Попаданец в лису 1: Хитрость

Глава 1

Старик Сай потерял коня — откуда знать, к счастью ли это?

***

Эта история начинается с конца. Точнее, с конца света.

Всё началось с торговой войны между США и Китаем. Никто не принял её всерьёз: пошлины, санкции, гневные заявления. Потом война стала холодной, и мир разделился на два лагеря. Потом холодная война перестала быть холодной.

Кто нажал первую кнопку, историки так и не выяснили, да и выяснять стало некому. То ли одна из сторон, то ли чей-то союзник, то ли просто человек, у которого сдали нервы. Известно лишь, что в один день ракеты ушли в небо, а через час несколько тысяч крупнейших городов планеты перестали существовать. Цивилизация две тысячи сорок пятого года за один вечер откатилась на уровень девятнадцатого века.

Но эта история не об этом.

Она о Владимире Волкове, тридцатилетнем хирурге, который за полгода до всех этих событий получил диплом ординатуры и отправился в Иркутск. Три года в областной больнице, говорил он знакомым, потом домой, в Москву. Три года он так и не отработал.

Ракета упала не на сам Иркутск, а рядом, но этого оказалось достаточно. Той ночью в приёмный покой везли всех подряд: обожжённых, засыпанных стеклом, задыхающихся от пыли. Волков не спал трое суток. Он зашивал, переливал, делал массаж сердца там, где было что массировать, и отходил от стола лишь затем, чтобы пойти в туалет.

Потом выяснилось, что хуже взрыва оказалось то, что наступило после него. Радиоактивные облака, пепел, сменившие небо на грязно-серый потолок, всё это унесло куда меньше жизней, чем обычная человеческая паника. Города остались без еды, и люди начали драться за хлеб.

Власти Иркутска пытались навести порядок: ввели талоны, организовали пункты раздачи. Но порядок держался на нескольких десятках военных и одном честном слове. Когда на один из пунктов пришли вооружённые бандиты, этого не хватило.

Владимир стоял в очереди с талоном в кармане. Он думал о том, что надо бы зайти потом в больницу, проверить своих. Как тут началась стрельба и одна из случайных пуль, выпущенных кем-то, кого он даже не увидел, попала ему в лоб.

Он умер мгновенно.

***

Если вы думаете, что после смерти человека встречает свет, тоннель или хотя бы кто-нибудь в белом, то у меня для вас две новости.

Первая: если вы при жизни во что-то верили, встреча действительно состоится. Мироздание в этом смысле на удивление аккуратно. Кто верил в рай, получит рай. Кто верил в ад, получит ад, причём именно тот, который себе представлял, со всеми подробностями. Спорить с собственными ожиданиями дело неблагодарное.

Вторая новость касается остальных.

Остальные, то есть те, кто всю жизнь отвечал на вопрос о богах пожатием плеч, попадают в место без названия, без очереди и без видимой цели. Если бы кто-то мог описать его изнутри, он сказал бы, что оно похоже на приёмный покой, в котором забыли включить свет. Но описать его некому, и вот почему: у души, которая сюда попадает, нет ни глаз, ни ушей, ни единого способа что-либо заметить. Она просто проходит. А мы с вами, как люди, которым редко достаётся такое зрелище, можем посмотреть со стороны.

Душа Владимира Волкова, к слову, прибыла сюда без всякой торжественности, с опозданием на долю секунды после выстрела.

Дальше всё идёт по заведённому порядку. Каждая душа, не нашедшая своего бога, проходит через нечто, что мы для удобства назовём очисткой. Из неё вымывается всё, что делало человека человеком: имя, память, привычки, страхи, незаконченные дела. Остаётся одна искра, голая и безымянная, и её без церемоний помещают в только что родившееся существо. Система проста и, надо признать, милосердна: никто не страдает от того, чего не помнит.

Но у любой системы есть пределы, и у этой тоже.

Мы не будем гадать, что именно было не так с Владимиром. Возможно, дело в усталости, может его душа за годы работы слишком часто стояла у этой черты рядом с чужими телами и успела к ней привыкнуть. Возможно, в чём-то мелком и нелепом, в строчке, которую никто не учёл. Известно лишь, что, когда очистка коснулась его, она сработала не до конца, будто вода, которая скользнула по ткани, пропитанной маслом.

Всё, что он знал, осталось на месте, и с этим всем он прошёл дальше.

***

Очнулся Владимир в темноте, сырости и холоде. Он попытался открыть глаза и понял, что не может. Он ничего не слышал, а тело ощущалось странно, будто бы его запихнули в мешок.

Первой мыслью было: «Я живой».

А второй: «Значит, пуля прошла вскользь, и я лежу в палате, парализованный».

Он почти успел испугаться, но потом заметил другое. Тело было не его

Руки, ноги, вообще всё ощущалось иначе. Конечности были не те и не там, а кожа, если это можно было назвать кожей, оказалась покрыта чем-то мягким и тёплым. Пух, или короткий мех. Врач в нём сразу начал сопоставлять факты: неразвитое зрение и слух, слабая координация, беспомощность и короткая шерсть. «Так выглядят новорождённые хищники» — подумал он — «Щенки или котята».

Мысль была до смешного рациональной, и от неё вдруг стало легче.

Сложив два и два, Владимир пришёл к выводу, от которого в другой ситуации поморщился бы.

В подростковом возрасте он, как и все, смотрел исекаи, жанр, который с две тысячи двадцатого по тридцать пятый год заполонил все экраны. Герой умирает, герой воскресает в другом мире, герою достаются силы, герой заводит гарем. Сюжет был одним и тем же так часто, что к двадцати годам Волкова от него тошнило.

Но иногда, лёжа в общаге после смены, он всё-таки представлял, как бы всё сложилось с ним самим.

Он мог бы думать об этом часами, и, по сути, так и делал, потому что больше заняться было нечем.

Мир сжался до размеров одной норы и нескольких ощущений:

Тепло — которое приходило слева и справа от него, оно было такое мягкое, живое и дышащее. Помимо этого он понял что рядом с ним возились другие тела, такие же маленькие и беспомощные. И иногда кто-то из них упирался ему в бок лапой или тыкался носом в шею.

Холод — он наступал, когда тепло уходило. Хозяйка этого тепла, судя по всему, уходила надолго, и тогда в норе становилось тихо и страшно.

И запах.. К слову, раньше Владимир считал запах чем-то второстепенным, вроде фона. Теперь запах стал для него зрением. Он различал сырую землю, прелые корни, чужую шерсть и, главное, одну-единственную нить, густую, сладковатую, тёплую, молочную..

Первый раз он нашёл её почти случайно. Тело двигалось само, будто знало, куда ползти, а разум в это время стоял в стороне и наблюдал с профессиональным любопытством. Когда он уткнулся носом во что-то мягкое, и рот сам собой сомкнулся, и по телу разлилась такая простая, животная радость, что на мгновение он забыл обо всём, и просто наслаждался этим.

«Рефлекс сосания» — подумал хирург — «Безусловный. Работает с рождения»

И тут же, следом: «Я пью молоко. Мне тридцать лет, и я пью молоко».

Он не знал, смеяться ему или плакать.

Так прошли дни. Сколько именно, он не мог сказать: счёт времени в полной темноте теряет смысл. Он ел, спал, сползал в кучу к остальным, чтобы согреться, и однажды понял, что запахи стали различимее, а тепло рядом имеет свои оттенки. У каждого из тех, кто лежал рядом, был собственный запах: этот чуть острее, тот мягче. Братья и сёстры, подумал он и удивился тому, что слово не вызвало ничего, кроме спокойной нежности.

А потом, в какой-то из дней, тьма перед глазами начала светлеть.

Сначала это была просто серая полоска, будто кто-то приоткрыл дверь. Потом к ней прибавились пятна, расплывчатые тени, тёплый рыжий свет. Одновременно в тишину ворвались звуки: шорох, чьё-то сопение, далёкий, ни на что не похожий вой.

Владимир замер и открыл глаза.

Глава 2

Когда веки наконец-то разошлись, Владимир увидел вдалеке, в конце узкого хода, мутное серо-жёлтое пятно. Даже не свет, а его слабое подобие, но после нескольких недель полной слепоты оно казалось самим солнцем. Он смотрел на него не мигая, пока глаза не заслезились.

Потом он разглядел нору. Низкий земляной потолок, с которого свисали тонкие корни, как нитки, бугристые стены и пол, утоптанный до состояния твёрдости.

Потом рядом что-то зашевелилось. В полумраке одна за другой вспыхнули маленькие холодные точки, четыре пары, и он на миг похолодел: так в темноте смотрят глаза зверя. Лишь секундой позже в голове щёлкнуло: «Tapetum lucidum — Отражающий слой за сетчаткой, который имеется у многих позвоночных». Это были не звери. Это были его братья и сёстры.

Они тоже только что прозрели и вели себя как дети, которым вручили целый мир, но забыли объяснить, что с ним делать. Вертели головами, тыкались друг в друга, спотыкались о собственные лапы и шипели от восторга. Огоньки метались туда-сюда, как светлячки, налетевшие на невидимую стену.

Владимир оглядывался спокойнее. Так осматривают палату перед обходом: что здесь есть и чем это может мне навредить.

Один из лисят повернулся к далёкому свету, и зрачок в его блестящем глазу сузился в тонкую вертикальную щель. Как у кошки.

И когда Владимир заметил это, то подумал: «Котята. Значит, всё-таки кошачьи».

Но данная версия продержалась недолго.

В проходе стало темнее, будто свет заслонила чья-то фигура, и по норе прокатилась волна запаха, густого, тёплого, родного, такого, что тело всё поняло раньше разума. Все пятеро лисят замерли, а потом разом заверещали и поползли навстречу.

Вошла она осторожно, пригнув голову, чтобы не задеть потолок. Узкая морда, острые уши, тонкие тёмные лапы, будто в чулках, и пушистый хвост с белым кончиком, который она несла так, словно тот не имел к ней отношения.

Лиса.

Владимир ждал, что мозг выдаст какое-нибудь другое слово, но это была самая обыкновенная лиса, как на картинке в детской книжке. А значит, что вокруг лисята и что он сам тоже лисёнок.

«Ладно, — подумал он. — Могло быть хуже». Он честно попытался представить, как именно, и на втором варианте остановился.

Он ведь не зоолог. Щенка лисы от щенка волка или собаки он бы не отличил: все круглые, толстые и одинаково нелепые. Для этого нужна была взрослая особь. Теперь она стояла над ним и облизывала его морду шершавым языком, и Владимир решил, что возмущаться сейчас не время.

Мать выходила часто, но ненадолго: утром и ближе к вечеру, и каждый раз возвращалась с запахом чужой крови на морде, и он старался не думать, что именно она приносит.

***

Через несколько дней началось то, что Владимир про себя назвал стоматологическим кризисом.

Сначала в дёснах завёлся зуд. Тупой и глубокий, будто кто-то изнутри пытался вытолкнуть кость наружу. Потом прибавилась ломота, и челюсть налилась свинцом. «Прорезывание, — поставил диагноз хирург. — Молочные зубы. Классика». Диагноз, к сожалению, не лечил недуг, но тело нашло решение вопроса само.

Владимир ещё размышлял о причинах, когда обнаружил, что что-то грызёт его собственную правую лапу. Когда он дёрнулся, лапа дёрнулась тоже, и до него дошло: лапу грызёт он сам. Без мысли и без разрешения. Он пытался остановиться и не мог: зубы нашли облегчение и держались за него, как утопающий за бревно.

Через день он грыз уже всё подряд. Корень под потолком, хвост брата, ухо сестры, собственный хвост (об этом лучше не вспоминать). Мысль о том, что это отвратительно, ничего не меняла.

Первой под удар попала мать. Владимир, как обычно, старался не думать о своих действиях, пока сосал молоко. Однако он заметил, что мать очень нервничает, постоянно двигается и вздрагивает от каждого укуса. Её взгляд, обращённый на лисят, был полон выражения, которое он легко мог распознать. Так смотрят на пациента, который кусает врача. Они все кусали её, в том числе и он сам, и тогда его кольнуло чувство вины, которое, впрочем, быстро прошло.

Когда она пришла на кормление в следующий раз, Владимир не удивился тому, что она села напротив и напряглась, а горло у неё дёрнулось. Из пасти вывалилась кучка тёплой, полупереваренной массы и осталась лежать на земле.

Лисята бросились к ней с таким энтузиазмом, что Владимира чуть не опрокинули.

Он смотрел на это, и его желудок медленно переворачивался в отвращении. Но мысль: «Если я это не съем, то умру от голода» заставляла его сделать это, и тогда он зажмурился и откусил.

Вкус оказался не отвратительным, как он ожидал, а другим. Горьковато-солёный, с лёгкой сладостью и странным послевкусием, которому у людей нет названия, потому что человеческий язык никогда такого не чувствовал. Будто его вкусовые рецепторы настроили на другую частоту. Объяснить это человеку невозможно, как невозможно объяснить цвет слепому. Так как это просто другая биология.

Владимир съел всё до последней крошки. И для него это было победой.

***

Первый выход наружу он запомнил надолго.

Свет ударил так, что Владимир зажмурился и целую минуту ничего не видел. Когда зрение вернулось, мир стоял вокруг него. Такой огромный, шумный и наполненный такими запахами, что закружилась голова: трава, хвоя, нагретый камень, вода где-то далеко, дым, муравьи в траве и ещё тысяча запахов, о существовании которых он не подозревал.

Он стоял у входа в нору на склоне поросшего лесом холма и не знал, смеяться ему или плакать.

А потом он разглядел цвета. Точнее, понял, что они не такие.

Небо над головой было голубым, и это было правильно. Листва была зелёной, тоже правильно, хотя оттенков у неё стало меньше и все они чуть тусклее. Но когда он повернул голову и посмотрел на мать, выбиравшуюся из норы следом, мозг на секунду завис.

Мать была зелёной, а точнее болотно-оливковой, цвета мха и тины, с желтоватым отливом на груди.

Владимир не мог понять, он думал: «Лисы же рыжие». Однако врач внутри него начал искать причину. В это время его мать невозмутимо потянулась, отряхнулась и отвернулась. Цвет её шерсти не изменился.

Он посмотрел на свои лапы, темно-бурые. Он посмотрел на своего брата, тот был такого же цвета. Он взглянул на цветущий куст неподалёку, и цветы, которые он ждал увидеть красными, выглядели грязно-бурыми, будто их присыпали золой.

Он рассматривал два возможных объяснения. Либо в этом мире у лис действительно зелёный мех, и это какая-то магия. Либо проблема кроется в его собственных глазах.

Он вспомнил уроки биологии, которые проходили в школе. Что-то о колбочках. Кажется, у некоторых животных красный и зелёный цвета сливаются. Эта мысль была логичной, но одновременно и неприятной.

Владимир не мог решить, радоваться ли ему тому, что он вообще это видит, или огорчаться тому, как он это видит. В итоге он сделал и то и другое сразу.

***

С выходом на улицу игры начали меняться.

Сначала это были обычные детские потасовки: прыжки, кувырки, хватание за хвосты. Потом они стали серьёзнее. Лисята кусались сильнее, рычали не для смеха, а проиграв, не бежали играть дальше, а отползали с поджатыми хвостами и долго не подходили. За принесённую еду дрались так, будто в ней лежало всё золото мира.

Владимир наблюдал за этим как человек, который смотрит документальный фильм про волков. Он смутно помнил детали, но он знал, что у волков есть иерархия: альфа, бета, омега, и что омеге живётся хуже всех. Подробностей он не знал. Но общий смысл был понятен: либо ты наверху, либо ты ешь последним.

Ему омегой становиться не хотелось.

У него были преимущества. Не клыки и не скорость: тут он был не лучше остальных, а хуже многих. У него был мозг взрослого человека. Он видел, как напрягается спина соперника перед прыжком и как поджимается хвост перед отступлением. Он знал, что самый наглый из братьев всегда делает полшага влево, прежде чем броситься. Умел уступить в нужный момент, а потом зайти сбоку, когда противник расслабится.

Дрался он нечестно, но с удовольствием. К тому времени пух давно сменился настоящей шерстью, и, посмотрев на собственные лапы, Владимир обнаружил, что почти полностью позеленел. А его братья и сёстры один за другим начали подползать к нему на брюхе, прижав уши, и торопливо облизывать его морду.

Ему это не нравилось. Они были слюнявыми, и от них пахло скисшей едой. Но где-то глубоко, в той части, которую он старательно прятал от самого себя, что-то тихо и самодовольно мурлыкало. Он терпел и решил считать это научным экспериментом.

Однажды, один из братьев не дожил до конца дня.

На самом деле, Владимир давно видел, что этот лисёнок слабее остальных. Вялый, вечно с краю, он спал больше всех и, когда начиналась возня, держался в стороне. Владимир заметил это ещё давно, но ничего не сделал. Что тут можно было сделать? Он не был ветеринаром. Он вообще был лишь ещё одним голодным ртом в помёте

Лисёнок умер незаметно и тихо. Когда Владимир подошёл к нему, он лежал в куче холодным комком, и тогда он понял, что случилось, ещё до того, как подошли остальные.

Удивления не было. Хирург в нём слишком хорошо знал, что слабые умирают. Поэтому он лишь лежал и перебирал варианты: «Мутация? Может болезнь? Или голод? Но слабый лисёнок ел столько же, сколько и остальные, просто был не самым активным». Не было, ни анализов, ни вскрытия, а только запах, из которого диагноза выявить не получалось.

Мать подошла, обнюхала тельце. Потом по очереди его обнюхали остальные. Потом мать отвернулась, срыгнула новую порцию еды для оставшихся и взяла мёртвого за загривок и унесла куда-то за край холма.

Вывод пришёл вечером, когда он сидел у входа в нору и смотрел на закат, окрашенный в странные, неправильные цвета.

Слабые умирают — это не жестокость и не трагедия, а просто правило, и он знал об этом ещё давно, но раньше оно касалось других, но теперь касалось его самого.

Он понял что ему нужно было становиться сильнее. А точнее, сытнее.

А значит, надо учиться охотиться.

***

Живую мышь мать принесла на следующий день.

Принесла просто, как приносят домой продукты: зажала за шкирку, притащила на поляну и отпустила. Мышь на секунду замерла, ошарашенная внезапной свободой, а потом метнулась в траву.

Владимир увидел её первым.

Не глазами, а скорее обонянием и слухом: тонкий шорох, едва заметное движение травы. Тело среагировало раньше мысли, он присел, прижал уши, мысленно вычислил траекторию и прыгнул.

Прыжок получился великолепным. Он взлетел высоко, красиво выгнув спину и вытянув передние лапы, как показывают в документальных фильмах. Мышь была прямо под ним, казалось бы, лёгкая добыча.

Но мышь сделала шаг в сторону.

Владимир приземлился туда, где она только что была, ещё не успев сообразить, что произошло. Лапы скользнули по мокрой траве, потом по мокрой земле, потом по луже, оставшейся после вчерашнего дождя. Он перекувырнулся через голову, прокатился ещё немного и остановился на спине, весь в грязи, с торчащими вверх лапами.

Над поляной повисла тишина.

Потом кто-то из братьев фыркнул. Потом ещё один. Мать отвернулась, и её плечи мелко задрожали.

«Это нормально, — подумал Владимир, глядя в небо. — Это опыт».

Он поднялся, отряхнулся и с достоинством, насколько позволяла грязь на морде, отошёл в сторону. И стал смотреть.

Мать выпускала новых мышей. Братья ловили их с первой или второй попытки: короткий бросок, щелчок челюстей, и добыча исчезала. Владимир следил за тем, как они приседают, куда смотрят, в какой момент напрягаются. Он понимал, что дело не в силе. Дело в том, чтобы прыгать не туда, где мышь есть, а туда, где она будет.

Вторая попытка закончилась тем, что мышь юркнула у него между лап, а он ухватил зубами воздух и, кажется, собственный хвост.

Казалось бы, та же поза, те же движения, но у него как будто бы не хватало какой то дикости.

Третья оказалась удачной.

В этот раз он не прыгал. Он подкрался, замер, выждал, пока мышь повернётся к нему боком, и только тогда бросился. Челюсти сомкнулись на чём-то тёплом и живом, и тело на секунду застыло от того, что произошло. А потом всё внутри взорвалось глупой радостью.

«Он поймал мышь. Он только что поймал собственную мышь».— эти мысли каким то образом заставили его взбудоражиться и он тут же заглотил свою цель.

Он решил считать это высшим баллом.

***

Осень пришла незаметно: сначала в запахах, потом в воздухе.

Однажды утром Владимир вышел из норы и понял, что стало холоднее. Не сильно, но достаточно, чтобы кожа под шерстью покрылась мурашками. Воздух пах иначе: сыростью, прелой листвой. Листья на деревьях пожелтели. Он видел это, и от того, что жёлтый остался жёлтым, на душе стало почему-то легче. Красные клёны (если они вообще росли в этих горах) он, наверное, не заметил бы, как не замечал красных цветов летом: они сливались с зелёным в одну тусклую бурую массу. Но жёлтая осень была вся его.

Беспокойство подкралось медленно. Сначала лёгкое, почти неуловимое чувство, будто что-то не так. Потом оно стало сильнее: распирало изнутри, давило, толкало куда-то. Владимир знал это ощущение. В четырнадцать лет, когда гормоны делали с его головой что-то необъяснимое, он ходил по квартире, не находя себе места, и злился на всех без причины. Сейчас было то же самое, только сильнее и без надежды, что к вечеру пройдёт.

Нора вызывала у него раздражение. Тела братьев, к которым он когда-то прижимался с нежностью, теперь казались тесными. Запах, который раньше был родным, теперь раздражал его, как что-то чужое и навязчивое. Каждый раз, когда кто-то проходил мимо, ему хотелось огрызнуться.

Остальные чувствовали то же самое. Они стали нервными и огрызались по пустякам. Потом одна из сестёр ушла и не вернулась. За ней второй брат. Потом ещё.

Мать не останавливала их. Она лишь молча провожала взглядом.

Владимир осознал, что и его время пришло. Не умом, а всем своим телом он чувствовал, что должен уйти, и это осознание пришло раньше, чем он сам был к этому готов

Он приблизился к ней. Его мать лежала у входа в нору, греясь на солнце. Он постоял рядом, не говоря ни слова. Затем, не найдя лучшего решения, лизнул её морду.

Она открыла глаза и коротко ответила тем же, без особой нежности, но и без явного отторжения. Это было всё, что она могла предложить, и всё, что ему было нужно.

Он повернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Лисы, как известно, не умеют прощаться, и Владимир решил, что ему тоже не стоит этого делать.