Попаданец. МУР. 1922 год

Глава 1

Я очнулся от страшной боли в голове. Потянувшись к ней рукой, нащупал большую шишку на затылке. Дотронувшись до нее, чуть не потерял сознание, не сдержав стон от прострелившей мою голову дикой боли. Затем я неверяще провел ладонью по поверхности головы, не понимая откуда на ней взялись волосы. Вот уже около десяти с лишним лет они покинули меня навсегда, оставив только лысину. Ощутив спиной какие-то булыжники, открыл глаза, а затем, стараясь не причинить боли, сел. Удивившись уже во второй раз отсутствию болей в спине и в ногах. Да и суставы рук не ломило. Я кинул взгляд на кисти своих рук - они были чужими, принадлежавшие не пенсионеру, а подростку.

- Паренек! С тобой все нормально? Ты чуть не угодил под извозчика, благо тебя лишь краем зацепило, швырнув на мостовую.

Еще одно чудо - я без помощи очков прекрасно видел лицо склонившегося надо мной мужчины, одетого в добротное пальто и кепку, на ногах у него были ботинки. я покосился по сторонам и чуть не заорал от неожиданности. Вокруг меня была Москва, да вот только выглядело все так, будто снимали фильм про времена НЭПа. Скорее всего двадцатые года.

Я ошалело смотрел на беспризорника, закутанного в жалкие обмотки, рванину на плечах и шапку с завязанными опущенными ушами, с вожделением смотревшего на лотки уличных торговок. Вокруг толпился народ, не обращая на меня внимания. И тут меня накрыло! Я будто в кино увидел прошлую жизнь того подростка, в которого я попал.

Звали девятнадцатилетнего пацана Степой Петровым. Мать, Елена Прохорова, происходила из семьи староверов, получила хорошее воспитание и даже освоила французский язык. Революционные идеи увлекла юную красавицу и она со всем жаром окунулась в враждебные вихри, пока в 1902 году не встретила на своем пути покорившего ее мужчину и не потащила его за собой в светлое будущее, родив на следующий год первенца.

Его отец, Иван Петров, выбившийся из крестьян, в управляющие помещика, смог устроить сына сначала в начальную школу, а затем в возрасте девяти лет - в гимназию, в которой Степан успел проучиться 5 лет, из-за революции не доучившись всего пару лет. Отец сгинул в огне Гражданской и добытчицей стала мать, работавшая учительницей французского языка. Кстати, я помимо английского, который хорошо знал в своем старом теле, понял, что вдобавок говорю на французском и латыни, которую преподавали в гимназии вместе с французским языком. А мама смогла довести произношение Степки до совершенства. В прошлом, 1921 году, при МГУ был создан Институт научной философии и я после поступления посещал занятия по логике, методологии науки, этике, психологии и истории философии. А попал я под конный транспорт, спеша на занятия в этот институт, в котором я учился второй и последний год.

У Степки были две сестренки-близняшки пятнадцати лет, которые учились в советской трудовой школе Второй ступени.

Я сжал виски, пытаясь придти в себя. Сейчас 1922 год! Японский городовой! Вчерашний пенсионер, ушедший в отставку генералом милиции в конце страшных девяностых и отслуживший в МУРе с средины семидесятых годов. Там, в другой жизни, остались развал Советского Союза, тупые рожи дорвавшихся до государственной кормушки бывших бандитов, насквозь коррумпированные органы власти, мои старческие болячки и тусклая однотонная жизнь пенсионера, которого иногда приглашали в качестве ветерана для нескольких громких фраз о чести погон. Да вот только честью теперь в органах и не пахнет - нормальных людей или выдавливают или ломают через колено, превращая в таких же продажных ментов. Сейчас я получил шанс прожить вторую жизнь. Хорошо, что я попал не в младенца! Пришлось бы сосать чужую сиську.

Я медленно поднялся. Шишка на затылке отзывалась при каждом движении, но тело слушалось на диво легко — не то что в последние годы. Пальто на мне было чужое, до колен, с чужого плеча, и пахло сыростью и махрой.

— Живой, — выдохнул мужчина и, придерживая меня за локоть, повёл с мостовой. — Тебя, парень, Бог второй раз родил. Извозчик-то тебя краем задел, а если б копытом — лежать бы тебе тут до утра.

Я огляделся, и внутри у меня всё оборвалось.

Мостовую из булыжника, истёртого до блеска, перерезали трамвайные рельсы. По ним, дребезжа и звоня, полз вагон с деревянными лавками и висящими на подножках людьми. Из подворотни, мимо вывески «Чайная», везли на лотке калачи. У тротуара стоял ломовой с санями — в конце октября снега ещё не было, и полозья скрежетали по камню. Прохожие — в сапогах, в поддёвках, женщины в платках и коротких пальто с завышенной талией. На углу, у афишной тумбы, красовался плакат с крестьянином и надписью про смычку города и деревни.

Всё это было знакомо до тошноты — и в то же время я смотрел на это как на ожившую фотографию. В кинохронике. В книжке.

Мужчина проследил за моим взглядом и хмыкнул:

— Ты откуда такой, парень? Не в себе, что ли? Говоришь-то вроде по-нашему, а глядишь — ровно впервые видишь.

— Голова, — выдавил я и, к своему удивлению, услышал молодой, ещё не осевший голос. — Ударился крепко. Путается.

— В больницу надоть.

— Нет, — сказал я, может, слишком резко. — Обойдётся.

Он смотрел на меня, прищурившись, и в глазах его мелькнуло не любопытство, а что-то более цепкое. Так смотрят люди, привыкшие замечать не то, что им говорят, а то, что видят сами.

— Ну, гляди. Тебе бы подать жалобу на Гнездниковский.

Я не понял.

— На Гнездниковского, — повторил он. — Дом три. — И, помолчав, добавил: — Розыск там.

Вот тут я и понял, отчего мне так спокойно и так тревожно одновременно. Я знал этот адрес наизусть. Здесь до тридцать первого года квартировал Московский уголовный розыск, прежде чем перебраться на Петровку.

Только в моё время это была история. Памятная доска. Музей.

А сейчас это был просто дом, где работали люди.

— Мне бы туда, — сказал я - В розыск

Мужчина отступил на полшага.

— В розыск? Парень, там тебя никто не ждёт. Там с улицы не берут. а вот дежурный возможно примет от тебя жалобу, тебя же чуть жизни не лишили.

— Мне нужно именно в розыск, — сказал я и, кое-как оправив пальто, пошёл, ещё не зная дороги, но точно зная направление.

Я знал, что МУР в 1922 году только что пережил реформу — весной его вывели из состава городской милиции в самостоятельное Управление уголовного розыска (МУУР) при НКВД, а позже, в августе 1923-го снова вольют обратно. Управление делилось на три части — активную, оперативную и общую, а личный состав — на четыре бригады: по убийствам, разбоям и бандитизму; по должностным и хозяйственным преступлениям; по кражам и мошенничеству; по прочим делам. Начальником с 1922 года был Иван Николаевич Николаев, а рядом уже работали те, чьи фамилии потом станут легендой — Панов, Бахматов, Емельянов.

Приём на службу в тот год как раз пересматривали: испытательный срок устанавливался начальником лично, на каждого кандидата районные инспекторы давали характеристику и заключение о пригодности. То есть у парня с улицы без документов, без анкеты и без рекомендации шансов почти нет. Но я надеялся, что моя биография должна мне помочь. В это время в МУРе уже вовсю работали дактилоскопия, фото-картотека, «стол приводов» и целый аппарат негласных сотрудников — секретная часть. Именно здесь я смогу сыграть на опережение: большинство служит в МУРе, не зная и половины того, что я помню наизусть.

Большой Гнездниковский я нашёл быстро — узкий переулок, стиснутый доходными домами, где на первых этажах лепились вывески: «Госстрах», какая-то артель, «Скупка и заклад вещей». У дверей с номером три стоял милиционер в шинели и суконном шлеме с кокардой, руки в обшлагах, лицо кислое от холода. Над входом — вывеска, крашенная по трафарету: Московское управление уголовного розыска.

Я остановился на секунду, чтобы перевести дух. Нет, не подумайте — тело у меня было молодое, дышалось вольно. Немного кружилась голова. Я прожил долгую жизнь и знал твёрдо: в этом здании, в двадцать втором, у меня не было ни одного знакомого лица, ни одной строки в документах, ни одной причины там находиться. Был только я сам — мой опыт, сложенный в чужие девятнадцать лет, как шуба в детский чемодан.

Милиционер оглядел меня с головы до ног.

— Куда?

— По личному делу. Насчёт службы.

Он даже не шевельнулся.

— Набору нет.

— А кто набор ведёт? — спросил я спокойно, тем самым голосом, каким тридцать лет спрашивал у подчинённых, почему дело не раскрыто.

Милиционер моргнул. Что-то в интонации его сбило.

— Пиши заявление в канцелярию. Второй этаж, — наконец буркнул он и посторонился.

В коридоре пахло табаком, керосином, мокрой шерстью и бумажной пылью. Пол был крашеный, с вытертой до досок дорожкой. Мимо прошёл человек в кожанке, на ходу листая папку; другой, в пенсне и нарукавниках, тащил связку дел, перевязанных суровой ниткой. Никто на меня не оглянулся — и это было хорошо. В моё время в коридоре управления постороннего замечали за десять шагов.

За столом сидел заведующий канцелярией — сухонький, лет пятидесяти, в жилете поверх косоворотки, с чернильницей-непроливашкой и стопкой бланков.

— Слушаю.

— Насчёт службы в уголовном розыске.

Он поднял на меня глаза и смерил взглядом, который я слишком хорошо знал.

— Сколько вам лет?

— Девятнадцать.

— Девятнадцать, — повторил он с удовольствием человека, которому не впервой объяснять очевидное. — Образование?

Я замялся на секунду. Вот тут и начиналось.

— Среднее. В данное время учусь на втором курсе МГУ.

— Документы?

— С собой нет.

Он аккуратно положил ручку и откинулся в кресле.

— Молодой человек. Здесь вам не биржа труда. Заявление я приму — это мой долг. Но чтобы взять вас на службу, мне надобно: метрику, сведения об образовании или службе в Красной армии, справку о том, из каких вы, и характеристику от организации. А без этого всё, что вы напишете, — бумага. — Он помолчал. — И ещё. С нынешнего года принимают с испытанием, а срок его определяет начальник, каждому в свой черёд. То есть и начальник должен знать, зачем ему с вами возиться.

Я слушал, а про себя считал. Всё верно. Я знал эти правила лучше него — только в моём варианте они были не в силе, а в архиве.

— Позвольте мне один способ, — сказал я. — Не по бумагам. По работе.

— Как это?

— Дайте дело. Любое нераскрытое. Я посмотрю и скажу вам, что в нём не так. А документы я принесу завтра.

Заведующий усмехнулся — не зло, скорее устало.

— Все так говорят.

— Тогда отчего вы не дали ни одному?

Он долго смотрел на меня, потом встал.

— Сидите. — И вышел.

Его не было минут двадцать. Я сидел на скрипучем стуле и старался не смотреть на стопку дел под стеклом у стены, но смотрел — как голодный на хлеб. Знакомые обложки. Известные формуляры. Целая пачка «висяков», которые в моей памяти давно закрыты — только не мной и не в этих стенах.

Наконец дверь открылась, и он вернулся не один.

Вошёл мужчина лет тридцати пяти, крепкий, широкий в плечах, с квадратной челюстью и внимательными глазами навыкате. Шинель с отложным воротом, ремень с наганом, за поясом — портфель. Он поставил его на стол и, не сев, спросил:

— Кто таков?

— Говорю сразу: бумаг у меня с собой нет, — ответил я. — Но они есть, завтра предоставлю. Мне нужна работа.

— Работу вам не дам, — сказал он ровно. — Могу дать это. — Он раскрыл портфель и выложил на стол тонкую папку. — Это не экзамен. Мне интересно, что вы из этого увидите.

Я открыл. Дело о краже из магазина московской чаеторговой конторы. Ночь, взломан замок на задней двери, вскрыта конторка, вынесены деньги — восемьдесят червонных рублей и тридцать один серебром. Все свидетели — дворник, лавочник с другого угла, сторож. Протокол осмотра на трёх листах. Фото с места нет. Отпечатки — не брали. И, что было важнее всего, — на уголке внутреннего конверта, куда ссыпали «вещественное», мелом чья-то рука вывела: «след оставлен, дактилоскопия не произведена за неимением пластинок».

Я перечитал опись трижды, и во мне что-то щёлкнуло.

— Замок, — сказал я.

— Замок.

— Английский, накладной, двойной. Судя по описанию — тот самый, с сувальдными рычажками. — Я поднял глаза. — Вы его как вскрывали?

Он не ответил.

— В протоколе написано: «замок найден отпертым, повреждений не имеет». Этого не бывает. Такой замок не открывают подбором, если нет навыка. А если вскрывают — след остаётся либо на личине, либо на рычагах. И тогда его не надо ломать, его надо описать. — Я ткнул пальцем в лист. — У вас в описи замок идёт одной строкой: «замок дверной — 1». А там, скорее всего, на внутренней стороне личины надпилены следы, и по ним видно, в какую сторону ходили. Такие замки в Москве открывает не всяк.

Мужчина медленно опустился на стул и впервые посмотрел на меня иначе.

— Продолжай.

— Восемьдесят червонных рублей, — продолжил я, не давая себе разогнаться. — Это очень много для одного вечера. Их надо было куда-то деть быстро. В этом же протоколе: «след на подоконнике, грязь, сажа». Сажа. Из чайной лавки через двор труба. — Я закрыл папку. — Ваш вор не уходил через дверь. Он уходил через двор и вдоль стены, где кто-то ставил трубу. И если вы найдёте этого трубочиста — не его, а того, кто у него жил в подвале, — вы будете себе смеяться, как всё просто.

Он долго молчал.

— А если он не там.

— Тогда он в ломбарде на Никитской.

Сказал — и в ту же секунду понял, что сказал.

Про Никитскую я знал твёрдо. Это место я помнил так, будто там был вчера. Только вот «вчера» было для меня не в двадцать втором году. А объяснить, откуда я это знаю, я не мог бы ни ему, ни себе.

Мужчина встал, подошёл к окну, потом обернулся.

— Знаете, что я думаю?

— Догадываюсь.

— Что вы имели опыт работы. Или что вам всё это рассказали. Кто-то из наших.

— Нет, — сказал я честно. — Я здесь впервые.

Он постучал пальцем по папке.

— Тогда объясните про Никитскую. Не «я так думаю». Объясните.

Я объяснил — но не тем, что знал, а тем, что мог вывести. Что брать такие суммы и тащить их за пределы города бессмысленно: в Москве ломбарды и скупки — единственный рынок, где деньги или вещи можно обернуть в ту же ночь. Что закладчик придёт не туда, куда его ждут. Что он придёт туда, где меньше удивляются. Всё это было правдой. И всё это было неправдой: я не выводил — я помнил. Я увлекался историей МУРа и изучал все дела, которые были расследованы в нем с самой революции, когда МУРом руководил Трепалов.

Он слушал и кивал, и на каком-то слове я вдруг ощутил, как холодно стало под ложечкой.

Вот оно. В руках у меня — весь двадцать первый век. Я могу назвать фамилию преступника, который ещё не совершил преступления, могу предупредить то, что случится через год, могу спасти человека, который пока жив и здоров и потому мне ни за что не поверит. И всё это будет выглядеть либо как чудо, либо как безумие, либо — что хуже всего — как чужая осведомлённость. А в двадцать втором году за третье не спрашивали, откуда знаешь. Спрашивали, от кого.

Я знал, как это делается. Я сам так делал. Двадцать лет в МУРе я учил людей: если сотрудник знает больше, чем может объяснить, — копай под него, а не под преступника.

Мужчина закрыл папку и протянул её мне.

— Возьмите. Сутки вам. Проверьте. — Он помолчал. — И заодно подумайте, что скажете завтра, принеся свои документы, когда я спрошу, откуда вам пришло на ум про Никитскую.

— А если я не скажу?

— Тогда скажу я, — ответил он спокойно. — И это вам не понравится.

Он вышел. Заведующий канцелярией посмотрел на меня, на папку в моих руках и вздохнул:

— И зачем я вас только слушал.

Папка у меня. Сутки. И в ней — то, чего я не могу объяснить, не соврав, и не могу не объяснять.

Я вышел на Гнездниковский, и в лицо мне ударил сырой ветер. Москва двадцать второго года жила своей жизнью: где-то на углу торговались за штоф, ломовой кричал на кобылу, из подворотни тянуло мочой.

Я поспешил в Университет за справкой, а затем в коммуналку, где ютится сейчас моя семья за остальными документами. Вернее семья тела, в которое я попал.

Глава 2

Километров двенадцать я преодолел пешком, постоянно переходя на бег как учили меня когда-то в высшей школе милиции, добравшись до МГУ за полтора часа. В холле стояло огромное зеркало и я с интересом осмотрел себя со стороны. Лицо были приятным, я бы сказал немного смазливым, челка каштановых волос требовала вмешательства парикмахера. Хотя впалые щеки говорили о скудном питании. Мой рост был около 176 сантиметров, довольно крепкого телосложения, которое похоже досталось мне от крестьянских предков, жилистый как подмастерье кузнеца, с крепкими ладонями, сжимая которые в кулак, я получал нехилые такие кулаки, напоминающие кувалду. В памяти всплыли подробности как я после ухода отца на Гражданскую, зарабатывал копеечку то разгружая баржи на Москве-реке, то забивая сваи на сооружении причала. А вот над дыхалкой мне придется поработать.

Отдышавшись, я положился на память Степана и она привела меня в канцелярию, из которой мне навстречу выходила мама, которая преподавала здесь иностранный язык и совмещала при этом партийную работу, являясь членом Партийного комитета университета - рано вступив в партию РСДРП, она вслед за Лениным оказалась в большевиках. Теперь уже моя мама. Та, которая лично знала Ленина! Это я припомнил, увидев ее милое лицо, которое при виде меня стало строгим.

Взмахнув руками, мама задала вопрос:

- Ты почему не на занятиях? И где успел испачкать свое пальто?

Я выставил ладони:

- Мама, я временно оставлю учебу. Восстановлюсь позже. Если можно сдать экстерном все предметы за курс, то я готов к экзаменам. Мне нужны все мои документы, включая метрику, для поступления на работу в милицию. Пора уже и мне начать нормально зарабатывать.

Мама открыла рот и широко раскрыла глаза, затем видно приняла решение и кивнула:

- Пойдем, если ты считаешь, что в состоянии экстерном сдать предметы, я тебе сдачу экзаменов организую в течении нескольких часов.

Дойдя до кабинета ректора, оставила меня в приемной, а сама, постучавшись, вошла внутрь.

Я же начал вспоминать историю. В 1922 году в Московском государственном университете не было единого фиксированного срока обучения — продолжительность учёбы зависела от факультета, предварительной подготовки студентов и других факторов. В этот период в вузе действовали различные формы обучения, например, курсы с длительностью обучения 1–2 года в зависимости от подготовки. После революции 1917 года система высшего образования в России претерпела кардинальные изменения. Декрет СНК РСФСР от 2 августа 1918 года отменил вступительные экзамены и требование предоставлять документы об образовании при поступлении в вузы. Это привело к тому, что многие студенты, особенно из рабочих и крестьянских семей, становились вольнослушателями — они посещали занятия без получения формального диплома или аттестата.

В 1920-е годы основной формой подтверждения завершения обучения стал устный опрос (так называемая «проработка») по пройденному материалу перед специальной комиссией. Только по итогам такого опроса и на основании его результатов студент мог быть официально переведён на следующий курс или отчислен. Таким образом, в 1922 году в МГУ не существовало единой формы документа об окончании — акцент делался на устном подтверждении знаний перед комиссией. Я надеялся на то, что мне хотя бы выпишут справку о окончании обучения. А вот с остальными документами была такая беда.

До 1932 года внутренних паспортов в СССР не было. Существовавшая в Российской Империи паспортная система была ликвидирована после Октябрьской революции 1917 г. Одним из первых нормативных актов советской власти стал Декрет «Об уничтожении сословий и гражданских чинов» от 11(24) ноября 1917 г. Декретом упразднялись сословное деление, привилегии и ограничения, звания, титулы и наименования гражданских чинов и устанавливалось общее для всего населения наименование «гражданин Российской Республики». В нормативных актах 1920-х гг. отразилась вся сложность, противоречивость и неустойчивость ситуации в новой стране Советов. За полтора десятилетия вводились и отменялись несколько видов документов, удостоверяющих личность.

В первые десятилетия советской власти в стране, впрочем, как и в дореволюционной России, единой внутренней паспортной системы вообще не существовало. Достаточно широко практиковалась выдача различных свидетельств, удостоверяющих личность гражданина. В первые послереволюционные годы была провозглашена свобода передвижения для граждан. Однако идеология нового правительства подразумевала реализацию принципа: «кто не работает, тот не ест», что потребовало учёта населения для привлечения всех к трудовой деятельности и распределения продовольствия.

Декретом СНК РСФСР от 5 октября 1918 г. «О трудовых книжках для нетрудящихся» взамен прежних документов, удостоверяющих личность, вводились трудовые книжки. Цель такого новшества прямо указывалась в самом декрете: «В целях осуществления основного начала Конституции Социалистической Федеративной Советской Республики о том, что труд является обязанностью всех граждан Республики…».

В первую очередь трудовые книжки (трудовые свидетельства) кроме работающих, обязаны были получить:

а) лица, живущие на нетрудовой доход, поступления с имущества, проценты с капитала;

б) лица, прибегающие к наёмному труду с целью извлечения прибыли; в) члены советов и правлений акционерных обществ, компаний и всякого рода товариществ и директора этих обществ; г) частные торговцы, биржевые маклеры, торговые и коммерческие посредники; д) лица так называемых свободных профессий, если они не выполняют общественно полезных функций; е) всякие лица, не имеющие определенных занятий, например, бывшие офицеры, воспитанники юнкерских училищ и кадетских корпусов, бывшие присяжные поверенные и их помощники, частные поверенные и прочие лица данной категории. Декрет ВЦИК от 25 июня 1919 г. «О введении трудовых книжек в гг. Петрограде и Москве» обязывал всех граждан РСФСР, достигших 16-летнего возраста, в т. ч. военнослужащих, иметь трудовые книжки. Они свидетельствовали «об участии владельца в производственной деятельности», подтверждали право владельца на получение продовольственных карточек и право на социальное обеспечение в случае утраты трудоспособности и при безработице. Кроме того, они одновременно являлись и удостоверением личности. Данные о детях до 16 лет вносились в трудовую книжку матери, при её отсутствии — отца, либо лица, на иждивении которого находился ребёнок (при отсутствии обоих родителей). Все, у кого имелись паспорта, обязаны были их сдать и в обмен получить трудовую книжку. В трудовую книжку могла вклеиваться фотография, хотя это было необязательно.

Этот вид документа просуществует недолго. На основании Декрета от 20 июля 1923 г. «Об удостоверении личности» с 1 января 1924 г. аннулируют все ранее введённые и выданные гражданам документы, в т. ч. трудовые книжки. Органам управления запретят требовать от граждан какие-либо паспорта, виды на жительство и иные документы, «стесняющие право передвигаться и селиться на территории РСФСР». Это, однако, не будет означать, что гражданам РСФСР вовсе не требуются никакие документы, подтверждающие их статус. По сути, данный декрет просто введет новый вид такого документа — удостоверение личности. При этом, нужно отметить, что получение удостоверения личности с 16 лет обозначалось в декрете как право, а не как обязанность граждан. Для военнослужащих Красной Армии и флота удостоверением будут считаться книжки красноармейцев, для моряков торгового флота — мореходные книжки.

В трудовое свидетельство вносились следующие данные: фамилия, имя, отчество, род занятий и звание до революции, возраст или время рождения, место постоянного проживания, отношение к отбыванию красноармейской повинности, прописка, отметки о еженедельной явке на работу и о ежемесячном выполнении работы. Такое трудовое свидетельство у Степана , ну и теперь у меня, было - он его получил, вкалывая до поступления в МГУ и хранилось дома вместе с моим комсомольским билетом в шкатулке, которая была у мамы единственной памятью о ее прежней жизни.

Мама вышла и хмыкнула:

- Через полчаса тебя опросят по всем предметам! Если ты опозоришься и не сдашь, то никакой тебе милиции! Будешь учиться и учиться! А в следующем году пойдешь в армию.

Посмотрев вслед тут же развернувшейся и поспешавшей по своим делам матери, я невольно вздохнул. В 1922 году призыв в РККА регулировался Декретом ВЦИК и СНК «Об обязательной воинской повинности для граждан РСФСР мужского пола», который приняли 28 сентября. Этот документ заложил новые принципы комплектования армии после периода Гражданской войны. Призывной возраст установили в 20 лет. Призыв проводится ежегодно: в него включали тех, кому исполнилось 20 лет к 1 января того года, когда шёл набор. Сроки призыва были весенними — в течение февраля и марта. При этом точные даты для отдельных регионов согласовывали Революционный военный совет республики, НКВД и Наркомат земледелия. Началом срока службы для всех призванных считалось 1 апреля.

Минут через сорок меня пригласили к ректору, в кабинете которого собрались все преподаватели по имеющимся предметам, в том числе и моя мать. За это время я пролистал учебники, освежая память.

Меня поначалу не пытались завалить вопросами, делая видно снисхождение ради своей сотрудницы, являющейся моей матерью. Однако по мере моих ответов все будто вошли в ажиотаж, забрасывая меня вопросами. Затем будто выдохлись и дружно переглянулись.

Ректор удивленно покачал головой:

- Удивили вы нас, голубчик! Если бы была возможность, то вы бы получили от нас аттестат с отличием! А ваши дополнительные знания латыни, французского и английского языков просто феноменальны!

Я нагло попросил:

- Мне бы справку для предъявителя с указанием срока обучения в университете и кафедры, а также перечень изученных предметов и всех трех иностранных языков, и если можно, написать, что сдал экзамены на отлично!

Ректор усмехнулся:

- Извольте, голубчик, извольте! Справку вы сможете получить в канцелярии через двадцать минут. Елена Владимировна, передайте начальнику канцелярии мою просьбу не тянуть резину как он любит!

Мама усмехнулась и мы вышли.

- Тебе, сын, необходимо посетить комсорга и взять у него характеристику для поступления в милицию, а я сегодня же вечером принесу направление от нашей партийной ячейки, в котором коммунисты университета рекомендуют тебя для работы в органах НКВД РСФСР. С такой бумагой я уверена, тебе не посмеют отказать.

Я другими глазами посмотрел на маму: она для своего сына была готова на все, а с такой бумагой мне гарантирован карьерный рост однозначно.

Комсорг, узнав о моем досрочном окончании учебы и желании работать в милиции, задвинул речь минут на двадцать, полную революционных лозунгов, в конце которой пафосно отметил мою гражданскую революционную сознательность и я, терпеливо выслушав его бред, стал наконец то обладателем бумаги от комсомола с печатью, в которой комсорг указал мое рабоче-крестьянское происхождение и ходатайство о устройстве в МУР как достойного бойца революции. Ну а я, заранее содрогаясь от брезгливости к тому, что меня ждет, поспешил в нашу каморку, находившуюся в огромной коммуналке недалеко от МГУ.

***

Покончившая с Гражданской войной страна в начале 1920-х годов столкнулась с жесточайшим жилищным кризисом. В крупные города стали возвращаться жители, пережидавшие неспокойное голодное время в деревнях. Вместе с ними на заводы и фабрики, возобновившие работу, хлынули огромные массы новоиспеченных рабочих. Квартир, комнат, подвалов и полуподвалов на всех не хватало. Разрешение жилищного вопроса поручили НКВД, который попытался переложить ответственность за содержание жилья с государства на жильцов, но особого успеха это не принесло.

Процесс разрушения жилых зданий резко усилился во время революции. Если до войны еще проводился хоть какой-то профилактический ремонт, то с 1916 года всякие ремонтные работы фактически прекратились. За годы Гражданской войны объемы жилой площади сократились в отдельных городах почти наполовину. Огромная часть жилищ была разрушена, другая была занята под учреждения, канцелярии и вновь созданные организации. Я был в курсе, что строительство жилья было фактически прекращено во время революции и возобновится только к 1925 году. По данным переписи 1920 года, по Москве за два года революции выбыло из-за разрушений 50 тыс. квартир, что составляло около 21% всего жилого фонда. Сначала это не было проблемой, поскольку население Москвы в эти годы резко сократилось: если в 1918-м в столице проживало 1,7 млн человек, то к 1920 году население уменьшилось до 1 млн. После окончания Гражданской каждый год население Москвы увеличивалось.

Большевистское решение жилищного вопроса базировалось на установке «отнять и поделить» — переселить рабочих из подвалов в дома буржуазии. Эти установки были описаны Лениным в записках к декрету «О реквизиции квартир богатых для облегчения нужды бедных». «Богатой квартирой считается также всякая квартира, в которой число комнат равняется или превышает число душ населения, постоянно живущего в этой квартире»,— писал Ленин.

В соответствии с указанным решением специальным домовым комитетам вменялось в обязанность взять на учет богатые квартиры, подлежащие реквизиции, а районным Советам — утверждать списки и порядок занятия квартир беднотой. В структуре коммунального отдела для разрешения всех вопросов, связанных с муниципальным жильем, выделялось специальное подразделение. Общую координацию муниципальных органов осуществляло Главное управление коммунального хозяйства (ГУКХ), которое входило в структуру НКВД.

Плата за квартиры хоть и не отменялась до 1919 года, но на деле ее практически никто не платил, поскольку любые платежи мгновенно «съедались» гиперинфляцией. Такое положение привело к тому, что квартплата была официально отменена с 1919 по конец 1921 года. После отмены платы за коммунальные услуги было введено нормированное потребление воды и электричества, а за превышение норм потребления введены штрафные санкции. Нормы потребления устанавливались по кварталам и зависели от количества жилой площади, которую занимала семья. Перерасход установленной нормы вел за собой наказание в виде лишения права пользоваться электричеством сроком на 10 дней, если нарушение совершено в первый раз, а при вторичном нарушении электричество отключали вообще. Возврат к коммунальным платежам в конце 1921 года не снял актуальности учета потребленных услуг. Поскольку счетчиков не было, были оставлены нормы потребления, которые, конечно же, не соблюдались.

Население не очень охотно вносило квартплату, помня о том, что в любой момент можно быть уплотненным или выселенным. Это привело к росту задолженности по квартплате и многочисленным судебным процессам по выселению жильцов. Минимальный срок задолженности, после которого человека могли выселить из жилища по решению суда, составлял два месяца. Интересно также, что если человек уезжал в длительную командировку, то обязан был представить в жилтоварищество командировочные документы, а если срок командировки был свыше трех месяцев, он терял право на жилье и мог быть принудительно выселен в его отсутствие.

Разрушение жилого фонда приняло такой размах не только из-за отсутствия своевременного ремонта. В условиях, когда не сегодня, так завтра тебя могли выселить из занимаемой квартиры или комнаты, многие не только перестали следить за жильем, но и сознательно его разрушали, чтобы оно имело как можно менее привлекательный вид. Жилищная практика тех лет вколачивала в сознание обывателя следующее: чем лучше он сохраняет жилище, тем больше шансов на то, что его квартира будет реквизирована, а сам он будет выселен. Выходило нечто вроде поощрения, но поощрения наоборот. Поощрялся гарантией невыселения тот, кто свое жилье настолько испортил, что на него не находилось охотников.

Были, конечно, и объективные причины такого поведения. Например, в период топливного кризиса, особенно остро ощущавшегося в крупных городах в конце 1920 года, деревянные элементы зданий шли на отопление: вырубались балки, снимались перекрытия, перегородки, двери, полы. Но чаще всего это объяснялось наплевательским отношением к казенному имуществу. Однако и в такой ситуации находились многоквартирные дома, жильцы которых пытались не только более или менее достойно содержать жилье, но и ремонтировать его, пользуясь всеми возможными законными и полузаконными способами.

Все должно было измениться через год-два! Проведя в 1923–1924 годах частичную демуниципализацию зданий (фактически возвратив дома бывшим владельцам) и передав часть жилья в аренду, государство попыталось заставить жильцов самих отвечать за содержание и ремонт жилья.

Для этого жильцам предлагалось создавать жилтоварищества, которые бы собирали коммунальные платежи и занимались ремонтом и содержанием дома. Правление товарищества, избираемое жильцами, состояло из трех членов, еще двое были запасными. Тогда же появляется должность управдома — постоянного служащего, который исполнял указания правления и выполнял работу по дому.