короткие, с мерзким изгибом луки, на головах красовались остроконечные войлочные шапки, а из-под них, смешно и пугающе, свисали грязные, перевитые жирными косички. Печенеги.

Ивар, с рычанием выхватывая свой лук из груды снаряжения на судне, уже натягивал тетиву, его глаза сузились до щелочек, готовые извергнуть смерть. Но железная рука Рюрика легла на его локоть, останавливая выстрел.

— Стой! Не убивай! Только отгони! — его голос был сдавленным и срочным. — Это печенеги, степные шакалы! Прольешь кровь одного — они позовут сородичей, и тогда у следующего порога нас будет ждать целое племя! Они устроят засаду, и мы все станем удобрением для этого чертополоха!

— Значит, мы должны терпеть их укусы, как побитые псы, и не отвечать?! — прошипел Ивар, его лицо исказилось от унижения. Но суровая логика выживания перевесила ярость. Стиснув зубы до хруста, он опустил лук и, целясь в пыльную землю у копыт кочевников, выпустил стрелу. Та вонзилась в грунт в метре от переднего всадника, подняв облачко пыли.

Несколько томительных минут длилось это немое, напряженное противостояние. Стрелы с обеих сторон свистели в воздухе, но больше для устрашения, чем для убийства. И, казалось, степняки, поняв, что легкой добычи не будет, начали понемногу отходить, их кони пятились задом, сохраняя угрожающую позу.

И в этот миг, когда уже пахло относительной безопасностью, из чащи леса позади кочевников, с противоположного берега, вылетела одна-единственная стрела. Она пролетела сотню метров с такой невероятной, почти неестественной точностью, что пронзила узкую прорезь между шлемом и кольчугой одного из всадников и вонзилась ему прямо в глаз. Стрела вошла так глубоко, что лишь оперение торчало наружу. Всадник, не издав ни звука, замертво свалился с седла.

Судя по его одежде — добротная, хоть и потрепанная кольчуга поверх расшитого кафтана, — статус этого человека был куда выше, чем у простого степного разведчика.

— Кто стрелял?! — в ужасе выдохнул Рюрик, его лицо побелело. Взгляд, метнувшийся по своим, нашел виновника. Это был Нильс, только что вернувшийся с охоты, с парой подстреленных уток за поясом. Он стоял, самодовольно выпрямившись, и с гордым видом похлопывал по луку.

— Видали?! — ликующим голосом крикнул он товарищам. — Вот это я называю выстрелом! Сквозь сотню шагов, между шлемом и броней! Моему мастерству позавидует сам Улль! Никакое железо не спасет от моей стрелы!

Торжествующий крик Нильса был заглушен пронзительными, полными скорби и ярости воплями, донесшимися с того берега. Печенеги столпились вокруг тела своего вождя или знатного воина. Рюрик смотрел на них, и на его лице застыла улыбка, более страшная, чем гримаса отчаяния — улыбка человека, видящего неминуемую гибель.

— Вот и все, — прошептал он, и голос его был пуст. — Нам конец. Мы подписали себе смертный приговор.

Нильс, наконец осознав чудовищность своей ошибки, забеспокоился. Он почесал затылок, пытаясь найти хоть какую-то надежду.

— Может... может, они испугаются моей меткости? Или... или мы успеем проскочить эти земли, пока они собирают родичей?

— Что сделано, то сделано, — резко оборвал его Ивар, собрав вокруг себя товарищей. — Теперь некогда лить слезы. Разводите костер, готовьте мясо. Поедим, отдохнем малость и с первым светом — в путь. Будем идти и днем и ночью, чтобы как можно скорее миновать эту проклятую степь.

Ощущая невидимую, но тяжелую, как свинец, угрозу, нависшую над ними, все забыли об усталости. Они двигались с лихорадочной поспешностью, их нервы были натянуты до предела. Обойдя четвертый порог, они почти бегом спустили судно на воду и поплыли к пятому, самому опасному, по словам Рюрика.

Вытащив судно на западный берег, Рюрик надолго замер, вглядываясь в бескрайнюю, безжизненную на вид степь, простиравшуюся до самого горизонта. Он сжал в потной ладони амулет — маленькое серебряное кольцо с рунами.

— Один Всеотец, — прошептал он, и в голосе его звучала несвойственная ему мольба. — Владыка Воинов, пронеси нас невредимыми через это испытание. И мы принесем тебе богатейшие дары, клянусь своим мечом.

Помолившись по очереди Одину, Фригг, Тору и даже Локи, Рюрик обернулся к своим спутникам. Лица у всех были серьезны. Никто не говорил лишних слов. Они молча натянули на себя кольчуги и чешуйчатые доспехи, взяли в руки щиты. Тяжелая броня, обычно вызывавшая ворчание, сейчас казалась единственным спасением.

Солнце стояло в зените, паля нещадно. Торговое судно, похожее на раненого зверя, снова поползло по импровизированным каткам, оставляя за собой глубокую борозду в выжженной траве. Внезапно, вдалеке, с юга, с того самого пологого склона, что манил своей доступностью, в небо, с оглушительным, тревожным гомоном, взметнулась огромная стая птиц. Рюрик, не раздумывая, рухнул на землю и прижал ухо к раскаленной почве. И сквозь гул в ушах он услышал это — нарастающий, как гром приближающейся грозы, топот. Не десятка, а сотни копыт.

— Бросайте все! Товар, снаряжение! Бежим к лесу! — закричал он, вскакивая на ноги, и в его глазах, полных отчаяния, отразилась надвигающаяся лавина.

С южного склона, как черная река, хлынула орда всадников. Они неслись молча, если не считать диких, нечеловеческих воплей, вырывавшихся из их глоток, — звуков, от которых кровь стыла в жилах. Викинги, поняв, что стоять бесполезно, бросились наутек, к спасительной березовой роще на западе. Это был не организованный отход, а паническое, животное бегство.

В своем тяжелом чешуйчатом доспехе Виг, задыхаясь, бежал последним. Он влетел в прохладную, густую тень леса, споткнулся о корень и, едва удержав равновесие, прислонился к шершавому стволу березы, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось, готовое вырваться из груди.

И тут до него дошло. Лес был неестественно тих.

«Постойте... а где все?»

Он метнул взгляд вокруг. Ни Ивара, ни Бьёрна, ни других. Лишь смятая трава и обломанные ветки указывали на то, что здесь недавно промчалась группа людей. Его товарищи, опытные и быстрые, растворились в лесной чаще, забыв о том, кто шел позади. Предательства в том не было — лишь инстинктивная, волчья жажда выживания, где каждый за себя.

Не успел он мысленно выругаться, как с опушки, откуда они только что ворвались, донесся треск сучьев и те же самые гортанные крики. Эти степные дьяволы не сдавались! Бросив лошадей, они, легкие и быстрые, преследовали их пешими, в их родной стихии — в лесу!

«Какое безумие! Полное, абсолютное безрассудство!»

Виг, спотыкаясь о валежник и хлесткие ветки, побежал вглубь чащи. Но тяжелый доспех, невыносимая усталость от волоков и бега сделали свое дело. Легкие горели огнем, ноги стали ватными. Он был вынужден остановиться, прислонившись спиной к огромному, покрытому мхом дубу, пытаясь хоть глоток воздуха вдохнуть полной грудью.

В следующее мгновение из густого кустарника слева, словно призрак, выскочил печенег. Он был одет в потрепанную, засаленную овечью шубу, а в его руке поблескивала кривая, как месяц, сабля. Типичный воин из низов, голодный на добычу и кровь.

***

Не прошло и нескольких секунд, как со всех сторон, из-за деревьев, из-за валежника, послышался шорох и топот. На глазах у Вига, из последних сил сжимавшего рукоять меча, из чащи один за другим появлялись кочевники. Их лица, испещренные ветром и солнцем, были перекошены ненавистью и жаждой мести. Дикие, гортанные крики сливались в оглушительный хор, от которого звенело в ушах.

«Значит, все? Это конец? Здесь, в этой богом забытой чащобе?»

Он поднял голову, и сквозь кружево листвы увидел нескольких черных воронов, с карканьем описывавших над ним круги, словно приветствуя скорый пир. И вдруг, эта картина, это ожидание смерти, вызвало в его душе не страх, а яростный, всепоглощающий гнев. Нет. Он не умрет так, как скот. Он заберет с собой в царство Хель как можно больше этих степных шакалов.

Печенег слева, тот самый в овечьей шубе, с воинственным кличем замахнулся саблей. Виг, почти не глядя, выбросил щит навстречу удару. Лезвие со скрежетом впилось в дерево и кожу. И в тот же миг, используя открывшуюся брешь, Виг сделал короткий, мощный выпад, вонзив свой железный меч под ребра противнику. Тот хрипло ахнул, и горячая, темная кровь хлынула на мох.

Еще двое, вооруженные бронзовыми кинжалами, метнулись справа. Один удар он принял на щит, от которого кинжал отскочил со звоном. Второму, наносившему укол в бок, он успел отсечь кисть с зажатым оружием. Отрубленная ладонь с глухим шлепком упала на ковер из прошлогодней листвы.

В тот же миг кривая сабля обрушилась на него сзади, со всей силой. Удар пришелся точно в спину, но на пути стали прочные железные чешуйки его доспеха. Лезвие, со скрежетом соскользнув по металлу, оставило лишь глубокую царапину, не причинив вреда.

Виг, почувствовав удар, резко развернулся на каблуках и, используя инерцию, нанес широкий, сокрушительный горизонтальный удар. Меч, словно косарь, без труда вспорол глотку нападавшему. Фонтан алой крови брызнул ему в лицо, залив глаза, губы. Мир на мгновение погрузился в багровый, соленый и липкий туман.

И в этот миг, в шаге от смерти, с ним случилось нечто. Он не просто обрел новую жизнь — он прорвался сквозь невидимую завесу. Паника, страх, усталость — все куда-то испарилось. Его сознание стало кристально ясным, а тело — послушным и легким. Он вдруг заметил, что движения врагов, еще недавно такие стремительные, теперь казались замедленными, неуклюжими, полными очевидных, зияющих брешей.

Он не думал. Он действовал. Вспышка клинка в глазах противника — и его рука уже парировала удар. Шаг в сторону, использование ствола дерева как укрытия, короткий, экономичный выпад — и еще один враг, хрипя, оседал на землю. Он вошел в то самое, почти мифическое состояние «потока», когда мечник и его меч становятся единым целым, а время течет иначе.

Десятый печенег, схватившись за горло, из которой сочилась алая пена, беззвучно рухнул. Оставшиеся четверо остановились. В их глазах, еще недавно полных ярости, теперь читался животный ужас. Этот северный варвар в железной скорлупе оказался не просто воином. Он был неуязвимым, кровожадным демоном, вышедшим из самых кошмарных легенд их племени.

Ими овладело одно-единственное желание — бежать. Переглянувшись, они, словно по команде, швырнули в него свои кинжалы и сабли, развернулись и кинулись прочь, растворяясь в лесной чаще.

Один из бронзовых кинжалов, беспомощно вращаясь в воздухе, ударил Вига плашмя по железному шлему с глухим, унизительным стуком. Он не только не причинил вреда, но и сам, жалко изогнувшись, сломался.

— Доспехи... у этих северных дьяволов! Слишком крепкие! Бежим! — донесся до Вига их испуганный, отчаянный крик, уже теряющийся вдали.

Бой окончился так же внезапно, как и начался. Лучи заходящего солнка, пробиваясь сквозь листву, золотистыми бликами легли на лужи крови, на тела, на его окровавленные доспехи. Виг стоял, тяжело дыша, опираясь на меч. Воздух был густым и сладковатым от запаха смерти. Он нашел у одного из трупов кожаный бурдюк, откупорил его и залпом выпил вонючий, кислый кумыс, не обращая внимания на вкус.

Над ним, на ветках, уже собралась огромная, возбужденная стая воронов. Они каркали, перелетали с места на место, словно благодаря его за щедро накрытый вечерний пир.

Вскоре, идя на шум и запах крови, вернулись его товарищи. Увидев это поле битвы, усеянное телами, и Вига, стоящего среди них, как древнее божество войны, Ивар свистнул. На его лице впервые за долгое время появилось неподдельное, почти уважительное восхищение.

— Вот это да... — медленно произнес он. — Похоже, эта кровавая баня наконец-то разбудила в тебе зверя. Поздравляю, мальчик. Теперь ты стал воином.

Но на лице Вига не было ни торжества, ни радости. Он стоял, глядя на свои окровавленные руки, с выражением глубокого, почти философского недоумения.

— Сложно сказать, — тихо ответил он, его голос был хриплым от напряжения. — Не думаю, что это я вдруг стал сильнее. Скорее... скорее, они стали слабее. Их движения... будто замедлились. Стали какими-то... неуклюжими.

Часть 2

Тяжелая, дружеская длань Ивара легла на плечо Вига, сжимая его с молчаливой силой, в которой читались и гордость, и усталость.

— Не зря я потратил столько сил, вкладывая в тебя искусство меча, — голос Ивара прозвучал низко и с оттенком удовлетворения, заглушая шум ночного леса. — Может, сразимся как-нибудь? Проверим, чему ты научился.

— Нет уж, спасибо, — Виг мягко, но твердо высвободился из-под его руки. — В этом нет нужды.

Даже пережив недавнюю кровавую сечу, он не обольщался насчет своего мастерства. Он не чувствовал себя равным лучшим бойцам и считал вызов на поединок пустым бахвальством, недостойным воина.

***

Пересчет оказался безрадостным. От былой дюжины дружинников и слуг осталось лишь двенадцать теней у потухающего костра. Один из верных слуг Рюрика нашел свой конец, сраженный стрелой, что пришла из темноты, а двое ополченцев пали в яростной, короткой схватке с кочевниками, успев перед смертью забрать с собой в Валгаллу нескольких врагов.

Цена, заплаченная нападавшими, была куда страшнее — двадцать пять бездыханных тел остались гнить в лесной чаще. Но ярость, вызванная таким разгромом, требовала выхода. В отместку степняки обчистили их ладью, забрав драгоценные меха и янтарь, а затем предали судно огню. Языки пламени жадно лизнули просмоленные доски, уничтожив последнюю надежду отряда на спасение речным путем.

— Проклятые трусы! — Ивар, сжимая рукоять меча до побеления костяшек, предложил дерзкий план: выследить отступающих и под покровом ночи угнать их табун. — Пусть пешком бредут по своей проклятой степи!

— Не лучшая идея, — голос Рюрика прозвучал устало, но непререкаемо. Он стоял, глядя на догорающие уголья костра. — На открытой местности их конницы нам не пережить. Мы — волки в лесу, а не на равнине.

С этими словами он тяжело опустился на землю, уставившись в пламя. Морщины на его лице залегли глубже в свете огня. Он думал долго, а вокруг повисла тягостная тишина, нарушаемая лишь треском углей. Наконец, он поднял голову, и в его глазах зажегся огонек решения.

— Нужна помощь со стороны. К юго-западу, в двух днях пути, есть селение русов. Их вождь мне обязан. Сначала найдем у них укрытие, отдышимся.

— Ты так долго колебался, — Ивар прищурился. — Не доверяешь этому долгу?

Рюрик горько усмехнулся. — Два года назад я спас ему жизнь. В благодарность он предложил мне руку младшей дочери, но я отказался. Девушка была юна, а я не искал новых уз. Теперь, когда я приду к нему с протянутой рукой, боюсь, от этого брака мне уже не отвертеться. Придется платить по старым счетам.

***

Рюрик не солгал. Когда его высокая, узнаваемая фигура показалась у частокола поселения, среди его обитателей поднялась настоящая буря. Вождь, могучий муж с окладистой рыжей бородой, лично выбежал навстречу, обнял Рюрика как брата и с почетом провел их в свой длинный дом, пахнущий дымом, кожей и воском.

Пир был щедрым: на грубых дубовых столах появился пшеничный хлеб, белый и пышный, политый густым, темным медом. Для воинов, привыкших к ржаным лепешкам и вяленой рыбе, это была неслыханная роскошь. Виг, сидя на медвежьей шкуре, чувствовал себя неловко от такого гостеприимства.

Он наклонился к Рюрику, сидевшему рядом. — Мы всего лишь кучка викингов, просивших пристанища. Зачем такая щедрость? У них ведь нет лишнего.

Рюрик осушил свой рог с медовухой до дна и, громко икнув, отставил его. — Ик! Не делай такое лицо, мальчик. В этих землях чернозем рождает пшеницу, а леса полны меда. Жизнь тут сытнее, чем в наших скалистых фьордах. Иначе с чего бы столько наших сородичей каждый год оседают здесь?

Слова его запали в душу. Виг вспомнил отрывки из знаний, хранившихся в его памяти. Племена русов здесь, в бескрайних равнинах, долгое время находились под сильным влиянием северных пришельцев. Связи крепли, переплетались, и вскоре, в середине этого самого IX века, должно было родиться первое государство русов. И первым его правителем, если верить истории, станет викинг… кажется, его будут звать…

Рюрик.

Имя прозвучало в голове Вига как удар грома. Он посмотрел на своего спутника, который с хмурым видом доливал себе медовуху, и в душе его что-то перевернулось.

***

Мыслями Виг унесся далеко, выстраивая тактические схемы против конных лучников. Пешие лучники в обороне… артиллерия… Но уровень металлообработки в этом мире был слишком примитивен для пушек. Почти полчаса он потратил на размышления, пока не пришел к выводу: единственный шанс — это таранный удар тяжелой конницы, способной ценой собственных потерь прорвать и смешать строй, чтобы затем легкая кавалерия могла довершить разгром.

Его размышления прервал Ивар, подбежавший с сияющими глазами. — Виг, мы разбогатели! Эти разбойники ограбили шесть караванов, и вся добыча свалена в одном шатре! Рюрик прикинул — чтобы вывезти все, понадобится три драккара! Мы будем плавать в золоте!

Виг последовал за ним. В большом походном шатре на земле были грубо навалены белоснежные горностаевые и песцовые меха. Но от долгого и небрежного хранения почти четверть из них пришла в негодность: одни покрылись плесенью, другие были испещрены дырами от зубов голодных грызунов.

— Это еще цветочки, — Ивар, не скрывая азарта, повел его в соседний шатер, явно принадлежавший вождю разбойников, и указал на дубовый ящик, припрятанный в темном углу. Внутри, поблескивая на солнце, лежали куски необработанного янтаря, заполнившие половину объема.

Виг взял самый крупный самоцвет, размером с куриное яйцо, и поднес к луче солнца, пробивавшемуся сквозь дыры в пологе. Камень был теплым, почти живым, с мягким медовым свечением. За такую диковинку в любом порту дали бы целое состояние. Но на дне ящика его ждала другая находка — простое серебряное кольцо. Перевернув его, Виг увидел тонкую, почти стертую гравировку на незнакомом языке.

Позже, когда пленных доставили в поселение русов, Виг нашел одного старца, знавшего грамоту, и попросил перевести надпись. — Это греческие письмена, — пробормотал старик, щурясь. — Здесь имя… Варда.

«Варда… — мысленно перебрал Виг обрывки исторических знаний. — Был ли в летописях такой человек?»

На допросе пленные, сломленные угрозами, подтвердили догадку: полгода назад они напали на караван путешественников и перебили всех. Предводителя, грека, охраняла дюжина наемников-русов.

Внутри Вига все сжалось от тревожного предчувствия. Он поспешно спросил о судьбе вещей, принадлежавших греку. Один из пленных, худой и испуганный, равнодушно, с плохо скрываемой трусостью, ответил: — Было какое-то письмо… на непонятном языке. Вождь не стал разбираться, швырнул его в костер и сжег.

— Сжег? — не поверил своим ушам Виг.

Он допросил еще нескольких пленных по отдельности, но все как один твердили одно и то же. История с письмом зашла в тупик, и пришлось отложить ее, занявшись более насущным — дележом добычи.

***

Добыча в этом походе была баснословной. К тому же, отряд избавил племя русов от заклятых врагов, и вождь был настолько доволен, что оставил себе лишь лошадей да овец, а все захваченные меха и янтарь великодушно уступил гостям. Вдобавок он пообещал построить для них три крепких речных судна и выделить пятнадцать гребцов для помощи в пути.

Среди своих воины решили поделить все честно, поровну.

— Мой старый верный клинок сломался в той схватке, — подняв рог, объявил Ивар. — Слышал, на востоке куют лучшие стали. Присмотрю себе новую секиру, что будет петь в бою.

— А я слышал, в самых дальних землях Востока ткут волшебную ткань, шёлк, — мечтательно сказал молодой Нильс. — Легче облака и нежнее лепестка. Привезу его принцессе Еве, она должна это оценить.

Он был безнадежно влюблен в Еву, младшую дочь конунга Эрика, и надеялся, что диковинный подарок откроет ему путь к ее сердцу.

Разговоры становились все громче, рога опустошались и наполнялись вновь. Рюрик, заметив, что Виг все это время молчал в тени, решил, что тот строит романтические планы, и поддел его с ухмылкой: — Ха-ха, задумался о белокожей красавице-рабыне? Денег на приданое одолжить?

— Нет, — тихо ответил Виг, не отрывая взгляда от огня. — Я думаю о цели нашей погони. О Борге.

Проделав путь через пол-Восточной Европы, он чувствовал себя измотанным до предела — и телом, и духом. Как найти одного человека в величайшем городе мира, в Константинополе, где живут сотни тысяч? Без помощи властей это казалось невозможным.

***

Следующие два месяца прошли в редком, почти непривычном спокойствии. От скуки Виг даже попробовал научиться у Нильса стрельбе из лука, но, к своему разочарованию, обнаружил, что его талант в этом деле куда скромнее, чем в фехтовании. После недели бесплодных попыток попасть в мишень он с досадой забросил лук.

В июле, когда солнце стало палить нещадно, а Днепр разлился, набравшись полноводной мощи, они снова тронулись в путь. Плавание вниз по течению было быстрым и легким, и вскоре груженые суда без приключений достигли устья великой реки.

Перед ними расстилалась темная, почти черная водная гладь.

— Какая мрачная вода, — пробормотал Виг, стоя на носу. — Неудивительно, что его зовут Понт Аксинский, Негостеприимное море. А теперь — Чёрное.

Он наклонился и опустил руку в прохладную, плотную воду, взболтав ее. Затем, по окрику кормчего, взялся за весло, и они направили суда к видневшемуся на горизонте поселению для последней перед большой дорогой стоянки.

Перед самым входом в гавань Рюрик, собрав всех, сурово наставлял: — Греки построили тут на северном берегу несколько своих факторий для торговли хлебом, медом и рабами. Правил у них — туча. Ведите себя смирно, не ищите приключений на свою голову.

***

Сойдя на берег, Рюрик, изображая из себя заезжего купца, сумел договориться с портовым чиновником, подкрепив слова звонкой монетой. Вскоре у него на руках были все нужные пропускные грамоты.

— Отплываем через два дня на рассвете, — объявил он, возвращаясь к команде. — Так что не проспите отплытие из-за вчерашней попойки.

Едва он закончил, как отряд рассыпался по узким улочкам портового городка.

Виг неспешно бродил по поселению, с интересом изучая чуждую архитектуру. Улицы здесь пересекались под прямыми углами, а дома были сложены из грубого камня и обожженного кирпича. Проходя мимо стройки, он замер, увидев, как рабочие замешивают раствор.

«Любопытно», — подумал он.

Достав из-за пазухи англосаксонскую серебряную монету, он с помощью долгих и выразительных жестов сумел получить у мастера-каменщика разрешение просто понаблюдать.

— На кой ляд северному варвару сии премудрости? — тот лишь пожал плечами, но, блеснувшая серебром монета заставила его махнуть рукой. — Смотри, если охота.

Процесс был прост: негашеную известь гасили водой, затем смешивали с щебнем, речным песком и каким-то сероватым порошком, название которого Вигу было неизвестно.

«Вероятно, пуццолан, вулканический пепел», — сделал он мысленную пометку. Молча запомнив пропорции, он кивнул мастеру в знак благодарности и покинул стройплощадку.

В центре поселения его взгляд привлекло самое высокое и величественное здание — церковь, увенчанная характерным для византийцев парусно-сводчатым куполом. Увидев, что монахи у входа не прогоняют его, Виг с благоговейным любопытством вошел внутрь.

Его поразило убранство: стены сверкали сложными цветными мозаиками, набранными из смальты, где преобладали глубокие синие и сияющие золотые тона. Солнечный свет, проникая через узкие окна в барабане купола, отражался в этом золоте, наполняя пространство осязаемым, почти божественным сиянием.

«Вот оно… наследие тысячелетней империи», — с почтительной завистью подумал он.

Выйдя из церкви, он направился к шумному рынку, где пахло специями, кожей и потом. И вдруг с восточного края площади донесся яростный, хорошо знакомый крик. Это был голос Ивара:

— Борг, стой, проклятый!

«Ярл Борг?» — мысль пронзила Вига молнией.

В следующее мгновение мимо него, сметая все на своем пути, промчался всадник на белом скакуне. Подковы высекали снопы искр из каменной мостовой. Конь, дико заржав, встал на дыбы, опрокинув лоток с восточными пряностями, и густой, душный аромат корицы, перца и шафрана повис в знойном воздухе.

Свист клинка, рассекавшего воздух у самого виска, заставил Вига инстинктивно отпрянуть. В следующий миг он уже разглядел лицо всадника, мелькнувшее в хаосе рынка. Холодные, стального цвета глаза, знакомый шрам через бровь — ярл Борг, человек, чей призрак преследовал их все эти долгие мили. Мысль, острая и ясная, пронзила сознание: «Он здесь».

Без колебаний, повинуясь единому порыву, Виг ринулся в погоню. Но рынок, этот кишащий муравейник, стал его врагом. Тела, возгласы, опрокинутые лотки — все сплелось в единую преграду. Белый конь, словно призрак, ускользал, вот-вот растворившись в лабиринте узких улочек.

И тогда решение пришло само — безумное, отчаянное. На бегу, не сбавляя темпа, Виг сорвал с ближайшего воза кусок грубой серой ткани, накинул его на плечи, скрывая лицо и доспехи, и, сделав мощный разбег, вскарабкался на глиняную стену одноэтажного дома, а оттуда — на плоскую крышу соседнего.

Мир сузился до свиста ветра в ушах и скользкой под ногами черепицы, тихо поскрипывавшей под сапогами. Он мчался, не чуя под собой ног, перепрыгивая узкие переулки, словно горные расщелины. Один прыжок оказался особенно широким — две рыжие черепицы, не выдержав его веса, с сухим треском разлетелись вдребезги. Осколки, шурша, посыпались вниз, вызвав испуганный вскрик женщины, прикрывшей рот рукой.

— Да что это за акробат?! — донесся снизу чей-то изумленный возглас.

Но Виг уже был далеко. Он не видел и не слышал ничего, кроме удаляющейся спины всадника на белом коне — единственной цели в этом внезапно осиротевшем мире.

Судьба подарила ему шанс на перекрестке впереди: испуганный ржанием и давкой конь шарахнулся, опрокинув тележку торговца рыбой. Серебристая, еще живая добыча запрыгала на булыжниках, а белый скакун, вздыбившись, замер на мгновение.

Этого мгновения Вигу хватило. Словно хищная птица, он камнем рухнул вниз с крыши дома, нависавшего сбоку и сзади. Удар о землю был жестким, но он, обхватив свою цель, перекатился с ней несколько раз, гася инерцию, заливаясь грязью и рыбьей слизью.

— Не убивай! Пощади! — завопил тот, кто оказался под ним, но в его глазах Виг увидел не мольбу, а знакомый, ненавистный огонь коварства.

Ответом стал стальной захват. Обхватив шею противника, Виг с предельной, выверенной силой резко дернул и провернул. Тихий, костный хруст, похожий на звук ломаемой сухой ветки, прозвучал оглушительно в этой маленькой луже хаоса. Тело мгновенно обмякло.

Тысячи лиг пути, месяцы погони, десятки оставленных позади жизней — и вот, наконец, все кончено. Возмездие свершилось.

Еще до того, как первые крики привлекли стражу, Виг был уже далеко. Он сбросил с себя промокшую, грязную ткань, швырнул ее в темный угол переулка и, поправив одежду, неспешно, насвистывая какой-то забытый мотив, растворился в толпе на соседней улице.

*Бом!.. Бом!..*

Был полдень. С холма доносился мелодичный, величавый звон церковных колоколов. Огромные стаи белоснежных чаек, вспугнутые суматохой, взмыли в воздух и закружили в ясной лазури неба. Жаркие, почти осязаемые лучи солнца падали на землю, омывая ее своим светом, словно растворяя в нем все грехи и тайны этого дня.

***

Вернувшись в портовую таверну «Три Дельфина», пропахшую дешевым вином и рыбой, Виг выбрал самый темный угол, заказал кувшин крепкого кипрского вина и принялся пить его медленно, без удовольствия, как пьют горькое лекарство.

Вскоре весть поползла по городу, и члены отряда один за другим стали собираться в таверне. Узнав, что Борг мертв, Ивар и Бьёрн выразили не столько радость, сколько глубокое, почти личное сожаление.

— А я-то собирался как следует с ним побеседовать, — мрачно произнес Ивар, сжимая свой кубок так, что костяшки пальцев побелели. — Пересчитать ему все ребра, предложить полетать… Сделать «кровавого орла», чтобы Валькирии запомнили его путь. Смерть от руки в переулке — это слишком… милостиво для такого червя.

— Заткнись, Ивар! — прошипел Рюрик, оглядываясь по сторонам. — Мы на чужой земле! Будь благодарен, что Виг действовал тихо и лицо скрывал. А этот покойник — всего лишь очередной северный варвар для местных. Будь иначе, префект поднял бы на ноги всю стражу, и нам бы пришлось пробиваться к кораблям через строй!

После этого инцидента Рюрик не желал задерживаться ни на миг. Закупив в спешке провизию, воду и прочие припасы, они на следующее утро покинули негостеприимный порт и двинулись на юг, вдоль западного побережья Чёрного моря. Через полмесяца, обожженные солнцем и опаленные морскими ветрами, их три судна достигли вожделенного пролива Босфор.

Пройдя пролив с севера на юг, флотилия попыталась было повернуть направо, к спасительной гавани залива Золотой Рог.

***

Их взорам открылось зрелище, от которого перехватывало дух. На южном берегу залива, на холмах, ярусами вздымался к небу Константинополь — белокаменный, усеянный куполами и портиками, сияющий на солнце. На северном берегу высилась мрачная генуэзская крепость Галата. А между ними, подобно гигантской змее, была натянута массивная железная цепь, наглухо преграждавшая вход в залив. Десятки торговых судов со всего света — арабские дау, византийские дромоны, славянские ладьи — толпились в ожидании досмотра.

Прождав в мутных водах Мраморного моря добрых два часа, Ивар не выдержал: — Черт бы побрал этих бюрократов! Почему мы все еще здесь торчим?!

— Тихо! — резко оборвал его Рюрик. — На том сирийском судне, что перед нами, нашли контрабанду. Говорят, что-то связанное с «греческим огнем». Теперь всех шерстят, как овец.

Все это время Виг молчал, подавленный водоворотом чувств. Его взгляд был прикован к господствующему над городом куполу Собора Святой Софии. Дальше, к югу, в лучах заходящего солнца ослепительно горели позолоченные крыши императорского дворца, а с соседнего ипподрома доносился ровный, похожий на рокот прибоя, гул толпы.

«Константинополь… Царьград… Город Мирового Желания», — пронеслось в его голове. Он бывал здесь туристом, в XXI веке, и уезжал тогда с чувством легкой, сладкой грусти. Кто бы мог подумать, что новая встреча произойдет через пропасть в двенадцать столетий.

«Тени облаков скользят в тихой заводи, сменяются звезды, проходят года… Судьба-насмешница, воистину, судьба-насмешница».

Прошло еще полчаса. Византийская таможня наконец возобновила работу. Одно за другим суда под разными флагами начали проходить в прорезь в цепи. Когда подошла их очередь, Рюрик, собравшись с духом, на ломаном греческом прокричал таможеннику: — Меха! Янтарь! Два следующих судна — тоже мои!

Чиновник в потрепанной тунике с пренебрежительным видом взошел на борт неказистого драккара. Обшарив тюки опытным взглядом, он коротко бросил, указывая на юго-запад: — Суда с севера — к причалам с третьего по шестой. После высадки — к сборщику налогов. Не забудьте.

Флотилия наконец причалила к указанному пирсу. Тот же чиновник в сопровождении четырех смуглых, молчаливых грузчиков приступил к досмотру. Взвешивая товар на огромных весах со стандартными гирями, он начислил таможенную пошлину — десятую часть от стоимости.

— Денег… нет, — жестами и на смеси языков объяснил Рюрик. — Заплатить товаром? Можно?

— Можно, — кивнул чиновник, и его взгляд задержался на одном из ящиков.

Получив в качестве «благодарности» крупный кусок ярко-желтого, солнечного янтаря, он заметно оживился и собственноручно налепил на тюки со всех трех судов свинцовые пломбы — знак того, что товар прошел таможню законно и уплачено пошлиной.

— Фух, — Рюрик вытер пот со лба. — Правил у этих греков больше, чем звезд на небе.

Он быстро арендовал неподалеку от пристани грязный, но просторный двор, чтобы сложить товар и дать команде крышу над головой.

Опасаясь воров, он выставил у ворот и на крыше сменных часовых, а остальным предоставил долгожданную свободу. Сам же, не теряя времени, отправился на ближайший рынок разузнать цены и найти самых щедрых покупателей.

***

Войдя в город через оживленные ворота Перама, Виг отдался на волю случая. Главная улица, Моэсия, была вымощена отполированным до блеска мрамором. По обеим сторонам теснились лавки ювелиров, торговцев шелком и пряностями. И здесь же, что было диковинкой для северянина, располагались общественные бани.

Вода в них, как объяснил прохожий, подавалась по высокому арочному акведуку Валента, тянувшемуся с запада на восток из Белградского леса.

Внутри царила роскошь: мозаики на стенах, пар, наполняющий воздух влажным теплом. Бани делились на три зала: фригидарий (холодный), тепидарий (теплый) и кальдарий (горячий).

Недолго думая, Виг выбрал тепидарий. И в тот миг, когда теплая, почти телесная вода окутала его измученное тело, вся усталость, вся грязь и напряжение последних месяцев начали таять, уносясь ввысь вместе с клубами пара.

Вечером того же дня члены отряда начали возвращаться на склад, полные впечатлений. Бьёрн, настоящий викинг до кончиков ногтей, никак не мог понять поступка Вига:

— И это все?! Ты бродил по городу, глазев на здания, и отмокал в луже с горячей водой? Какое бессмысленное расточительство времени!

Сам Бьёрн блеснул доблестью на подпольной гладиаторской арене в квартале за Золотым Рогом, одолев пятерых бойцов из Фракии, Сирии и даже пару свирепых варягов. Заработанные серебряные милиарисии он прокутил с двумя уличными девками, а на остальное устроил пир горой для товарищей. Вот это он понимал — настоящая жизнь!

Похождения остальных были схожими. Лишь день, проведенный Вигом, выделялся на общем фоне и казался им странным и пустым.

Вскоре во двор, пошатываясь, вошел Рюрик, от него пахло дешевым вином и дорогими пряностями.

— Нашел покупателя, — хрипло сообщил он. — Армянин, кажется, серьезный. Договорились на завтра. Виг, ты останешься и поможешь со счетом. Ты у нас в этом деле ас.

За время путешествия Рюрик не раз отмечал про себя необыкновенные способности Вига к счету. Тот использовал какие-то странные, но невероятно эффективные знаки и методы, решая за минуты задачи, над которыми местные греческие ученые мужи корпели бы полдня.

На следующее утро армянский купец, тучный мужчина с умными, блестящими глазами, в сопровождении двух помощников явился на склад. Он был дотошен, щупал каждый мех, просвечивал янтарь на солнце. Увидев несколько шкур белого песца безупречного качества, он пришел в настоящий восторг:

— Боярыни и патрицианки сходят с ума по таким мехам! Я беру всю партию. Все!

Вскоре Виг, вооружившись заостренным гусиным пером, набросал на листе папируса несколько странных значков и за три минуты вывел итоговую сумму.

Армянин, для сравнения, считал на абаке — медленно, перебирая костяшки. После нескольких перепроверок он с изумлением поднял на Вига взгляд: результаты совпали до последнего обола. Он обратился к Рюрику на греческом:

— Сколько ты хочешь за этого раба? Назови цену, я не торгуюсь.

— Раба? — Рюрик поперхнулся глотком разбавленного вина и закашлялся. — Одумайся! Он — оруженосец и телохранитель знатного человека. Однажды в диких степях он в одиночку положил десяток печенегов. Радуйся, что он не понимает твоей речи, а то бы, того гляди, в гневе свернул бы твою шею, как цыпленку.

— Вот как? Какая досада, — купец с нескрываемым сожалением посмотрел на могучего северянина. — Будь он греком, с таким умом его бы ждала Магнаврская школа, а по окончании — место чиновника или советника у какого-нибудь вельможи. Ему не пришлось бы прозябать на ваших бедных и холодных землях.

На это Рюрик лишь усмехнулся, и в его глазах вспыхнул знакомый огонь: — Не стоит жалеть. Константинополь, без сомнения, велик. Но не он один владеет мировой славой. У каждого своя стезя. Его стезя — это бурлящие воды Северного моря, а моя — бескрайние черноземы Восточной Европы. И кто знает, быть может, однажды наши имена прогремит так громко, что их услышат даже в этих мраморных стенах. Ха-ха, кто знает?

— Возможно, — купец снисходительно улыбнулся, отсчитывая золотые солиды и серебряные милиарисии с профилем покойного императора Феофила. — Будущее — потемки. Может, вы и вправду добьетесь своего.

Сделка была завершена. Они обменялись прощальными кивками.

На глазах у оставшейся на складе команды Рюрик с особым тщанием запер выручку в массивный медный сундук, окованный железом.

Вечером, за ужином, он изложил свой план: — Братья! Обратный путь — против течения. Много груза не увезешь. Пряности и шелк — вот наша прибыль. Они легкие и дорогие.

— Я на рынке присмотрел себе клинок, дамасской стали, — тут же подал голос Ивар. — Вычти его стоимость из моей доли. Остальным распоряжайся как знаешь.

Пока Ивар с восторгом разглядывал свой новый клинок, а другие члены отряда с горящими глазами обсуждали, какие восточные диковинки привезут домой, у Вига созрела своя просьба. Он давно присматривался к добротной кольчуге на рынке — стальное кольчужное полотно обещало надежную защиту в будущих стычках. Однако Рюрик, выслушав его, лишь мрачно покачал головой.

«Доспехи, Виг, — не просто товар, — пояснил он, понизив голос. — В Константинополе они считаются стратегическим ресурсом. Их продажа чужеземцам, особенно таким внушительным, как мы, строго контролируется. Одна такая покупка может привлечь к нам ненужное внимание городской стражи или, что хуже, императорских шпионов. Не стоит искушать судьбу».

С сожалением Вигу пришлось оставить эту затею.

***

Спустя несколько дней, когда основные товары были проданы, Рюрик и Виг отправились на знаменитый Форум Феодосия — главный торговый перекресток империи, где воздух был густ и пряно-сладок от ароматов корицы, перца, шафрана и имбиря. Они нашли лавку сирийского купца, славившегося качеством своих пряностей. Торговец, ловкий мужчина с быстрыми глазами, в этот момент с подобострастным видом обслуживал пожилого, но державшегося с несомненным достоинством клиента, чья дорогая, но не кричащая одежда и осанка выдавали в нем управляющего какого-то знатного дома.

Именно это имя, произнесенное торговцем с особым почтением, заставило Вига насторожиться: «Варда».

В памяти, словно вспышка молнии, ожило найденное в печенежском шатре кольцо и выгравированная на нем надпись на греческом. Владельца того кольца, погибшего греческого посланника, тоже звали Варда.

Взгляд Вига встретился с взглядом Рюрика — тот тоже вспомнил. Не теряя ни секунды, предводитель викингов шагнул вперед и, вежливо, но твердо остановив уже собиравшегося уходить управляющего, на ломаном греческом вкратце поведал ему о своей находке в степях и о трагической судьбе того отряда.

Услышав о кольце и о том, что сопровождавшее посла письмо было предано огню, управляющий резко побледнел. Его спокойное, надменное выражение лица сменилось маской крайней озабоченности. «Пройдемте, нам нужно поговорить. Сейчас же», — отрывисто бросил он и повел их в ближайшую таверну, подальше от посторонних ушей.

В полумраке прохладного заведения, пахнущего вином и старым деревом, он усадил их в дальний угол и, пристально глядя на Рюрика, задал главный вопрос: «Вы абсолютно уверены, что весь тот отряд был уничтожен кочевниками? Никто не выжил?»

***

«Да, — твердо ответил Рюрик. — Когда мы взяли их лагерь, мы нашли только это. От людей — лишь следы недавней стоянки и погребальный костер. Письмо, судя по словам пленных, их вождь сжег в ту же ночь.»

«Понимаю… — управляющий задумался, его пальцы нервно барабанили по столу. Узнав, что Рюрик имеет прочные связи с одним из местных племен русов и пользуется у них авторитетом, он внимательно, оценивающе оглядел северянина. Перед уходом он снял с пояса тугой, расшитый кожаный кошель и без лишних слов вручил его Рюрику. — Через несколько дней я разыщу вас снова. Будьте так добры, никуда не уходите и не привлекайте к себе лишнего внимания.»

Когда фигура управляющего скрылась в толпе, Рюрик развязал шнурок кошеля. Внутри, поблескивая тусклым золотом в свете, пробивавшемся через оконце, лежало более пятидесяти золотых солидов. По самым скромным подсчетам, это равнялось двум, а то и трем фунтам чистого серебра!

«Если простой управляющий разбрасывается таким богатством, то каков же должен быть его господин?» — в голосе Рюрика звучало неподдельное изумление, смешанное с растущей тревогой.

Расспросив хозяина таверны и нескольких его завсегдатаев, они наконец узнали, кем был тот самый Варда. Ответ поверг их в оцепенение: Варда Фока, дядя императора-младенца Михаила III, один из самых влиятельных людей в империи.

Шел август 841 года от Рождества Христова. Два месяца назад скончался император Феофил, и на престол взошел его полуторагодовалый сын Михаил III.

Новый василевс был слишком мал, и бразды правления находились в руках регентского совета: вдовствующей императрицы Феодоры, ее брата Варды и всесильного логофета Феоктиста.

«Правитель — младенец, у трона — трое регентов… Неудивительно, что в последние дни, бродя по городу, я улавливал в разговорах на улицах какую-то странную, напряженную ноту, — подумал Виг. — Воздух здесь пропитан не только ладаном и пряностями, но и заговорами.»

Как человек, изучавший историю, он понимал, что подобная расстановка сил была подобно бочке с порохом. Малейшая искра — и взрыв неминуем. Если простые путники окажутся в эпицентре этих придворных бурь, их может ждать лишь печальная участь.

«Мы уже выполнили свою главную задачу — Борг мертв, а наши сундуки полны золота, — мрачно размышлял Виг. — Пора бы и честь знать. Нужно убираться отсюда, и чем скорее, тем лучше.»

К несчастью, когда они вернулись на свой склад, Виг первым делом заметил прилично одетого мужчину средних лет, который сидел в закусочной напротив и с деланным безразличием потягивал вино. Его поза была слишком небрежной, а взгляд слишком часто скользил в сторону их ворот. За ними установили слежку.

Ситуация стремительно осложнялась.

Виг не знал, зачем Варда посылал то письмо в степь, но тот факт, что человек такого ранга использовал свое личное кольцо в качестве опознавательного знака, говорил об одном: за этим скрывалось дело огромной важности, вероятно, связанное с большой политикой.

Рюрик, осознав всю серьезность положения, горько сожалел о своей откровенности, но пути назад уже не было. Раз уж за ними следят люди такой влиятельной фигуры, тайно сбежать из города не представлялось возможным.

***

Два дня прошли в тягостном, нервном ожидании. Наконец, к воротам их склада подкатил отряд конных воинов в сияющих кирасах и алых плащах — императорские схоларии. Их командир, высокий офицер с непроницаемым лицом, объявил, что сам василевс желает видеть гостей с далекого севера.

«Императору всего полтора года, он едва ли умеет ходить, не то что говорить. Зачем мы ему?» — язвительно подумал Виг, подчиняясь безмолвному приказу и взбираясь в поданную крытую повозку вместе с товарищами. Глядя в узкое оконце на мелькавшие за ним улицы, он вдруг с тревогой отметил, что кортеж движется не к морю, где располагался Большой Императорский дворец, а в противоположную сторону, на запад.

«Странно… Дворец должен быть там, — он указал рукой в сторону моря. — Почему же нас везут сюда?»

Под его недоуменным взглядом повозка миновала шумные ремесленные кварталы и подъехала к грозным, неприступным стенам Константинополя. Проехав через широкие ворота, кортеж не остановился, а продолжил путь и вскоре достиг самого внешнего оборонительного рубежа города — легендарных стен Феодосия.

Вид, открывшийся его глазам, заставил Вига с трудом сглотнуть. Это было не просто укрепление — это было чудо инженерной мысли, воплощенное в камне.

Внешний пояс состоял из двух ярусов. Внутренняя стена, сложенная из массивных, тщательно подогнанных известняковых блоков, вздымалась в небо на двенадцать метров. Через каждые пятьдесят метров ее прорезали грандиозные квадратные башни, поднимавшиеся еще выше, метров до двадцати. Перед ней располагалась внешняя, чуть более низкая стена, высотой около восьми метров, а перед ней зиял широкий, наполненный водой ров.

«Совершенная оборона, — пронеслось в голове у Вига. — Без осадной артиллерии… без пушек… взять такое укрепление в лоб — самоубийство.»

Он мысленно прикидывал: даже если бы удалось подвести к стенам десятки тысяч воинов, штурм обошелся бы в колоссальные потери. Атака с моря? Но на море византийцы были непобедимы благодаря своему секретному оружию — греческому огню. Он вспомнил, как арабы в зените своего могущества дважды осаждали Константинополь и оба раза были вынуждены отступить, их флоты обращены в пепел неведомой адской смесью.

Два часа спустя кортеж наконец остановился. Виг выпрыгнул из повозки и увидел, что на одном из западных холмов, за стенами, раскинулся целый палаточный город из пурпурных и алых шатров. У подножия холма стояли стройные ряды дворцовой стражи. Лес копий и развевающиеся знамена с хризмой создавали впечатление, будто здесь готовится к большой охоте сам император.

«Наконец-то вы здесь, — знакомый голос заставил их обернуться. К ним подошел управляющий. — Пойдемте, господин ждет.»

По пути на вершину холма он кратко объяснил ситуацию: «В начале этого года господин Варда намеревался отправить посольство к вождям русов. Цель — склонить их к союзу против печенегов, чьи набеги терроризируют наши поселения в Крыму и угрожают поставкам северного зерна. К несчастью, первое посольство было перехвачено и уничтожено теми самыми кочевниками. Учитывая вашу доблесть и ваши связи с русами, господин желает, чтобы на обратном пути вы выступили в качестве почетного эскорта для нового посла.»

Рюрик перевел слова управляющего на древнескандинавский. Виг, до этого момента бывший напряженным как струна, почувствовал, как камень свалился с души.

«Всего лишь сопроводить послов? — с облегчением подумал он. — И из-за такой ерунды столько тайн и слежки?»

После тщательного, но уважительного обыска их провели на вершину холма. Там, под сенью расшитого золотом балдахина, на небольшом троне восседал младенец в пурпурной мантии — василевс Михаил III.

Управляющий жестом велел им преклонить колено. Виг, опустив голову, украдкой окидывал взглядом собравшихся. Слева от императора, в окружении свиты знатных дам, сидела женщина средних лет со сдержанным, но властным выражением лица — без сомнения, регентша Феодора. Справа от трона стоял тот самый Варда, он обменялся с управляющим быстрым, понимающим взглядом. Чуть поодаль, с выражением холодного высокомерия на лице, восседал другой сановник, за спиной которого теснилась группа богато одетых аристократов — вероятно, всемогущий логофет Феоктист.

Император-младенец, казалось, совсем не боялся рослых чужеземцев. Он радостно хлопал в ладоши и лепетал что-то неразборчивое, и это невинное веселье слегка разрядило напряженную атмосферу.

В этот момент императрица Феодора подняла свой золотой кубок. Знаком она велела Рюрику подняться и подробно рассказать об их путешествии и стычке с печенегами.

Когда речь зашла о том, как Виг в одиночку сразился с кочевниками, обратив в бегство целый отряд, Феодора слегка наклонилась к Варде и что-то тихо прошептала. Улыбка на лице Варды на мгновение дрогнула.

«Если вдовствующая августа сомневается в правдивости слов нашего гостя с севера, — громко, на весь холм, произнес Варда, — то почему бы не устроить небольшое испытание? В прошлом месяце я приобрел превосходный клинок дамасской стали. Он мог бы стать достойным подарком для победителя.»

Феодора холодно кивнула, ее взгляд скользнул по лицам придворных. «Пусть будет так. Кто из достойных мужей пожелает испытать свою доблесть?»

Одна из знатных дам, родом из Патр, вызвалась предоставить своего личного телохранителя. Императрица дала согласие, повелев сражаться на тренировочных, затупленных мечах.

С точки зрения Вига, его противник по имени Басиль, мужчина лет тридцати, не выглядел грозным воином. Он был на голову ниже Вига, а его движения, хотя и уверенные, не выдавали в нем мастера. Или же это была хитрая уловка?

«Начинайте, — небрежным тоном бросила Феодора и жестом велела евнуху подлить ей вина. — Не заставляйте его величество скучать.»

Взгляд Вига стал холодным и сосредоточенным. Он не стал ждать. Сделав мощный и неожиданно быстрый выпад вперед, он с силой обрушил свой тренировочный меч сверху по диагонали. Противник инстинктивно поднял клинок для блока, но явно не ожидал такой грубой силы от, как он полагал, неотесанного варвара. От удара его отбросило назад, он пошатнулся, потеряв равновесие.

***

Повинуясь обострившемуся в боях инстинкту, Виг не дал опомниться. Он провернул свое оружие, захватил клинок противника и, сделав легкий, но точный выпад, молниеносно ударил тупым концом меча по запястью воина.

Тот с болезненным вскриком выпустил оружие. Тупой меч с грохотом покатился по земле. Поединок закончился так быстро, что евнух едва успел наполнить кубок императрицы.

Среди придворных пронесся удивленный ропот. Даже сам Виг на мгновение застыл в изумлении. «Неужели я стал настолько силен?» Его взгляд упал на отполированную до зеркального блеска поверхность медного щита одного из стражников. В нем отразился высокий, широкоплечий мужчина с обветренным лицом и твердым взглядом — следы юношеской мягкости полностью стерлись долгими месяцами пути и битв. Он не просто вырос — он возмужал.

«Великолепно! — громко воскликнул Варда, не обращая внимания на явное недовольство на лице Феодоры. — Я всегда знал, что люди севера ценят правду выше лести! Живо, принесите тот дамасский клинок!»

Его смех подхватил маленький император, и вскоре к нему присоединилась добрая половина придворных. Предложение Варды о союзе с русами было встречено благосклонно. Для него этот день стал полной победой: он достиг своей цели и наглядно продемонстрировал влияние, слегка уязвив спесь императрицы.

***

Вернувшись на склад, Виг наконец смог внимательно рассмотреть свой трофей. Дамасский клинок был удивительно легким и прекрасно сбалансированным. Длина лезвия — около восьмидесяти сантиметров, от гарды тянулся четко прочеканенный дол, а всю поверхность покрывали завораживающие, словно струящиеся водяные узоры. Навершие рукояти из слоновой кости венчал крупный, темно-красный гранат, похожий на застывшую каплю крови.

Рюрик, стоя рядом, с нескрываемой завистью и уважением цокал языком. «Тебе невероятно повезло, мальчик. Такой клинок — редкость даже для императорских оружейников. Он сочетает остроту бритвы и гибкость ивового прута. Ему нужно достойное имя. Как насчет «Хранителя Клятвы»? Или «Костолома»? А может, «Вдоводел»?»

Виг смотрел на таинственные переливы стали, напоминавшие чешую мифического змея. В его памяти всплывали образы из прочитанных когда-то книг. «Нет, — тихо, но твердо сказал он. — Его имя — «Дыхание Дракона».»

Пока Ивар с восторгом разглядывал свой новый клинок, а другие члены отряда с горящими глазами обсуждали, какие восточные диковинки привезут домой, у Вига созрела своя просьба. Он давно присматривался к добротной кольчуге на рынке — стальное кольчужное полотно обещало надежную защиту в будущих стычках. Однако Рюрик, выслушав его, лишь мрачно покачал головой.

«Доспехи, Виг, — не просто товар, — пояснил он, понизив голос. — В Константинополе они считаются стратегическим ресурсом. Их продажа чужеземцам, особенно таким внушительным, как мы, строго контролируется. Одна такая покупка может привлечь к нам ненужное внимание городской стражи или, что хуже, императорских шпионов. Не стоит искушать судьбу».

С сожалением Вигу пришлось оставить эту затею.

***

Спустя несколько дней, когда основные товары были проданы, Рюрик и Виг отправились на знаменитый Форум Феодосия — главный торговый перекресток империи, где воздух был густ и пряно-сладок от ароматов корицы, перца, шафрана и имбиря. Они нашли лавку сирийского купца, славившегося качеством своих пряностей. Торговец, ловкий мужчина с быстрыми глазами, в этот момент с подобострастным видом обслуживал пожилого, но державшегося с несомненным достоинством клиента, чья дорогая, но не кричащая одежда и осанка выдавали в нем управляющего какого-то знатного дома.

Именно это имя, произнесенное торговцем с особым почтением, заставило Вига насторожиться: «Варда».

В памяти, словно вспышка молнии, ожило найденное в печенежском шатре кольцо и выгравированная на нем надпись на греческом. Владельца того кольца, погибшего греческого посланника, тоже звали Варда.

Взгляд Вига встретился с взглядом Рюрика — тот тоже вспомнил. Не теряя ни секунды, предводитель викингов шагнул вперед и, вежливо, но твердо остановив уже собиравшегося уходить управляющего, на ломаном греческом вкратце поведал ему о своей находке в степях и о трагической судьбе того отряда.

Услышав о кольце и о том, что сопровождавшее посла письмо было предано огню, управляющий резко побледнел. Его спокойное, надменное выражение лица сменилось маской крайней озабоченности. «Пройдемте, нам нужно поговорить. Сейчас же», — отрывисто бросил он и повел их в ближайшую таверну, подальше от посторонних ушей.

В полумраке прохладного заведения, пахнущего вином и старым деревом, он усадил их в дальний угол и, пристально глядя на Рюрика, задал главный вопрос: «Вы абсолютно уверены, что весь тот отряд был уничтожен кочевниками? Никто не выжил?»

***

«Да, — твердо ответил Рюрик. — Когда мы взяли их лагерь, мы нашли только это. От людей — лишь следы недавней стоянки и погребальный костер. Письмо, судя по словам пленных, их вождь сжег в ту же ночь.»

«Понимаю… — управляющий задумался, его пальцы нервно барабанили по столу. Узнав, что Рюрик имеет прочные связи с одним из местных племен русов и пользуется у них авторитетом, он внимательно, оценивающе оглядел северянина. Перед уходом он снял с пояса тугой, расшитый кожаный кошель и без лишних слов вручил его Рюрику. — Через несколько дней я разыщу вас снова. Будьте так добры, никуда не уходите и не привлекайте к себе лишнего внимания.»

Когда фигура управляющего скрылась в толпе, Рюрик развязал шнурок кошеля. Внутри, поблескивая тусклым золотом в свете, пробивавшемся через оконце, лежало более пятидесяти золотых солидов. По самым скромным подсчетам, это равнялось двум, а то и трем фунтам чистого серебра!

«Если простой управляющий разбрасывается таким богатством, то каков же должен быть его господин?» — в голосе Рюрика звучало неподдельное изумление, смешанное с растущей тревогой.

Расспросив хозяина таверны и нескольких его завсегдатаев, они наконец узнали, кем был тот самый Варда. Ответ поверг их в оцепенение: Варда Фока, дядя императора-младенца Михаила III, один из самых влиятельных людей в империи.

Шел август 841 года от Рождества Христова. Два месяца назад скончался император Феофил, и на престол взошел его полуторагодовалый сын Михаил III.

Новый василевс был слишком мал, и бразды правления находились в руках регентского совета: вдовствующей императрицы Феодоры, ее брата Варды и всесильного логофета Феоктиста.

«Правитель — младенец, у трона — трое регентов… Неудивительно, что в последние дни, бродя по городу, я улавливал в разговорах на улицах какую-то странную, напряженную ноту, — подумал Виг. — Воздух здесь пропитан не только ладаном и пряностями, но и заговорами.»

Как человек, изучавший историю, он понимал, что подобная расстановка сил была подобно бочке с порохом. Малейшая искра — и взрыв неминуем. Если простые путники окажутся в эпицентре этих придворных бурь, их может ждать лишь печальная участь.

«Мы уже выполнили свою главную задачу — Борг мертв, а наши сундуки полны золота, — мрачно размышлял Виг. — Пора бы и честь знать. Нужно убираться отсюда, и чем скорее, тем лучше.»

К несчастью, когда они вернулись на свой склад, Виг первым делом заметил прилично одетого мужчину средних лет, который сидел в закусочной напротив и с деланным безразличием потягивал вино. Его поза была слишком небрежной, а взгляд слишком часто скользил в сторону их ворот. За ними установили слежку.

Ситуация стремительно осложнялась.

Виг не знал, зачем Варда посылал то письмо в степь, но тот факт, что человек такого ранга использовал свое личное кольцо в качестве опознавательного знака, говорил об одном: за этим скрывалось дело огромной важности, вероятно, связанное с большой политикой.

Рюрик, осознав всю серьезность положения, горько сожалел о своей откровенности, но пути назад уже не было. Раз уж за ними следят люди такой влиятельной фигуры, тайно сбежать из города не представлялось возможным.

***

Два дня прошли в тягостном, нервном ожидании. Наконец, к воротам их склада подкатил отряд конных воинов в сияющих кирасах и алых плащах — императорские схоларии. Их командир, высокий офицер с непроницаемым лицом, объявил, что сам василевс желает видеть гостей с далекого севера.

«Императору всего полтора года, он едва ли умеет ходить, не то что говорить. Зачем мы ему?» — язвительно подумал Виг, подчиняясь безмолвному приказу и взбираясь в поданную крытую повозку вместе с товарищами. Глядя в узкое оконце на мелькавшие за ним улицы, он вдруг с тревогой отметил, что кортеж движется не к морю, где располагался Большой Императорский дворец, а в противоположную сторону, на запад.

«Странно… Дворец должен быть там, — он указал рукой в сторону моря. — Почему же нас везут сюда?»

Под его недоуменным взглядом повозка миновала шумные ремесленные кварталы и подъехала к грозным, неприступным стенам Константинополя. Проехав через широкие ворота, кортеж не остановился, а продолжил путь и вскоре достиг самого внешнего оборонительного рубежа города — легендарных стен Феодосия.

Вид, открывшийся его глазам, заставил Вига с трудом сглотнуть. Это было не просто укрепление — это было чудо инженерной мысли, воплощенное в камне.

Внешний пояс состоял из двух ярусов. Внутренняя стена, сложенная из массивных, тщательно подогнанных известняковых блоков, вздымалась в небо на двенадцать метров. Через каждые пятьдесят метров ее прорезали грандиозные квадратные башни, поднимавшиеся еще выше, метров до двадцати. Перед ней располагалась внешняя, чуть более низкая стена, высотой около восьми метров, а перед ней зиял широкий, наполненный водой ров.

«Совершенная оборона, — пронеслось в голове у Вига. — Без осадной артиллерии… без пушек… взять такое укрепление в лоб — самоубийство.»

Он мысленно прикидывал: даже если бы удалось подвести к стенам десятки тысяч воинов, штурм обошелся бы в колоссальные потери. Атака с моря? Но на море византийцы были непобедимы благодаря своему секретному оружию — греческому огню. Он вспомнил, как арабы в зените своего могущества дважды осаждали Константинополь и оба раза были вынуждены отступить, их флоты обращены в пепел неведомой адской смесью.

Два часа спустя кортеж наконец остановился. Виг выпрыгнул из повозки и увидел, что на одном из западных холмов, за стенами, раскинулся целый палаточный город из пурпурных и алых шатров. У подножия холма стояли стройные ряды дворцовой стражи. Лес копий и развевающиеся знамена с хризмой создавали впечатление, будто здесь готовится к большой охоте сам император.

«Наконец-то вы здесь, — знакомый голос заставил их обернуться. К ним подошел управляющий. — Пойдемте, господин ждет.»

По пути на вершину холма он кратко объяснил ситуацию: «В начале этого года господин Варда намеревался отправить посольство к вождям русов. Цель — склонить их к союзу против печенегов, чьи набеги терроризируют наши поселения в Крыму и угрожают поставкам северного зерна. К несчастью, первое посольство было перехвачено и уничтожено теми самыми кочевниками. Учитывая вашу доблесть и ваши связи с русами, господин желает, чтобы на обратном пути вы выступили в качестве почетного эскорта для нового посла.»

Рюрик перевел слова управляющего на древнескандинавский. Виг, до этого момента бывший напряженным как струна, почувствовал, как камень свалился с души.

«Всего лишь сопроводить послов? — с облегчением подумал он. — И из-за такой ерунды столько тайн и слежки?»

После тщательного, но уважительного обыска их провели на вершину холма. Там, под сенью расшитого золотом балдахина, на небольшом троне восседал младенец в пурпурной мантии — василевс Михаил III.

Управляющий жестом велел им преклонить колено. Виг, опустив голову, украдкой окидывал взглядом собравшихся. Слева от императора, в окружении свиты знатных дам, сидела женщина средних лет со сдержанным, но властным выражением лица — без сомнения, регентша Феодора. Справа от трона стоял тот самый Варда, он обменялся с управляющим быстрым, понимающим взглядом. Чуть поодаль, с выражением холодного высокомерия на лице, восседал другой сановник, за спиной которого теснилась группа богато одетых аристократов — вероятно, всемогущий логофет Феоктист.

Император-младенец, казалось, совсем не боялся рослых чужеземцев. Он радостно хлопал в ладоши и лепетал что-то неразборчивое, и это невинное веселье слегка разрядило напряженную атмосферу.

В этот момент императрица Феодора подняла свой золотой кубок. Знаком она велела Рюрику подняться и подробно рассказать об их путешествии и стычке с печенегами.

Когда речь зашла о том, как Виг в одиночку сразился с кочевниками, обратив в бегство целый отряд, Феодора слегка наклонилась к Варде и что-то тихо прошептала. Улыбка на лице Варды на мгновение дрогнула.

«Если вдовствующая августа сомневается в правдивости слов нашего гостя с севера, — громко, на весь холм, произнес Варда, — то почему бы не устроить небольшое испытание? В прошлом месяце я приобрел превосходный клинок дамасской стали. Он мог бы стать достойным подарком для победителя.»

Феодора холодно кивнула, ее взгляд скользнул по лицам придворных. «Пусть будет так. Кто из достойных мужей пожелает испытать свою доблесть?»

Одна из знатных дам, родом из Патр, вызвалась предоставить своего личного телохранителя. Императрица дала согласие, повелев сражаться на тренировочных, затупленных мечах.

С точки зрения Вига, его противник по имени Басиль, мужчина лет тридцати, не выглядел грозным воином. Он был на голову ниже Вига, а его движения, хотя и уверенные, не выдавали в нем мастера. Или же это была хитрая уловка?

«Начинайте, — небрежным тоном бросила Феодора и жестом велела евнуху подлить ей вина. — Не заставляйте его величество скучать.»

Взгляд Вига стал холодным и сосредоточенным. Он не стал ждать. Сделав мощный и неожиданно быстрый выпад вперед, он с силой обрушил свой тренировочный меч сверху по диагонали. Противник инстинктивно поднял клинок для блока, но явно не ожидал такой грубой силы от, как он полагал, неотесанного варвара. От удара его отбросило назад, он пошатнулся, потеряв равновесие.

***

Повинуясь обострившемуся в боях инстинкту, Виг не дал опомниться. Он провернул свое оружие, захватил клинок противника и, сделав легкий, но точный выпад, молниеносно ударил тупым концом меча по запястью воина.

Тот с болезненным вскриком выпустил оружие. Тупой меч с грохотом покатился по земле. Поединок закончился так быстро, что евнух едва успел наполнить кубок императрицы.

Среди придворных пронесся удивленный ропот. Даже сам Виг на мгновение застыл в изумлении. «Неужели я стал настолько силен?» Его взгляд упал на отполированную до зеркального блеска поверхность медного щита одного из стражников. В нем отразился высокий, широкоплечий мужчина с обветренным лицом и твердым взглядом — следы юношеской мягкости полностью стерлись долгими месяцами пути и битв. Он не просто вырос — он возмужал.

«Великолепно! — громко воскликнул Варда, не обращая внимания на явное недовольство на лице Феодоры. — Я всегда знал, что люди севера ценят правду выше лести! Живо, принесите тот дамасский клинок!»

Его смех подхватил маленький император, и вскоре к нему присоединилась добрая половина придворных. Предложение Варды о союзе с русами было встречено благосклонно. Для него этот день стал полной победой: он достиг своей цели и наглядно продемонстрировал влияние, слегка уязвив спесь императрицы.

***

Вернувшись на склад, Виг наконец смог внимательно рассмотреть свой трофей. Дамасский клинок был удивительно легким и прекрасно сбалансированным. Длина лезвия — около восьмидесяти сантиметров, от гарды тянулся четко прочеканенный дол, а всю поверхность покрывали завораживающие, словно струящиеся водяные узоры. Навершие рукояти из слоновой кости венчал крупный, темно-красный гранат, похожий на застывшую каплю крови.

Рюрик, стоя рядом, с нескрываемой завистью и уважением цокал языком. «Тебе невероятно повезло, мальчик. Такой клинок — редкость даже для императорских оружейников. Он сочетает остроту бритвы и гибкость ивового прута. Ему нужно достойное имя. Как насчет «Хранителя Клятвы»? Или «Костолома»? А может, «Вдоводел»?»

Виг смотрел на таинственные переливы стали, напоминавшие чешую мифического змея. В его памяти всплывали образы из прочитанных когда-то книг. «Нет, — тихо, но твердо сказал он. — Его имя — «Дыхание Дракона».»

— Дыхание Дракона... — Рюрик медленно произнес, словно пробуя на вкус каждое слово. — Странное имя для клинка. Но что ж, воля твоя. В конце концов, это твой меч и твоя судьба. — Он широко зевнул, усталость долгого дня легла тенью на его лицо. — А теперь, братья, давайте пересчитаем сокровища, дарованные нам милостью Варды! Или, если называть вещи своими именами, — плату за то, чтобы послужить тени императора.

При свете масляных ламп они разложили на грубом столе тяжелые византийские солиды. Золото мягко поблескивало в полумраке склада, отбрасывая теплые блики на сосредоточенные лица викингов. Когда последняя монета была отсчитана, Рюрик подошел к дверному проему и, запрокинув голову, взглянул на усыпанное звездами ночное небо, черный бархат которого, казалось, поглощал все звуки спящего города.

— Прибыль от этой поездки... — его голос прозвучал задумчиво и чуть торжественно, — равна восьми, нет, пожалуй, что девяти обычным плаваниям. С таким богатством я могу досрочно завершить свою торговую карьеру. Наконец-то последовать за истинным зовом сердца и осуществить то, о чем давно грезил. — Он покачал головой, и в его глазах отразилось нечто большее, чем просто удовлетворение. — Ух... Никогда не думал, что этот день наступит так скоро.

***

В конце августа, когда жара начала понемногу спадать, торговый отряд, нагруженный тюками с пряностями и рулонами шелка, похожими на свернувшихся драконов, покинул гостеприимные воды Константинополя. Вместе с ними на север отправились трое византийских чиновников, чьи лица выражали стоическую покорность судьбе, пославшей их в эти варварские земли.

Вернувшись по знакомому маршруту к устью Днепра, они за бесценок — почти даром — продали два своих корабля местным промысловикам. Пряности и шелк, несмотря на свою баснословную стоимость, занимали ничтожно мало места, и одного просторного грузового судна было более чем достаточно для всего их богатства.

Два месяца спустя, когда с востока уже потянуло первым ледяным дыханием надвигающейся зимы и унылый осенний ветер гнал по небу серые клочья туч, Рюрик провел свое судно в среднее течение Днепра. Река вот-вот должна была схватиться льдом, и отряду пришлось остановиться на зимовку в племени своего тестя, чтобы дождаться весны и в марте, когда лед тронется, снова отправиться в путь.

Столкнувшись с перспективой почти полугодового вынужденного безделья, Виг решил найти себе достойное занятие. Помимо ежедневных двухчасовых тренировок с новым мечом, оттачивая каждое движение до автоматизма, он стал изучать руническое письмо у одного из старых викингов-переселенцев, чье лицо было испещрено морщинами, как карта далеких земель.

Рунический алфавит, или футарк, состоял из двадцати четырех знаков, угловатых и резких, как скалы родных фьордов. В те времена он подходил лишь для кратких надписей на камне или кости — предупреждений, заклинаний, посвящений богам, — но не для длинных текстов, из-за чего распространение его было весьма ограниченным. В процессе обучения Виг размышлял над этой проблемой, сидя у трещащего очага, и в конце концов решил втайне, в течение двух ближайших лет, попытаться усовершенствовать эту систему письма. «Если результат не оправдает ожиданий, — подумал он, — мне придется всерьез взяться за изучение латыни. В конце концов, знание — это тоже оружие.»

Тем временем послы Восточной Римской империи, закутанные в дорогие, но плохо греющие плащи, разъезжали по окрестным землям, убеждая племена русов выступить против общего врага — печенегов. Причины приводились очевидные и пугающие: угроза со стороны кочевников растет с каждым днем, и если не принять меры, однажды это выльется в такое же опустошительное нашествие, как во времена Аттилы — легендарного вождя гуннов, нанесшего сокрушительный удар по Римской империи и прозванного за это «Бичом Божьим».

Взамен империя обещала прислать ремесленников для обучения передовым методам земледелия, а также продавать оружие и доспехи по «дружеской» цене.

Вожди русов, люди практичные и осторожные, отнеслись к этим посулам с изрядной долей сомнения. Да, кочевые силы на западном берегу Днепра были пока невелики. Но на восточном берегу простирались бескрайние степи, усеянные большими и малыми кочевыми племенами, как звезды на небе. Что если они разгневают великого хана, и тот в ярости соберет десятитысячную конницу для отмщения? Что тогда делать? Бросить вызов самой степи?

Поразмыслив, вожди племен, собравшиеся на совет у горящего костра, пришли к компромиссному решению: они разрешат своим соплеменникам отправляться в поселения Восточной Римской империи на северном побережье Чёрного моря и служить там наёмниками в частном порядке, при условии, что империя заплатит достаточную цену за их кровь и доблесть.

«Варвары-наёмники... — византийский посол, человек с умными, уставшими глазами, погрузился в раздумья, найдя это решение весьма, весьма разумным. — Да, это может сработать.» По сравнению с греческими солдатами, часто рекрутированными из городской бедноты, варвары из Восточной и Северной Европы были рослыми, выносливыми и рожденными для войны, что делало их идеальными кандидатами в тяжеловооруженную пехоту, становой хребет любой армии.

Посовещавшись с коллегами, он от имени империи заключил устное соглашение с этими племенами и решил с этим отчётом возвращаться домой, в Константинополь. А насколько эффективны окажутся варвары-наёмники в реальной битве — пусть об этом думают генералы и стратеги. Он свою дипломатическую задачу выполнил.

***

В апреле следующего года, когда реки вскрылись ото льда и наполнились талой водой, отряд снова отправился в путь. Двое щитоносцев-викингов, сроднившихся за зиму с местными девушками и хмельным медом, решили остаться здесь. Хотя прощаться было грустно, их миссия по преследованию была завершена, и у Ивара, человека сурового, но справедливого, не было причин им мешать. С этого момента в некогда многочисленном отряде преследователей осталось всего шесть человек — ядро, закаленное в совместных испытаниях.

Поскольку грузовому судну теперь приходилось идти против течения, путь занял гораздо больше времени, чем в прошлом году. Дни тянулись медленно, заполненные монотонным скрежетом весел и песнями, которые звучали все тише по мере того, как силы покидали гребцов. Когда они снова достигли знакомых берегов Ладожского озера, окрашенных в багрянец и золото осени, был уже конец сентября. Воздух пах дымом, прелой листвой и домом.

На прощание Ивар, обняв Рюрика за плечи, пригласил его в Гётеборг, суля новую славу и добычу. Но тот, улыбнувшись, вежливо, но твердо отказался.

— Прощай, брат мой. Мне было невероятно приятно пройти этот путь плечом к плечу с тобой. Но мое будущее неразрывно связано с этой черной, жирной землей. Она зовет меня. — Он обвел взглядом бескрайние просторы. — Надеюсь, когда мы встретимся через много лет, мы снова сможем сесть у общего огня, вспомнить былое и выпить добрый эль из одной чаши.

Сказав это, Рюрик по очереди, крепко, по-мужски обнял на прощание шестерых могучих викингов — Вига, Ивара, Бьёрна, Нильса, Гуннара и Орма. Затем он долго стоял на причале, провожая взглядом их корабль, пока тот не превратился в маленькую точку и не скрылся за линией горизонта.

Путешествие, начавшееся весной 841 года и завершившееся возвращением в Гётеборг зимой 842-го, заняло без малого два долгих года. Они вернулись другими людьми.

Снова увидев Рагнара в его длинном доме, Виг заметил рядом с ним незнакомую женщину с новорождённым младенцем на руках. От других он узнал, что это была новая жена Рагнара по имени Тора, младшая сестра конунга Эрика, династический брак, укрепляющий союз.

Бьёрн, стоя поодаль, с мрачным лицом проворчал:

— Мы тут ненадолго отлучились по своим делам, а у него уже и новый ребенок появился. Проворный, нечего сказать.

В отличие от брата, Ивар отнёсся к этому куда спокойнее и философски.

— Много лет назад провидец, старый как сам Тор, предсказал, что отец однажды наденет корону, у него будет три жены и пять сыновей, и каждый оставит свой след в истории. Такую судьбу уготовили ему боги, и её не изменить ни мечом, ни хитростью.

Сказав это, Ивар подошёл и с неожиданной нежностью взял на руки младенца, который удивительно спокойно устроился на его мощной руке.

— Его зовут Убба? Хм... сильное имя. Пусть он вырастет и станет великим воином-викингом, достойным песен скальдов.

«Убба?» — Мысль Вига метнулась в прошлое, к пыльным томам учебников истории. Пятеро сыновей Рагнара Лодброка... «Ивар Бескостный, Бьёрн Железнобокий, Хальфдан Белая Рубашка, Убба Смелый и Сигурд Змей-в-Глазу. Значит, в будущем Рагнар возьмёт ещё одну жену, которая родит ему пятого сына — Сигурда?»

***

Согласно историческим записям, у каждого из пяти сыновей Рагнара были свои уникальные таланты и своя судьба. Но из-за эффекта бабочки, вызванного появлением здесь, в этой реальности, такого попаданца, как он, Виг не мог быть уверен, что их жизненный путь повторит известный ему сценарий. Оставалось лишь внимательно наблюдать и действовать по обстоятельствам, стараясь направлять события в нужное русло.

Он временно отбросил эти тяжелые мысли и на большом пиру в честь их возвращения, под одобрительные возгласы соплеменников, принялся с упоением рассказывать о своих приключениях. Дым от очага застилал глаза, а мед из больших рогов согревал душу.

— После того как кочевая конница обрушилась на нас словно степной ураган, все разбежались по лесу, пытаясь спастись в чаще. Я некоторое время бежал один, прислушиваясь к каждому шороху, как вдруг услышал подозрительный шелест в кустах у самой дороги…

По правде говоря, Виг не любил хвастаться, но был вынужден играть по правилам этого мира. Общество викингов превозносило храбрецов, и ему нужно было изо всех сил трудиться над своей славой, пока она не достигнет такого уровня, как у легендарных личностей вроде Рагнара или Лагерты. Тогда к нему сами начнут стекаться воины, жаждущие славы, и девы-воительницы, ищущие сильного покровителя. Лишь тогда его собственное дело — дело, о котором он не смел пока никому рассказать, — можно будет считать начатым.

— Прибыв в римский город на северном побережье Чёрного моря, я случайно, среди толчеи рынка, наткнулся на след владыки Борга и тут же, не раздумывая, бросился в погоню. Он скакал по улицам на белом коне, словно сам дьявол, а я мчался за ним по крышам, как кошка, в конце концов сбил его с лошади в давке и одним точным движением свернул ему шею…

— Смотрите! — он высоко поднял свой клинок, и огонь очага заплясал на причудливых узорах дамасской стали. — Это тот самый меч, который я выиграл в поединке при императорском дворе! Сама вдовствующая императрица Феодора не поверила, что я в одиночку одолел десятерых кочевников, и выставила против меня своего лучшего мастера, но я победил его меньше чем за два удара…

С каждой выпитой чашей крепкой медовухи речь Вига становилась всё более путаной, а жесты — размашистыми. Легенды росли на глазах, обрастая кровавыми и героическими подробностями. В конце концов он нашёл укромное место в углу пиршественного зала и, обняв свой меч «Дыхание Дракона» как самого верного друга, погрузился в глубокий, заслуженный сон.

На следующее утро его грубо разбудил Ивар, тряся за плечо.

— Хватит спать, мечтатель! Вставай, пора делить добычу! Не время отлеживаться!

Он почти оттащил Вига в уединённую комнату, где Ивар и остальные четверо членов отряда, с серьезными лицами, уже начали раскладывать товары и сверкающие монеты. Сперва скрупулезно вычли личные расходы каждого в Константинополе: купленный Иваром превосходный стальной меч «Сердцелом», пачку морских карт сомнительной подлинности, которые с азартом приобрел Бьёрн, и дорогие заморские украшения, которые Гуннар привез для жены и детей…

По подсчётам, Виг потратил меньше всех, будучи человеком практичным и не склонным к пустым тратам, поэтому и доля товаров ему досталась самая большая. По ценам Северной Европы она стоила не меньше двадцати фунтов серебра — целое состояние, равное двухлетнему налогу со всего Гётеборга!

Услышав эту оглушительную цифру, он на мгновение онемел от изумления, не веря своим ушам. Но, поразмыслив, понял суровую правду: с учётом окрестных крестьян и ремесленников в Гётеборге и его землях проживало всего около двух тысяч человек, и большего дохода с них было не выжать. Земля была настолько бедна и сурова, что неудивительно, что викинги только и думали о набегах и грабежах — иного пути к процветанию тут просто не было.

Когда делёж был окончательно завершен и каждый при своих сокровищах, Ивар поочерёдно всех опросил, сверкая глазами. Убедившись, что возражений и обид нет, он объявил торжественно и громко: — Братья! Наше двухлетнее приключение увенчалось полным успехом! Оно завершено!

— Братья, — его голос на мгновение дрогнул, — это был долгий и тяжёлый путь. Спасибо, что прошли его со мной до конца, не сломались и не струсили. Запомните: если в будущем кто-то посмеет вас обидеть, смело приходите ко мне, к Ивару! Моя дверь для вас всегда открыта, а моя секира — всегда за вас!

***

Новость о баснословном разделе добычи быстро разнеслась по всему Гётеборгу, как пожар в сухой степи. Почти все теперь только и говорили, что Ивар и его люди вернулись сказочно богатыми. Зависть, этот древний двигатель амбиций, не заставила себя ждать, и повсюду в тавернах и на площадях раздавались горячие призывы отправиться в новый набег на Британию следующей весной, чтобы повторить их успех. В ответ на это воодушевление своих людей Рагнар, как мудрый лидер, пообещал, что свяжется с конунгом Эриком, чтобы организовать ещё более масштабный и подготовленный поход.

Отослав возбужденную толпу, он подозвал к себе Вига, жестом пригласив его отойти в сторону.

— Каждый полновесный фунт серебра, — тихо сказал Рагнар, — можно обменять на восемь сильных быков. Считай сам: ты теперь владеешь огромным состоянием в сто шестьдесят быков! Целое стадо! Как собираешься распорядиться таким богатством?

— Часть его я уже потратил, — ответил Виг, глядя ему прямо в глаза. — Я куплю у вас ту самую добротную кольчугу. За наличное серебро.

После той жестокой битвы с печенегами в степи Виг в полной мере осознал, что жизнь воина часто зависит не только от умения владеть мечом, но и от качества доспехов на его плечах. Он отчетливо понимал: если бы в тот роковой день на нём не было прочной железной брони, он бы смог одолеть в лучшем случае троих кочевников, а не обратить в бегство целый отряд.— В прошлом году мы успешно разграбили Лондиниум, и в моей доле оказалось три отличные кольчуги. Одну из них я подарю тебе. Считай это личной наградой за то, что ты выследил и лично отправил в Хель владыку Борга. Ты оказал мне и моему роду неоценимую услугу.

Такая щедрость от скупого Рагнара? Виг, скрыв удивление, молча последовал за ним в его покои, в дальнюю часть длинного дома. Примерив большую, но удивительно хорошо сидящую на нем кольчугу, он ощутил знакомое и приятное чувство защищенности, тяжесть брони, ставшей его второй кожей. Опустив взгляд, он увидел, что доспех весом около двенадцати килограммов был искусно сплетён из бесчисленных железных колец диаметром не более сантиметра. Каждое кольцо, тугое и прочное, соединялось с четырьмя соседями — верхним, нижним, левым и правым, образуя плотную, гибкую и прочную сетчатую структуру, способную выстоять в самой жестокой сече.

Как один из лучших видов брони раннего Средневековья, кольчуга обеспечивала превосходную защиту от рубящих ударов мечей и многих типов проникающих ранений стрелами. Однако она почти не смягчала сокрушительный тупой урон от топоров и молотов, а хорошо направленный колющий удар копьём или узким кинжалом всё же мог найти путь к телу владельца. Это знание делало доспех не просто железной рубахой, а напоминанием о постоянной смертельной опасности, спутнице жизни воина.

— Моя благодарность за вашу щедрость, — склонил голову Виг, ощущая вес кольчуги на плечах. — Больше мне ничего не требуется. — В его сознании всплыли образы из исторических хроник: железные крестоносцы, чья боевая мощь несравненно превосходила крестьянское ополчение. Теперь он понимал — не в последнюю очередь благодаря этой надежной защите.

Когда вопрос с наградой был исчерпан, Рагнар, откинувшись на резной стул, спросил совета относительно предстоящего набега. Виг, поймав его взгляд, ответил твердо:

— Чем больше воинов, тем лучше. Если нам удастся собрать три тысячи человек, можно будет попытаться ударить сразу по трем королевствам: Нортумбрии, Мерсии и Уэссексу. Добыча будет несравнимо богаче, чем с мелких набегов.

— Верно говоришь, — кивнул Рагнар, его пальцы сжали ручку кубка. — В последние годы наши корабли стали появляться у чужих берегов слишком часто. Мелкая добыча иссякает. Пора показать им настоящую мощь викингов.

Пять дней спустя Рагнар собрал своих верных щитоносцев и разослал гонцов по всем землям с приглашениями на пир в Гётеборг. Вигу выпало отправиться на северо-восток, в Эребру. Дорога предстояла дальняя, и ему выделили крепкого гнедого жеребца. Полгода, проведенные среди русов, не прошли даром — он уверенно держался в седле, хотя о более сложных вещах вроде рубки с коня или стрельбы из лука на скаку не могло быть и речи. Лошади северных земль были выносливы, но малопригодны для настоящей кавалерии. Викинги испокон веков сражались пешими, и среди щитоносцев Рагнара лишь Гуннар мог похвастаться искусством верховой езды, применять которое было практически негде.

***

Х-х-х... х-х-х...

Ледяной ветер пробирался сквозь шерстяной плащ, а выдыхаемый лошадью пар тут же застывал на ее гриве и ресницах. Дыхание животного становилось все тяжелее. Пять дней назад, покидая Гётеборг, Виг вел под уздцы сильного, лоснящегося скакуна, но теперь чувствовал, как тот слабеет с каждым днем. Пришлось сбавить темп, и лишь на шестое утро он достиг развилки.

Подняв голову, он различил на северо-востоке тонкие столбы дыма — верный признак Эребру. Обернувшись, он попрощался с Нильсом, своим спутником в первой половине пути. Тому предстояло еще два дня скакать на юго-восток, в Норрчёпинг.

— Береги спину, брат.

— И ты возвращайся с удачей.

Расставшись с товарищем, Виг добрался до длинного дома местного вождя как раз к сумеркам. Открыв тяжелую дубовую дверь, он окунулся в волну горячего воздуха, насыщенного ароматами жареной дичи, хмельного меда и дыма. За длинными столами, освещенными факелами, сидели воины, и по обилию мясных блюд было ясно — пир в полном разгаре.

— Я щитоносец Рагнара Лодброка, — громко объявил Виг, заглушая гомон. — Привез приглашение владыке Леннарту на пир в Гётеборг, дабы обсудить весенний поход на Британию.

Едва он объяснил цель визита, как почти две трети присутствующих встретили его слова одобрительными возгласами. Остальные же с неловкими ухмылками переводили взгляды на Леннарта, восседавшего в торце стола.

— Рагнар зовет меня в набег? — Леннарт жестом пригласил гонца за стол и сделал озадаченное лицо. — Не вовремя, очень не вовремя. В прошлом месяце люди с соседних земель украли добычу моих охотников. Собираюсь проучить воришек. Если потеряю в этой стычке людей, о каком походе может идти речь?

Узнав, что речь идет об одном-единственном северном олене, Виг с трудом скрыл изумление — настолько несоразмерной казалась эта причина.

— Владыка, мой предводитель задумал поход невиданного размаха. Удача в нем сулит богатства и славу, о которых здесь и не слыхивали. Может, стоит отложить вашу распрю?

***

— Не выйдет, — Леннарт покачал головой, и в его глазах мелькнула тень суеверного страха. — Три дня назад я вопрошал Одина, и в небе ударила молния. Сам Всеотец велит мне наказать Консель.

Едва он договорил, как снаружи донесся глухой раскат грома, заставивший многих перекреститься.

— Видишь? Один торопит. Медлить нельзя.

После пира Вига отвели в гостевую комнату. Долго ворочаясь на жестком ложе, он вдруг вспомнил кое-что из давно забытых знаний. Если Леннарт верит в знамения, почему бы не показать ему настоящую силу?

На следующее утро, к изумлению местных жителей, он принялся собирать странные предметы. Из шелковых нитей, обрывков парусины и гибких прутьев он соорудил воздушного змея, а из глиняного горшка и медной проволоки — невиданное устройство, похожее на волшебный сосуд.

После полудня, когда небо затянули свинцовые тучи, Виг воткнул в землю высокий шест, привязал к нему веревку от змея и запустил свое творение в набухшее бурей небо.

— Что это за колдовство? — Леннарт, наблюдавший с порога, невольно отступил, когда в облаках одна за другой начали сверкать молнии.

Через несколько минут Виг осторожно прикоснулся железным прутом к проволоке, ведущей к змею. Тонкая голубая искра проскочила с треском, вызвав общий вздох ужаса и восхищения.

Еще немного подождав, Виг убрал устройство, коснулся пальцем металлического стержня и, ощутив знакомое покалывание, громко провозгласил:

— Громовержец теперь служит мне! Кто осмелится прикоснуться к его силе?

С глиняным горшком в руках он обошел круг, но люди шарахались от него, как от прокаженного. Наконец один юноша, сын местного кузнеца, решился и, дотронувшись, вскрикнул от изумления:

— Я... я коснулся молнии!

Воодушевленные его примером, еще несколько смельчаков последовали за ним. Когда же дошел черед Леннарта, заряд почти иссяк, и он почувствовал лишь легкое пощипывание.

Но этого было достаточно. Его взгляд, полный суеверного страха, уставился на Вига.

— Избранник богов... Ты отмечен самим Одином.

***

Убедившись в силе "избранника богов", Леннарт согласился присоединиться к походу, но выдвинул условие: его сосед Ульф должен отправиться вместе с ними.

— Не доверяю я ему. Пока я буду в море, он непременно нападет на мои земли.

Вигу ничего не оставалось, как отправиться в Консель для новых переговоров.

Владения Ульфа оказались куда беднее: не более шестидесяти дворов, а его люди ходили с потухшими глазами, словно давно смирившиеся с бедностью.

"Вот до чего можно дойти, — подумал Виг, — не удивительно, что он пошел на воровство".

Привязав лошадь у длинного дома ярла, он вошел внутрь. В полумраке у потухающего очага дремал высокий худой мужчина, закутанный в потертую волчью шкуру.

— Я дружинник Рагнара Лодброка, — растолкал его Виг. — Приглашаю ярла Ульфа в Гётеборг. Где ваш предводитель?

Мужчина лениво открыл глаза:

— Я и есть Ульф. Благодарю Рагнара, но сейчас не могу отлучиться — Леннарт собирается напасть. И все из-за какого-то оленя...

Выслушав его версию событий, Виг понял, что правда, как всегда, где-то посередине. Раненый олень действительно перебежал границу, но Леннарт раздул конфликт до небес.

— Я договорился с Леннартом, — прервал он поток жалоб. — Он готов забыть обиду, если вы отправитесь в набег вместе.

— Ты уговорил этого упрямца? — Ульф внезапно оживился и велел жене принести лучшего меда. — Как тебе это удалось?

— Я приручил молнию.

Получив гарантии безопасности своих земель, Ульф с готовностью согласился. Ему отчаянно нужна была добыча, чтобы содержать свою небольшую дружину.

Два дня спустя на нейтральной поляне состоялся ритуал примирения. Под наблюдением жрецов и в присутствии богов Леннарт и Ульф поклялись хранить мир три года.

***

Вернувшись в Гётеборг, Виг доложил о результатах своей миссии. Рагнар несколько раз повторил его новое прозвище:

— "Избранник богов"... Не знал, что ты владеешь такими искусствами. Отличная работа. С Леннартом и Ульфом уже двенадцать ярлов присоединились к нашему походу.

По расчетам Рагнара, это означало не менее трех тысяч воинов.

Но переправить такую армию через море — задача не из легких. Нужны были корабли, припасы, снаряжение... Все это требовало огромных средств.

Заметив озабоченность на лице предводителя, Виг предложил вложить в поход все свои сбережения. Причин было две: во-первых, хранить такое богатство в Гётеборге было небезопасно, во-вторых — это давало ему вес в предстоящем предприятии.

— Ты уверен в своем решении? — Рагнар, глубоко тронутый, поднялся и лично налил Вигу чашу лучшего меда. — После удачного похода твое вложение окупится вдвойне!

***

В марте 843 года, когда снег начал таять, а воздух наполнился влажным дыханием приближающейся весны, викинги со всех земель потянулись в Гётеборг. В гавани теснились сотни драккаров, их резные драконьи головы угрожающе смотрели на запад.

Более трех тысяч чужеземных воинов заполонили небольшое поселение, нарушив его привычный уклад. Потасовки и пьяные драки стали обычным делом.

— Хватит! — закричал Виг когда он расталкивал очередную свалку. — Не заставляйте меня применять силу.

Убедившись, что слова не действуют, он несколькими точными движениями уложил двух самых буйных дебоширов и швырнул их в ближайший свинарник. Едва он успел перевести дух, как из-за угла донесся пронзительный женский крик...

— Да когда же мы наконец выйдем в море?! — раздражённый голос прозвучал из толпы воинов, теснившихся у причала. — Так жить невозможно! Эта давка хуже ада!

Вскоре к Вигу пробился Бьёрн в сопровождении двух своих людей. На его лице читалась усталость от бесконечных разборок.

— Остался только конунг Эрик, — бросил он на ходу, с раздражением смахнув со лба пот. — Этот любитель пышности всегда тянет до последнего. Готов поспорить на свой лучший топор, что этот старый хитрец ещё даже не покинул свой зал.

Время шло, и обстановка в Гётеборге накалялась с каждым днём. У Торы, второй жены Рагнара, таинственным образом пропало несколько дорогих ожерелий, у Ивара исчез кусок драгоценного шёлка, а у Бьёрна — целая стопка тщательно вычерченных морских карт. Несмотря на шумные поиски и обыски, найти пропажи так и не удалось — словно их поглотила земля.

При мысли об этом Виг с облегчением провёл рукой по кошелю у пояса — хорошо, что он вовремя вложил свои товары в общее предприятие, иначе и ему не избежать бы потерь в этой суматохе.

***

В этой взрывоопасной атмосфере Виг каждую ночь засыпал, подложив под голову тяжёлую кольчугу и крепко обняв свой меч «Дыхание Дракона». Даже во сне его пальцы не разжимались на рукояти — лишь так он мог быть уверен, что не лишится этого первоклассного снаряжения.

В середине марта, когда первые проталины уже чернели на склонах холмов, конунг Эрик наконец-то прибыл в Гётеборг во всём своём величии, приведя с собой двадцать великолепных драккаров, чьи резные драконьи головы гордо смотрели на залив.

Теперь, включая самого Рагнара, в походе собралось тринадцать знатных воинов, а общее число налётчиков перевалило за три с половиной тысячи человек. Примечательно, что почти четверть из них составляли девы-воительницы — свирепые и умелые бойцы, не уступавшие мужчинам в отваге.

Что же касается снаряжения, то картина была менее впечатляющей: воинов в полных железных доспехах насчитывалось не более трёхсот. Подавляющее большинство довольствовалось круглым щитом, железным топором и кожаным доспехом, а то и просто толстой шерстяной одеждой.

Накануне выступления Рагнар, следуя древнему обычаю, специально пригласил из Уппсалы группу шаманов для проведения ритуала жертвоприношения. Дым от жертвенного костра, в котором смешались запахи горящего мяса и человеческой крови, застилал глаза. Вигу стало физически нехорошо от этого кровавого зрелища, и он, не в силах более смотреть на происходящее, в одиночестве отошёл к самому краю скалы, задумчиво глядя на свинцово-серую, неспокойную гладь моря на западе.

— Неужели у знаменитого избранника богов есть особая причина избегать священного ритуала?

Из вечерней мглы, словно из самой тени, вышел шаман в длинном чёрном плаще. Увидев, что Виг не обращает на него внимания, он скинул капюшон, открыв бритую голову и лицо, испещрённое татуировками.

— Меня зовут Говорящий с Воронами, — представился он, и его голос прозвучал как шелест сухих листьев.

— Что тебе нужно? — Виг с инстинктивной настороженностью отнёсся к этому невысокому, но невероятно худощавому мужчине лет тридцати. Его кожа была мертвенно-бледной, а тёмно-синие рунические татуировки, покрывавшие лицо и шею, складывались в замысловатые узоры, производя неизгладимо жуткое впечатление.

Взгляд Говорящего с Воронами был острым и проницательным, словно он мог читать самые потаённые мысли.

— Тебе неприятен ритуал жертвоприношения, — констатировал он, и в его словах не было ни вопроса, ни осуждения. — На самом деле я думаю так же. Увы, традиции есть традиции. Старики крепко держатся за установленные порядки, а у молодых нет ни мудрости, ни смелости их оспаривать. Любая попытка изменить что-либо навлечёт лишь беду. В этом Уппсала, при всём её величии, ничем не отличается от обычных владений.

— Изменить? — флегматично возразил Виг, стараясь не выдать своего волнения. — У меня и в мыслях не было ничего подобного предлагать.

В этот момент, воспользовавшись тем, что Виг отвлёкся, Говорящий с Воронами внезапно, с поразительной быстротой, протянул свои бледные, почти прозрачные руки и, словно железными клещами, мёртвой хваткой вцепился ему в запястья. Его прикосновение было ледяным.

— Виг Хакансон, избранник асов, — прошептал он, и его дыхание пахло полынью и тлением, — тебе предначертано свершить великие деяния, а я стану твоим лучшим помощником. Возможно, сейчас ты мне не доверяешь, но придёт день, и ты примешь мою помощь. Путь твой долог и тернист, и да свершится в этом походе всё, что задумано твоей душой.

***

Когда наконец ритуал завершился, и последние кровавые следы были смыты в море, Рагнар подал сигнал, и его невиданный доселе флот начал выдвигаться в открытое море. Сотни драккаров один за другим покидали гостеприимную гавань, их вёсла вспенивали воду, а разноцветные паруса наполнялись попутным ветром.

В то время из Скандинавии в Британию вели два основных морских пути.

Северный путь начинался у изрезанного фьордами западного побережья Норвегии, пролегал через цепочки Шетландских и Оркнейских островов, где можно было пополнить запасы пресной воды и отдохнуть, и заканчивался на суровом севере Британии.

Южный путь был короче, но куда более рискованным: он требовал прямого пересечения бурного Северного моря от южной Норвегии. Корабли шли, доверяясь Северо-Атлантическому течению, и в итоге достигали восточного побережья Британии.

Учитывая, что флот был огромен и включал в себя двадцать медленных, неповоротливых грузовых судов, Рагнар выбрал более долгий, но и более надёжный северный маршрут.

Он повёл флотилию вдоль извилистого побережья Норвегии, после чего они сделали короткую, но необходимую остановку в Бергене.

Три с половиной тысячи налётчиков два дня хозяйничали в городе, пьянствуя и затевая драки, что до смерти надоело местному ярлу. Однако, трезво оценивая соотношение сил, тот не смел выказать ни малейшего недовольства и вынужден был радушно принимать незваных гостей, пока они наконец не вышли в открытое море, взяв курс на запад.

— Один! Всеотец, — прошептал он, глядя на удаляющиеся паруса, — молю, нашлись на них буря и отправь этих выродков на дно морское, на корм рыбам!

***

Покинув Берген, флот отправился в полное неизвестности плавание. Драккар, на котором находился Виг, был одним из лучших — длинный, стройный, он вмещал сорок опытных воинов, а капитаном на нём был сам Ивар.

Будучи старшим сыном Рагнара, Ивар ходил в море с отцом с четырнадцати лет и знал все его хитрости. Помимо обычных навыков вроде определения местоположения по солнечным часам и Полярной звезде, он владел и редкой, почти магической техникой навигации с помощью солнечного камня — таинственного кристалла, способного видеть солнце сквозь тучи.

Заметив любопытный взгляд Вига, Ивар с готовностью продемонстрировал своё умение:

— Видишь, день сегодня пасмурный, солнце скрыто за плотными облаками, и определить его положение обычным глазом невозможно. — Он взял в руки гладкий, отполированный до блеска камень. — Тогда нужно направить один конец солнечного камня на облака, и он каким-то чудом разложит свет на два луча. Остаётся лишь менять угол, пока яркость лучей не сравняется, и тогда ты точно знаешь, где сейчас солнце.

Попрактиковавшись немного под руководством Ивара, Виг довольно быстро освоил эту технику, но в душе всё равно счёл и солнечные часы, и солнечный камень слишком примитивными и ненадёжными — куда им до точных навигационных приборов из его воспоминаний о будущем.

«Эх, — с тоской подумал он, глядя на бескрайние серые волны, — это путешествие — просто игра со смертью, где ставка — наша жизнь».

Ночью команда гребла посменно, чтобы корабль не сбился с курса. Когда товарищ разбудил Вига для его вахты, тот обнаружил, что весь мир вокруг окутан плотным, молочно-белым туманом. Он поднял голову, пытаясь отыскать хоть одну знакомую звезду, но увидел лишь мутную, непроглядную пелену ночного неба.

— Что будем делать? — спросил он у Ивара, голос которого прозвучал приглушённо в этой влажной мгле.

Тот, не теряя самообладания, достал сигнальный рог и протрубил в него, пытаясь связаться с остальными кораблями флота. Низкий, протяжный звук терялся в тумане, глох, не встретив ответного отклика. Лишь зловещее эхо вернулось к ним через несколько мгновений.

Они отстали от основного флота и теперь были совершенно одни в этом белом, безмолвном мире.

На следующий день туман немного рассеялся, но над головой по-прежнему сгрудились бесконечные, тяжёлые свинцовые тучи, давящие своей массой.

Ивар, не показывая тревоги, время от времени определял направление с помощью своего солнечного камня, постоянно корректируя курс драккара. Они шли так, подчиняясь его воле, целых три дня, но желанных Шетландских островов всё не было видно даже на горизонте.

— Выпускай ворона, — скомандовал Ивар, и в его голосе впервые прозвучала тревога.

По старому морскому обычаю, на каждом драккаре держали от двух до четырёх специально обученных воронов. Выпущенные на волю, эти умные падальщики инстинктивно стремились лететь к ближайшей суше в поисках пищи.

Если ворон улетал в определённом направлении и не возвращался, это означало, что он нашёл землю, и драккар мог смело следовать за ним.

Если же ворон, покружив в небе, возвращался на корабль, это было дурным знаком, указывающим на отсутствие видимой суши поблизости.

По приказу Ивара один из моряков открыл плетёную клетку. Чёрный как смоль ворон, громко каркнув, взмыл в серое небо, описал несколько кругов над кораблём, но затем, к разочарованию и ужасу всех наблюдавших, вернулся и уселся на мачте, равнодушно чистя клювом перья.

Почуяв неладное, один из юных моряков, парень лет шестнадцати, не выдержал и закричал, и в его голосе слышалась настоящая паника:

— Это туман Ёрмунганда! Морской змей выпустил его, чтобы сожрать нас! Мы все умрём здесь!

— Он спятил, свяжите его! — рявкнул Ивар и одним точным ударом кулака уложил паникёра на палубу.

В открытом море нет ничего хуже, чем страх, ибо он распространяется быстрее чумы. Если позволить панике овладеть командой, последствия будут ужасны: в лучшем случае — полная потеря боевого духа, в худшем — вспыхнет мятеж, и все перебьют друг друга в отчаянии.

Следующие два дня погода не улучшилась. Ветер лишь усилился, превратившись в злой штормовой шквал, а волны, словно разъярённые великаны, швыряли корабль из стороны в сторону, так что даже бывалым морякам приходилось изо всех сил цепляться за борта.

На девятый день скитаний по бушующему морю отчаяние начало подтачивать души даже самых стойких воинов. В углу палубы, где собирались самые суеверные из команды, родилась опасная идея.

— Может, принести жертву? — прошептал один из гребцов, его глаза блестели лихорадочным блеском. — Боги гневаются! Нужно бросить им кого-то... несчастливца...

Ивар, услышав это, взорвался яростью, сравнимой с морским штормом. Он ринулся в толпу и обрушил на зачинщика всю мощь своего гнева.

— Запомните раз и навсегда! — его голос гремел над воем ветра, заглушая шум волн. — На этом корабле решения принимает только капитан! Если кому-то не нравится — вызывайте меня на хольмганг, на поединок насмерть! Ставлю свою долю добычи, что ни один из вас не продержится и трёх минут!

Встречая потупленные взгляды и отведённые глаза, Ивар почувствовал, как в душе зарождается холодная, тревожная зыбь. Он понимал — насилие давало лишь кратковременный эффект. Если земля не покажется на горизонте в ближайшие дни, команда неизбежно взбунтуется, и тогда никакая сила не спасёт его.

Мысленно он перебирал имена тех, на кого мог бы положиться. Бьёрн, Виг, Нильс... Всего пять человек из сорока. Пять против тридцати пяти — скверные шансы даже для него.

***

Наступил восьмой день их одиссеи. Небо по-прежнему было затянуто свинцовыми тучами, но ярость моря немного утихла — волны сменили свой гневный рокот на усталое бормотание. Ивар счёл это знаком милости богов и приказал команде грести из последних сил. Сам он стоял на корме у рулевого весла, его фигура была напряжена как тетива лука, а голос, хриплый от солёных брызг, не умолкал, подбадривая людей.

— Ещё немного! Я чувствую, земля близко! Вспомните, ради чего мы терпим эти лишения! Вспомните золото и славу, что ждут нас!

В полдень случилось чудо — сквозь серую пелену облаков пробился тусклый, водянисто-жёлтый свет. Под полными надежды взглядами измождённой команды Ивар с торжественным видом открыл клетку и выпустил последнего, самого ценного ворона.

Птица, чёрная как сама ночь, каркнула три раза, словно отвечая на незримый зов, покружила над мачтой и вдруг, не раздумывая, ринулась на юго-запад.

— За ним! — взревел Ивар, и в его голосе впервые за много дней прозвучала неподдельная радость. — Все на вёсла! Налегай!

Сорок пар мышц напряглись одновременно. Драккар, словно почуяв близость земли, рванулся вперёд, разрезая упрямые волны.

***

Пять часов спустя, когда силы команды были на исходе, Нильс, славившийся своим соколиным зрением, внезапно вскочил на ноги, едва не опрокинув весло.

— Земля! — закричал он, указывая дрожащей рукой вперед. — Утёсы! Вижу утёсы!

И действительно, на серой, размытой линии горизонта, словно гнилые зубы древнего великана, пронзали туман отвесные скалы. Неважно было, где именно они находились — главное, они наконец-то нашли твёрдую землю под ногами.

***

Драккар с громким скрежетом вынесло на галечный пляж. Звук днища, скользящего по камням, вспугнул стаю чаек, которые с пронзительными криками взмыли в воздух. Запах влажной земли, водорослей и дыма от далёких очагов показался им самым сладостным ароматом на свете.

Оставив десятерых самых надёжных воинов охранять корабль, Ивар с остальными тридцатью отправился вглубь острова на разведку. Их ноги, привыкшие к качке, с трудом привыкали к твёрдой почве.

Вскоре на склоне поросшего вереском холма они обнаружили кластер из нескольких крестьянских домов под соломенными крышами. Из кривых каменных труб вился тонкий, но такой желанный дымок.

Когда Ивар плечом вышиб дубовую дверь самого крупного дома, обитатели — мужчина лет сорока, его жена и двое подростков — как раз сидели у очага, помешивая дымящийся котёл с похлёбкой. Увидев вооружённых до зубов незнакомцев, они инстинктивно схватились за висевшие на стенах топоры.

— Вы викинги? — спросил Ивар, опуская свой боевой топор.

— Да, — последовал холодный, настороженный ответ.

— Опустите оружие. Мы не ищем trouble.

Помолчав несколько секунд, оценивая обстановку, Ивар решил проявить милосердие к соплеменникам и назвал своё имя.

Услышав, что перед ними знаменитый Ивар Бескостный, мальчик лет тринадцати не сдержал восхищённого возгласа:

— Ты... ты тот самый Ивар? Можешь взять меня с собой? Я хорошо владею топором!

В следующий миг отец грубо зажал сыну рот и, с мертвенно-бледным лицом, проговорил, глядя в пол:

— Берите что хотите — еду, скот. Только оставьте нас в живых.

— Расслабьтесь, — Ивар попытался изобразить что-то вроде дружелюбной улыбки, что далось ему с трудом. — Я не из тех берсерков, что режут всех подряд. — Он достал из кошеля две серебряные монеты и бросил их мужчине. — Мы ищем большой флот. Не видели?

— Видели, — кивнул хозяин, с облегчением подбирая монеты. — Три дня назад огромный флот прошёл на юг. Шли близко к берегу.

Он налил Ивару и его людям мисок горячей похлёбки и рассказал, что они находятся на землях пиктов, почва здесь каменистая и бесплодная, немногим лучше, чем в Скандинавии.

«Пикты... Значит, это будущая Шотландия?» — мысленно отметил Виг, прислушиваясь к разговору. В его памяти всплыли знания: в эту эпоху понятия «Шотландия» ещё не существовало. Лишь столетия спустя, когда воинственные пикты на востоке и гордые гэлы на западе постепенно сольются в долгом и кровавом танце, из этого горнила родится новый народ — шотландцы.

Точно так же не существовало пока и «Англии». Это случится позже, когда правитель Уэссекса — будущий Альфред Великий — разобьёт викингов, а его потомки медленно, но верно подчинят себе земли «Семи королевств», чтобы в конечном итоге выковать из них Королевство Англия.

***

Переночевав в тёплом доме, закупив за щедрую плату достаточно пресной воды и провизии, Ивар попрощался с семьёй скандинавских переселенцев и повёл корабль на юг, вдоль изрезанного берега.

Спустя два дня плавания драккар причалил к илистому берегу, за которым простирались бескрайние, негостеприимные болота. Воздух здесь был тяжёл и насыщен запахом гниения и влажной земли.

Один из членов команды, бывший угольщик, зачерпнул со дна горсть чёрно-бурой, маслянистой земли, растёр её между пальцами и понюхал.

— Торф, — объявил он остальным. — Горит не хуше угля, и его тут — море. Если я не ошибаюсь, это большое болото к северу от Йорка.

Пополнив запасы пресной воды в небольшой, но быстрой речке, они снова двинулись вдоль побережья и на третье утро, когда солнце только начало подниматься над горизонтом, прибыли к месту сбора — широкому устью реки Хамбер.

Целью нынешнего набега был Йорк, столица и жемчужина Нортумбрии.

Согласно первоначальному плану, объединённый флот должен был подняться вверх по реке Хамбер и, пользуясь подавляющим численным преимуществом, захватить город в клещи.

Но реальность оказалась куда суровее. В устье реки качалось на волнах всего около шестидесяти драккаров — лишь половина от того великолепного флота, что покидал Гётеборг.

Некоторые корабли были в плачевном состоянии — их вытащили на илистый берег, где плотники спешно латали пробоины и меняли сломанные мачты.

— Что случилось? — спросил Виг, причалив рядом с группой викингов, которые, по виду, уже несколько дней бездельничали, удя рыбу.

Один из них, бородатый великан, лениво ответил, даже не поворачивая головы:

— Шторм... Проклятый шторм разбросал нас как щепки. Рагнар приказал ждать здесь уцелевших. Уф-ф, мы вас, чертей, целых пять дней ждём, уж плесенью, кажется, успели покрыться.

В это время из самого большого шатра на берегу донёсся яростный спор. Виг узнал голоса Ульфа и Леннарта — старых недругов, которых ему с трудом удалось примирить. Подойдя ближе к шатру, он увидел пятерых знатных воинов, склонившихся над грубой, наскоро начертанной на пергаменте картой.

Ульф, тыча пальцем в одно из обозначений, говорил с привычной ему рассудительностью:

— По словам пленных, Йорк — город, ещё римлянами построенный. Его окружает каменная стена выше двух человеческих ростов, и гарнизон там нешуточный. Лобовой штурм будет стоить нам рек крови. Я предлагаю напасть на Лидс к западу — он меньше, укрепления там деревянные, — а затем двигаться дальше на юго-запад и атаковать Манкуниум. Оба — лакомые кусочки.

Леннарт, молодой и горячий, тут же вскипел, ударив кулаком по столу:

— Йорк! Будем брать Йорк или не будем называть себя викингами! Если боишься опасностей, Ульф, почему дома не остался, картошку сажать? Зачем было океан переться?

— Войска ещё не собрались! — парировал Ульф, его голос оставался спокоен, но в глазах вспыхнули огоньки. — Половина флота ещё в море! И даже когда соберутся все, нас будет меньше трёх тысяч! Нортумбрия — это тебе не Кент, разбейное королевство. Они могут выставить две, а то и три тысячи обученных воинов! Лучше начать с малого, ослабить их, а потом уже браться за Йорк.

Рагнар, как главный зачинщик этого набега, до поры не вмешивался, внимательно слушая аргументы сторон. Дождавшись, когда спорщики выдохнутся, он медленно поднял голову, и его решение прозвучало как приговор:

— Ульф прав. Запасов провизии на кораблях осталась лишь треть. Да и в лагере... — он многозначительно оглядел собравшихся, — ...настроения становятся опасными. Сначала найдём слабо защищённое поселение, пополним запасы и успокоим горячие головы. Иначе нетерпеливые сами начнут грабить окрестные фермы, и тогда о внезапности можно будет забыть.

***

Узнав, что предводители наконец-то определились с целью, тысяча шестьсот скучающих и изголодавшихся по добыче викингов разразились оглушительными, животными криками. Звук этот был слышен далеко вглубь побережья, заставляя местных жителей с тревогой поглядывать на реку.

На следующее утро, едва первые лучи солнца позолотили воду, под предводительством Рагнара налётчики дружно налегли на вёсла, направляя корабли вверх по течению реки Эйр.

Осадка драккара даже при полной загрузке редко превышала метр, что делало тактику викингов невероятно гибкой и непредсказуемой. Они могли стремительно перемещаться по внутренним водным путям, появляясь как гром среди ясного неба в самых неожиданных местах. Порой местные правители только успевали получить весть о приближении викингов, как те уже успевали разграбить несколько поселений и скрыться с добычей.

Под изумлёнными и полными ужаса взглядами прибрежных жителей — рыбаков, крестьян, пастухов — флот уверенно продвигался на запад. На второй день, ближе к полудню, они достигли окрестностей Лидса.

Поскольку в Нортумбрии не существовало централизованной системы сигнальных огней, даже когда многочисленные драккары начали один за другим причаливать к южному берегу реки, жизнь за пределами города текла своим чередом: крестьяне продолжали трудиться в полях, а на юго-западе несколько знатных всадников безмятежно охотились на оленей, не подозревая о надвигающейся буре.

— Отлично, они даже не подозревают о нашем присутствии! — Ивар, всегда рвавшийся в бой первым, не хотел терять ни секунды. — Вперёд! Пока они не опомнились!

Во главе отборного отряда из двадцати самых быстрых и свирепых викингов он первым бросился к Лидсу, расположенному в нескольких сотнях метров от берега. Его план был прост и дерзок — взять город одним стремительным ударом, пока ворота открыты.

В то время производительность в Британии оставалась низкой, и за исключением нескольких крупных городов, унаследованных от римлян, большинство поселений довольствовалось деревянными укреплениями.

Лидс не был исключением. Его защита представляла собой классический «сэндвич»: два ряда заострённых дубовых кольев, пространство между которыми было плотно утрамбовано щебнем и землёй. Высотой она была около трёх метров, а снаружи, для защиты от поджога, обмазана толстым слоем глины.

Преодолев неглубокий, заросший травой ров, два десятка викингов оказались у подножия стены. Вокруг царила тревожная тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым дыханием.

Ивар окинул взглядом стену и отдал приказ самому высокому и могучему воину, Орму:

— Становись!

Тот, не раздумывая, встал вплотную к глиняной поверхности. Ивар, сделав шаг назад для разбега, наступил ему на сцепленные ладони, затем на плечи и, оттолкнувшись с силой, подбросил себя вверх. Его пальцы впились в край зубчатого парапета. Мускулы на руках напряглись, и через мгновение он, подобно ловкой кошке, бесшумно перекатился через стену, исчезнув из виду. Следом за ним, с той же грацией и силой, двинулись остальные.