Понюхай и скажи

Глава 1. Запах мокрого кота и вонючего сыра.

Если вы думаете, что ложь это потные ладони, дрожащий голос и бегающий взгляд, вы просто никогда её не нюхали. Я да. Теперь всегда. С тех пор, как мой кот Кузя сбросил подключенный фен в ванну, пока я наслаждался тёплой солёной пеной, я стал человеком, который чует ложь. В прямом смысле.

Нет, я не умер. Кот тоже. Хотя, если бы у меня была вилка и бутылка пива в тот момент, я бы, может, и сам его того. Он сидел на краю ванны и смотрел, как я извиваюсь от удара током, с тем выражением морды, которое у кошек означает только одно: «А я предупреждал».

Вот с тех пор всё и покатилось.

Сначала я думал, что у меня просто галлюцинации от стресса. Ну подумаешь, соседка говорит:

— Я не трогала ваш зонт.

А я чую… тухлую свёклу. Причём не свежую, не салатную, а ту, что в пакете из «Пятёрочки» пролежала под батареей три недели. Такая, которую даже плесень обходит стороной. И это было не похоже на обычное обоняние. Запах словно прилипал ко мне. Оставался где-то за глазами. Царапал внутри. Я чувствовал его, даже если затыкал нос.

Сначала это было даже весело. Я подлавливал продавцов на рынке, когда они уверяли, что «вчера только привезли», а на самом деле всё отдавало усталым враньём недельной давности. Потом стал угадывать, кто из знакомых врёт про «не ел сладкое» или «просто задержался на работе».

Ложь пахла. Не всегда плохо, иногда чуть сладко, иногда кисло, иногда как пересушенные травы или как детский шампунь. Но пахла обязательно. У каждого свой аромат на враньё, как подпись.

Я даже вёл блокнот. Тип вранья, запах, оттенки, интенсивность. Через неделю плюнул. Не из-за скуки, блокнот начал вонять. Вернее, я начал ощущать от него целую библиотеку старого и нового вранья и мозг начал уставать. Да и зачем записывать то, что теперь чувствуется моментально? Ты чувствуешь: здесь нестыковка, здесь фальшь, здесь кто-то притворяется.

Потом пришли другие запахи. Страх, радость, уверенность, стыд. Иногда человек ещё молчит, а запах уже подсказывает, что будет дальше. Как будто не уши, а нос начинает слушать за тебя.

Со временем я стал различать такие нюансы, что сам себе стал завидовать. Запах ревности, немного с кислинкой. Запах недосказанности — тёплый, пыльный, как антресоль. Запах влюблённости каждый раз разный, но всегда отчётливо знакомый.

Мир стал похож на натюрморт из запахов, где за каждым движением человека тянется невидимый шлейф смысла.

Каждое слово как отпечаток. Каждая эмоция как духи, только не всегда приятные. Или не всегда честные.

Была женщина, которая сказала мне:

— Я счастлива в браке.

И пахло это не горечью, не плесенью и не чем-то отвратительным. Наоборот, тонко, пряно, почти уютно, как чай с жасмином. Но я сразу понял: враньё. Тёплое, привычное, натренированное, но всё равно враньё. Где-то в глубине, за жасмином, сидела маринованная тоска и капли от давления. Даже кот, почувствовав, шмыгнул под кровать.

Иногда ложь была еле уловимой, как воспоминание о забытом бутерброде в рюкзаке: не воняет, но зудит.

Иногда как удар по носу: будто кто-то открыл банку с грибами, закрытую в 1998-м и хранившую обиду.

А вот правда… Правда тоже пахла по-разному. И не всегда приятно. Один старик признался, что давно не любит свою дочь и от него тянуло пеплом, железом и мокрой корой.

Но всё равно это была правда. Настоящая. Чистая. Без прикрас. И я это знал.

Иногда честность пахла светло — травой после дождя, апельсином, детским кремом.

Один парень сознался в краже телефона, и от него потянуло корицей, свежим хлебом и чем-то таким домашним, что я чуть сам не разрыдался.

Правда не обязана быть красивой. Но она всегда настоящая.

И когда человек говорит честно, даже если больно, в воздухе что-то смещается.

Как будто кот проснулся, потянулся и со всей силы шмякнулся тебе на грудь, тяжёлый, тёплый, живой.

В то утро я только собирался позавтракать. Завтрак был типично холостяцкий, хотя готовила мама, с выражением мученицы, кормящей безработного сына. Два варёных яйца (одно с трещиной), кусок хлеба и чай с запахом безнадёги.

— Когда уже работу найдешь? — вздохнула мама, ставя передо мной тарелку. — Яйца тебе не надоели, надеюсь? А то к чаю ничего сладкого нет. Деньги ж не пахнут, но и не появляются.

Когда-то я был учителем. Учителем русского языка и литературы. Да, той самой литературы, где герой, оказавшись в нищете, либо спивается, либо идёт спасать человечество. Я выбрал третий путь: тихо ненавидеть всё человечество из кухни.

— Тётка Нина ищет репетитора, — не унималась мама. — Мог бы хотя бы девятикласснику «Грозу» разжевать.

Я кивнул. Я вообще часто киваю. Это удобно, когда не хочется говорить вслух: «Мне всё равно».

Так вот, пока я пытался заставить себя откусить вареное яйцо, с запахом обыденной безысходности, позвонила Римма Сергеевна, моя соседка снизу. Полненькая такая, шустрая, шевелится как заливное на корпоративе, быстро, тревожно, и со следами морковки.

— Игорь Юрьевич, — завыла она в трубку, — Маруська пропала!

Я зажмурился.

— Кто?

— Кошка моя! Маруська! Вы же умный человек. Пойдёмте, вы же с носом…

Откуда она узнала про «нос» было загадкой. Возможно, мама проболталась. А может, я слишком громко комментировал телевизор, когда ведущий врал про пенсии. Так или иначе, слухи, как и тараканы, живучи, особенно в многоэтажках с плохой звукоизоляцией.

Мне делать было всё равно нечего, мать ушла смотреть сериал про следователей, и мой голос в её комнате был бы проигнорирован. А сериал был громкий. С криками. Там только что нашли голову в шкафу, а я, между прочим, ещё завтракал.

Я оделся и спустился на этаж.

На месте перед моим взором предстала стандартная квартирная трагедия. Маленькая кухня, на столе миска с печенью, под столом пустота.

— Видите? — сказала Римма, указывая под стол. — Исчезла.

— Может, ушла гулять?

— Да никогда! Она у меня как дочь. Она у меня даже... извините, в лоток ходит по расписанию!

Я оглядел кухню. Кружевные занавески, пыльная скатерть с калинкой-малинкой, на стене вышивка с надписью «Дом это там, где мурчит». Всё кричало: Маруська не просто кошка. Она центр Вселенной.

Я попытался сосредоточиться, но в соседней комнате забубнил включенный телевизор:

— …депутат городской думы Артём Сальников не выходит на связь уже третьи сутки. По неподтверждённым данным, с ним пропал и избирательный фонд Партии Честного Развития…

— Честного! — фыркнула Римма. — Вот честно и свинтил, чтоб никто не обиделся.

Я вздохнул, опустился на колени и втянул воздух.

Сначала уловил запах дома: стиральный порошок, резиновые тапки, перекись водорода. Но потом резкий удар в нос. Не тухлятина. Даже не плесень. Нет. Это было… что-то хуже. Сладко-горький, липкий запах, как от забытого грязного белья. Что-то, что пытались спрятать, но не смогли.

Тогда я не придал значения. А зря.

Я повернулся к Римме. Смотрю, а от неё ничего такого нет. Сырники и валерьянка. То есть, чисто. Значит, кто-то ещё был.

— Кто ещё заходил в квартиру?

— Никто. Ну, только Женя заскакивал, мой зять. Но он быстро, куртку взял и ушёл.

Ага. А вот Женя пахнет, как мокрый кот после прогулки под дождем. Ложь. Чёткая. Хотя… У него вообще всегда был этот налёт — как будто он врёт по инерции, даже если просто здоровается.

— А он у вас кошек любит? — спросил я, изображая невинное любопытство.

— Женя? Ну… у него аллергия. Он старается Маруську не трогать.

Я кивнул. А сам подумал: ага, значит, «не трогает» это у нас теперь эвфемизм для «запихал в сумку и уехал».

Я решил проведать Женю лично. Он жил в соседнем доме, на пятом этаже, с дочкой Риммы Люсей, школьной бухгалтершей и человеком, который однажды поздоровался со мной по имени и потом три года делал вид, что не помнит, кто я. Люся была женщиной загадочной: внешне мила, но внутри у неё, кажется, шёл бухгалтерский Excel, где каждый человек был занесён в ячейку с формулой.

Дверь открыл сам Женя, худощавый, нервный, в домашних штанах с картинками белок и лицом человека, которому только что намекнули, что у него на плече сидит панда.

— А, Игорь… Юрьевич? — пробормотал он. — Чего-то случилось?

— Да так. Маруська пропала. Вы же были у Риммы сегодня?

Он замер.

— Э… да. Куртку взять. Осенью холодно, как говорится…

Пахнуло. Не то чтобы ветром с помойки, но ближе к нему. Мокрые ботинки с сюрпризом. Плотный, острый запах, похожий на пролитый растворимый кофе, который прокис.

— Куртка, значит, — сказал я, проходя в коридор без приглашения. — А сумку с собой брали?

— Сумку?.. Да вроде… нет. Хотя… спортивную, может. Там ключи были…

Ложь. Чистой воды. Даже кошка бы почуяла.

— Женя, где кошка?

— Какая кошка?

Я молча уставился на него. Он сглотнул, сел на пуфик и выдохнул:

— Слушайте. Только вы не подумайте ничего. Я просто хотел, ну… усложнить жизнь одной женщине. Не Люсеньке. И не Маруське. Другой. Кристине.

— Кто такая Кристина?

— Ну… это моя… ну, как бы… массажистка. По объявлению. С которой мы, э-э, сблизились. Ненадолго. В багажнике у неё бардак, и я решил… подбросить туда кота. Ну, чтоб она… сама в себе усомнилась. Типа: «А что это за кошка у меня в машине?!», ну и всё такое.

Я сел рядом. Медленно. Чтобы не дать ему уйти в сторону.

— Женя, ты… идиот?

— Да. Наверное. Но я думал никто не заметит. А она, представляете, вместо того чтоб испугаться прикормила! Теперь с Маруськой фоткается, в сторис выкладывает. А у меня паника. Я ведь… не говорил, что это Риммы, а не её.

Я встал. Пахло псиной, свёклой и отчаянием.

— Адрес этой массажистки знаешь?

— Знаю. На Орджоникидзе. Дом с двумя башнями. Второй подъезд. Серый «Киа Рио» с вмятиной.

Через час мы с Риммой уже держали в руках Маруську. Она, судя по всему, поправилась, освоилась и пахла парфюмом «Новая заря» и крекерами «К чаю».

А Женю Римма потом отлупила домашним тапком. По рассказам с чувством, с толком, с расстановкой. Говорят, тапок не выдержал. Пришлось зашивать.

Вот так я впервые официально понюхал ложь и помог делу.

А Римма, как я и подозревал, не утерпела. Уже через час история о том, как её Маруську «похитили из семьи и заставили жить с массажисткой», была рассказана:

— соседке с восьмого,

— её сестре в Бобруйске,

— участковому,

— и почему-то почтальону, который первый раз в жизни позвонил мне и спросил: «К вам квитанции занести?»

Так что к вечеру знал весь подъезд. К утру весь район. А к обеду мне начали звонить люди. Не с кошками. С проблемами.

Видимо, если Римма что-то узнала, то об этом узнают все. И сразу.

И понеслось.

Первым пришёл дядя Миша с четвёртого этажа. С пельменями. В прямом смысле. Он держал в руках миску, накрытую крышкой, и выглядел так, будто готов занести мне и ужин, и душу.

— Игорёк, ты ж теперь вроде как нюхаешь… ну, сам понимаешь. Ты мог бы глянуть, мои пельмени нормальные?

— А что с ними?

— Тёща сказала, что мясо подозрительное. Но оно же из магазина! Там на пачке написано: «говядина с индейкой», а она утверждает, что это кот.

Я посмотрел на пельмени. Потом на дядю Мишу. Потом снова на пельмени. Вдохнул.

Пахло… предательством. И пересолом. Но не котом. Я уже знал, как пахнет кот. У кота запах гордости и мокрой шерсти, впитавшей батарею.

— Дядя Миша, спокойно. Там мясо. Только вот… не говядина. Скорее всего, соя с куриной кожей.

— Так это же почти вегетарианское?

— Это маркетинг. Ешь спокойно. Убьёт не запахом, а количеством соли.

Он ушёл, довольный, как будто я ему гадание на пельменях провёл.

Через полчаса позвонила тётя Галя, бывшая библиотекарша. Её муж, Валерий Петрович, три года назад вышел на улицу и не вернулся. Она хотела узнать, не врал ли он, когда говорил, что «просто подышать».

Я вздохнул и пообещал зайти позже.

Потом был сантехник, потом школьник с дрожащими руками, потом какая-то странная женщина с глазами, как у совы, которая принесла коробку писем и попросила «понюхать правду».

Мир начал пахнуть гнилью, страхами и тоской. Каждый обман имел свой оттенок. Кто-то врал из трусости и тогда воняло холодным потом. Кто-то из привычки, и тогда было, как в пыльном архиве: кислый картон и старая бумага.

А вечером я лёг на диван, уставился в потолок и долго лежал, слушая, как на кухне гудит холодильник.

Когда ты начинаешь чувствовать чужую ложь это как слышать шёпот сквозь стены. Ты не можешь выключить. Не можешь забыть. Люди лгут даже в мелочах. «Я в порядке». «Я тебя люблю». «Я просто задержался». И каждое из этих слов удар по носу.

Кот запрыгнул ко мне на грудь, улёгся, как царевич, и начал урчать. Я посмотрел на него.

— Это ты виноват, — сказал я. — Ты, шерстяной вредитель. Я раньше был просто одиноким неудачником. А теперь нюхач. С проклятием.

Кот потянулся, зевнул и улёгся поудобнее. Запах от него был теплым и спокойным. Настоящим.

Только от животных не пахло ложью. Ни разу. Даже когда они царапали мебель, убегали с колбасой и шли по ковру после лотка. Они делали это честно. Без задней мысли. Просто жили. И, может, в этом был их секрет.

В ту ночь мне снилось, что я на рынке. Огромный павильон, километры прилавков, а продавцы кричат:

— Честное слово, без химии!

— Настоящий мёд, проверенный пчелой!

— Натуральный кальмар, прямо с завода!

Я иду, вдыхаю, и отовсюду тянет: плесенью, горелым сахаром, кислым потом, марганцовкой. На одном прилавке стоял Сальников, депутат. Он предлагал мне банку с надписью: «Правда». Я открыл и упал. Потому что пахло… сыростью, страхом и… вонючим сыром.

Я проснулся в холодном поту. Кот сидел на подоконнике и смотрел на меня.

Видимо, всё только начиналось.

Глава 2. Зарплата воняет.

В жизни каждого мужчины наступает момент, когда его просят понюхать бухгалтерию. У кого-то в переносном смысле. У меня буквально.

На следующий день после спасения Маруськи я проснулся с ощущением, что мир решил втянуть меня обратно в свою липкую кашу проблем. Кот мирно спал на подушке, от него пахло сухим кормом и гордостью. В окно светило солнце, мама уже пылесосила коридор и бубнила себе под нос:

— Воняет тут враньём. Весь дом теперь воняет. Сосед вон стал экстрасенсом, а теперь и сын нюхает людей, вместо того чтобы работу найти…

Сосед, к слову, и правда переквалифицировался. Раньше он был сантехником, потом менеджером по продажам, потом работал на Озоне, а пару недель назад повесил на двери табличку:

«Приём ведёт ясновидящий Павел. Консультации по вторникам, пятницам и когда прижмёт по двойному тарифу.».

Он стал ходить в подвал за картошкой в чёрной мантии и уверять, что слышит энергию батареи.

Мама теперь считала, что если в доме два человека с «особенными способностями», то счётчик адекватности скоро взорвётся. А я просто хотел чаю.

Я встал, заварил себе чай и сел за ноутбук. Там меня ждали два письма: одно от сайта с вакансиями («Подходящих вакансий по запросу «способный к запахоанализу» не найдено»), второе от женщины по имени Инга, которая предлагала «очистить ауру вибрациями мяты». Я уже почти согласился (у Инги была улыбка, как у моей учительницы по литературе в седьмом классе), но тут раздался телефонный звонок.

— Шевцов? Это Василий Петрович. Я из нашего ТСЖ «Луч-5». У нас тут… ситуация. Вы не могли бы подойти?

— У вас кошка?

— Деньги, — отрезал он. — Пропала зарплата дворника.

Я вздохнул. Деньги пахнут плохо. Особенно чужие. Они пахнут потом, страхом, чужими руками и иногда коньяком. Я бы предпочёл, чтобы снова пропал кот.

Но холодильник дома смотрел на меня с такой обидой, как будто я его обокрал, и мать уже второй день повторяла, что «в сорок лет пора уже стать хоть кем-то, даже если и нюхачом».

ТСЖ находилось в подвале. Типичный подвал советской постройки: стены, которые помнят Брежнева, лампы дневного света, которых не хватило бы на один фотосинтез, и запах. Тот самый. Смесь мокрой бумаги, дешёвого кофе, сломанных труб и надежды, что никто не спустится сюда с вопросом про отопление.

Василий Петрович был мужиком крупным, с лицом, словно его вырубили топором и потом слегка отшлифовали наждачкой. Он держал в руке газету, на которой красной ручкой кто-то написал «НА ПЕНСИЮ БЫ ЕЩЁ!»

На развороте статья. Крупный заголовок сразу бросался в глаза:

«Депутат Артём Сальников всё ещё не найден. Представители Партии Честного Развития от комментариев воздерживаются».

Резкий, сдавленный, запах ударил мне в нос. Тот же запах, что у Риммы дома. Опять. Снова он. Запах гнилой искренности, завёрнутой в галстук и политическую декларацию. Пахнуло грязными носками, мылом, тухлым лукавством и крошкой вранья. Я узнал этот аромат. Крикливый аромат вонючего сыра. Запах лимбургера.

Лимбургер это не просто сыр. Это угроза санитарному режиму. Пахнет так, будто его варили в старом кроссовке. Но если уловить его в неподходящий момент он срывает маски.

— А чего его искать, — буркнул Василий Петрович, заметив мой взгляд, направленный на заголовок о сбежавшем депутате. — Деньги спёр, и на Канары. А у нас тут реальные бабки пропали. Зарплата дворника! У нас, между прочим, Коля Гребенюк человек с метлой и принципами! Он эти деньги в банк ложит. Сберегает. Понимаешь?

Я кивнул. Ложит, так ложит. Я вообще киваю, когда люди злятся. Это безопаснее.

— Вчера Надежда из бухгалтерии сняла деньги и всё. Утром пришёл Коля за зарплатой, а в сейфе пусто.

— Камеры у вас есть?

— Камера у нас Ольга Николаевна. Она, можно сказать, видеонаблюдение с функцией «прислушивание». Сказала, что заходили я, она и Надежда. Всё. Никто чужой не приходил. Мы Надежде верим, но… сам понимаешь. Можешь понюхать?

— За кофе понюхаю. За бутерброд напишу отчёт.

Василий Петрович хлопнул дверью бухгалтерии, и я оказался в мире канцелярии и выцветших бумажек. В углу стоял кулер, вокруг кипа папок, а за столом сидела Надежда.

Женщина с лицом чайника, слегка подкопчённая, с глазами «я вообще-то не при чём». Она встала и улыбнулась.

— Здравствуйте. Вы откуда будете?

— Это по нашему делу, — не дав мне открыть рот, сказал Василий Петрович.

— Расскажите, как было дело, — добавил я.

— Я просто взяла деньги в банке, пришла, положила в сейф в конверте и ушла! Всё! Потом вернулась, а их нет! Я сама в шоке!

Вот тут пахнуло. Сначала еле уловимо, как если бы старый носок за батареей кто-то неудачно отодвинул. Потом крепче. Мокрая тряпка, примятая совесть и немного корицы. Видимо, пекла что-то, наверное совесть на десерт.

Я кивнул.

— А вы не против, если я понюхаю сумку?

— А зачем?

— Люблю запах кожи. И правды.

— У меня кожзам, — медленно проговорила она, но сумку протянула. Протянула, как гранату.

Я даже не стал открывать. Запах ударил сразу, сладкий, липкий, с нотками старого лака для ногтей, пересохшей губной помады и разлитой водки, которую потом долго вытирали бумажными салфетками.

Деньги. Чужие. На них следы запоя и раздражения. И кое-что ещё. Сухая злоба. Словно к ним прилипла мысль:

«Он и так алкаш. Я ему ещё на пиво давать должна?»

Я вздохнул и протянул сумку обратно.

— Надежда, вам же потом с этим спать. Лучше верните.

Она посмотрела на меня с таким выражением, будто я предложил ей не чай, а кипятильник в ухо. Потом молча открыла сумку, достала мятый конверт и помедлила.

— Коля Гребенюк… — прочитал я вслух.

Надежда побледнела. Я передал конверт Василию Петровичу.

Он вздохнул, посмотрел в потолок.

— Ладно, Надежда. Не пойдёшь ты на премию. Пойдёшь за веником. Будешь Коле помогать. Месяц. Без разговоров.

Я ушёл с ощущением лёгкой гордости. Это была моя первая официальная «нюховая» работа за которую я получил официальную «нюховую» тысячу. По пути домой я зашёл в «Пятёрочку» и впервые за долгое время купил не просто макароны и соус, а ещё и сыр. Настоящий.

Мама удивилась и сказала:

— Кто-то умер?

— Нет. Просто я наконец понял, что нюхать людей выгоднее, чем писать резюме.

А вечером позвонил участковый, майор Сысоев. Голос у него был как будто он проглотил барабан и теперь пытается от него избавиться.

— Шевцов, дело есть. Женщина вышла замуж. Сегодня свадьба. А невеста исчезла. Жених на месте, свидетели, гости, тамада, а её нет. Мать её плачет. Можешь понюхать свадьбу?

— Это вы сейчас образно?

— Нет. Надо проверить. Приедешь?

Я посмотрел на кота. Он зевнул и шмыгнул под плед. Мама резала морковь для борща.

— Приеду, — сказал я. — Только, может, я вначале поужинаю? Не могу же я нюхать ложь на голодный желудок.

— Приезжай, здесь на свадьбе и поужинаешь. У них ещё котлеты остались. Домашние.

Так началась моя карьера. С котлет, бухгалтерии и лимбургера.

Глава 3. Свадебный аромат.

Я всегда знал, что свадьбы опасны. Там все врут. Кто-то, что «всегда мечтал об этом дне», кто-то, что «она та самая», кто-то, что «я больше не буду пить». И все врут красиво, с конфетти, под «Мясоедов-бенд» и поздравления из Самары. Но чтобы невеста исчезла сразу после торта — это, простите, даже для наших краёв перебор.

Вечером позвонил участковый:

— Шевцов? Сможешь понюхать свадьбу? Невеста вышла замуж и вышла. Прямо из жизни.

Меня, как обычно, всё смущало: и свадьба, и полиция, и вечер. Но слово «понюхать» дёрнуло внутри как пельмень со сметаной. Я просто обязан был. Тем более участковый обещал котлеты.

— Ладно, — сказал я. — Где в последний раз чувствовали невесту?

— Во дворе ресторана «Шафран и уха» на Советской. Был салют, тост, потом торт. Потом всё. Жених клянётся, что она «просто отошла», но от него пахнет как от кальяна с чесноком.

Кстати, «Шафран и уха» то ещё место. Раньше тут был спортзал, потом автосервис, потом секта дыхательных практик, и вот ресторан. Легенда гласила, что пол там до сих пор хранил запах мужских носков и дизеля. Атмосферно, одним словом.

Свадьба шла своим чередом. Похоже исчезновение невесты почти никто не заметил.

Меня встретил участковый и жених в мятом пиджаке, с глазами, как два подзатыльника.

— Я ни в чём не виноват, — сказал он первым делом.

— Это вы все так говорите.

Мы зашли в зал. Жених показал мне место, где они стояли, где целовались, где разбили бокал, где дядя Валера танцевал с табуретом.

Дядя Валера, к слову, был отдельным произведением искусства. Его тост начинался словами: «В жизни всякое бывало, даже я» и дальше был рассказ про катастрофу на элеваторе, первую любовь и налоговую амнистию. Я хоть и слушал краем уха, но когда он дошел до налоговой амнистии от него запахло не очень хорошо.

— А вы слышали про этого депутата, Сальникова? — сказал кто-то за соседним столом. — Свалил, говорят, с деньгами. А у жены его было платье прям как у нашей!

— Да ну, откуда?

— Ну не один в один, но от того же дизайнера. Я серьёзно!

В этот момент меня резко повело назад. Сквозь запах свадебной духоты и табака ударила мощная, зрелая волна, как если бы в венчальном букете забыли кусок лимбургера.

Сначала я думал показалось. Но нет. Вонь была та самая: зрелая, самодовольная, с легкой горчинкой злоупотребления властью.

Я быстро пробежался взглядом по столам. Кроме плавленных сырков «Дружба» другого сыра не наблюдалось, ни рокфора, ни лимбургера, ни дор блю.

Получается Сальников. Опять он. Уже третий раз. Совпадение?

И вот тут до меня дошло. Где-то в глубине носа мелькнул короткий токовый разряд: это личный запах его лжи.

Я тряхнул головой и попытался вернуться к пропавшей невесте.

— А невесту по старой традиции воровать не пытались? — спросил я.

— Да вроде нет… Только Ваня, друг мой, что-то шептал про «сюрприз». — Жених кивнул на невысокого парня, пытающегося поднять дядю Валеру с пола. — Но он всегда шепчет, у него гайморит.

Я втянул носом воздух.

Запах был странный. Поначалу духи. Потом нотка тревоги. А потом резко: йод, резина и тройной одеколон.

Ваня пах враньём. Причём тяжёлым, как заливная рыба на солнцепёке.

Через полчаса допроса и одной шаурмы Ваня раскололся:

— Да я не хотел! Я просто… показал невесте ту самую фотку.

— Какую фотку?

— Ну… где жених с другой. Очень другой. И… в очень другом.

Я выдохнул. Всё стало ясно. Невеста не сбежала. Она испарилась, в смысле, ушла с достоинством, прихватив два бокала, мобильный и все подарочные деньги. Уехала на такси, которое Ваня сам же и вызвал «по дружбе».

Запах её лжи отсутствовал. А вот у жениха…

Я подошёл и понюхал.

— Пахнет. Как прокисший сидр и самодовольство.

— Это не я!

— Именно это и пахнет.

На этом дело закрылось. Невесту нашли в Твери, с подружкой и двумя новыми чемоданами. Жених написал заявление «об утере чести», но участковый его потерял.

А мне выдали грамоту: «За чуткий нос и здравый смысл». Рамку я сам купил. По скидке.

Свадьбы? Больше не понюхаю. Разве что за двойной тариф.

Глава 4. Запах из смартфона.

Обычно врут рты. Иногда глаза. Но в тот день ко мне принесли то, что врало… само по себе.

В дверь позвонили. Причём так, будто я задолжал кому-то деньги.

На пороге стоял мужчина в дорогом пальто и с лицом, которое не имело права шутить.

— Шевцов? — уточнил он, словно ждал, что я скажу «нет» и он с облегчением уйдёт. — Мне вас порекомендовал один… знакомый. Сказал, вы не просто нюхаете, вы… разбираетесь.

— В чём?

— Во всём, — сказал он. И сунул мне в руки смартфон.

— Он же пахнет? — не то утвердительно, не то вопросительно сказал мужчина.— Пахнет ложью. Телефон жены. Я забрал его, пока она сушила волосы в ванной. Вы же это… чувствуете, да?

Я взял аппарат. На вид обычный. Чёрный, тяжёленький. Запачкан экран, лёгкий отпечаток пудры на задней крышке.

— Телефон пахнет, говорите? — уточнил я.

— Я не хочу верить просто скринам, понимаете? Сейчас всё можно подделать. А вы не подделка. У вас нос.

Он говорил, а экран загорелся. Всплыло уведомление новостей: «Депутат Артём Сальников мог использовать поддельные документы для выезда за границу — источник».

И в этот момент я чётко уловил знакомый букет: сырный, влажный, слегка подгнивший.

Запах, который с самого начала маячил где-то на фоне, теперь ударил точно. Уже начинало надоедать.

Мужчина зыркнул на экран и буркнул:

— Вот кто настоящий актёр. А у меня любительское шоу с бельём и зайками.

— Жена отрицает? — спросил я.

— Конечно. Говорит, что «переписывается с подругой». А подруга, между прочим, зовёт её «зайкой» и просит фотки в белье.

Я открыл галерею. Понюхал. Фотки пахли парфюмами, но не с тех полок. С других. Мужчина, сидящий напротив, пах совсем иначе. Вывод был прост: они не совпадают. Ни в запахах, ни в белье.

— У вас дома кошка есть?

— Есть. А при чём тут это?

— Она спит на телефоне?

— Иногда…

— Ну вот. Даже кошка чувствует, что в этом телефоне что-то не то.

В это время аппарат завибрировал. На экране высветилось новое сообщение: «Зай, муж твой не дома? У меня новые плавки». Я аж потянулся за антисептиком и протянул телефон обратно.

— Пахнет плохо. Но не так, как от предательства. А как от очень затянувшейся комедии. Выводите её в финал. Или выключайте сериал.

Мужчина грустно кивнул и ушёл, зажав смартфон как улику. Я слышал, как он спускался по лестнице, тяжело, будто каждую ступень приходилось проглатывать вместе с горечью. Он не обернулся, не сказал «спасибо». И правильно. В этой истории спасибо сказать было некому.

Я вымыл руки, потом понюхал подушку — всё ещё безопасна. Потом смартфон свой — чист, как совесть у кота, стащившего сосиску. И только тогда позволил себе лечь и, наконец, ничего не нюхать.

С тех пор я с опаской смотрю на чужие телефоны. Особенно, если они вибрируют дольше пяти секунд подряд.

Глава 5. Библиотека с запахом пыли и обмана.

В понедельник мне позвонила женщина с голосом, будто она одновременно была библиотекой и курила с 1978 года.

— Это центральная. Библиотека. На площади Победы. У нас… инцидент. Пропала редкая книга. Римма дала ваш номер. Сказала, вы специалист по запаху.

У меня внутри всё оборвалось. Если меня уже зовут к пропавшим книгам, значит, либо мои способности вошли в народную молву, либо я дошёл до дна социального запроса.

— А кошки у вас нет? — спросил я на всякий случай.

— У нас есть «Дон Кихот», прижизненное издание. Или был.

Вот теперь стало чуть интереснее.

Библиотека была старая. На входе меня обдало запахом мокрых пальто, перекисшего клея и человеческого смирения.

— Проходите, — сказала мне женщина в очках с линзами, которые могли поджарить муху на солнце. Её свитер был цвета «отказ от личной жизни», а походка как у человека, который однажды поверил в любовь, но поразмыслив выбрал архивные каталоги.

— Книга хранилась в спецфонде, — сообщила она так, будто выдавала рецепт от хронического разочарования. — Доступ только у сотрудников. Но теперь там пусто.

Меня провели в спецфонд. Несмотря на грозное название, спецфонд оказался узкой комнатой со стеллажами, где книги стояли, как солдаты на пенсии: аккуратные, но уставшие.

Я втянул носом атмосферу: пыль, клей, старое дерево… и что-то ещё. Тонкая примесь, не библиотечная. Лёгкая сырость, медицинский холодок и вот оно. Знакомое. Сырный, влажный, социально неприемлемый след. Лимбургер.

— Неужели опять ты, Сальников? — пробормотал я. Похоже, он оставлял за собой шлейф, как неудачный одеколон.

И тут же мой взгляд зацепился за мусорную корзину. Из неё торчала газета. Заголовок сочно врезался в обоняние:

«Сальников вывез деньги Партии Честного Развития в Палангу? Родственники отрицают».

К сырному запаху добавился запах провинциальной сенсации.

Я сделал круг по комнате. Пыль. Клей. Старое дерево. И… кофе с карамелью. Свежее. Слишком свежее. В библиотеке такое не держат.

— Кто последний был в комнате? — спросил я.

— Заведующая. Потом техник. Потом Лариса.

Я попросил показать, кто где сидел. У заведующей пахло властью, отчётом и полным равнодушием. У техника как в подвале с грибком. А вот на столе, где сидела Лариса, лежал платок.

Я поднёс его к носу. Пахло карамелью. Причём дорогой, с ванилью и флером из кондитерской лавки, где каждый торт стоит как воспоминание о первой любви.

— Она что, работает у вас и в булочной?

— Нет… но подрабатывает в букинистике. Частной. На Вокзальной.

Ага. Пазл сложился.

Букинстическая лавка на Вокзальной была местом, где переплетались судьбы, страницы и слухи. Там томик Пастернака соседствовал с журналами «Крестьянка» за 1983-й и с кассетами группы «Комбинация».

Я нашёл Ларису за прилавком. Она мыла витрину с таким рвением, будто пыталась стереть из памяти вину.

— Это было временное помешательство, — сказала она первой. — Он был такой… старый. И грустный. Я хотела, чтобы ему стало лучше.

— Кому?

— Дон Кихоту. Он страдал в архиве. В темноте.

— Вы унесли его ради… счастья?

— Я думала, что сделаю витрину, лампу, подложку из бархата…

Я вздохнул.

Запах от неё шёл искренний. Чуть подгоревший, как у зефира на костре, но без лжи. Просто фанатка, которая увлеклась. Не преступление. Скорее романтический порыв в эпоху сканеров и QR-кодов.

Я вернул книгу библиотекарям. А Ларисе посоветовал заняться переплётами. Когда руки заняты, дурные мысли не пролезают в голову. Да и книжкам полезно.

На обратном пути я зашёл в киоск за орешками и поймал себя на мысли, что день пах старой бумагой, пыльной теплотой и чуть-чуть человеческой глупостью. Но не ложью.

Иногда это победа.

Глава 6. Опасный бот.

Утро началось с шороха. Шорох был настойчивый, как будто кто-то целенаправленно копался в пакете с едой и знал, что делает. Через секунду раздался глухой «бух!» и победное «мрр!». Кузя добыл из мусорного ведра остатки вчерашней сосиски и тащил их к своему логову под батарею. Я вздохнул. Кажется, в этом доме только один из нас питался регулярно.

— Мам, — крикнул я, — Кузя опять роется в помойке. Если он заболеет, ты пойдёшь с ним к ветеринару.

— Он просто сам себе добытчик, — отозвалась мама. — Может, тебя научит.

Это было подло, но справедливо. Последние дни я работал не особо активно. Дела, в которых требовался мой нюх, либо не поступали, либо были слишком мелкие, чтобы за них платить.

Я уселся за стол, потянулся к чашке с остывшим кофе и посмотрел в окно. Кузя, закончив трапезу, теперь с видом профессора сидел на подоконнике и, кажется, размышлял о судьбе мира. Или о том, как снова открыть мусорку.

В этот момент раздался звонок. Голос был строгий, знакомый.

— Шевцов, привет. Это ваш участковый, Павел Андреевич. Случай у нас странный. Обратилась одна бабушка, Екатерина Семёновна. Думает, что её внучка общается с мошенниками в интернете. Девочка вроде умная, но подозрительно тихая стала. Я б сам съездил, но тут отчёт жмёт. Ты же всё равно без дела? Проверь, а?

— Это вы так тонко намекаете, что у меня опять нет личной жизни?

— Не намекаю. Просто знаю.

Я вздохнул и записал адрес.

Екатерина Семёновна жила в типовой пятиэтажке с облупленным подъездом, где кнопки домофона были подписаны шариковой ручкой прямо по пластмассе.

Бабушка открыла дверь сразу, как будто караулила. Невысокая, с живыми глазами и запахом мяты и сдобных сухариков.

Я поднялся на второй этаж и зашёл в квартиру. В комнате на диване сидела девочка лет двенадцати, уткнувшись в планшет.

— Вот, смотрите! — сразу заговорила Екатерина Семёновна. — Уже третий день какая-то отстраненная. Все что-то пишет, пишет, хихикает, а мне ничего не говорит. Я её спрашиваю: «С кем ты общаешься?» А она: «С ИИ». Это кто такой? Это что, новый мальчик из школы?

— ИИ это искусственный интеллект, — начал я осторожно. — Компьютер, который разговаривает, как человек.

— Боже ты мой! То есть, она теперь влюблена в... в трансформатор?

Девочка фыркнула.

— Баб, ну какой трансформатор… Это нейросеть.

— Ещё хуже звучит! Это болезнь? — Бабушка метнулась к шкафу, будто искала йод.

Я сел рядом.

— Екатерина Семёновна, не волнуйтесь. Давайте спокойно разберёмся.

— Вот и разберитесь. Я уже думала, может, это всё... секта? Или пирамида? А может мошенники?

Я склонился к девочке:

— Как тебя зовут?

— Лиза, — буркнула она, не отрываясь от экрана.

— Лиза, можно я задам тебе пару вопросов? Просто поговорим. Ты же ничего плохого не делаешь?

— Неа. Я с ботом болтаю. Он меня понимает.

— А что за бот?

— Ну, просто в чате. Он отвечает, шутит, даже уроки помогает делать.

Я присел ближе. Запахи не подвели. Ложь в воздухе отсутствовала. Ни нотки лжи. Девочка говорила правду, никакие мошенники рядом не стояли. Только лёгкий запах подростковой скуки и пельменей с утра.

— Вы знаете, Екатерина Семёновна, у вас, похоже, очень умная внучка. Она не попала в секту. Она просто нашла, с кем поговорить. Хоть и не с человеком.

— Так это безопасно?

— Ну, смотря с каким ботом. Но если она пишет, думает, не просит у вас денег на странные переводы, то да, безопасно.

Бабушка вздохнула и опустилась на диван.

— А я боялась, что это как в новостях: заманят, обманут, потом квартиру отберут. Я ведь с техникой... как с ананасами. Вроде вкусно, а чистить не умею.

Когда я вернулся домой, Кузя уже развалился на моей подушке, как будто был главным в этом доме. Мама жарила сырники. В доме пахло уютом и сковородкой.

— Ну что, где был? — спросила она, переворачивая сырник с деловитостью хирурга.

— Проверял внучку одной бабушки. Подозревали искусственный интеллект в попытке завладеть душой ребёнка. А оказалось, что это обычный бот.

— Видишь, а ты говорил люди всё тупеют. Вот тебе и нейросеть, и школьница. А мы здесь все по старинке, с котом разговариваем

Я усмехнулся.

— С котом сложно. Он молчит, но при этом всегда прав.

В этот момент Кузя поднял голову, зевнул и снова уснул. Он явно не собирался оправдывать мой кредит доверия.

Я взял сырник, сел у окна и написал участковому:

«Дело закрыто. Обычная девочка, обычный чат-бот. Никаких преступлений, всё спокойно. Волновалась бабушка, ну, с кем не бывает.»

Глава 7. Кот, который понял всё.

Бывало, в моей жизни наступали минуты, когда звонок от ТСЖ казался не худшим вариантом. Эта была одной из них. Потому, что мне позвонила Ольга Константиновна, активная пенсионерка из третьего подъезда и, по совместительству, главная бабушка нашего двора, а я почему-то взял трубку.

— Игорь Юрьевич, у нас кот. Сидит на подоконнике первого этажа и смотрит на всех, как будто знает, кто где гадит. Мы боимся.

— А чего я-то?

— Он на всех мяукает. Кроме одного. А на него шипит. И мы подумали: может, вы… понюхаете?

Я мысленно пересмотрел список дел на сегодня: починить кран, разморозить холодильник. В общем, день и так был потерян. Тем более я вспомнил, что вчера забыл купить картошку, и из дома все равно выходить придется. Почему бы и не понюхать кота?

Во двор я вышел с опаской. Там уже собралась делегация из шести бабушек, одного деда с газетой и Вальки с седьмого этажа, которая утверждала, что «просто шла мимо».

Кот сидел на окне, рыжий, как окурок на восходе, с мордой Будды, который узнал о ЖКХ. Он действительно смотрел, не просто так, а с намёком. С тем самым, который используют налоговые инспекторы, когда говорят: «Ну, рассказывайте, что за поступления на карту были 14-го…»

— Это Вася, — пояснила Ольга Константиновна. — Наш, дворовый. Но после того как у нас украли лопату и ведро с песком из подвала, он стал… другим.

— Может, его подменили?

— Мы сначала так и думали. Но у него родинка на пузе. Та же. Только взгляд стал как у проверяющего из прокуратуры. Ходит по двору, принюхивается, потом садится и смотрит в душу.

Я подошёл ближе. Кот глянул. Мяукнул. И, клянусь, фыркнул, как будто понял, что я тоже кое-что чувствую. Мы с ним переглянулись. Молчание было напряжённое, но уважительное.

— Он шипит только на Серёжу, — шепнула одна из женщин. — Из третьего подъезда. Тот, который из «Пельмешек».

— Кафе?

— Ага. Он там работает. Мы ему позвонили, сейчас выйдет.

Минут через пять появился Серёжа, в фартуке, с телефоном в руке и лицом «я просто готовлю, не судите строго». Он попытался было погладить Васю, но тот зашипел, как чайник.

— Вот ведь нюх у кота, — прошамкала бабушка с седьмого. — Помню, когда депутат Сальников здесь гречку раздавал, так кот тоже на него так шипел. А теперь, вон, ищут.

— И деньги ищут, — добавила Ольга Константиновна. — Из фонда какого-то. Честного… как он там?

— Партии Честного Развития, — на автомате подсказал я.

И тут меня снова ударило. В воздухе та же самая вонь. Даже кот напрягся. Это был тот же самый зловонный сырный букет. Густой, как партийное обещание, и липкий, как их бюджет.

Я обернулся и уставился на Серёжу. Он стоял с невинным видом и вертел на пальце ключи.

— Простите, Серёжа… а у вас в кафе есть сыр?

— Не, мы по пельменям. Настоящие пельмени только с мясом.

— Понятно, а вы были в подвале? — в лоб спросил я.

— А что? Ну, может, заносил продукты. Мы для кафе закупаемся. Мы там арендуем кладовку.

Кот снова зашипел.

— Можно взглянуть?

— Да пожалуйста, — пожал плечами Серёжа. — У нас всё честно. Только продукты.

Мы спустились. Кот за нами. Кладовка оказалась неожиданно просторной, пахло мукой, чесноком и чем-то пряным. Продукты были. Сыра не было. А ещё была лопата. Та самая, с автографом председателя ТСЖ. Ведра с песком тоже не было. Возможно Сережа уже успел его обменять на мешок муки для их фирменных пельменей с мясом бобра «Бобрый молодец».

Я вышел, а кот остался сидеть в дверях. Он посмотрел на меня с лёгкой усталостью. Как будто хотел сказать: «Ну ты понял».

Вернувшись наверх, я доложил сухо:

— Серёжа временно отстранён от доверия. Кот повышен до наблюдателя.

С тех пор Вася стал сидеть на общем собрании жильцов. Иногда поднимал лапу. И, говорят, его мнение совпадало с решением большинства. Или наоборот, большинство боялось, что он не согласен.

А однажды я проходил мимо и кот взглянул на меня с подоконника. И даже не мяукнул.

Это был респект.

Глава 8. Аромат успеха и следователь без носа.

Если бы я получал по сто рублей каждый раз, когда мне приносили вонючую куртку и спрашивали: «Ну, понюхайте, она же пахнет изменой?», — я бы, возможно, и сам стал депутатом. Или хотя бы открыл барбершоп для разведённых.

В тот день куртку никто не приносил. Зато позвонил следователь.

— Шевцов? Это Тарасов.

— Какой Тарасов?

— Следственный. Вы можете ко мне зайти в отдел? Без бумаги, по-человечески.

— А… ну, если следственный, то другое дело.

«Без бумаги, по-человечески». Обычно, когда следователь тебя зовёт «по-человечески», это заканчивается протоколом, испорченным днём и лёгкой тревогой за будущее.

В отделении пахло потом, линолеумом и кофе из автомата, который бодро называл себя «латте», но на вкус был как тёплая овсянка.

Тарасов ждал у окна. Молодой, вежливый и ел вафлю.

— Спасибо, что пришли, — сказал он. — Мне вас рекомендовали. Сказали: нюх у вас, как у собаки, только с дипломом.

— У собаки, у разведённого и у сомелье. Выбирайте, что удобнее.

Он усмехнулся, кивнул и вдруг, без всякого перехода сказал:

— Хотите, я вас оформлю советником? Без бумаги, но с корочкой. Просто чтобы не таскаться каждый раз с объяснениями, кто вы такой.

— Советником?

— Неофициально. По нюху. Так сказать обонятельным экспертом. Всё равно вы мне уже помогаете.

Я пожал плечами, хоть я ещё ничем ему не помог и даже не представлял себе, чем я смогу ему помочь в будущем.

— Ладно. Главное не заставляйте носить китель. А то у меня аллергия на погоны.

Он кивнул и достал из папки несколько распечаток.

— Вот, вам, наверное, попадалась эта история. Исчез депутат Сальников. Неделю без связи, телефоны молчат, охрана говорит, что он их сам отпустил. Партия публично обеспокоена.

— Партия Честного Развития, если не ошибаюсь?

— Вот-вот. И с ним пропал избирательный фонд. Несколько миллионов, официально на агитацию. Неофициально… Ну вы сами понимаете.

Я опять пожал плечами.

— И что от меня нужно?

— Мы не знаем, похитили ли его, или он сам ушёл. Есть одна запись с камер, на входе в предвыборный штаб партии. Вот он уходит с чемоданом. И больше не возвращается. Исчезает.

Он протянул несколько снимков Сальникова с чемоданом. Я понюхал.

Типографская краска. Табак. Дешёвый лак для волос. И ещё кое-что. Почти стёртое, но всё равно цепляющее.

Он. Опять он. Этот запах.

Лимбургер. Такой, что священник бы отказался освятить. Густой, кисловатый, липкий. Словно кто-то пытался зашпаклевать сыром улики.

— Что-то не так? — спросил Тарасов.

— Запах. Один и тот же. Он уже не в первый раз.

— И?

— Он всегда рядом с ним, его личный запах лжи, — я указал на снимки. — Этот человек что-то скрывал.

— Ну, что он скрывал, мы уже знаем… — хмыкнул Тарасов. — Деньги партии испарились вместе с чемоданом.

На выходе из отдела я столкнулся с бабкой. Типаж известный: сумка на колёсах, платок в цветочек, глаза как у человека, который переписывает названия сериалов в тетрадь.

Она тарахтела дежурному про соседа:

— Он зыркнул! Он как зыркнул! Там явно диверсия! У него глаза как у жулика.

Тут сумка её опрокинулась.

Я присел и помог бабке поднять сумку и из неё вывалились две одинаковые пачки сосисок. Заводская упаковка, плёнка блестит, ценники не содраны.

Я поднял одну, понюхал. На первый вдох копчение, чеснок… а потом что-то знакомое. Пластик. Паника. Тихий, липкий стыд. Запах вранья, завёрнутый в пищевую безопасность.

— А вы их где брали? — спросил я.

— В «Сосисках и точка», — непонимающе ответила бабка. — По акции. А что такого?

— Ага. А сосиски говорят совсем другое.

— Что?! — вскинулась бабка. — Это вы мне что такое втираете? Сосиски не говорят! Они варятся!

— Не все. Эти шепчут. Причём хором.

— Бред какой-то… — Она замялась, отвела взгляд. — Нормальные сосиски. Свежие. С дымком.

Я снова поднёс одну пачку к носу и покачал головой.

— Дымок тут только от совести. Причём обугленной, — и я многозначительно переместил пачку под нос бабке.

Бабка замялась.

— Ну… взяла. Одну в рукав, вторую в авоську. А этот гад с 23-й всё увидел. Сначала молчал, а потом догнал меня на улице и давай делить. Половину требует.

Я покачал головой.

— И пришли жаловаться.

— А что, он хуже меня! Я хоть честно украла! А он шантажирует!

— Вот это поворот…

Я вернул пачки в сумку, встал.

— Ладно. Сегодня обойдётесь предупреждением. И вы, и ваш партнер по колбасному делу. Но в следующий раз, если сосиски снова заговорят, я составлю протокол. За мелкое воровство с элементами драматургии.

Вот же сила какая в бумажке. Первый день корочка в кармане, а уже ловлю себя на том, что раздаю прощения и караю словом, будто мне выдали мантию и весы в нагрузку.

Глава 9. Картошка не виновата.

С утра меня разбудил Кузя. Причём не как нормальный кот, по лицу лапой или, скажем, прыжком на грудь. Нет, Кузя встал в раковину на кухне и начал туда мяукать. Эффект, надо сказать, был мощный. Эхо, драматургия, акустика, как будто на кухне поселился Призрак Мяукающего Театра.

Я пошёл выключать кота, заодно и кофе поставил. Мама уже варила овсянку. Похоже кот, мяукающий в пустую раковину её умилял. Овсянка, кстати была на воде. Слова «на молоке» дома у нас запрещены с 2014 года, тогда мама посмотрела передачу, где рассказывали, что у взрослых людей «желудок не вечно резиновый, а молоко это вообще яд после двухлетнего возраста», и с тех пор овсянка у нас напоминает строительный клей. Только клей вкуснее.

— Ты варенье зачем в кашу кладёшь? — строго спросила мама, даже не поворачиваясь.

— Я? Это Кузя. Он тут ложкой шуршал.

— Варенье не лекарство. От сладкого люди добрее не становятся. Только толще.

Она хотела ещё, что-то добавить, скорее всего, что-то о том, что когда люди толстые и ленивые, то они безработные, но тут зазвонил телефон. Это была Тамара, мамина подруга с пятого этажа. Та самая, что варит борщ без капусты, потому что «вся суть в бульоне». Говорила быстро, громко и с фоном всхлипов, мама сразу включила динамик, чтобы мне тоже досталось.

— Понимаешь, Ирина, всё выкопали! Всё! До клубня! Ночью! — голос звучал так, как если бы речь шла о пропаже ребенка, а не о картошке.

— Кто выкопал? — уточнила мама, с холодной чёткостью человека, который пережил 90-е.

— Да чёрт их знает! Прихожу утром, а грядка лысая! Ни одного кустика, только ямки ровные. И ни следа! Это Сычёв, сто процентов. Он вечно завидует, что у меня урожай лучше.

— Ну, Сычёв-то… — начала мама, но тут взглядом нашла меня. — Подожди, Тамара. Игорь у меня как раз свободный. Правда, Игорь?

Я ещё не успел закончить глоток кофе, как оказался назначен оперативной группой по делам клубнепохищения.

— Ага… конечно, свободный, — сказал я, думая, как бы отмазаться.

Но мама уже кивала в трубку:

— Щас поедет, щас посмотрит. У него, между прочим, нюх. Он у меня всё чует. Вон, даже когда я суп пересолила позавчера, то сразу понял.

Я вздохнул. Кузя посмотрел на меня с укором, знал, паршивец, что я собирался провести день в горизонтальном положении.

Ну вот, теперь моя суббота пахла не кофе, а выкопанной картошкой и дачными разборками.

— Чего ты хочешь, — вздохнула мама, наливая себе вторую чашку чая. — Если у нас депутаты миллионы чемоданами воруют, то неудивительно, что кто-то на даче у Тамары в огород залез. Народ с кого пример берёт?

Так я и оказался в электричке до станции «Дачная-3».

В вагоне было душно. Кондиционер работал только в легендах и рекламе РЖД. Женщина напротив держала лопату так, словно ехала кого-то ею убить. Мужик рядом аккуратно поправлял крышку на ящике, из которого время от времени вылезал хвост (или голова) дождевого червя. Подросток с кроликом в рюкзаке сидел и делал вид, что это нормально ездить с кроликом. Я сделал вид, что мне всё равно.

Запах в вагоне колебался между маринадом, терпкой обидой и терпением на дачный сезон. Ещё немного, и можно было бы открыть свою ароматерапию «Дачник».

Через сорок минут я уже шел по дачному кооперативу с пугающим названием «МосСад-67».

Тамара Ивановна, встретила меня у калитки в слезах. Она в резиновых сапогах стояла над пустой грядкой и смотрела на неё как на предательство любимого третьего мужа.

— Игорь, видишь? Всё. Ни одного клубня. Только ямки… ровные, не иначе кто-то линейкой отмерял.

Грядка действительно выглядела подозрительно аккуратно. Никаких следов, только ровные ряды ямок.

— Это Сычёв, — уверенно сказала она, утирая нос рукавом. — У него всегда неурожай, а рожа довольная. Это же почему? Потому что вор.

Я вдохнул. Лжи от неё не чувствовал. Но заметил: край грядки был свежевскопанный, земля рыхлая, тёмная, ещё влажная. А если копали ночью, то всё сходится.

— Вы когда в последний раз картошку видели?

— Вчера утром. Она ещё была. Сама гладила листики.

Вот так вот, гладила. Картошка, видимо, для неё уже почти как внуки.

Сосед Сычёв оказался старым, с хитрыми глазами и, как выяснилось, с богатой фантазией. Встретил он меня у калитки в кепке и с ведром, из которого торчала грязная тяпка и что-то ещё, вроде кусочка садового шланга, но подозрительно закопчённого.

— Да вы что, ночью я так храплю, что картошка бы сама выкопалась и сбежала, — сказал он и хмыкнул. — Тут соседи жалуются, что через три участка слышно, как у меня двигатель работает, а это, оказывается, я дышу.

— Таки вы ночью выходили из дома? Может, что-то видели?

— Ну… по нужде. К сараю. Я с фонариком. Картошка меня не интересует. У меня свёкла, сахарная, — подчеркнул он с таким выражением, будто я должен был сразу понять всё остальное сам.

Запах уклончивый, но не врущий. Что-то он недоговаривает. Не про картошку, а вообще.

Я сделал шаг к его сараю, аккуратно, без обвинений. Просто посмотрел в сторону, где, судя по следам, он «по нужде» бывал чаще, чем говорил.

Сычёв сжал ведро крепче и вдруг заговорил быстро, сбивчиво:

— Это я… ну… я не вор, если что. Это ж не уголовщина. Я так, для себя. И для Сани, через два дома который, он диабетик, ему только моё и помогает. Да и сахар нынче, сами знаете, где он и сколько стоит.

— Что именно «ваше»?

Он посмотрел по сторонам, понизил голос:

— Самогон. Из свёклы. Чистейший. Я не барыга, если что. Но иногда люди просят… ну, чисто по праздникам. Я ж не могу отказать, тем более если за бутылку привозят корм коту. А кот у меня старый, у него свои болячки.

Он засопел, снял кепку и почесал лысину.

— А вы кто, если не секрет? Участковый? Эколог? Или из налоговой?

— Частное расследование. Картофельное дело, — ответил я и улыбнулся.

Он рассмеялся и расслабился.

— А, ну, тогда ладно. А то я уж думал, вы по моему шмурдяку. Но я всё чисто гоню, из натуральных экологически чистых продуктов и с любовью к традициям. Картошкой не интересуюсь вообще. Слишком много хлопот, закопай, выкопай, перебери, еще и жуки эти… А свёкла сама лезет, как сорняк. К ней душа лежит.

Запах и вправду подтверждал: врал он немного, скорее из страха, чем по делу. С картошкой он точно не связан, но вот самогонка у него знатная, судя по стойкому аромату первака и лёгкого привкуса малинового варенья, которое, как позже выяснилось, он добавлял «для дам».

Сычёв вдруг оживился, расправил плечи, будто на нём появился пиджак с застёжкой в тон гусарским усам, которых у него, правда, никогда не было.

— Ну раз вы не из органов, может, заглянете на минутку? Я вам… эээ… покажу объект следствия. Так сказать, доказательства прозрачности и моей картофельной невиновности.

Я было хотел отказаться, но слово «прозрачности» в его исполнении прозвучало слишком соблазнительно. Да и нос подсказывал, что в сарае не было трупов, оружия и картошки. Только лёгкий сладковатый шлейф фруктов, браги и чего-то подозрительно малинового.

Сараем это назвать было трудно. Снаружи как сарай. Внутри почти лаборатория. На стене аккуратно висел паяльник, колбы, баночки с надписями вроде «Х-МЯТА» и «Смородинка-21», а в углу пыхтел, покачиваясь, самогонный аппарат. На нём был нарисован зайчик. Видимо, бренд.

— Вот! — гордо сказал Сычёв. — Это «Кабан с приветом», моя лучшая партия. Хотите стопочку?

Он плеснул из стеклянной бутылки в рюмку и протянул мне.

Я вдохнул. Запах был… уверенный. Не наглый, как у самогонщиков-любителей, что бодяжат всё подряд, а собранный, как портфель первоклассника в сентябре: всё на месте, ничего лишнего. Лёгкий аромат яблок, явно сушёных, немного мёда, чуть-чуть корки лимона и еле заметный уклон в сторону карамели. Ни сивухи, ни ацетона. Алкоголь чувствовался крепкий, но мягкий, как старый кожаный диван: пригрел и не отпустил. А венчал весь этот букет запах любви к искусству, крепкий, честный, без лишней лирики, как подпись старого мастера.

Сычёв оказался профессионалом. Это сразу стало понятно, здесь был не просто самогон, а результат многих лет работы, проб, ошибок и, возможно, даже любви. Такой вкус не рождается с первого раза. Тут был опыт, терпение и, кажется, даже рецептура, записанная от руки на выцветшем клочке бумаги, который хранится в конверте между страничками «Здоровья и жизни».

Я отпил глоток. Мягко, ровно, без ударов в затылок. Тепло пошло по горлу, разлилось в груди, и даже ноги как будто сказали спасибо.

— Хм, — сказал я, ставя рюмку на верстак. — Не кабан, конечно. Но с приветом.

Сычёв расплылся в улыбке, явно довольный.

— И как вам? — спросил Сычёв, с гордостью наблюдая за моими зрачками.

— Это не самогон, а дипломная работа. Я бы на такой и нюх защитил.

Он заулыбался, как если бы я только что предложил ему гастролировать по всем дачным кооперативам с дегустацией его напитка.

— Ещё?

— Спасибо, мне ещё расследовать. А то, боюсь, после второго я начну признаваться в чужих преступлениях.

Сычёв засмеялся, откупорил ещё одну бутылку, уже для себя, и поставил кружку в тень под аппарат.

— А зря. У меня есть «Слеза куста», на смородине. Пьют и плачут. Но исключительно от радости.

Мы распрощались мирно. Он ещё долго махал мне вслед, пока я не скрылся за калиткой, чувствуя за спиной тёплый взгляд, лёгкий угар и уверенность, что теперь в этом деле я точно знаю, кто виноват не был.

Картошка тут ни при чём. А вот свёкла под подозрением.

Соседка Валентина Павловна была из другой истории, в халате с ромашками и с полной готовностью всё рассказать, лишь бы выслушали.

— Я силуэт видела! Мужик с лопатой. Или с вилами. Или, может, с палкой…

— А вы точно уверены? — уточнил я.

— Ага. Хотя, может, и привиделось. Давление у меня. Таблетки пью. И собака воет у соседей, на погоду, говорят. Или на гостей…

Она понизила голос, перешла в режим заговорщицы:

— Там вообще много странного. Свет у них ночью горел и в окошке мелькало. Может, и не у них. А может, и вообще не свет…

Я вдохнул. Запах знакомый. Домыслы в оболочке тревожности. Типичный случай, когда мозг рисует кадры, а обоняние не находит следов. Лжи от неё не было, но не было и уверенности. Хотела бы, чтобы это был кто угодно: хулиганы, тимуровцы, шпион с рюкзаком, только бы на нее не подумали.

— Вы из милиции, да? — внезапно спросила она. — А у меня справка есть, что я зрение восстанавливала. Глаз капала… Всё документально.

Я кивнул. В таких случаях главное не спорить и не уточнять. Иначе можно получить рассказ о том, как в 2002-м она приняла почтальона за лешего, а в 2015-м сообщила о похищении бетонной плиты, которая потом нашлась под снегом.

— А у меня такое было уже, — сказала она, сделав важную паузу. — В девяносто восьмом. Или в девяносто девятом. Тогда тоже картошка исчезла.

— У вас?

— Нет, у сестры троюродной. В Нижнем. Или в Кстове. Неважно. Там в подъезде завелась женщина. С сумками. Никто не знал, кто она. Ходила, глядела. А потом пропали три мешка картошки с балкона. И кот. Одновременно.

— Кот?

— Ну да. Пушистый такой, Барсиком звали. Умный. Он, говорят, на картах гадал. После исчезновения сестра к бабке пошла, к гадалке. Та ей и сказала: «Ищи на базаре. Там твой кот, и картошка рядом». Ну, и в общем, кот не нашёлся, а картошку купили заново.

Она вздохнула тяжело, как будто Барсика хоронили вчера.

— Так что я всё понимаю. Жизнь теперь такая. Исчезающая.

Запах был как старый шкаф с открытками, где каждый конверт это ещё одна история, а половина историй выдумана. Немного валидола, чуть-чуть лука, но больше всего мыла с лавандой и терпкой фантазии. Такой, что хочется в неё верить, даже когда знаешь, что это сказка.

Не лгала, это было видно. Просто жила в мире, где Барсик гадал на картах, а картошка могла уйти по своей воле, если обиделась.

Я кивнул.

— Спасибо. Вы мне очень помогли.

Подросток Владик, который жил на углу, сидел под яблоней с телефоном. У него были худые ноги, торчащие из шорт, майка с надписью «Error 404. Motivation not found» и наушники, из которых доносился какой-то басовый бубнёж. Он лениво шевелил ногой, обутой в кроссовок с отвалившейся подошвой. Возле него стоял пластиковый стакан с остатками колы и дохлой осой.

— Здорова, — сказал я, подходя. — Ты у нас местный наблюдатель, так?

Он глянул на меня исподлобья, вначале с опаской, потом со скукой.

— Я вообще ничего не видел. У меня дрон сел.

— А до этого летал?

— Ну, вчера днём. А ночью не-а. Хотя, кажется, машина была. Фура, большая. Отъехала около трёх ночи. Или в два? Короче, ближе к утру.

— А сам не спал?

— Да как-то не уснул. Батя храпит, как трактор. Я на стриме сидел. Знаете, что такое стрим?

— Понимаю. А фуру ты в окно видел?

— Угу. Она вон там стояла. Где пятно на траве. Там сейчас муравьи тусуются.

Я кивнул. Пятно действительно было. Муравьи тоже.

Я вдохнул. Запах у Владика был подростковый и густо-живой. Лёгкий перегар от газировки, майонез с чипсов, гормоны, немытая подмышка и странный, но искренний оттенок ожидания. Никакой лжи. Всё, что говорил правда, насколько он вообще мог отличить три часа ночи от шести утра.

— А почему запомнил? — уточнил я.

— Ну, как... Она фарами моргала. Типа как в кино. Может, кого-то ждала. А может, сигнал давала. Я подумал может, закладка.

— Что?

— Да шучу я. Ну... или не совсем. У нас тут недавно на детской площадке закладчика ловили. В кедах и с пакетиком. Бабка с третьего дома заметила. Она вечно всех замечает, кстати, её тоже спросите, она всё видит, даже сквозь шторы.

Я хмыкнул.

— Ладно, Владик. Спасибо. Ты помог.

Он кивнул и снова уткнулся в телефон. На экране мелькало что-то с цветными мечами, монстрами и девушками в форме медсестры.

Я отметил про себя:

«Запах правдивый, с лёгкой подростковой неряшливостью. Свидетель не врёт, но путает время и детали. Надёжность средняя. Потенциально полезен для дальнейшего наблюдения. Возможно талант к слежке».

Через полчаса я собрал всех у грядки, как на сходе.

— Коллеги, — начал я, — запах улик не обманет. И правда, как картошка: её хоть под подушку спрячь, а запах останется. Вы все вне подозрений. Будем разбираться дальше.

Все смотрели на меня с разной степенью понимания. Но главное слушали.

Запах уверенности шёл… от самой Тамары Ивановны. Она уже не сомневалась преступление было. Её просто забыли предупредить, и теперь весь кооператив должен ответить.

И вот тут к дому подъехала фура. Из неё вышел мужчина лет сорока, и достал мешок. Картофельный мешок.

— Ма! Я привёз. Всё как ты просила. Только ночью получилось. С работы только в полночь вернулся.

Оказалось, это зять. Работает дальнобойщиком. Приехал ночью. Чтобы не будить тихо выкопал, аккуратно, как учили. Погрузил и отвёз домой. А теперь привез.

Тамара Ивановна молчала. Потом сказала:

— Ну вот… А я думала Сычёв.

Мы пили чай на веранде. Пирог был с капустой, а разговор с облегчением.

— Вот что значит не предупреждают, — вздыхала Тамара Ивановна. — Я ж волновалась.

— Лучше перебдеть, чем недобдеть, — философски сказал Сычёв, мирно дожёвывая пирог.

На обратном пути в электричке я снова сидел напротив той женщины с лопатой. Теперь она выглядела счастливой, видимо, всё выкопала. Или кого-то закопала, и теперь спокойна.

На полу у моих ног стоял мешок. Тамара Ивановна вручила мне пару вёдер «на пробу, за беспокойство». Мешок пах землёй, картошкой и, почему-то, слегка самогоном.

Дома меня встретил Кузя. Обиделся, что пропустил два приёма пищи. Мама посмотрела на мешок у моей ноги, нахмурилась, потом расправила брови:

— Ну что, поймал воришку?

— Поймал, — сказал я. — Только он не воришка. Он зять.

Мама кивнула, взяла мешок, взвесила его в руках, и улыбнулась:

— Молодец. Хоть раз пришёл не с пустыми руками. Уже прогресс.

Кузя фыркнул, соглашаясь. Или картошку не одобрил, кто его разберёт.

Глава 10. Пропавший маникюр и аромат шантажа.

Есть запахи, которые просто обязаны быть. Например, в салоне красоты должно пахнуть лаком, шампунем и неоправданными ожиданиями. Если же пахнет страхом, потом и «Роллтоном», значит, там не стригут, а решают чужие судьбы.

Мне позвонила Ирина.

— Шевцов? Вы, это, тот самый… с носом?

— Я и без носа неплохо соображаю, но с ним действительно я. Что случилось?

— У нас пропала клиентка. Ну как пропала, ушла. Без оплаты. И без ногтя. А потом прислала голосовуху: «Если расскажете, то опубликую видео с вашим стерилизатором».

— Это угроза?

— Это кошмар! Вы можете… ну… обнюхать?

Я не знал, кого именно мне придётся нюхать: ноготь, шантажистку или стерилизатор. Но согласился. Жизнь у меня такая: от скуки до абсурда одно «да».

Салон назывался «Оазис красоты», и был расположен между шиномонтажом и магазином «Пенсия+». Стеклянная дверь открылась, и меня ударило смесью аромата кокоса, паники и антисептика. Внутри два кресла, три Ирины и один маникюрный столик, на котором лежал… ноготь.

— Вот, — сказала главная Ирина. — Он остался. Мы его не трогали.

Я подошёл. Присмотрелся. И вдохнул.

Сначала гель-лак. Потом резина от перчаток. А под этим что-то приторное. Как в чужом лифте после громкой ссоры. Ложь. Причём свеженанесённая.

— Чей это ноготь?

— Люды. Такая… блондинка. С характером. Сказала, что “ей так не пойдёт”, хлопнула дверью, унесла лампу для сушки и маникюрный набор. И стерилизатор.

— Сушку?

— Лампу! Профессиональную! Она в розетке была! Вы понимаете, какая это наглость?

Я кивнул. Наглость это не уходить без оплаты. Наглость это унести лампу, пока тебе сушат под ней ногти.

— У вас осталась её запись, контакт?

— Конечно. У нас всё цифровое. Даже скандалы. Хотите покажу переписку?

Пока я читал, в нос бил уже весёлый букет: гель-лак, конфетная злоба и запах шантажа. Едва уловимый, но цепкий, как плохая репутация.

— Вы уверены, что Люда раньше здесь не была?

— Нет. Она вообще впервые. Сказала, что раньше обслуживалась в «Эстет-Люкс» на Ломоносова, а теперь хочет “чего-то попроще, но чтоб с вайбом”.

Я вздохнул. “Вайб” оказался смесью вранья и аферы.

По адресу в анкете Люды я нашёл обычную хрущёвку. Дверь открыла она сама, в домашнем халате, с пультом от телевизора.

— Здрасьте, — сказала Люда, будто я ей уже надоел, хотя мы только встретились.

— Я по поводу лампы.

— Какой ещё лампы?

— Которая внезапно оказалась у вас в пакете. Вместе с маникюрным набором.

Она прищурилась. В воздухе поплыл запах: уксус, обида и шантаж.

— Это была компенсация! — выпалила она. — Мне сделали угол ногтя под 58 градусов, а я просила ровно 60! Это… издевательство над геометрией! У меня фобия на неправильные треугольники!

— И стерилизатор?

— Ну, он просто… стоял. Я думала, это для ног. Я его даже не включала.

Я огляделся. Лампа на столе, стерилизатор под газетой. Всё сходится. Почти.

— Вернёте — и мы не выносим дело в чаты дома.

Люда кивнула. Смиренно. Пахла поражением, гелем и лёгким сожалением.

Вечером я вернул лампу в салон. Ирина обняла её, как любимого мастера после декрета.

— Ну и? — спросила она. — Что это было?

— Шантаж, геометрия и внутренняя свобода. Всё как всегда.

Я уже выходил из салона, когда одна из Ирин, та, что с ресницами до потолка и манерой шептать заговорщицки даже время кинула мне вслед:

— А вы слышали, что Сальников якобы делал себе чистку лица в “Эстет-Люкс”? У них теперь обыски. Говорят, нашли кучу налички в солярии.

Я остановился.

— В солярии?

— Ну да. Типа у них там “клиенты платят кэшем” и никто не чешется. А там Сальников якобы перед исчезновением лицо отбеливал. Для агитации, наверное.

Я вдохнул и в воздухе на секунду повис знакомый букет. Лимбургер. Густой, неуместный, липкий, как компромат в пластиковом пакете. Где бы ни всплывало его имя, там начинало тянуть сыром.

Я кивнул. Записал в голове: “Эстет-Люкс. Солярий. Деньги.” Добавил к остальным кусочкам мозаики.

Я ушёл под запах кокоса, сыра и слабой надежды, что мир когда-нибудь начнёт вонять чуть поменьше.

Глава 11. Эстетика ухода.

Иногда улика это не бумажка с адресом, а странная фраза, сказанная между делом. Кошки и невесты сегодня ещё не пропадали, поэтому наутро я пошел в салон «Эстет-Люкс». Пора было начинать помогать органам правопорядка найти человека. Похоже без меня они не справлялись.

Салон располагался в дорогом районе, рядом с бутиками, где вещи стоили как месяц аренды. Вывеска «Эстет-Люкс» сияла как реклама идеальной жизни. Внутри пахло каппучино, косметикой и дорогим кондиционером.

— Добрый день, — сказал я, показав удостоверение. — Шевцов. Обонятельный советник следователя Тарасова.

— Мы не вызывали, — сказала администраторша, глянув поверх экрана. — И вообще у нас всё по записи!

— Запишите меня как «Проверка». Я по одному клиенту.

Это сработало. Меня пустили внутрь.

Пока ждали старшего администратора, в зал влетела женщина с перекошенным лицом и визгом:

— Мне ресницы сожгли! Посмотрите! Я похожа на дохлого воробья! Вот не хотела же к вам идти, так подруга уговорила!

За ней мастер с трясущимися руками и запахом лимонного спирта и старшая администратор с запахом вымотанных нервов.

— Я делала по технике! — пробормотала мастер. — У неё были жирные веки…

Я втянул воздух. Женщина пахла не гневом, а обидой вперемешку с лёгкой ложью. Мастер страхом и кофе без сахара.

— Простите, — сказал я. — Позвольте?

Я подошёл, посмотрел ресницы, вдохнул. Клей, да. Ошибка мастера в технике. Никакого запаха злонамеренности. А вот клиентка… от неё тянуло запахом компенсации. Я знал его. Он появлялся, когда человек начинал видеть в конфликте выгоду.

Я подошёл ближе и вместе с компенсацией уловил другую ноту: что-то сладковатое, тягучее, чуть приторное. Запах депиляционной пасты. Шугаринг. Его ни с чем не спутать.

— Вы записаны на шугаринг сегодня? — спросил я.

Женщина замялась.

— Откуда вы… ну, да. И что?

— Просто странно идти на несколько процедур, если вы «не уверены в салоне».

Она отвернулась. Через минуту согласилась на бесплатную коррекцию. Мастер вздохнула с облегчением. Администратор одобрительно посмотрела на меня.

— Вижу, вы умеете разруливать. Чем вам помочь?

— Сальников. Был у вас клиент такой?

Она вздрогнула.

— Вы о депутате? Да… был. Недели три назад. Записался на чистку лица и уход за кожей. Ему наш салон посоветовал один йог… Мастер Валера. Из Центра Трансцендентного Валеризма. А Сальников, да, очень вежливый был. Сказал странную фразу перед уходом…

— Какую?

— «Надо напоследок привести себя в порядок. Когда ещё доведётся».

Я ничего не ответил. Только кивнул.

— Он платил наличными?

— Да. Без карты, без скидки. И… ещё взял у нас маску. Увлажняющую. Сказал: «Пусть лицо помнит о цивилизации».

Я поблагодарил и вышел на улицу. Воздух был чистым, но в голове всё ещё витал тот запах бумажный, пыльный, с ноткой ухода. И ощущение, что человек, которого ищут все, уже давно знал: скоро его не станет.

Глава 12. Запах развода и варенья.

Проснувшись утром я собирался первым делом позавтракать, а потом заняться делом Сальникова. Вчерашние заметки лежали аккуратно сложенными на столе, ручка рядом, а я даже надел чистую рубашку, чтобы почувствовать себя следователем, а не уставшим мужиком в халате. Всё шло по плану.

План, как всегда, заключался в том, чтобы хотя бы начать.

Но стоило мне поставить чайник и усесться как кто-то постучал. Не позвонил, нет. Постучал, намекая: «Забудь про всё, у тебя будет день странностей».

Я открыл дверь.

На пороге стояла женщина лет пятидесяти с лицом, словно её жизнь провела последние двадцать лет в бане, а потом ещё десять в холодильнике. В руках трёхлитровая банка, перевязанная бечёвкой.

Варенье. Клубничное, если верить приклеенной бумажке с надписью шариковой ручкой «клубн» и парочке заплывших ягод, прилипших к стеклу.

— Это… от него, — сказала она. — Пахнет отравой. Я чувствую. А вы… можете проверить?

Я кивнул и сделал шаг в сторону, приглашая в квартиру. А в голове отметился пункт: «Сальникова придется отложить».

Женщину звали Валентина Григорьевна. У неё был голос, как у преподавательницы труда, и аромат духов, в которых смешались бергамот, подозрения и безнадёжность.

— Он хочет от меня избавиться, — начала она, ставя банку на кухонный стол. — Постоянно что-то подмешивает. А это варенье… я не ела, только чуть-чуть понюхала и поняла.

Я наклонился к банке. Запах… клубничный. Чуть кисловатый, но не подозрительный. Зато от неё запах явной лжи. Лжи не злой, а истерической, как у школьника, который не сделал домашку, но зато написал стих.

— У вас есть врачи? — осторожно спросил я.

— При чем здесь мои врачи? Я к ним не хожу. А он меня и туда хотел записать, «на обследование». Да я не дура!

Варенье пахло обычным сахаром и клубникой. Женщина напряжением и полным, стопроцентным вымыслом.

Пока она рассказывала, как «уже третий раз находила в супе чешуйку», по кухне с достоинством прошёл Кузя. Величественный, как налоговый инспектор на пенсии. Он запрыгнул на стол, подошёл к банке, понюхал, презрительно фыркнул и уселся на краю стола.

— У вас и кот нюхает? — испугалась Валентина.

— Нет, — сказал я. — Он просто эксперт по людям. Если фыркает, значит, не верит.

Она смутилась. Потупилась.

— Ну… может, я сама кое-что добавила.

— Куда? — уточнил я.

— Ну… ему. В еду. Немного. Чтобы спокойнее был.

Я понял, что пришло время еще раз поставить чайник.

Мы пили чай с сухими вафлями. Варенье я не рискнул открывать, оно уже стало свидетелем слишком многих откровений.

Кузя прыгнул на подоконник, демонстративно отвернулся и начал вылизывать лапу. Как бы говоря: «Это не моё дело, но вы оба странные».

Через десять минут в дверь позвонили. Настоящий звонок.

На пороге стоял мужчина, слегка за пятьдесят, с лицом «двадцать лет терплю». Он не выглядел ядовито, скорее утомлённо.

— Она тут? — спросил он.

— Тут, — сказал я, не уточняя, кто именно.

— Валя, ты чего удумала опять? — вздохнул он, входя. — Ты же сама мне таблетки в борщ подсыпала. Чтобы я «не спорил по вечерам»…

Она всхлипнула. Я хотел отодвинуть варенье подальше от края стола, но не успел — банка дрогнула, скатилась и разбилась прямо на кухонном полу. Запах сладости, яркий, густой, вырвался наружу, как истина, которую больше не спрячешь.

Кузя посмотрел на всё это с презрением. Потом медленно ушёл в другую комнату, как кот, который не будет участвовать в этом спектакле.

Через пять минут они ушли. Валентина шла впереди, обиженно вытирая глаза. Муж за ней, как охранник, но без особого энтузиазма.

А я остался с липким полом, осколками и тихо бубнящим телевизором.

«…по новым данным, депутат Сальников мог покинуть территорию страны через частный аэродром в Ленинградской области. Источник не раскрывается. Адвокат депутата пока не дал официального комментария…»

Камера выхватила мутную фотографию Сальникова. Я смотрел на неё, стоя с тряпкой в руке и каплей варенья, прилипшей к носку.

— А я ведь собирался заниматься им, — сказал я вслух.

Кузя мяукнул из комнаты. По-моему, он сказал: «Лучше займись полом».

А потом я поскользнулся.

Глава 13. Свет в фазе.

Иногда истина прячется не в уликах, а в кривых гвоздях и йоговских штанах. Я с надеждой отправился к Мастеру Валере. Кто, как не он, мог знать, куда исчез человек, которого вот уже неделю никто не может найти.

Центр Трансцендентного Валеризма находился в бывшем магазине автозапчастей. Вывеска с полустёртым логотипом «TOYOTA» до сих пор была видна под новой: «Центр ТВ. Отключи голову — подключи энергию». Внутри пахло ароматическими палочками, пыльными ковриками и философией за наличные.

У входа меня встретил мужчина с пучком волос на макушке и в трениках цвета «фенхель после дождя».

Лицо было просветлённое, в прямом и переносном смысле: взгляд слегка подёрнут пеленой, как будто он каждый день заново открывает для себя законы электродинамики.

— Добро пожаловать! Вы по энергиям или по осознанию?

— Я по поводу депутата Сальникова, — сказал я. — Шевцов. Советник следователя Тарасова.

— А, Сальников… великий ищущий! — Валера театрально прижал ладони к сердцу. — Он был у нас. Несколько раз.

— И что он тут искал?

— Себя. А разве не все мы?

— Я нет. Я ищу факты.

Валера кивнул с жалостью.

— Печально. Но возможно. Он приходил на медитации, записался на курс «Отпусти всё и не подавись». Говорил, что наелся. Хочет дышать. Сказал, что занимается в спортзале «Штангистан», но понял, что мышцы есть, а души нет. Его тренер, Марат Шерханович, хороший человек, и порекомендовал наш центр, для красоты души. Мы как раз по этому, — он похлопал себя по груди.

— И что было потом?

— Он сказал: «Всё понял. Спасибо. Теперь я иду туда, где нет суеты». После чего оставил визитку. С подписью. У нас есть Стена Благодарностей.

Я приподнял бровь. Валера провёл меня в комнату с ковриками и фото. В углу на стене висела пробковая доска. На ней среди детских рисунков, благодарностей и чека из «Перекрёстка» была визитка Сальникова. Имя, должность, и фраза от руки: «Спасибо, Валера. Ваша фаза — моя точка отсчёта».

Я вдохнул. Запах бумаги, пальцев, и… сыра? Нет, это просто коврик рядом не мыли.

— Он вам ничего не рассказывал? Про планы? Что-то может запомнилось?

— Он как-то спросил: “А если я закажу тридцать пять метров полиэтилена и вакууматор, это считается привязанностью к материальному?” Я сказал — нет, если потом отпустить.

Я посмотрел на Валеру. От него пахло чаем, дешёвой курткой и чем-то неожиданно честным.

— А вы сами… давно просветлённый?

— С тех пор, как на даче перепутал ноль с фазой. Вижу свет во всём. И делюсь им, — он вытащил из-под стойки заламинированный лист: «ЙОГА + ВАЛЕРИЗМ. ПЕРВЫЙ УРОК — БЕСПЛАТНО. ОСТАЛЬНОЕ — ПО ПРЕЙСКУРАНТУ». — Вы человек напряжённый, видно. Всё время слушаете, вынюхиваете, да? Это на диафрагме отражается. Оставайтесь сегодня, растянем. Дышать научу, стресс уйдёт.

Я хотел отказаться. В нашем дворе «бесплатно» обычно значит, что потом будешь должен кому-то телевизор, машину и комплект зимней резины. Но от Валеры тянуло таким искренним, честным и свежим запахом, что я просто сказал:

— Ладно. Один бесплатный свет.

Глава 14. Запах старой банки и забытый червонец.

Утро меня встретило не будильником, а позвоночником. В тех позах, в которые вчера скрутил меня гуру Валера, обычные люди хранят старые садовые шланги, а не руки и ноги. Болело всё, от шеи до воспоминаний, но настроение было странно светлое. Видимо меня настигло просветление третьего уровня: «принять боль как подсказку Вселенной и найти пропавшего депутата до обеда».

Я лежал и дышал по валериному счёту: вдох на четыре, выдох на восемь, представляя, как из макушки выходит пар тревоги и превращается в облачко ресурсов следствия. На вдохе пахло родной квартирой: вчерашний чай, пыль на батарее, газетная краска. На выдохе незаметно всплыло нечто кисловато-вонючее, остаток от благовоний в зале Валеры: смесь эвкалипта, прогретого линолеума и чужих носков духовного пути. Я сделал вывод: Вселенная подталкивает. Сегодня пойду по следам Сальникова. План прозрачен, как коврик для шавасаны.

С трудом собрав воедино свое тело, я кое-как добрался до кухни и поставил чайник. Молотый кофе пах уверенной победой: лёгкая горечь, обугленная карамель и обещание, что к обеду я поймаю хоть какую-то ниточку. Я уже раскладывал на столе блокнот, когда в дверь ударил звонок.

Не звякнул, а ударил. Длинно, требовательно, кто-то зажал его большим пальцем пытался вызвать меня в высшую реальность. Сначала я решил, что это Валера пришёл проверять мою утреннюю пранаяму. Но из щели под дверью потянуло подъездным холодком, мокрой курткой и затхлой чуланной пылью.

Звонок повторился, короче и жёстче. Просветление испарилось, как пар с коврика. Я вздохнул, втянул запах, закрыл блокнот и пошёл открывать.

— Шевцов! — зашипел в глазок Севастьян с шестого этажа. — Срочно надо! Выручай!

Я вздохнул и открыл. На Севастьяне была рубашка в клетку и нервная дрожь по всему лицу.

— Исчезла банка, — прошептал Севастьян. — С фронта. С первой мировой. Дедовская. В кладовке стояла.

— С фронта банка? — переспросил я. — Это как?

— С гвоздями! Но главное внутри была монета. Один червонец. Царский! Случайно попал туда, ну как случайно, — Севастьян замялся, — я потом забыл, а теперь его нет. Это же преступление! Это же нумизматика!

Он всхлипнул.

— Я боюсь, что её… кто-то из домашних… — и тут он оглянулся в направлении своей квартиры и замолчал.

Из домашних у Севастьяна была только жена.

Меня, конечно, легко склонить к сочувствию, особенно до первой чашки кофе, но это уже звучало как повод к делу. Я накинул кофту, попрощался с Кузей (тот сонно уставился из-под кухонного табурета) и пошёл смотреть на царское исчезновение.

Кладовка Севастьяна напоминала пиратский корабль после шторма: ведро с отвертками, коробка с молотками, моток проволоки и зачем-то елочные игрушки. Но банки с гвоздями не было. Я принюхался.

Запах был… домашний. Пыль, немного краски, старая тряпка. Но никаких следов лжи от супруги, хотя она стояла в полуметре и бубнила:

— Может, ты её выкинул случайно? Или на дачу увёз? Да и на кой тебе эти старые гвозди? Ну пропали и пропали.

Нет, не в ней дело. Враньё было здесь, но от другого источника. Я повернулся к Севастьяну. Он вспотел, хотя в кладовке было не жарко.

— Севастьян. — Я посмотрел на него. — Ты же сам её куда-то убрал. Спрятал. Только не помнишь уже.

— Да нет, я бы запомнил! Там же… эта. Ну… с Николаем! Её дед от белых спас!

— И ты спас её от жены?

Он вздрогнул. Ложь потянулась слабой ниткой, как пар от чайника. Похоже Севастьян стал припоминать.

Я пошёл по квартире. В зале ничего. В спальне только запах старого шкафа. На кухне… вот оно.

Я присел у раковины. За бутылками из-под моющего, между коробкой из-под чая и пакета с пакетами стояла жестяная банка. Ржавая, но с запахом.

— Ага.

Я взял банку, открыл. Гвозди. Высыпал на стол. Сверху на кучу гвоздей вывалился жёлтый кругляшок.

— Вот и он, Николай Александрович собственной персоной.

Севастьян стоял, опустив плечи. Потом посмотрел на жену.

— Я просто хотел… ну… чтоб был на чёрный день.

— Ах ты ж паразит, — накинулась жена на Севастьяна, — молчал всю жизнь, что у тебя в этой банке. А теперь если бы не Игорь, так и пропал бы Николай с концами. Совсем память пропил, алкоголик.

Я протянул червонец.

— Не мой формат дела, конечно. Но запах не врёт.

— Ты что, правда по запаху понял? — спросила жена Севастьяна.

— Конечно. Это же червонец. Золотом пахнет. С лёгким налётом мужского идиотизма.

Когда я вернулся домой, в квартире стоял сырный запах беглого депутата. Мама уже слушала новости:

— …представители партии отказались комментировать возможную связь депутата Сальникова с исчезновением партийной кассы. Напомним, в ходе последних проверок были обнаружены пустые сейфы…

— Опять про Сальникова? — спросил я, доставая из шкафа Кузе банку с кормом.

— Да. Воруют, а потом за границу. На кого они нас оставляют?

Кузя громко мяукнул, подтверждая мамин гнев. Я вздохнул. На сегодня с меня достаточно.

Поход к Севастьяну выжал меня досуха: все мои физические силы и духовное просветление вытекли через носки прямо на пол. Колени ватные, спина свистит, в голове гул, как в пустом сейфе партии. Никаких расследований на сегодня. Завтра вдохну, выдохну и начну с новыми силами.

Глава 15. Спортзал с запахом тайны.

Каждое расследование рано или поздно приводит в спортзал.

Иногда чтобы просто поработать над собой.

Иногда чтобы поработать с источником.

А иногда потому, что из всех мест в городе только в мужской раздевалке могло пахнуть лимбургером.

Я решил проверить наводку от просветлённого Валеры.

«Штангистан» встретил меня сдержанно: дверь заклинивало с характерным хрустом и пришлось напрячь большую часть мышц, чтобы войти. Внутри пахло железом, влажной резиной и достижениями без радости. Зал был типичный: гантели, степы, стойка для протеина, и цитаты на стенах: «Никто, кроме тебя», «Боль это слабость, уходящая с потом», «Сдохни, но сделай второй подход». Рядом висели выцветшие плакаты с культуристами — Арнольд Шварценеггер смотрел поверх голов с вечной уверенностью человека, который уже всё доказал, Ронни Коулмэн орал что-то беззвучное из вечного приседа, а Дориан Ятс мрачно напоминал, что радость здесь не предусмотрена. Всё по классике.

На ресепшене скучал администратор, в углу тужились двое с гирей, а у зеркала позировал сам тренер Марат Шерханович.

Марат Шерханович был человеком, который родился с прессом. Возможно, прямо в момент родов уже втянул живот и выдал первый вдох через нос.

Футболка сидела на нём как вторая кожа, а сама кожа как контракт со штангой. Волосы собраны в тугой хвост, борода подровнена, взгляд серьёзен, как у человека, который одновременно следит за техникой выполнения и за глобальной геополитикой.

Говорил он коротко, но с акцентом авторитета. Казалось, каждое слово прошло сертификацию в Международной федерации тренеров с подозрением.

— Спину держи. Жизнь не прощает сутулых.

Рядом с тренером стояли два потных мужика и между ними отчётливо ощущался запах конфликта.

— Мои, — кричал первый, указывая на часы на руке второго — я их выиграл в «Пельмешках» на турнире по настольному армрестлингу. Там даже гравировка есть!

— Да врёт он! — отмахивался второй. — Я их купил. У меня чек где-то дома… наверное.

Я приблизил нос к часам и вдохнул.

Сначала ремешок. Силикон. Потом пот. Пыль тренажёрки. А под этим лёгкий налёт страха. Запах вранья, закатанный в фразу «чек где-то дома».

— Эти часы не ваши, — сказал я второму. — Они пахнут неуверенностью. И несуществующим чеком.

Тот замер, хмыкнул.

— Ну ладно… я их нашёл. Думал забытые. Раз никто не берёт.

Тренер вздохнул с облегчением. Я пожал плечами — все просто.

— Марат Шерханович? — спросил я, оборачиваясь к тренеру. — Я Шевцов. От Валеры. Центр трансцендентного чего-то там. Он сказал, вы могли бы знать кое-что про Сальникова.

Марат Шерханович на секунду задумался, а потом кивнул, как будто я произнёс пароль к скрытому подходу к гантелям.

— А, Валера… хороший парень. Просветлённый. Делал нам тут проводку пару лет назад. Сам с лестницы падал, сам себя ловил. Электричество у него как внутренняя энергия: не видно, но чувствуется.

Я хотел что-то сказать, но в этот момент в спортзале замигал свет. Сначала еле заметно, потом как-то ритмично, тревожно. Гантели на полке отбрасывали тени, словно кто-то приседал в другой реальности.

— Вот, — сказал Марат Шерханович, не моргнув. — Это как раз после его просветления началось. Свет мигает только в дни равноденствия или если фаза уходит в астрал. Но зато духовная энергия у нас идёт. Не нам с ней спорить.

Я посмотрел на потолок. Свет мигнул ещё раз, немного вызывающе.

— Да, так что там с Сальниковым? — напомнил я.

— Он к нам ходил. По пятницам. Говорил: “Только с крепким телом можно принимать решения”.

— А когда был в последний раз?

— Две недели назад. Потом исчез. Мы думали, отпуск. А потом прочитали в новостях…

— И ничего странного не замечали?

Марат Шерханович пожал плечами, проверяя подвижность лопаток.

— Да нет. Вёл себя спокойно. Вежливый был. Всегда здоровается, в тапках ходит, никого не задевает, что для депутата, сами понимаете, уже странно. Без понтов.

Я кивнул. Свет снова мигнул, словно подтверждал.

Я уже собирался уходить, как вдруг… нос зацепился за запах. Знакомый. Не фитнес, не пот, не дезодорант с амбициями. А нечто резкое, терпкое сырное.

Я остановился.

— А это что за духи у вас такие? — спросил я, оборачиваясь.

— Где? — удивился тренер.

— В раздевалке. Там в углу пахнет так, будто рокфор решил объявить войну здравому смыслу.

— А, вы про это. Так это всегда так. Мужская раздевалка, пот, носки… сами понимаете.

Но я понимал другое. Пот пахнет по-разному. Даже носки не воняют гневом. А этот аромат специфический, с кислинкой. Старый знакомый.

Я сделал шаг внутрь. Пахло целой сыроварней, закатанной в банку и оставленной на солнце, чтобы она подружилась с вечностью. Сильный, молочный, влажный запах с нотой вызова. А теперь эту банку открыли.

Подозрительный шкафчик был в углу. Я уже знал чей он. Рядом стояли три баллона освежителя воздуха.

— Чей шкафчик? — спросил я Марата Шерхановича, направив указательный палец на источник зловония.

— Так как раз Сальникова и есть.

— Откроем?

— Так нельзя. У него ещё абонемент оплачен.

— Он пропал. Это уже не шкафчик клиента. Это потенциальное место хранения улики.

— Но у нас правила…

— А у меня нюх. И он говорит, что внутри что-то давно хочет наружу.

Пауза. Свет мигнул. Один из баллонов освежителя, самый покосившийся, тихо упал на бок.

— А если там… ну, вы понимаете? — прошептал Марат Шерханович.

— Пахнет не смертью. Пахнет… сыром.

Кто-то прошептал: «Сыром? В раздевалке?»

Шкафчик вскрыли отверткой. Скрежет. Треск. Щелчок.

Дверца распахнулась, меня накрыло сырным запахом и внутри мы увидели:

— Товаро-транспортная накладная, вернее обрывок её, слегка смятый, на котором сохранился текст:

Отправитель — ООО «ПлотВа….

Получатель: Сальник…

Наименование: плен…

и штрих-код

— Рекламный проспект партии «Честного Развития». С портретом улыбающегося Сальникова в обнимку с козой. Да-да, именно с козой. Подпись: «Ближе к земле — ближе к людям».

— Спортивные трусы. С монограммой С.

Все отступили на шаг.

— Странно всё это, — сказал кто-то.

Я вздохнул. Больше здесь было делать нечего. Обрывок накладной я забрал, рекламный проспект и трусы оставил .

Иногда улики прячутся не потому, что кто-то их спрятал, а потому что все привыкли к запаху. И считают, что так и должно быть.

Глава 16. Ложь бытового назначения.

Я нечасто выхожу за продуктами. Не потому что лень, просто опасаюсь, что найду в отделе круп что-нибудь преступное. Вдруг там кто-то врал о сроках годности? Или фальсифицировал происхождение гречки? А то ведь нюх у меня не выключается.

В тот день, вернувшись домой из спортклуба, выбора у меня не было: майонез кончился, а без него салат «под настроение» у мамы превращается в «подпорченное настроение». Так что снова оделся, попрощался с Кузей — тот вытянулся вдоль батареи, как коврик с хвостом — и вышел.

В продуктовом на углу, где продавцы давно знали меня как «того, что нюхает яйца», было тихо. Я взял банку майонеза и уже почти направился к кассе, как услышал за спиной знакомый голос.

— Ой, Игорь Юрьевич! Как удачно! — Это была Зоя Павловна с шестого этажа. В руках у неё была сетка с капустой и банкой оливок. — Вот только хотела к вам зайти, да подумала, некогда вам.

Я улыбнулся, как положено хорошему соседу. Улыбка была средней ширины, без намёка на готовность слушать про огород или варикоз.

— Всё нашлось! — вдруг заявила она и зачем-то махнула банкой оливок у меня перед носом. — Представляете, вчера потеряла ключи от дачи, обыскалась, а сегодня прямо в пальто, в кармане! Всё нашлось!

Я кивнул. Но вот беда, вместе с оливками мне в нос ударил запах. Сначала терпкий, как засушенный эстрагон, потом тот самый: враньё. Настоящее, с послевкусием дешёвого мыла и дикой настойчивости. Такое не перепутаешь.

— Ну хорошо, что всё нашлось, — сказал я, не моргая. — А то я уж хотел вызывать кинолога.

Она захихикала и зашаркала к кассе, явно довольная своей актёрской игрой. Я же взял майонез и 200 грамм сыра, чтоб не подумали, что я только нюхать хожу, и вернулся домой.

— Ты чего такой задумчивый? — спросила мама, перемешивая в миске варёную картошку с душевной скорбью. — Опять с кем-то в магазине понюхался?

— Зоя Павловна, — сказал я, ставя продукты на стол. — Говорит, всё нашлось. А пахло как на допросе у новенького следователя.

Мама фыркнула.

— Она тебе тоже сказки рассказывает? У неё муж опять выделывается. Перед поездкой на дачу выбросил ключи с балкона, как в прошлый раз. Сказал, что теперь «дорога в ад закрыта». А она потом по двору с фонариком ходила, как охотник за покемонами. Ей же стыдно признаться, что у неё муж каждый сентябрь, когда картошку копать надо, ведёт себя как подросток. Я бы тоже соврала. А она всем говорит, что это кот. Наш Кузя бы такое не провернул.

Мы оба посмотрели на Кузю. Тот сделал вид, что спит, хотя одним глазом точно следил за сыром в пакете.

— Кузя у нас честный, — сказал я. — От него пахнет только желанием лежать. А враньё, мама, пахнет совсем иначе. Терпкое, с добавками. Как соевый соус, в который кто-то уронил справку о разводе.

— Вот потому ты и не женат, — сказала мама, не глядя.

Я кивнул. Что тут скажешь? Нюх на ложь штука полезная, но в быту неудобная.

Вечером я уже допивал чай, когда по телевизору прошли новости:

«Продолжается расследование исчезновения депутата Артёма Сальникова. По предварительным данным, он покинул страну на частном борту, воспользовавшись фальшивыми документами. Следственные органы не комментируют ход дела, однако источники в правоохранительных органах утверждают, что до исчезновения он неоднократно посещал различные учреждения, не связанные с его официальной деятельностью…»

Я выключил звук.

— Это всё интересно, — пробормотал я, глядя на экран. — Но даже Сальников не пах так фальшиво, как Зоя Павловна в магазине. А значит, надо быть настороже. Потому что ложь — она не всегда про политику. Иногда про ключи от дачи.

Глава 17. Трусы, измена и немного лжи.

Женщины, которые отрывают тебя от кружки чая и бутерброда с ливерной колбасой звонком по телефону в девять часов вечера с фразой «Мне нужно поговорить о муже», редко приносят хорошие новости. Особенно если дальше идёт: «…о моём муже. О Сальникове».

— Вы его… жена? — уточнил я, всё ещё думая о колбасе.

— А вы думали, кто? Любовница? — в этот момент голос у неё был как у железной леди.

— Нет-нет, просто уточняю. Слушаю вас.

— Я хочу встретиться. Без этих ваших… запахов. Просто по-человечески.

— Давайте завтра, — робко предложил я, уже предчувствуя запах обиженного одинокого бутерброда на столе и остывшего чая.

— Нет, это срочно. Ну, пожаааалуйста. — протянула она, и в ее голосе проступили нотки начинающейся истерики.

Я женских истерик не люблю, поэтому кинув грустный взгляд на стол согласился.

Мы встретились в парке, на лавочке у пруда. Она пришла в плаще, в котором, казалось, можно было пережить не только измену, но и финансовый кризис. В руках был пакет из спортклуба, а в глазах боль, обида и что-то ещё, плохо сочетающееся с вечерней прохладой.

— Это его, — сказала она и достала из пакета. — Трусы.

Эти трусы я уже видел. Сегодня днём. В спортклубе.

— Спортивные. Он всегда их оставлял в шкафчике. Говорил «пусть будут, авось пригодятся». А теперь исчез. И трусы как последний след. Прекрасно, правда?

В тот момент, когда она развернула ткань, меня снова ударил резкий, терпкий запах, словно кто-то долго хранил в ней сэндвич с мягким сыром и забыл про него.

Я не подал виду.

— Ну… хотя бы не носки.

— Я была с ним с девяносто седьмого года. Ни шагу в сторону. Ни одного похода налево. Даже когда его пригласили с делегацией в Париж, я варила ему борщ и ждала у окна. А он?

Она тряхнула пакетом.

Я осторожно вдохнул. Плащ пах пудрой, тоской и горьким терпением. Но под всем этим тонкий, едва уловимый запах.

Ложь. Свежая, как только что сделанный макияж.

— Исчез. С чемоданом. И с деньгами партии! И с этой… Оксаной, блондинкой из приёмной, я уверена. Он вечно смотрел на её калькулятор, как будто он вот-вот решит уравнение любви!

— А вы уверены, что он уехал именно с ней?

— Конечно! Ну… почти. То есть… он же исчез. А она уволилась. За день до его пропажи! Это же очевидно, — она посмотрела на меня как на идиота. — Они вместе. Наверняка на Бали! Или в Ницце! А я тут… с его трусами!

Она всхлипнула, по-драматичному. Платок оказался подготовлен заранее.

Я снова понюхал воздух. Запах горя настоящий. Но ложь осталась. Настаивалась, как второсортный коньяк.

— Простите… а вы ведь его не видели с тех пор?

— Нет, конечно. Он даже с котом не попрощался. А я коту обещала, что он скоро вернётся.

Она смутилась. На секунду.

— Я… нашла у него квитанцию из химчистки. — Она перешла на шепот и протянула мне квитанцию. — На чужое имя. Вот.

Я взял её. Квитанция была помятая, с оторванным уголком и пятнышком возможно от кофе, возможно от слёз.

ХИМЧИСТКА «ПятнOff»

КВИТАНЦИЯ № 004216

Дата приёма: 01.08.2024

Дата готовности: 05.08.2024

Клиент: Шнеерсон А.Л.

Изделие: плед

Цвет: восточный (розы, бахрома)

Состояние: сильно пыльный, присутствует запах гуталина

Услуга: химчистка + лёгкое глажение

Стоимость: 1460 ₽

Жена Сальникова тем временем продолжала:

— Я подумала, а вдруг это код? Или он начал жить под чужим именем? Но почему тогда Шнеерсон? Я никому не стала говорить… А вдруг это была просто ошибка?

Я кивнул. Ложь стала слабее. Появился оттенок правды.

— Спасибо. Это важно.

Она встала. Пакет с трусами всё ещё болтался в руке, как неудачный символ брака.

— Если найдёте его… скажите ему, что я не обижена. Просто верните… ну, если не мужа, то хотя бы его чемодан.

Я смотрел ей вслед, вдыхая воздух с нотками тоски, горечи и бельевого мстительства. Где-то под всей этой драмой пахло чем-то ещё. Но пока я не знал чем именно.

Я обнюхал квитанцию. Сначала ударил в нос знакомый запах вонючего сыра.

Затем гуталин, густой, прилипчивый, с ноткой скипидара и ностальгии по сапогам. Пахло обувной мастерской тех времён, когда клей был токсичнее любви, а молоток убедительнее слов.

А под этим всем стелился тонкий шлейф чужого юга. Жареный нут, мята, кумин, немного подгоревшей питы, и что-то сладкое, липкое, как халва, забытая на солнце. Запахи были пыльные и яркие одновременно, будто кто-то долго хранил специи в чемодане, а потом открыл его не там и не при тех.

Я вдохнул глубже. Похоже депутат подался в теплые края.

Плед, значит. Придется выяснить, что это за плед восточного цвета.

Сложил квитанцию, убрал в карман.

Там, в этом клочке бумаги, было больше следов, чем на месте преступления.

А может, и само преступление было пледовым?

Глава 18. Бисквит исчезает на рассвете.

Утро обещало быть ленивым. Я насыпал Кузе корм (он выразительно проигнорировал его), налил себе кофе и, не снимая халата, уселся за ноутбук. Планы были простые: дожить до обеда и никого не нюхать.

— Игорь, ты слышал? — сказала мама. — У Валентины Артемьевны тортик украли.

— Это у нас теперь новости такие, из разряда «местные бедствия»? — пробормотал я, потягивая кофе. — Что дальше? Утёнок провалился в канализацию?

— Не шути! Женщина в шоке. У неё юбилей мужа. А тут такое…

— Ну, может, он сам съел. Взял и ночью съел, пока никто не видел.

— Он диабетик, Игорь. Ему только смотреть на торт можно. И то недолго.

Я уже собирался вернуться к чтению комментариев к вчерашней статье «Как распознать ложь по запаху» (я сам её и написал, но люблю перечитывать, вдруг кто-то оценил каламбуры), как в дверь позвонили.

— Игорь Юрьевич, это Валентина Артемьевна! Срочно нужна ваша помощь!

Я приоткрыл и тут же получил в нос волной тревожного одеколона, укропа и паники.

— Что случилось?

— У нас торт украли!

— Неужели правда?

— Конечно правда! Настоящий, бисквитный! На юбилей мужа! Дочь вчера вечером привезла. В холодильник поставили. Утром встаём, а там пусто! А гости уже едут!

Я моргнул. За моей спиной Кузя издевательски чихнул, намекая: «Ну вот и отдохнул».

— У вас есть враги?

— Не шути, Игорёк. Я уже всех обнюхала и никто не признаётся!

Это было интересно. Я взял кружку с кофе и пошёл следом.

У Валентины Артемьевны пахло одновременно пиршеством и преступлением: солёные огурцы, маринованные грибы, шпроты, слёзы, укроп и гнев.

— Вот, — она распахнула дверцу холодильника. — Стоял вот тут. На второй полке. Кондитерская «Фантазия». «Три шоколада», крем-суфле, всё как просили! А теперь пусто. Только банка с горчицей и сельдь под шубой.

Я наклонился. Запах торта был. Был, но смутно, как послевкусие мечты. Значит, действительно стоял. И исчез.

— Кто был в квартире после доставки?

— Я, муж и сосед Коля. Приходил вчера вечером розетку чинить. А потом ушёл. Мы с мужем легли. А утром пустота и безтортие.

— Без… что?

— Безтортие! Это как безмолвие, только страшнее.

— Ясно. А где Коля живёт?

— Этажом ниже. 24-я квартира. Я в окно видела, он домой пришел недавно.

Я кивнул.

— Ну пойдем.

Коля оказался мужиком лет пятидесяти, с лицом, которое говорило: «Я ничего не крал, но если б украл, то с умом». Дверь он открыл в майке с пятном от зелёнки и с выражением лёгкой вины на лице.

— А, Игорь Юрьевич. Здрасьте. Не ожидал.

— Можно войти?

Он помялся, но пустил.

В квартире пахло шоколадом, суфле, разоблачением и чем-то вроде дешёвой ванили. Я шел прямо к кухне, как гончая, только вместо ушей обострённое обоняние, а вместо хвоста халат.

Прямо в мусорном ведре стояла пустая коробка от торта «Три шоколада». Даже надпись «Фантазия» виднелась, хоть немного и смазалась.

— Коля, где торт?

— Я… это… — он почесал затылок. — Ну, я думал, Валентина Артемьевна случайно мне его отдала. Она ж отвлеклась, я провод проверял, заглянул в холодильник, там коробка стояла, я и подумал…

— А тяжёлая коробка?

— Ну… красивая. Белая коробка, ленточка, чуть блестела. Я думал, может, это в подарок. Себе.

— И вы торт съели?

— Ну не сразу же! Мы с женой ели вдвоём, на ночь. Я ей сказал: «Это от Валентины, у них всё вкусное».

Я вдохнул, пахло враньём. Не злобным, но классическим: мелким, постыдным, с лёгкой корочкой стыда.

— А как же юбиляр?

— Да я уже купил новый! — обиделся он. — Вон стоит, в холодильнике. Почти такой же! Только из «Каравая».

Я открыл и действительно. Шоколадный. Только меньше, и крем был какой-то… обиженный.

— Вам бы не торты воровать, а шторы постирать, — сказал я напоследок. — А то у вас воняет уже не шоколадом, а моральным разложением.

Через полчаса я вернулся домой.

Кузя лениво свернулся клубком на микроволновке, мама готовила винегрет и ворчала:

— Совсем уже с ума сошли с этими тортами. В наше время если торт исчез, значит сам съел. Или мыши. А теперь детектива вызывают, проверь, понюхай. Нашёл?

— Нашёл, — кивнул я. — Коля его прихватил. Типа «ошибся коробкой».

— Вот же паразит. Я тебе говорю, у него вечно от квартиры попахивает, не зря!

Я сел за стол, налил себе ещё кофе и открыл новости.

"Следствие по делу депутата Сальникова продолжается. Последний раз его машину зафиксировали камеры на выезде с автомойки на окраине. Пресс-служба от комментариев пока воздерживается."

Запах шоколадного торта разбавился запахом сыра.

Я выключил звук.

Кузя приоткрыл глаз, зевнул и хмыкнул по-кошачьи.

— Скоро, Кузя, — сказал я. — Всё самое интересное всегда случается после десерта.

Глава 19. Плед Шнеерсона и запах ячменя.

Утро было настолько стандартным, что даже кот зевнул от скуки, ещё до того как я проснулся. Он обычно ждёт, когда я открою глаза, и начинает свои влажные ритуалы любви: облизывание носа и лапой по уху. Сегодня он просто лежал на мне и смотрел с выражением «ну, как тебе вчерашний день, детектив?».

Я встал, нащупал тапки (оба левых, потому что правые куда-то исчезли при последней генеральной уборке в апреле), сварил кофе, сделал один глоток и чуть не подавился: на столе лежала квитанция. Та самая, что дала мне жена Сальникова. Маленький клочок бумаги с кривым штампом на имя: Шнеерсон А.Л.

Плед. Цвет: «восточный букет».

Я посмотрел на квитанцию, потом на кофе, потом снова на квитанцию. Сальников был педантом. Не стал бы просто так носить чужие пледы. Значит либо он знал Шнеерсона, либо… ну, просто любил розы.

Я решил сходить в химчистку, пока ко мне никто не наведался с пропавшими тортами, котами или ещё чем-нибудь.

Химчистка «ПятнOff» встретила меня запахом крахмала, распаренных брюк и лёгкого разложения времени. Женщина за стойкой скучала над калькулятором с таким лицом, будто он её переиграл в шахматы.

— Здравствуйте, — я показал квитанцию.

— О… плед Шнеерсона. Давно не забирали. Сейчас посмотрю, — и ушла вглубь, шумно открывая шторы с надписью «вход воспрещён».

Вернулась с огромным, пёстрым, до смешного мягким пледом. Цвет действительно был восточный. Он обрушивал на вас одновременно свадьбу в Ташкенте, рынок в Самарканде и почему-то клубнику в Воронеже. Алые розы, золотые узоры, бахрома по краям. А еще я сразу почувствовал аромат зиры. Хотя, может, это было от ковра на полу.

— Никто не забирал?

— Не… больше месяца лежит. Нам потом уже сказали, что, Шнеерсон вроде как уехал. Говорят в Израиль. Он оказывается в соседнем доме обувную мастерскую держал. Я проверила, там уже пивная на этом месте. А мы уже хотели его себе забрать, — с сожалением сказала она, протягивая мне плед.

Я взял его. Плед был нелепый и уютный, как детские воспоминания, только с бахромой.

— Пивнушка сейчас работает? — спросил я с сомнением, глянув на часы.

— А как же. С восьми утра, как по расписанию.

В пивнушке пахло ячменём, воблой и усталостью. Два посетителя спорили у стойки. Один был в костюме, но в резиновых тапках-подделках под кроксы (это выглядело вызывающе даже здесь), второй в жилетке с пятнами чего-то масляного, возможно, от супа или старых пончиков.

— Я тебе говорю, ты его себе забрал!

— Себе? Да на кой мне твой пульт от "Филипса"? У меня "Хайер", у него кнопки по-китайски!

Бармен с лицом «я уже не удивляюсь, только протираю» молча мыл бокал, которому давно пора было умереть.

Я вдохнул.

Костюмчик врал. Но не грубо. Скорее, из принципа. Пахло тонко: мята, пепел и знакомая всем ложь на случай, если вдруг спросят. Ложь, которой прикрываются, как газетой в дождь: бесполезно, но привычно.

Жилетка говорил правду. От него тянуло честностью и чуть-чуть квашеной капустой. Смесь, которую не подделаешь.

— Мужики, — сказал я и аккуратно положил плед на спинку стула, — пульт, скорее всего, в кресле. Между подушкой и вечностью. Просто один из вас его туда спрятал. Чтобы потом достать и сказать: «Нашёл!»

Жилетка прищурился на костюмчика.

Костюмчик пожал плечами и сделал вид, что ему всё равно. Хотя изнутри у него пахнуло ноткой разоблачённого картофеля.

Бармен кивнул мне, как тракторист старому другу.

Костюмчик молча вышел. В тапках. И с обиженным достоинством.

— Ты кто такой? — спросил бармен.

— Шевцов. Детектив. Ну, почти. Плед чей был? Не знаете?

Тут и появилась старушка. Маленькая, с косынкой и взглядом, которому не возражали даже уличные коты.

— Васёк, налей-ка мне кваску, —сказала она бармену и протянула трехлитровый бидон, который был ровесником старушки. Потом она заметила меня и вскинулась.

— О! Это же Шнеерсонов плед. Он мне хотел отдать, а я отказалась. Говорю — аллергия на пыль. А он только вздохнул, сказал: «Ну, тогда отдам в химчистку, а потом тому, кто не чихает, Сальникову».

— Вы знали Шнеерсона?

— Конечно. У него же здесь обувная мастерская была лет 50 уже, сначала отец его был Лазарь Йосифович, золотые руки, я вам скажу. А потом сынок его Арончик. Он мне кастрюлю отдал и набор полотенец с подсолнухами. Да у нас тут пол дома с его диванами и креслами теперь. Всё что было раздавал. Уехал он в Израиль. Ага. Сказал «буду другим человеком, без обуви».

Бармен, до этого хранивший молчание, хмыкнул и наконец заговорил:

— Да уж, Шнеерсона все тут знали. Мастер он был, хоть куда. Правда, с характером… — Он вытер руки о полотенце, которое когда-то было белым, а теперь носило на себе карту пятен от всех сортов пива, какие когда-либо существовали в радиусе трёх остановок. — А мастерская-то вот эта и есть. Я у него и купил. Вернее, он мне сам предложил: «Василий, — говорит, — у тебя ж с руками всё нормально, а с башкой так себе — открой пивбар, ты же в курсе дела». — А я что, — продолжил Василий, почесав подбородок, — не дурак, чтоб два раза предлагать. Я ж в пиве с детства, можно сказать. У меня нюх, как у собаки на колбасу, только на хмель. Сорт отличу с закрытыми глазами и заложенным носом. Меня ещё на призывной в армию не взяли, говорят, талант надо беречь.

— Вон там, — продолжил бармен, показывая на угол с облезлым табуретом и табличкой «Не сидеть — сломано», — раньше Шнеерсоновская швейная машинка стояла. Ножной привод. А теперь Серёга по пятницам тут спит. Символизм, как есть.

Он вытащил из-под стойки ещё один бокал, понюхал его, кивнул одобрительно и начал протирать его с особым уважением. Как будто бокал был не просто стеклом, а философским сосудом.

— Я, между прочим, в слепой дегустации участвовал. На Подгорной, когда ещё конкурсы устраивали до ковида. Второе место занял. Первое у Светки из "Хмельной русалки", ну знаете, забегаловка на окружной, но у неё там химия, стабилизаторы, пенка эта ненатуральная. А я за натуральный вкус, у меня и здесь всё честно: бочонок, краник и вера в лучшее.

Он взял два бокала и налил в каждый по два пальца пива, один пододвинул ко мне, а сам пригубил из второго, закатил глаза, как сомелье, только без галстука, и сказал:

— Чувствуешь? Ячмень 2023 года, южное поле, обработка ручная. Горечь на выходе, ровно семь с половиной из десяти. Аромат с оттенком сырых досок, как в бане у деда. И это я только промывку попробовал.

Старушка тихо зааплодировала крышкой от бидона.

Я кивнул. Такой страсти к профессии я давно не встречал. Даже у тех, кто преподаёт философию по ночам.

— Словом, — подвёл итог Василий, — мастерская ушла, а искусство осталось. Только теперь я не подметки прибиваю, а настроение людям. Через краник.

Он хмыкнул:

— Дегустация бесплатная. Но если вдохновит, то возьмёшь с собой полторашку. Под плед хорошо идёт.

Я не стал спорить. Вдохновляло.

Старушка кивала, как если бы всё это она уже сто раз слышала, но каждый раз одобряла.

— Так, подождите, — вспомнил я внезапно, зачем я сюда пришел, — а Сальникова вы знали?

Старушка встрепенулась, словно я усомнился в святом.

— А как же! Это ж наш депутат! Я за него голосовала, между прочим. Он мне помог, когда у меня трубу прорвало и ЖЭК три дня делал вид, что в доме есть вода, я ему позвонила, он на следующий день сантехника прислал. Правда, тот был без инструментов, но всё починил. Главное — эффект! Он, Сальников, всегда за людей был.

Василий согласно кивнул, отхлебнул из своего бокала, но мудро промолчал.

— А откуда он Шнеерсона знал? — спросил я.

— Так обувь чинил у него! — бабка посмотрела на меня, будто я спросил, откуда мед пчёлы берут. — Я ж говорю, у Шнеерсона золотые руки были. Даже мой старый зимний ботинок, у которого подошва держалась на честном слове и двух молитвах, и тот починил. А Сальников хоть и депутат, а экономный. Всегда говорил: «Лучше я эти ботинки отремонтирую, а на сэкономленные деньги резиновые сапоги куплю. Они точно нужнее будут, чем ещё одни гуччи-муччи».

Я представил Сальникова, в аккуратно заштопанных ботинках и новеньких резиновых сапогах, и почему-то поверил.

Плед, ботинки, резиновые сапоги — всё у него в жизни, похоже, было практично. Даже исчезновение.

В воздухе пахло пылью, дрожжами, и каким-то удивительным согласием, всё встало на свои места. Плед нашёл историю. Шнеерсон нашёл Израиль. А я нашёл ложный след.

Но всё же приятный. Как старая газета с кроссвордом: вроде бесполезно, а скучать не даёт.

Вечером я сидел на диване. Кот облюбовал новый плед и мурлыкал на максимуме. Я пил пиво, ел гречку с сыром (потому что фантазия умерла), и думал.

Шнеерсон. Израиль. Плед. Старушка с аллергией. Сальников с пледом. Квитанция у жены.

След казался многообещающим. И оказался просто цепочкой случайностей, с запахом ваниша и пива.

«Иногда всё наоборот, ложь пахнет лавандой, а истина как селёдка. Но и то, и другое вредит пищеварению», — подумал я и убрал плед в шкаф.

Кот обиделся. Но переживёт.

Глава 20. Аромат контейнера.

Утро началось с подозрительной СМС:

«Нужно понюхать контейнер №12. Срочно. Возможен труп. Адрес: Складская, 8. Ключ у охраны. Оплата наличными».

Я перечитал трижды, прикусил губу и налил себе кофе. Кузя уставился на экран, пытаясь расшифровать послание.

— Не нравится мне это, Кузя. Когда просят понюхать контейнер, то редко речь идёт о карамельках. И если там труп, то не логичнее было бы обратиться в полицию?

Кот, как всегда, проигнорировал мою тревогу и улёгся хвостом на клавиатуру.

Я ещё поколебался секунд десять, но фраза в СМС про наличные решила за меня всё. Я надел куртку, взял блокнот, визитку Тарасова, респиратор (на всякий случай) и вышел. Решил, что только нюхну совсем чуть-чуть и если там труп, то сразу же позвоню Тарасову. По пути к метро у киоска с шаурмой заметил приклеенную листовку. Формат А4, чёрно-белая печать. В центре знакомое лицо.

«Пропал человек! Артём Борисович Сальников. Последний раз видели возле автомойки на Дальневосточном. Все, кто обладает информацией, просьба позвонить по номеру…» и телефон и имя его жены.

Бедная женщина, она так скучала за своим мужем и его чемоданом.

Я постоял пару секунд, вчитываясь и глядя на плохо напечатанный портрет. Лицо было будто стёрто лёгким слоем тумана.

— Ну что ж, — сказал я вслух. — Артём Борисович, если вы прячетесь в контейнере, то я вас найду. Хоть по запаху, хоть по неосторожной мечте.

Склад на Складской выглядел как и положено: уныло, ржаво и со следами былой организованности. Охранник сидел в будке, смотрел мультики и чесал пузо.

— Мне к двенадцатому контейнеру. По вызову.

— А вы кто будете?

— Обонятельный детектив.

— А, хозяин предупредил меня, вот ключ, — он моргнул, пошарил в ящике и протянул мне ключ на верёвочке.

— Вы бумажку потом напишете, что там не ядовито?

— Если там ядовито — вы первым узнаете, — пообещал я, и он чуть сник.

Контейнер оказался типичным представителем своего рода: серый, поцарапанный, с характерной вмятиной, напоминающей грустную улыбку.

Первое, что ударило — не смерть, нет. Ударила кислинка. Залежалость. Что-то между старым железом и пропавшей рыбой в мае. Затем лёгкий оттенок покорности и… лжи. Лёгкой, бытовой, как в ларьке, где вчерашние пирожки утром продают как «только что из печи». Запах переклеенного срока годности.

Я отошёл, подышал через шарф.

— Ну, не труп. Только если это не русалка.

Я вставил ключ, щёлкнул замком и приоткрыл створку ровно настолько, чтобы вдохнуть.

Да, определенно, трупа не было.

Внутри стояли три большие коробки. Одна надорвана, изнутри выступает полиэтилен. Я дотронулся. Мягкое, но не подгнившее. Вдохнул, снова эта кислая покорность и несмелое прятанье. Но не смерть.

Весь остальной контейнер был заставлен пластиковыми бочками, с закрытыми крышками. Я осторожно приоткрыл одну — внутри была рыба. Солёная, засушенная и пережившая Вторую мировую. И, похоже, первую.

— Ну всё, понятно. Клиент, скорее всего, пересмотрел сериалов.

Я сфоткал содержимое, закрыл контейнер, вернул ключ охраннику, сообщив ему, что трупа там не нашлось. Охранник облегчённо вздохнул и протянул мне конверт:

— Хозяин просил передать, если вы труп не найдете.

Я поблагодарил, про себя подумав, а если бы я нашел труп, то что тогда?

В конверте оказалось 100 долларов одной купюрой.

Я на радостях пошёл в ближайшую кафешку, по пути заглянув в обменку.

У барной стойки я заказал сырники и кофе. Бариста была молчалива, пахла правдой и шампунем с кокосом. Уважаю.

Я набросал в блокноте:

Контейнер №12. Трупов не обнаружено. Запах — залежалость, порча продуктов. Старая рыба. Вероятность тяжкого преступления нулевая. Вероятность развода клиента сто процентов.

Я уже собирался уходить, когда мой телефон завибрировал. Неизвестный номер.

— Шевцов. Слушаю.

— Шевцов, вы контейнер на Складской понюхали?

— Да. А вы кто?

— Я… это… заказчик. Ну и?..

— Рыба. С душком. Но не криминал.

— Так мы рыбу и заказывали. Просто… мне сосед сказал, что если контейнер так пахнет, то там может быть… ну… вы понимаете… совсем не рыба, и тогда лучше… ну это… что бы не было отпечатков пальцев….

— Да рыба, там, рыба, — сказал я. — просроченная, но просто рыба.

Собеседник заикаясь поблагодарил, проблеял что-то про оплату и отключился. В воздухе повисла вежливость, сдобренная испариной.

Вернувшись домой, я застал Кузю на кухне: он пытался вскрыть банку шпрот.

— Не сегодня, напарник, — сказал я. — Сегодня была рыба, но не для тебя.

Он обиженно фыркнул.

Я закрыл глаза. В носу ещё витала слабая кислинка рыбы и тайны. Дело было закрыто, но в голове осталась одна деталь.

Листовка. Чёрно-белое лицо на столбе. Сальников. Его машина, автомойка, отсутствие.

Может, не всё так просто.

А может, просто слишком много рыбы испортилось этим летом.

Глава 21. Вода смывает, но не всё.

Утро выдалось каким-то пустым. Даже Кузя не стал меня будить в шесть тридцать, как обычно, а лишь томно перевернулся на другой бок, демонстративно выставив лапу, мол, не трогай, человек, я ещё не закончил спать. Я не тронул.

На кухне было тихо. Мама куда-то ушла, на плите осталась записка и кастрюля с супом, всё как я люблю: заботливо, но с упрёком. Записка гласила: «Не забудь выбросить мусор и НЕ ЕШЬ ВСЮ КОЛБАСУ. М.»

Я сел, открыл ноутбук и завис. Никаких новых зацепок. Следов в списке не прибавилось, вчерашний вечер ушёл на поиск исчезнувшего банана (оказалось, Кузя утащил его за холодильник и использовал в неких целях, известных только ему), и единственное, что вертелось в голове, это та строчка из новостей: «Машину депутата Сальникова зафиксировали камеры на выезде с автомойки на окраине».

Я допил кофе, посмотрел на потолок, на календарь, на кофейную гущу на дне кружки.

— А вдруг? — сказал я вслух.

Кузя открыл один глаз.

— Ну а что? Вдруг он там кому-то, что-то сказал. Или что-то пахло. Или, наоборот, не пахло. Ты ж меня знаешь.

Кот хмыкнул и снова закрыл глаз.

Я надел куртку, шапку (на улице был тот противный ветер, который лезет под воротник, даже если воротника нет), и вышел. Перед этим, конечно, выбросил мусор, кое-кто следит за этим строже, чем полиция за наркотрафиком.

Автомойка «Кристалл», несмотря на название, выглядела как полузаброшенный бетонный ангар с граффити «Чисто будет всем!» и рекламой кофе, который, судя по всему, не пил никто с 2016 года.

На входе стояла кривоватая урна, в которой гордо торчала обёртка от шаурмы. Атмосфера была самая, что ни на есть очищающая. И унылая.

На стойке сидел парень лет двадцати пяти, с наушником в одном ухе и выражением лица, которое одновременно говорило: «Мне скучно» и «Надеюсь, ты не клиент».

— Добрый день, — сказал я, показывая удостоверение. — Шевцов. Проводим проверку по одному исчезнувшему. Пару вопросов можно?

Парень вскинул бровь, вынул наушник.

— А, это как раз тот тип, который пропал? Депутат? — оживился парень. — Да, помню. Он на чёрном внедорожнике был. Заехал ближе к вечеру, часов в восемь, может, девять.

— Один?

— Один. Сказал: «Смойте с меня всё старое». Я даже прикольнулся, говорю: «Типа жизнь хотите заново начать?» Он ухмыльнулся и промолчал.

Я вдохнул. Парень не врал. Пахло пылью, маслом, и честностью. И ещё чем-то приторным, кажется, он жевал фруктовую жвачку.

— А поведение было странное?

— Не, обычный вроде. Хотя... нет, один момент был. Когда мы закончили, он минуту сидел в машине. Просто сидел, глядел вперёд, не шевелился. Я уже подумал, может, плохо ему стало. А потом завёлся и уехал.

— Камеры у вас работают?

— Только муляжи. Хозяин давно говорил, мол, никто их не смотрит всё равно. Ну и, типа, антураж.

Я ещё раз вдохнул. Ни капли вранья.

— Спасибо. А кто ещё был тогда на смене?

— Ну, Тимур в боксе был, и Рома кофе варил. Но Рома сбежал ещё до восьми, у него свидание было. Можете Тимура спросить, он вон там, с тряпкой воюет.

Тимур оказался молчаливым парнем в резиновых сапогах и с руками по локоть в пене.

— Депутат, говорите? — пробурчал он. — Был. Хороший тип. Чаевые оставил.

— Что-нибудь странное заметил?

— Машина пахла чем-то... не знаю. Как будто долго стояла и в ней что-то завонялось. То ли сырость, То ли ещё что. Вот такая смесь. Но сам он был чистый. Куртка дорогая, ботинки натёрты.

— Может сыр? — подсказал я.

— А? — переспросил Тимур.

— Ну запах сыра, ещё такой, специфический, не очень приятный.

— Не знаю, я сыр не нюхаю…

Я вдохнул. Опять никаких следов лжи.

— А сказал что-нибудь?

— Только «всё лишнее смыть». И «с воском, пожалуйста». Всё.

На этом разговор закончился.

Дорога домой была серой. Ветер стал ещё противнее, и в автобусе, как назло, дуло откуда-то из 1980-х. Водитель слушал радио с такой громкостью, будто считал, что его внутренний мир должен быть озвучен для всех пассажиров.

В подземном переходе у метро мне сунули в руки листовку. Я машинально хотел выбросить, но взгляд зацепился за фото. Сальников. Подпись:

«Пропал. Видели ли вы этого человека?»

Я сложил листовку и сунул в карман. Какая-то бабушка рядом на ходу прочитала вслух: «Ой, вроде у нас такой в подъезде жил…» — и пошла дальше, оставив меня в сомнениях: неужели у неё в подъезде депутаты водятся?

Дома мама жарила картошку и смотрела какой-то турецкий сериал, где все одновременно кричали и плакали. Кузя сидел на подоконнике и смотрел в окно, не иначе ожидал посадку НЛО.

— Ну что? — спросила мама, не поворачиваясь.

— В никуда, — ответил я, скинув куртку. — Опять след в никуда.

— Как обычно. — Она помешала картошку. — А я тебе говорила, иди в юристы. Сидел бы сейчас в офисе с чайником.

— И нюхал чужую бумажную ложь? — фыркнул я. — Нет уж.

Кузя спрыгнул с подоконника, сел рядом и посмотрел на меня.

— Ну что, напарник, — сказал я, — по-прежнему ни одного трупа, ни одного криминала. Только вода, чистота и исчезнувший депутат.

Он мяукнул, как бы соглашаясь. Или требуя добавки.

Я налил себе чай, сел за стол и открыл ноутбук. На экране мигала одна и та же фраза в заголовках:

Сальникова последний раз видели на автомойке.

Я закрыл вкладку.

Иногда следы исчезают потому, что их смыли. А запахи остаются.

Глава 22. Запах таблеток и дорогой лжи.

Наутро у меня внезапно закончились витамины. Это была трагедия масштаба средней коммунальной драмы: я только-только вошёл в рутину, в которой не забываю их принимать, а они взяли и закончились. Последняя таблетка осталась сиротливо лежать в блистере, глядя на меня как на предателя, который не успел купить ей подруг.

Кузя посмотрел на меня с упрёком и я почувствовал, что подставил всю семью.

— Ну прости, — сказал я, застёгивая куртку. — Живём в суровые времена. Аптека зовёт.

Он фыркнул и демонстративно повалился на бок то ли изображая сердечный приступ, то ли просто делая утреннюю кошачью йогу.

На улице было мерзко: ветер дул снизу вверх, в лицо, и везде пахло мокрым асфальтом, стройкой и выдохшимися осенними листьями. У дома стояли две бабки и одна собака. Все трое меня осудили взглядом, словно я лично украл у них пенсию и не вернул банку из-под огурцов.

Аптека на углу «Живи и не кашляй» работала круглосуточно, что само по себе подозрительно. Круглосуточно могут работать только:

1) таксисты,

2) пекарни, где никто ничего не печёт, а просто греют замороженные багеты в микроволновке,

3) аптеки, где торгуют чем-то, что никто из нормальных терапевтов никогда не прописывал.

Внутри было тепло и пахло, дезинфекцией, «Антигриппином» и ложью.

Причём последняя была свежей. Кто-то врал прямо сейчас.

У прилавка стояла старушка одетая с иголочки, хотя иголочка, похоже, датировалась 1975 годом. Она трясущимися руками держала список лекарств, написанный на клочке бумаги, и пыталась выяснить, что из этого реально существует, а что из разряда «посоветуйте что-то хорошее от всего».

— Вот это… у меня давление, и ещё кости. И соседка говорит, что для суставов нужен магний. Или кремний? Или крем с ним?

— Конечно, — радостно отвечала молодая девушка-фармацевт. — У нас как раз есть чудесный комплекс: магний, кальций, железо и ещё экстракт мидий.

— Мидий? — удивилась бабушка.

— Очень полезно. Морская формула. Прямо на суставы действует.

Я вдохнул. Мидий не было. Ни в составе, ни в воздухе. Был запах, яркий, приторный, чуть кисловатый. Запах вранья, смешанный с ароматом жвачки и свеженанесённого хайлайтера. Я узнал его. Так пахнет ложь, обёрнутая в улыбку.

— Простите, — сказал я, подходя ближе. — А можно посмотреть состав?

Девушка чуть дёрнулась. Я увидел, как напряглась у неё шея. Не как у преступника. Как у менеджера, которого застукали с левым прайсом.

— Вот, — пробормотала она, протягивая мне упаковку. — Там на дне всё указано.

Я прищурился, пробежал глазами по мелкому шрифту и вдохнул. Пахло тальком, целлюлозой и легким ароматом ванили, будто я понюхал бумажные салфетки в булочной. Ни железа, ни кальция, ни даже тени мидий. В этих капсулах было всё, что угодно, кроме заявленного. И разве что еще немного маркетинга и много сахара.

— Не берите, — сказал я бабушке тихо. — Там только сахар и красители. Купите лучше простой магний вон тот, в зелёной коробке. Без мидий.

Бабушка глянула на меня, потом на фармацевта, и сказала:

— А вы, молодой человек, откуда знаете?

— У меня нос честный. На враньё реагирует, как на тухлую рыбу.

Аптекарша покраснела и начала торопливо убирать «морской комплекс» под прилавок.

— Вот вы скажите, — повернулась ко мне бабушка, — а правду они хоть когда-нибудь говорят?

— Иногда, — кивнул я. — Когда устают врать. Или когда их записывают на камеру.

Я купил свои витамины (без добавок из моря), и на выходе услышал, как аптекарша кому-то звонила и шептала: «Ко мне приходил тот, который вынюхивает».

Я усмехнулся про себя. Похоже, я уже районная знаменитость. А может, и городская. Осталось только автографы на пачках валерианки раздавать.

Дома Кузя сидел в раковине и делал вид, что его там не было.

— Ты бы знал, что они в аптеках творят, — сказал я, включая чайник.

Кот зевнул, подтянулся и покосился на пакет с витаминами.

— Тебе нельзя. Там кальций. А у тебя зубы и так как у дракона.

Он мяукнул, возможно, это было «и у тебя тоже», и убежал в комнату.

Я налил чай и сел за ноутбук.

Следов Сальникова не прибавилось. Но бабушка сэкономила 842 рубля. И, возможно, сустав.

Не самый плохой день.

Глава 23. Запах блондинки и лака для ногтей.

Так как в интернете ничего нового по Сальникову не находилось я решил отталкиваться от того, что у меня было.

После разговора с женой Сальникова у меня было:

1.Сальников ездил в Париж — минус, я там не был.

2.Жена в это время варила ему борщ — борщ это плюс, но не мой.

3.Калькулятор любви — подозрительно.

4.Квитанция из химчистки — проверено.

5.Блондинка из приёмной, с которой сбежал Сальников (неточно) — бинго.

Я начал с фото в корпоративном календаре партии. На ноябрьской странице была секретарь в обнимку с принтером. Белокурая, с улыбкой «ещё один день без штрафа за опоздание». Подпись: Оксана Воробьёва, административный фронт.

Дальше было проще. В соцсетях она значилась как @OksankaKiss777 и постила котиков и грустные цитаты на фоне латте. Последнее: «Ну вот и всё» под фото кота, сидящего в чемодане. Ни слова о работе, но 42 лайка и комментарий: «Держись, солнце, всё будет».

Я задумался. Чемодан. Кот. Грустная подпись.

Не свидетельствует ли это о побеге?

Может, они и правда вместе? Сальников, секретарша и кот — тропическое трио на пляже Бали?

Но нет. Я всмотрелся в морду кота. Он выглядел не как беглец, а как заложник. Уши назад, взгляд как у депутата на комиссии.

Пахло не заграницей, а паникой и пролетевшем мимо тапком. Значит, осталась.

Теперь надо было найти адрес.

Прямо писать в личку: «Привет, это мужчина с носом. Где ты живёшь?» звучит как подводка к допросу или к свиданию. Обе перспективы были мне не по вкусу. Я решил действовать по старинке, через быт и слежку.

Начал с геометок. Нашёл сторис, где кот (тот же, недовольный) сидит на подоконнике с видом на детскую площадку с ярко-жёлтой горкой и криво привинченными качелями.

Сохранил кадр, увеличил и по запаху определил: восточная сторона города, где воняет котлетами из столовой и мазутом из ТЭЦ. Район выяснился.

Дальше ещё проще. Пробежался по комментаторам. Среди них @MashkaNails1993, которая упомянула: «Подруга ты моя дорогая, скучаю». Перешёл на Машку. Она в шапке профиля указала: «Мастер ногтевого дизайна. Работаю на Свердлова 24, каб. 17». Ну я и поехал туда.

Но сначала, как человек двадцать первого века с носом и смартфоном, открыл карту. Салон действительно существовал, прятался в панельке с аптекой, двумя точками «всё по 49» и магазином, торгующим женскими пальто круглый год. Обычный центр красоты, каких тысячи.

Открыл отзывы.

Первый:

«Очень довольна! Мастер сделала ногти, как у Джей Ло. Муж сразу стал ревновать!»

Пахло ложью, клубничной, сладкой, с примесью липкого энтузиазма и спонсорских бонусов. Я даже услышал в голове голос, не клиента, а самой Машки, читающей это вслух с пафосом диктора.

Второй:

«Не понравилось. Делала педикюр, а вышла как будто со стройки. Зато кофе вкусный».

Правда. Кислая, но честная, как лимон в чае без сахара.

Третий отзыв:

«Лучший салон в районе! Все девочки — волшебницы, особенно М.А.» и куча сердечек.

Запах фальши бил в нос с экрана: карамельный, приторный, написанный по дружбе, если не под угрозой. Так пахнет в комнате, где одновременно горят аромапалочки и фумигатор от тараканов.

Я вдохнул глубже.

Ложь витала между строк, как пар от дешёвой парафиновой ванночки. Это был тот случай, когда отзывы оставляют не чтобы делиться мнением, а чтобы создавать его.

Я засунул телефон в карман и поехал на Свердлова 24, в каб. 17. Над входом в салон красовалась вывеска «Маргарита Люкс», сделанная шрифтом, как на памятниках, только без еловых веточек по бокам.

Я хмыкнул.

Это уже третий салон красоты за последние несколько дней, в который мне приходится соваться. Если так пойдёт и дальше, то придётся оформлять абонемент на маникюр и диплом визажиста. Или хотя бы научиться отличать шеллак от гель-лака.

Я сделал пару вдохов-выдохов для подготовки носа и толкнул дверь, излучая уверенность человека, который точно знает, зачем он пришёл.

Внутри пахло ногтевой пылью, ацетоном и «Романтичной весной» — духами, которые покупают на сдачу после окрашивания.

Я принюхался.

В воздухе витала свежая ложь, свежая как только что продутый фен. Кто-то врал, себе, клиенткам, налоговой. Мне это нравилось.

— Здравствуйте, мне бы к Маше, — сказал я администраторше, которая одновременно красила губы, читала переписку и размешивала сахар в стаканчике.

— А вы по записи? У нас строго по записи. Вчера была драка из-за бровей, так что больше никого вне графика не принимаем.

Я вдохнул. Пахнуло ложью, беспокойством и лёгкой скукой. Значит, шанс есть.

Но прежде чем я успел включить обаяние, в салон ворвалась женщина в красной куртке с капюшоном, похожая на перевёрнутый тюльпан.

— Это что такое?! — закричала она. — Я записывалась на 13:00, а меня перенесли! И это уже второй раз! У меня свидание сегодня, а вы хотите, чтобы он увидел мои ногти.

Она ткнула пальцами, на которых маникюр выглядел как археологическая находка, и сунула администраторше под нос телефон с ярким экраном.

Администраторша продолжала мешать сахар.

— Марина, вы не подтвердили запись.

— Я написала «ок»!

— Вы поставили «ок» на гифку с котом в скафандре. Это не считается подтверждением.

Я краем глаза заметил стикеры с котами, гифку с пингвином и перед ними сообщение: «Может, не успею, но постараюсь». Но не это решило для меня всё.

Я вдохнул глубже.

Запах Марины был насыщенным, как суп-пюре из эмоций: гнев, ванильная сигарета, обида, неуверенность и едва заметный шлейф дешёвой лжи. Такой, что можно спутать с освежителем воздуха в общественном туалете, но я не спутал.

Она врала.

Не по злобе, по привычке. Чтобы сохранить лицо.

— Простите, — сказал я. — Можно вас на минутку?

Обе повернулись ко мне, как если бы я предложил бесплатную лампу для сушки геля.

— Просто уловил нюанс, — я кивнул на телефон. — Вы ведь сначала отменили запись, а потом написали «ок»? Там был котик… в скафандре.

Марина потупилась.

— Ну… да. Но я думала, они поймут.

— А они подумали, что вы передумали. Это замкнутый круг гифок и недопониманий. Может, вы перенесётесь на чуть позже? Всё равно свидание, наверное, к вечеру?

— К семи… — буркнула она.

— Вот и отлично. Успеют. А вы успокоитесь.

Марина смутилась, но отступила.

— Ну… ладно. Только пусть не рисуют мне опять эти ромашки. Я просила френч, а не дачу в июне!

Она прошла в зал. Администраторша пожала плечами и наконец-то посмотрела на меня с интересом.

— Я не клиент. Я двоюродный Маши. Мне надо передать ей кое-что, — придав голосу как можно больше уверенности сказал я, затем покосился на висящий рядом плакат с рекламой гель-лака и добавил:

— Вопрос семейного характера.

Кабинет был мал, как совесть у тех, кто пишет отзывы. Машка оказалась яркой, футболка с блёстками, татуировка «вдохновение» на ключице, маникюр в стиле «каждый ноготь — свой мир».

Она дорисовывала фламинго на ногте клиентки, которая дышала реже, чем скульптура.

— Маша? — осторожно начал я.

— Не сейчас, у меня клюв, — сказала она, не отрываясь.

Я вдохнул. Пахло фрезером, клубничным кремом и лёгкой досадой. Никакой лжи, только концентрация.

Я подождал, пока клюв не застыл.

— Скажите… вы ведь подруга Оксаны? Блондинка. Работала раньше у Сальникова.

Маша приподняла бровь, где кто-то аккуратно нарисовал миниатюрный цветок.

— Ну, подруга… можно и так сказать. Вино пили вместе. Брови обсуждали. Иногда жизнь.

— А не подскажете, где она теперь? Я не с ревизией, не волнуйтесь. Просто хочу поговорить.

Я вдохнул снова.

Пахло любопытством, сомнением и остатками кокосового сухого шампуня. Лжи не было, но Маша явно колебалась.

— А чего вы так интересуетесь?

— Да по городу уже шепчутся, будто она с Сальниковым и деньгами партии испарилась. А если она просто уволилась и живёт себе спокойно, то это будет её лучшее алиби. Лучше в халате на диване, чем на билборде с надписью «в розыске».

Маша фыркнула, отложила кисточку и пожала плечами.

— Господи, какая чушь. Сальников был странный, да. Но она? Да она в долг брала на тональный. Куда ей с деньгами? Просто уволилась. Сказала, что всё надоело, и всё. Не исчезала она никуда, просто с работы ушла.

— А адресок не подскажете?

Маша оглянулась и понизила голос:

— Только никому, ладно? А то у нас потом опять сплетни, что я всех сдаю.

— Могила, — уверенно сказал я. — Маникюрная.

— Пушкина, дом шесть, квартира 25.

— Благодарю, Маша. Мир вашему лаку.

На выходе я купил у администратора баночку скраба для рук. Потому что совесть у меня есть. И запах оттуда был приятный — ваниль и немножко надежды.

Квартира оказалась в панельке с подтеками по стенам и ковриком с надписью «Тут живёт счастье». Видимо, счастье съехало. Осталась обувь.

Оксана открыла дверь в штанах с совами и грустным лицом.

— Оксана Воробьёва?

— Зависит от того, кто вы и с какими намереньями. А вы кто?

— Просто человек, у которого много вопросов и один нос.

— Чего?

— Разговор про Сальникова.

Она вздохнула, как человек, которому по ошибке принесли пиццу с ананасом, но он слишком вежлив, чтобы послать.

— Я уже всем все рассказала.

— Это хорошо, — кивнул я. — Значит, расскажете ещё раз. Только не всем, а мне. Я скромный.

Она посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который на детской площадке рассказывает детям про ипотеку.

— Ну заходите, коль пришли.

Внутри пахло котом, «Доместосом» и попытками начать новую жизнь. Я сделал вдох поглубже и поймал нотки несменённого постельного белья, заваренного трижды чая и печальной попытки покраситься самостоятельно. Всё говорило: «человек дома давно и всерьёз».

— Я уже всем всё рассказала, — повторила она. — Он пропал.

— Говорят, вы уволились прямо перед его исчезновением.

— Да. Совпадение. Я не виновата, что у меня нервы не железные. Особенно после того, как он начал разговаривать с кактусом. В коридоре. Каждый день. По имени.

— Как кактус звали?

— Яшка.

Я кивнул. Имя кактусу подходит. Записал в блокнот, на всякий случай. Кактусы иногда важнее, чем кажется.

— Все в партии уверены, что он украл деньги.

— Все так говорят. Но он ведь не был таким. Странный, да. Слишком серьёзный, слишком правильный. Даже галстук не снимал, говорил, мол, «форма дисциплинирует». Но чтобы украсть? Не верю. Он, когда даже воду из кулера брал, всегда просил разрешения у меня.

Я вдохнул и уловил запах обиды, пудры и безнадёжной лояльности. Она не врала. И не знала. Но пахла чем-то незавершённым, как письмо без адреса.

— А у вас с ним?..

— Господи, да вы сговорились? Нет у меня с ним ничего было. Он даже руку не подавал. Говорил, что «рукопожатие это пережиток жестоких времён». Что это вообще значит?

Я пожал плечами.

— Он просто стал… как сказать… замкнутый, — произнесла Оксана. — Раньше ещё шутил, обсуждал новости, а потом как отрезало. Сидел, уставившись в экран, что-то печатал, а если спрашивали, то отмахивался: «Работаю над тем, что имеет значение. Расскажу, когда всё будет готово».

— И не сказал?

— Ага. Только в последний день перед моим увольнением обронил, мол, «если всё пойдёт, как надо, больше не придётся тратить жизнь на эту показуху». Я спросила «На какую показуху?» А он: «Ты же видишь, мы только делаем вид». И ушёл в кабинет.

Я кивнул. Типичный эмоциональный кризис на фоне усталости, возможно, личной неудачи. Или подготовка к исчезновению.

— А потом?

— А потом ничего. Я уволилась. Он вроде даже не заметил. Я тогда подумала: и хорошо. Одним стрессом меньше. А теперь, видите…

Она развела руками.

Я вдохнул. Лёгкий запах пережитой обиды, тревоги, но никакой лжи. Оксана действительно считала его честным. Или хотела считать.

— А он кому-то звонил, с кем-то встречался, ходил куда-то?

— Да много с кем встречался, у него же избирательная кампания была. Встречи с избирателями были. По понедельникам у мэра совещания, по вторникам он в офисе принимал, по четвергам в баню ходил, по субботам на рыбалку ездил. Вы в офис сходите, там вам его график дадут. К Анне Львовне обратитесь.

Я всё записал. Копать не перекопать, но надо будет заняться, всё лучше, чем ждать, пока Сальников сам объявится по видеосвязи с пляжа.

— Если он сбежал, а вы остались, это, кстати, вам на руку. Самое крепкое алиби.

— Да какое там. У меня из алиби только кот и телевизор. Ни свидетелей, ни выгоды. Только увольнение и подозрения.

Она пожала плечами и отвела взгляд.

Я посмотрел на руки. Маникюр не свежий, но не запущенный. Говорит правду, живёт одна, почти не выходит. В воздухе запаха лжи нет, разве что слабый запах вонючего сыра, но я уже знал, что это эхо Сальникова. Ничего она толком не знала. Я понял, что пора уходить.

— Спасибо. Если что-то вспомните — я всегда понюхаю.

Она моргнула. Потом всё-таки улыбнулась.

— Вам бы в рекламу освежителей воздуха.

На улице пахло дождём, ларьком с шаурмой и кошачьими разборками. Я вдохнул глубоко. Да, классический запах расследования: дешёвый, тревожный и немного с привкусом «а зачем ты вообще в это ввязался».

Прошёл мимо детской площадки, где подростки курили в капюшонах. Один из них пах черникой и неуверенностью, второй враньём и энергетиком. Третий вообще не пах, скорее всего, будущий маньяк.

Зашёл в ближайший магазин. Купил кофе, сосиску в тесте и носки. Потому что дома опять один носок исчез. Как Сальников. Только без партийных денег.

Пока жевал сосиску, в голову пришло:

«Если все думают, что он украл, а она думает, что нет то, может, правда где-то посередине?»

Глава 24. Слишком честный ремонт.

С утра я чувствовал себя подозрительно нормально. Настолько нормально, что решил: либо это предвестник чего-то ужасного, либо наконец наступил день отдыха. Часов в девять утра я сварил кофе, вытер Кузе морду (тот зачем-то сновал по подоконнику, не рассчитал прыжок и нырнул в горшок с фикусом, уединяясь с природой) и решил, что пора бы заняться текущими делами. Возможно, даже разобрать шкаф, где хранится не только спортивный костюм, но и надежда, что когда-то я займусь спортом.

Но телефон, как всегда, решил иначе. Звонила Марина Леонидовна с пятого этажа. Голос у неё был встревоженный, не иначе обнаружила призрак покойного мужа у новой плиты.

— Игорь Юрьевич, извините, но у меня тут… ситуация. На кухне. Приходите, понюхаете.

Я, конечно, не был сантехником, но когда тебя просят понюхать трудно отказать. Это почти что признание профессионализма. Или отклонения.

Марина Леонидовна встретила меня в халате и тапках с помпонами. В руках у неё был пульт от кондиционера, а в глазах подозрение.

— Сын заказал ремонт, — сказала она, ведя меня на кухню. — Бригада таджикская, вежливая. Но я им не верю.

На кухне было стерильно, даже слишком. Вся мебель новая, плитка с глянцем, розетки с USB. Но в воздухе ощущалась смесь силикона, дешёвого клея и… вот оно: запах виноватой халтуры с душой. Тот, который идёт от людей, когда они искренне стараются, но всё равно косячат.

Я прошёлся по кухне, задержался у фартука над плитой и понюхал. Там стоял запах поддельного кафеля. Не «паленого», нет, просто тот, что делают в подвале из остатков. А главное там пахло фальшивым согласием. Как если бы кто-то сказал: «Ладно, пусть будет так», хотя знал, что если и будет, то недолго.

— Тут всё держится на соплях и обоях, — сказал я. — Пара недель и плитка поедет волнами, как на море в феврале.

Марина Леонидовна всплеснула руками. Я получил кофе, пирожок с яблоком и обещание упомянуть меня в завещании. Я отказался, но намекнул, что анонимность в моём деле — залог выживания. Особенно после эпизода с просроченными сосисками и соседом на шестом.

Перед тем как вернуться к себе, я всё-таки решил выйти во двор и заодно заглянул в хозяйственный.

Там Нина Павловна, царствие ей за прилавком, раскладывала на витрине лейки и клеёнки с узором «ягоды-2020», который так и не зашёл покупателям.

— Берите скотч армированный, — шепнула она. — По акции. Всё равно лучше, чем депутатов беглых искать, — и сразу же без паузы добавила, — у нас бабушка покупала герметик, говорила, что соседи крадут у неё пар.

Я заинтересовался. Пар красть трудно, но не невозможно, если у тебя с фантазией всё хорошо. Варианты были: труба, дыра в стене, магия. Или просто забвение.

Бабушкой с паром оказалась Зоя Яковлевна, 82 года, любительница сериалов, заговоров и кислых щей. Я поднялся на второй этаж и постучал. За дверью что-то возмутилось, но в итоге отперло.

— Это не я, это они! — сказала Зоя вместо приветствия. — Они поставили вытяжку и теперь у меня всё на кухне уходит. Ничего не кипит!

Я вдохнул. Из квартиры пахло не ложью, а отчаянием. Серьёзным, пожилым, хроническим. Вытяжка действительно могла тянуть, но соседи тут были ни при чём.

Я осмотрел чайник. Он был холодный. Никто ничего не воровал. Просто Зоя Яковлевна забыла его включить.

— Вы чайник включили? — спросил я осторожно.

— А он не щёлкнул, — ответила она с лёгким укором.

Я поправил вилку в розетке. Всё заработало.

— Это, значит, не они? — переспросила она.

— Нет, — сказал я. — Но на всякий случай налейте кипяток в термос. Пусть боятся.

Она заулыбалась. Вручила мне мятную карамель и посоветовала жениться, пока есть обоняние.

Я вышел от неё в лёгкой прострации. По пути встретил соседа Пашу, который держал коробку с надписью «запчасти» и нёс её с выражением, будто в ней расчленёнка. Мы кивнули друг другу с уважением, как два участника подпольного клуба «Мы живы, несмотря ни на что».

На первом этаже у мусорки стоял старый стул с табличкой «заберите, пока не поздно». Я подумал, что он, может быть, неплохой, но Кузя всё равно его обдерёт. Хотя, с другой стороны, я уже не чувствую запаха лака, возможно, это судьба.

День был на удивление продуктивным. Я поймал две бытовые лжи, вылечил одну паранойю и получил пирожок и карамель. И даже ни разу не вспомнил о Сальникове (ну разве, что в хозяйственном). Неплохо для человека без лицензии на детективную деятельность.

Вечером Кузя зарылся в мой свитер и шипел на тень от лампы. А я подумал: а ведь жить можно.

Кстати, о сосисках и соседе с шестого.

Месяц назад я проходил по лестнице, когда из квартиры под номером пятьдесят шесть вышла Изольда Генриховна, а из открытой двери пахнуло чем-то странным: смесь тухлого шпика, бумажного клея и лжи. Я постоял, понюхал и аккуратно заметил Изольде Генриховне:

— У вас, кажется, в холодильнике сосиски умерли и завещали отомстить.

Сказал и пошёл дальше. А зря. Через час по всему подъезду разносились крики, грохот и звук выкидываемого мяса. Потом хлопанье дверью. Изольда уехала к маме. Муж её два месяца со мной не здоровался, а мусор выносил в маске. В лифт заходил боком, как в вагон к врагу.

С тех пор я и зарёкся: не нюхай, если не просят. А если уж понюхал, то молчи, пока не подпишут письменное разрешение с двух сторон.

Глава 25. Партийный приём и запах формалина.

Утро началось с кофе, кошачьего ора и щелчка старого терморегулятора, который отчего-то решил, что за окном февраль. Хотя был самый обычный сентябрь, пусть и с дождём, сыростью и ощущением, что зонт всё равно забудется.

Я сидел на табуретке в кухне и чесал щеку, глядя, как чайник нагревается с той скоростью, с какой я обычно принимаю решения. То есть мучительно.

Сальников, как фигура в шахматах, не двигался, но стоял в центре доски. Все вокруг него куда-то шли, звонили, переживали, а он как был тенью, так и оставался. Смысл искать живого человека, если все уверены, что он либо под землёй, либо за границей? Но я знал, что он ещё пахнет. И запаха смерти там не было. Запах был не самый приятный, но живой. А значит есть шанс.

Я открыл ноутбук. Окно браузера автоматически вывело вчерашние вкладки: рецепт пирога с лисичками и форум рыбаков. Это было сильно не то.

Я ввёл в поиск: «Партия Честного Развития. Официальный сайт». Давно надо было сходить туда. Прямо в офис. Посмотреть, чем они дышат. Может, кто-то, что-то скажет. Или соврёт.

Я всё время откладывал этот визит, не из лени, а из инстинкта самосохранения. От политики, как известно, пахнет плохо. Причём не метафорически, а буквально: я однажды проходил мимо пикета и сутки потом отмывал из носа запах дешёвого пафоса, лака для волос и чего-то, что напоминало прогорклую истину.

А мне свой нос ещё дорог. Но время пришло.

Если хочешь понять, куда подевался депутат, иди туда, где он когда-то делал вид, что работает.

Я надел чистую рубашку, брызнул под воротник тем, что не отпугивает секретарей, и вернулся к экрану.

Сайт был на удивление живым: зелёно-белые цвета, улыбающийся Сальников (старое фото), лозунг «Вперёд к истине и справедливости!» и кнопка «Присоединиться». Я чуть не нажал от скуки. Но вместо этого нашёл адрес: улица Батарейная, дом 11, бизнес-центр «Гармония». Пятый этаж. С 10 до 17.

— А ты куда собрался? — спросила мама, выглядывая из спальни в халате с розовыми фламинго.

— В политику, — ответил я, наливая себе кофе.

— Ну да, конечно. Все идут на работу, а мой страну спасать. В тапках.

— Кто-то же должен, — хмыкнул я. — А то страна сама себя не понюхает.

Бизнес-центр «Гармония» был настолько гармоничным, что от него хотелось зевать. Стекло, металл, охранник с лицом, которое пережило три эпохи пропускного режима. Я представился как «партнёр по информационной безопасности», и он махнул рукой без интереса.

На пятом этаже пахло кофе из автомата, пластиковыми лотками с едой и слегка формалином, как в архиве. Рядом с дверью висел стенд: «Честное развитие — честные лица!» На фото десять человек, один из которых был Сальников. Остальные незнакомцы, среди них одна женщина в ярком брючном костюме и подписью: «Региональный координатор».

Я вошёл.

— Добрый день, — произнёс я, улыбаясь. — Я по вопросу Сальникова.

На ресепшене сидела девушка с платком в цветах партии и длинными ногтями, напоминавшими фрески по мотивам штор из 90-х.

— А, Сальников… — Она помолчала, как будто вспоминала человека, с которым когда-то ходила в детский садик. — Он уволился. Как бы. Технически.

— А не технически?

— А не технически мы просто не знаем, где он. А вы кто, простите? — уточнила она, чуть наклонив голову, как кот перед неочевидным шумом.

— Я? — Я сделал вид, что это сложный вопрос. — Можно сказать, человек, который хочет понять, куда делись лидер партии, деньги и здравый смысл. По долгу носа.

Я вдохнул. Пахло пудрой, недосказанностью и карамельным леденцом. Не лжёт. Просто не знает. Или делает вид, что не знает.

— Можно с кем-то поговорить? Кто у вас главный?

— Хм… Сейчас. У нас сегодня по графику Анна Львовна. Она у нас куратор региональных инициатив и по совместительству… ну, всё. — Девушка пожала плечами и нажала кнопку на телефоне.

— Анна Львовна? Тут к вам… гость. По Сальникову. С интересом и носом.

Через минуту в коридоре появились каблуки. Звук уверенный, ритмичный, целеустремлённый. Человек шёл не по офису, а по чужим обещаниям.

Анна Львовна была из тех, кого сразу хочется назвать по имени-отчеству. Гладкое каре, чёткие очки, костюм, у которого, казалось, был устав. Лицо не молодое, но вылизанное до блеска. Пахло мятой, деловитостью и лёгкой усталостью от людей вроде меня.

— Добрый день. Анна Львовна Рубцова, координатор. Вы по какому поводу?

— По исчезающему. Сальников. Я ищу тех, кто его знал. И, возможно, знает, куда он делся, кроме как «технически уволился».

— Хм. Это вы тот… нюхач? — Она прищурилась. — Вас упоминали.

— Только в хорошем, надеюсь смысле. А то я обидчивый, как кулер без стаканчиков.

Она не улыбнулась. Но кивнула, признав за мной право на метафоры.

— Пройдёмте. Только без диктофонов и намёков на заговор. У нас сегодня как раз день открытых дверей, но в разумных пределах.

Мы зашли в переговорную. Маленький стол, две кружки с логотипом партии и пирамидка из проспектов на стойке:

«5 причин выбрать нас: честно, разумно, уверенно, вместе, вперёд».

— Слушаю вас, — сказала она, устраиваясь с достоинством, как будто садилась не в пластиковое кресло, а в парламент.

— Всё просто. Сальников исчез. Его ищут. А вместе с ним исчезла некоторая сумма. Достаточно некоторая, чтобы кое-кто занервничал. Но не вы, как я вижу.

Анна Львовна посмотрела на меня спокойно, без паузы. Ни удивления, ни защиты.

— Вы ошибаетесь. Нервничают. Просто молча. Мы не на митинге, мы внутри структуры. Паника это для газет и телеграм-каналов.

— А по-человечески?

— По-человечески досадно. По-организационному неудобно. По-юридически преждевременно.

Я кивнул. От неё пахло холодным кофе, формалином документации и парфюмом, который шёл в комплекте с папкой для совещаний. Лжи не было. Но и правды тоже. Только аккуратно поданная версия, которую не стыдно будет повторить в отчёте.

— И что теперь?

— Ведётся внутренняя проверка. Финансовый отдел работает, отчёты сверяются. Пока ни заявлений, ни подтверждённых цифр. Только отсутствие. И человека, и строки в бюджете.

— А Сальников?

— Что Сальников? — Она сделала паузу. — Был. Работал. Потом просто исчез. Всё.

— Но вы же не верите, что он просто… взял и сбежал с деньгами?

— А я больше ни во что не верю. Мы уже теряли кадры. Теряли идеи. Теряли время. Деньги логичное продолжение.

— А вы его уважали?

Анна Львовна чуть отвела взгляд. Впервые.

— Когда-то да. Потом он стал… не таким. Всё меньше участвовал, всё больше смотрел издалека. Будто уже был не здесь. Может, у него был свой план. Может, его кто-то увёл.

— А если вернётся?

— Вернётся поговорим. А пока работаем. У нас партия, а не следственный комитет.

Я вдохнул. В помещении стоял запах напряжения, канцтоваров и вежливого неприятия. Анна Львовна говорила ровно, но я чувствовал: она всё просчитала. Просто ждала, как ляжет карта.

И если честно, она не удивится никакому раскладу. Ни обвинению, ни оправданию.

— А помощники у Сальникова были? — спросил я, подбираясь к теме сбоку.

— Конечно, один был. Гена. Очень исполнительный. Молчаливый такой, но всё схватывал с полуслова. Сальников ему доверял. Он, кстати, взял отпуск за пару дней до исчезновения.

— Удобно.

— Ну… он сказал, что летит в Турцию. Мол, хочет застать последние тёплые деньки. Мы, конечно, удивились, как раз на носу выборы, а он вдруг сорвался. Сказал, что горящий тур подвернулся. Сальников его отпустил.

Я кивнул. Сальников исчез, секретарша уволилась, Гена взял отпуск, и Турция, может, вовсе не на Средиземном море.

Анна Львовна всё ещё держала в руках папку с бумагами, но, судя по взгляду, мыслями была где-то в области обеда.

Я посмотрел на неё. В её запахе не было лжи. Всё тот же запах кофе, контроля и фоновое напряжение. Не боялась. Или играла в непоколебимость настолько долго, что сама поверила.

— Анна Львовна, а не могли бы вы мне подготовить его график. Где он бывал, с кем встречался.

— Конечно, я попрошу Леночку, она всё сделает.

— Ну что ж. Спасибо. Если вдруг вспомните что-то ещё, то я тот самый, кто не спрашивает вторично. Я просто прихожу, когда запах меня зовёт.

Анна Львовна не улыбнулась, но на секунду прикрыла глаза, смиряясь с тем, что в офисе партии теперь шастает следователь с нюхом.

На выходе я вдохнул глубже. Всё было правильно. Никто не лгал прямо. Но никто и не волновался. А это подозрительнее всего.

Зелено-белая девушка на ресепшене красила губы с таким вниманием, будто за контуром стояла партийная дисциплинарная комиссия. Я подошёл и встал напротив. Она не сразу заметила, красная помада требовала концентрации. Я чуть кашлянул.

— Скажите, Леночка, — начал я, — у Сальникова тут кто-то был… ну, ближе остальных? Я не про объятия в столовой после отпуска, а по-человечески.

— Ну… Гена был помощник, но он сейчас в отпуске. Вячеслав ещё есть. Он вёл с ним один проект. Сейчас спрошу.

Она взяла телефон и набрала внутренний номер.

— Слав, тут к тебе по поводу… ну… по поводу того, кто в отпуск ушёл без обратного билета.

Вячеслав оказался в очках, с волосами, уложенными так, словно ему с утра нравилось всё, кроме собственных прядей. Кабинет открытый, круглый стол, стенд с графиками, пластиковые флажки. Всё дышало кислородом уверенности и лёгкой административной тревожностью.

— Вы кто? — спросил он, усаживаясь напротив и откручивая крышку с бутылки воды.

— Просто ищу Сальникова. У него могло остаться кое-что важное, а я человек с хорошей памятью. И обонянием.

Он вздохнул, как человек, у которого три дедлайна, а вы пришли с четвёртым.

— Тут все его ищут. Сначала журналисты, потом какие-то юристы, полиция, теперь вот вы. Я с ним особо не общался. Работали вместе над его кампанией «Голос улиц». Типа ближе к народу, ближе к проблемам. Я курировал визуал, тексты, пресс-релизы. В основном, всё, что вы видите на наших бордах и в соцсетях это моя работа.

Но иногда он сам что-то подкидывал. Такие идеи… странные, но эффектные.

Он ткнул пальцем за мою спину.

— Вон. Видите? Плакат с козой. Подпись: «Честность не замаскируешь». Вот это его. Я сначала подумал, рофлит. А потом как-то зашло. Люди запомнили.

Я обернулся. На плакате действительно была коза, в солнцезащитных очках и с зелёной лентой на рогах. Фон — луга, подпись — как у стирального порошка с идеологией. Удивительно, но цепляло.

— Он хоть объяснял, почему коза?

— Не-а. Только сказал: «Знаешь, что коза делает, когда её щиплют? Терпит. А потом бодает». И ушёл. У него вообще были фразы как у деревенского философа. Непонятно, где шутка, а где нет.

Я вдохнул. Пахло распечатками на тонкой бумаге и усталостью от многословия. Лжи не было. Просто равнодушие, слегка присыпанное подозрением.

— Он кому-нибудь что-то оставлял? Документы, записки?

— Да бросьте. Тут каждый сам за себя. У нас даже кружки подписаны. Я один раз оставил пачку чая в общем шкафчике и с концами.

Я кивнул.

— А кто-то у вас тут был ближе всех к нему? Кроме Гены. Есть такие?

Вячеслав задумался.

— Может, Оксана была. Но она уволилась. Сказала, нервы. А может, наш технарь, Андрей. Он в серверной сидит. Любит конфиденциальность и шифры. Может, и знал больше.

— Можно к нему?

— Попробуйте, если достучитесь.

Андрей действительно сидел в серверной. Полумрак, гудение, запах металла и запылённого пластика. Он выглянул из-за экрана с видом человека, которого разбудили в цифровом сне.

— Вы кто?

— Можно сказать, старый знакомый Сальникова.

— Так он же… уехал?

— В отпуск. С чемоданом и без обратного билета. С вами он был в хороших отношениях?

Андрей пожал плечами.

— Он иногда заходил. Спрашивал, как шифровать файлы. Интересовался автономными серверами. Перед тем как исчез подарил мне кактус. Сказал поставить около монитора.

— Кактус… — повторил я.

Совпадения продолжались. Я вдохнул. Запах тёплый, масляный, от компьютеров и изоляции. Андрей не лгал. Он и не знал особо.

— Ничего странного не говорил последнее время?

— Нет. Но однажды обронил: «Если всё получится, буду работать без начальства и без галстука». А у него же был пунктик на деловом стиле. Галстук даже дома носил, говорят.

Я кивнул.

Потом поблагодарил, вышел из серверной и снова вдохнул. В коридоре пахло пылью, надеждой и чьим-то ароматизатором «Лесной ручей». Вряд ли настоящий лес, но всё же намёк.

Всё стало ещё понятнее: Сальников действительно уходил. Спокойно, без истерики, без прощаний. Как будто переезжал в другую реальность, где не нужно отчётов, галстуков и даже коллег.

На ресепшене Леночка протянула мне пару листов отпечатанных на принтере. Я поблагодарил и вышел из офиса на улицу. Воздух был мокрый, как нос пса, и пах одновременно всем: листвой, старым асфальтом, шаурмой и неопределённостью.

Хотел пройтись, но через минуту понял, что ноги сами привели к остановке. Привычка она как бывшая: появляется, когда не звали, и мешает жить.

Народу было немного. Тётка с сумкой, в которой что-то возмущённо перекатывалось. Мужик в пиджаке и кроссовках. И девушка лет двадцати, в бежевом пальто и с телефоном на вытянутой руке. Снимала себя. Комментировала голосом диктора с тоном «вы сами виноваты, если это не посмотрите»:

— …и вот, друзья, мы стоим на остановке, потому что общественный транспорт это не просто способ передвижения, это философия. Это близость к народу. Это я.

Я поравнялся с ней аккурат в момент, когда она добавила:

— Ну, а пока лайфхак: если притвориться студентом и сказать, что забыл студенческий, то вы доедете бесплатно! Я так сто раз делала, срабатывает почти всегда!

Я вдохнул.

Запах шёл густой, как осенний туман: карамель от блеска для губ, лёгкий страх, и ядреный, липкий шлейф лжи. Даже не враньё, а контентная фальшь. Тот сорт, где ложь не ради выгоды, а ради лайков.

Я наклонился ближе:

— Девушка, а вы уверены, что хотите это выкладывать?

Она моргнула. Телефон слегка дёрнулся.

— А что не так? Это же просто шутка. Типа сарказм.

— Сарказм не пахнет, — сказал я. — А вот у лжи очень специфическая отдушка. Сейчас вот у вас нотки конфетки «Коровка», обман школьной медсестры и дешёвый контент.

— Э… вы кто вообще?

— Я? Просто человек, который умеет отличить правду от хайпа на запах.

Она убрала телефон, смутилась.

— Ну, может, я один раз так делала…

— Уже ближе к истине. Дальше пойдёт легче. Исповедь в троллейбусе это новый жанр, говорят.

Подъехал автобус. Она зашла первая, протянула карту.

Мы поехали. Я устроился у окна и достал Леночкины распечатки. Жизнь Сальникова была насыщенной. Я помахал распечатками перед носом, втянул воздух и понял: день прошёл не зря. След Сальникова всё ещё не потерян, а совесть у народа всё ещё где-то глубоко, но встречается. Иногда. В автобусах.

Глава 26. Запах ореха и запоздалого извинения.

Подойдя к своей квартире, я встретил деда Гришу с седьмого этажа.

Он стоял около моей двери и держал в руках тёмную коробку с тиснением «David Sarkisyan, 1987».

— Игорек, а я как раз к тебе, у меня проблема. Но не срочная. Просто... странная.

Я открыл дверь и мы прошли на кухню. Кузя лежал на холодильнике. Услышав нас он открыл один глаз и посмотрел на нас неодобрительно, похоже решил, что мы пришли отобрать у него последнюю миску корма. Потом фыркнул, закрыл глаз и сделал вид, что спит.

Дед Гриша поставил коробку на стол, открыл и показал, что внутри. Пусто. Бархатный ложемент, обтёртый по краям, смотрел на нас так, словно бутылка вылезла сама и ушла по делам.

— Я не пью, сам знаешь, — сказал он. — Эта стояла, как память. Подарок от тестя. Хранил для особого случая.

А сегодня решил пыль протереть, открыть… и вот. Впадина есть, бутылки нет.

— Когда в последний раз заглядывали?

— Весной, может. Или зимой. Не помню. У меня и повода не было.

Я вдохнул. Запаха свежего алкоголя не было. Но в коробке уцелел тонкий след: орех, дуб, чуть ванили. И под ним неуловимый, выцветший запах обмана. Старого, уже почти стершегося.

— Пойдёмте, — сказал я. — Лучше на месте посмотреть. Вдруг бутылка не исчезла, а только затаилась.

— Ну пошли, — кивнул Гриша. — Только ты Кузе скажи, что мы вернёмся. А то будет считать, что он нас выгнал.

Кузя не шелохнулся. Он давно вышел из возраста, когда требовались подтверждения.

Квартира деда Гриши пахла, как и положено квартире деда, хранящего дорогие подарки и старые газеты: мебельным лаком, книгами, чайной заваркой и тенью старого утюга. Запах времени здесь висел густо, особенно в коридоре, чуть пыльный, чуть сладковатый, как яблоки, забытые в шкафу.

Мы вошли в комнату. Гришин книжный шкаф стоял у стены, монументальный, с плотно упрятанными томами «Истории КПСС» и энциклопедией в 12 томах, которой он никогда не пользовался. Именно здесь и хранилась коробка.

— Вот тут она стояла, — показал он на полку. — Между энциклопедией и томами про Павлика Морозова. Я её туда ещё сам лично ставил.

Я подошёл ближе, вдохнул.

Пахло древесиной, бумажной пылью и... коньяком. Но не свежим, остаточным, как эхо.

И, главное, был ещё один запах, тонкий, чужой. Лосьон. Современный. Молодой.

Что-то среднее между гелем для душа с цитрусом и дешёвым одеколоном из спортклуба.

— Внук здесь бывал?

— Ну, да. Артём. Иногда заходит. Один. Неделю у меня как-то жил в апреле, с девушкой поругался. Я ему диван стелил. Он тихий, книжки листал.

Я вдохнул снова, в районе дивана, возле стены.

Да. Там тоже остался этот же лосьон. С примесью... чего-то сладкого, на кончике воспоминания.

И ещё лёгкий запах вины, что-то, что можно назвать семейным стыдом.

— Он не интересовался коробкой?

— Интересовался. Спрашивал, что за марка. Я ему сказал: не для тебя пока. Он только хмыкнул.

— Гриша, — сказал я. — Бутылку забрал Артём. Не вчера, не позавчера, давно. Весной, скорее всего.

Он не удивился. Только сел на стул и кивнул.

— Я думал, конечно, на него. Только надеялся, что ошибаюсь. Он хороший парень, но... бывает, что хорошие тоже берут. Без злобы. Просто берут.

Я не спорил.

Некоторые запахи не нуждаются в подтверждении. Они сами всё говорят.

А старый коньяк, выпитый не тем и не тогда это не преступление. Это просто упущенный повод выпить вместе.

К Артёму я пошёл сам тем же вечером. Он открыл быстро, будто кого-то ждал.

— Дядя Игорь? Привет. Что-то случилось?

— Случилось. Только не сегодня. Где коньяк?

Он застыл. На долю секунды перестал дышать, и в этот момент воздух вокруг него чуть потемнел, как если бы испугался вместе с ним.

— Это было... давно, — сказал он. — Весной, вроде. Я тогда поссорился с Леной. Пришёл к деду. Ночевал у него несколько дней. А эту коробку я давно у него видел. Подумал: ну, не пьёт же. Стоит себе и стоит. Я не хотел воровать, просто взял.

Потом мы с Леной помирились. И бутылку открыли. Выпили немного. А потом ещё немного. Так всё и ушло.

— Почему не сказал?

— Думал, не заметит. Он же туда не лезет. А потом… стало поздно говорить. Я хотел купить такую же, но не нашёл. В интернете только картинки. А коробку оставил. Думал, если молчать, то как будто и не было.

Я смотрел на него, взрослого, в чистой футболке, с вросшей привычкой оправдываться молчанием. Он не выглядел виноватым. Он выглядел уставшим от того, что вина всё ещё рядом.

— Он заметил, — сказал я. — Сегодня.

Артём опустил глаза.

— Я куплю что-нибудь. Не то, конечно… но постараюсь.

Через два дня он пришёл ко мне. В руках держал плотный пакет из «Винлаб». Внутри звякнуло.

— Купил, — сказал он. — Почти двадцать тысяч. Там этикетка, золотая наклейка, даже брошюра. Конечно, не «Саркисян». Но… хоть как-то.

Он помолчал, поёрзал.

— Только вот не знаю, как сказать. Не про бутылку. Про всё остальное.

Я смотрел на него и думал, как сложно порой даётся простое: подойти, признать, и не оправдываться. Особенно в семье. Особенно, когда стыд вроде бы прошёл, а осадок остался.

— Просто скажи, что сожалеешь, — ответил я. — Без фокусов. Он поймёт.

Артём кивнул. Неуверенно, но по-настоящему. Иногда прощение начинается не с того, что ты говоришь, а с того, что перестаёшь прятаться.

Прошло пару дней. Я возвращался из магазина, в одной руке был хлеб, в другой мятая газета, которой меня зачем-то наградили на кассе. У подъезда сидел дед Гриша. На лавке, как всегда, аккуратно, в своей куртке с застёжкой до подбородка, с видом человека, который давно всё понял и теперь просто наблюдает, кто ещё догадается.

— Игорёк, — кивнул он мне, — а ты был прав. Приходил Артём. Принёс бутылку, не ту, конечно, но дорогую. С коробкой, с бумажкой внутри. Посидел, голову почесал, что-то там говорил. А потом попросил прощения. Я его, конечно, простил.

Он посмотрел в сторону палисадника, где вечно не росли цветы.

— Всё-таки приятно, когда человек сам осознаёт. Без напоминаний. Без скандалов.

Я молча кивнул. Он был прав.

Глава 27. Аромат власти и запах тупика.

Утро началось не с кофе, а с моей ноги в миске кота. Кот, пользуясь моей заторможенностью, решил, что будет дежурить у миски до тех пор, пока туда не упадёт что-нибудь съедобное или хотя бы я.

— Я не Сальников, — буркнул я, оттирая след паштета от пятки. — Я исчезаю только в ванной.

Кузя ответил взглядом чиновника низшего звена: «мне всё равно, кто ты, лишь бы паёк не сократили».

На кухне пахло подгоревшими тостами и недовольством. Мама уже стояла у плиты в своём боевом халате с ромашками и стучала ложкой по сковородке, как по тревожному барабану. Я сел за стол, стараясь занять наименее простреливаемую упрёками позицию.

— Проснулся, — констатировала она, не оборачиваясь. — Безработица, конечно, не лечится сном, но попытки засчитываются.

— Доброе утро, — сказал я, внимая философии поджарки хлеба. — Сегодня тосты с настроением?

— Сегодня яйца. Как твоя жизнь. Варёные. В крутую. Без перспектив.

На тарелке передо мной легли с запахом дежа-вю два яйца и кусок хлеба, как в тюремной драме, где я пожизненно осуждённый. Чай крепкий, как мамина любовь, и горький, как собственная биография.

— Я вот тут подумала, — продолжила она, усаживаясь напротив. — Ты же когда-то был учителем. С высшим образованием, между прочим. В пиджаке ходил. А теперь посмотри на себя. В халате, с котом и с ногой в паштете.

— Это было один раз. И это был не мой паштет.

— Всё равно позор, — заключила она.

— Правда, — вставил я.

Кот в это время уже жевал корм с видом победителя. В его жизни было всё: миска, крыша, человек, которого можно будить в шесть утра. В моей только философские яйца и хроническое чувство вины.

— Я ведь не против, Игорёк, — добавила мама тоном, который означал, что она очень даже против. — Но ты не в сериале, ты не следователь, ты не герой. Ты безработный нюхач. И пока ты не пойдёшь понюхать вакансии, будешь есть то, что я готовлю. И слушать.

Я кивнул, как всегда, когда хотел, чтобы разговор закончился.

Когда я вышел на улицу, город встретил меня как обычно: шумом машин, запахом асфальта и намёком на дождь. Осень у нас такая: либо жарко, либо водит за нос. Сегодня второе.

Я шёл в мэрию. Потому что выяснил интересное: по понедельникам Сальников ходил туда на совещания.

То есть, раньше ходил. Теперь не ходит.

Что делает совещание без Сальникова неизвестно. Может, оно стало короче. А может, тише.

На входе меня встретил охранник с душой турникета.

— Без записи нельзя.

— Я по поводу Сальникова.

— Всё равно нельзя.

— А если я нюхаю ложь?

— Тогда тем более нельзя.

Я уже собирался развернуться, но тут… запах.

Мощный. Уверенный. Комплексный.

Ложь была толстая, как начальник отдела.

Запах власти терпкий, со старением в кожаных креслах.

Откаты резкие, с металлическим привкусом.

А дальше пошли ноты сложнее.

Превышение полномочий как перегретая кожа под пиджаком, дешёвый виски и шепот в коридоре.

Закрытие дел по звонку как хлорка в бассейне, где утонул отчёт.

Поддельные подписи как чернила, бумага и испарина, которой пахнет канцелярская паника.

Я усмехнулся.

— Послушайте, — сказал я дежурному. — Я ведь мог бы не про Сальникова спрашивать, а, скажем, про новый тендер на озеленение. Или про странную плитку на тротуарах, что вздулась, как совесть подрядчика.

Дежурный напрягся. Я ощутил, как испуг пахнет горелым пластиком и протухшими обещаниями.

Через минуту мне предложили подождать. Через ещё одну прошелестела рация. А потом:

— Проходите. Только быстро.

Кабинет у мэра был просторный, пах дорогими шторами и нервами. Мэр крепкий, лысоватый, с усами, которые явно прошли три политических режима и остались на плаву.

— Сальников? — переспросил он, когда я представился. — Странный был человек. Последнее время совсем замкнулся. Ходил как будто не на совещания, а на похороны демократии. Всё записывал в блокнотик свой.

— А что записывал?

— Кто его знает. Я туда не заглядывал. Может, меню на неделю, может, расценки.

— Он с кем-то общался, делился?

— Ни с кем. Вообще стал одинокий какой-то. Как флаг в безветренную погоду.

— А как вы думаете, куда он исчез?

Мэр почесал висок, словно пытался нащупать там карту.

— Да кто ж его знает. Вчера с трибуны речь толкал, а сегодня…

Мэр вздохнул. А потом сказал чуть тише, почти неосознанно:

— Хотя… с деньгами любой бы исчез.

Я поднял бровь.

— Простите?

— В смысле, — оживился он, — если бы у человека были деньги — ну, много денег — он бы, наверное, уехал. Ну, отдохнуть. На природу. Или в Финляндию.

Я уловил лёгкий запах стыда, закатанный в шлейф «я тут ни при чём». Он пах как новенький асфальт на городских улицах, красиво, но с асфальтового завода тёщи.

Я ещё немного помолчал, и понял, здесь мне больше делать нечего. Ароматом надежды не пахло.

На крыльце мэрии лил дождь. Естественно. Я был без зонта.

Это соответствовало результату встречи: мокро, прохладно и непонятно зачем.

Зато воздух показался чистым. Но это было обманчиво.

Он просто сменился: вместо чиновничьего зловония и казённой мебели налетел запах города. Ближайшая остановка благоухала общественным туалетом, бензином и мокрой собакой по кличке «А-ну пошел!».

Я вдохнул полной грудью. Я дома.

Зазвонил телефон. Мама.

— Игорёк, ты где шляешься? Я уже борщ сварила, остынет!

— Я в мэрии был.

— И что, взяли на работу?

— Почти. Но потом испугались.

Пауза. Я прямо чувствовал, как по ту сторону трубки звенит молчание и поднимается давление.

— Значит, опять без денег?

— Зато с информацией, — да, я тоже иногда вру.

Борщ, судя по фоновому звуку, уже наливался в тарелку с угрозой.

— Если ты до двух не будешь дома, я всё коту отдам!

Я посмотрел на часы. Было 13:52. Кот, между тем, наверняка уже устроился у двери и подвывал как личный гонг.

По пути домой я заглянул в «Пятёрочку». На входе меня чуть не сбил мужик с корзиной, полной вермишели и детской шампуньки. Видимо, семья живёт по принципу: «либо лапша, либо все лысые».

Когда я вошёл в подъезд, на ступеньках сидел соседский подросток Вадик и ел чипсы, как философ ест бессмысленность.

— Здорово, Игорь Юрьевич, — сказал он, не глядя. — Мама сказала, что вы людей по запаху раскрываете.

— Иногда, — кивнул я.

— А вот скажите: если я говорю, что не курю, — это чувствуется?

Я вдохнул. Пахло дешёвым освежителем, жевательной резинкой и никотином с примесью стыда.

— Чувствуется, — сказал я.

Он кивнул, не удивлённый.

— Ну да. Я ж знал. Только она не нюхач, а всё равно догадалась.

Квартира встретила меня котом, борщом и взглядом матери, который в цивилизованной стране считается оружием.

— Твоя миска там. Пока горячее.

— Спасибо.

— Я добавила укропа. Правда.

Я понюхал. Действительно правда. Укроп. И немного терпения.

Иногда этого вполне достаточно, потому что в остальном день прошёл зря.

Мэрия след тупиковый.

Мэр гладкий и скользкий.

Сальникова по-прежнему нигде нет.

Глава 28. Запах брожения и липовой липы.

Утро не задалось с самого начала. Сначала Кузя свалил со стола кружку, потом в хлебнице не оказалось хлеба, потом исчезла чайная ложка, я нашёл её через полчаса, в ботинке. Видимо, собиралась сбежать от нас с котом.

Я уже собирался идти в булочную за свежими багетами, как раздался звонок.

На экране Раиса Семёновна.

Из тех, кто звонит редко, но всегда с поводом. То трубы гудят, то, как в прошлый раз, «в нашем лифте бомжи спят». Я взял трубку с лёгким опасением.

— Игорь Юрьевич, я мёд купила на рынке. А он… пахнет! Но не мёдом. А как будто… забродил! Или кисель какой-то прокисший! Ведь не может же мёд так пахнуть, правда?

— Забродил?

— Ну да.

— Принесите банку. Разберёмся.

Минут через десять Раиса Семёновна была у меня. В руках пластиковый пакет с банкой янтарной густоты, в глазах смесь тревоги и надежды.

Мы сели на кухне. Кузя спрыгнул со стула, обнюхал пакет, зашипел и ушёл демонстративно, мол, «если это жрать, я пас».

Я открыл банку.

В нос сразу ударило сладкое, но не мёд. Вместо медовых сот и летнего луга кухня наполнилась запахами патоки, подбродившего компота и дешёвой карамели. И где-то на дне лёгкая кислинка, как у перекисшего киселя.

Пчёлы к такому бы даже не подлетели.

— Раиса Семёновна, а вы у кого покупали?

— На рынке нашем, у блондина, такой весёлый, в кепке. Ещё дал попробовать на зубочистке.

— Блондин, говорите… Я его знаю.

Через десять минут я был на рынке.

Блондин действительно стоял у палатки с надписью «Мёд натуральный, не нагретый, от семьи Пчёлкиных с экологически чистой пасеки». На лице честность, на футболке пятно от варенья.

Я подошёл, понюхал воздух. Пахло фруктовым чаем, сиропом и тем же ароматом сладкой подделки. И ещё отчётливо пахло враньём. Тонкий, липкий запах, как в школьной столовке, где компот уже третий день ждёт своего часа.

— Здравствуйте, — сказал я. — Я интересуюсь мёдом. А ещё запахами. Вот скажите, вы уверены, что это настоящая пасека? — и я указал на рекламу Пчёлкиных.

Он моргнул.

— Конечно. У нас всё по-честному. Липа, разнотравье, акация. Даже брусника есть.

— Брусника?

— Ну, то есть… брусничный цвет. Ну вы поняли.

Я достал банку Раисы Семёновны.

— Вот ваш. Что скажете?

Он понюхал, и на мгновение его лицо покрылось лёгким потом.

— Э-э… это, наверное, со старой партии. Партнёр заливал, я не проверял. Мы с ним уже расстались. Я теперь сам всё делаю. На совесть.

— Чью совесть?

— Ну... Свою. Я ж теперь честно!

Я кивнул.

— Хорошо. Только вот Раиса Семёновна теперь пчёлам не верит. А Кузя — это мой кот — вообще вас проклял. У него обоняние лучше, чем у меня.

Он потупился.

— Я… могу вернуть деньги. И дать банку нормального. У меня есть одна. Из настоящего улья. С липой, настоящей.

— Давайте. Только без брусники.

Он вынул банку из-под стола, запечатанную, с восковыми каплями. Я открыл, понюхал. Да. Это был настоящий мёд. Пахло ульем, воском, летом. И никакой кислинки.

Вечером я снова сидел на кухне. Кузя дремал на табуретке, уткнувшись носом в хвост.

На столе стояла половина банки настоящего мёда, подарок от Раисы Семёновны.

Раиса Семёновна позвонила уже трижды. Сначала поблагодарить, потом уточнить, можно ли хранить мёд в холодильнике, а третий раз чтобы просто повторить: «Ну вот, теперь точно мёд».

Я кивнул сам себе.

Подделывать еду это не новость.

Люди фальсифицируют мёд, любовь, дипломы, даже собственные воспоминания.

Всё, что можно выставить на витрину, рано или поздно кто-нибудь обмажет сиропом и продаст как липу.

Но обоняние штука упрямая.

Нос не спорит, не оправдывается, не врёт.

Он просто сообщает: это не то.

Даже если на этикетке написано другое. Даже если продавец улыбается.

Я сделал глоток чая.

Мёд добавлять не стал.

Иногда достаточно просто знать, что он настоящий.

Глава 29. Запах неоправдавшихся надежд.

Утро началось с кота на плите. Он не жарился и не варился, а просто сидел, грея бок об остывающий чайник, будто тот был последним источником тепла в этой вселенной. Глаза у него были полуприкрыты, а выражение морды философское. Видимо, обдумывал, почему я до сих пор не завёл себе нормальную жизнь.

— Ты бы ещё в мультиварку залез, — пробормотал я, ставя кружку. — Только не включай лапой, как в прошлый раз.

Кот не ответил. Он вообще редко отвечает, молчит в отличие от большинства моих знакомых. Я поставил воду греться и сделал кофе в турке, по старинке.

Передо мной на столе лежал список. Он пах Леночкиным парфюмом и верой в чудо. Восемь адресов, восемь человек. Все те, кто приходил к Сальникову в офис Партии Честного Развития в последний приемный день, перед исчезновением. Я решил пройтись по ним, в надежде, что кто-то из них что-то слышал, видел, чувствовал, запомнил.

Я вышел из подъезда с тем чувством, с каким обычно идут сдавать кровь, вроде и надо, и даже полезно, но мутит заранее.

Двор, как всегда, жил своей жизнью. На скамейке у мусорных баков обсуждали курс доллара и новую соседку из пятого подъезда. Курс ругали, соседку обсуждали более тепло. Я прошел мимо попутно вдыхая знакомые запахи. На мне был мой серый плащ, который при определённом освещении делал меня похожим на героя сериала о безработном детективе. Ветер гнал пакеты по асфальту, природа подыгрывала моей миссии.

Через десять минут я свернул во двор первого адресата. Панельный дом, облупленные подъезды, и тот самый запах, что ни с чем не спутать, кислый, как воспоминание об овощебазе в ноябре. Пенсионер Алексей Васильевич жил на четвёртом этаже. Я уже представлял себе обстановку: телевизор, на котором «вот-вот начнут», плед с оленями, и линолеум, который всё ждал, что его отправят на пенсию.

Я нажал кнопку звонка, одновременно проверяя нос. Он, как обычно, был при мне.

1.Алексей Васильевич, пенсионер

— Был у него. По лифту обращался. Три месяца стоял. Он записал, дал бумажку. Через неделю лифт починили.

— И вы думаете, это он?

— А кто ещё? Там же всё через столицу идёт, а тут раз, и поехал. Только он странный какой-то был. Сказал: «Мы все движемся как в лифте, а потом раз и застряли».

Запах от квартиры: нафталин и кошачий корм. Лжи не было. Только одиночество и старая обида.

2.Вера Михайловна, преподаватель фортепиано

— Кальянная под окном, дети Шопена не слышат. Попросила: «Помогите». Он говорит: «Творчество должно пробиваться сквозь шум». И записал что-то в блокнот. Потом помощница позвонила, сказала, что передали в управу. Кальянная закрылась через неделю.

— Помог?

— Может он, а может и нет. Сказал: «У меня в голове теперь тоже дым как от кальяна».

Запах: кофе, лак, грусть. И немного пепла.

3.Юрий Николаевич, водитель

— Крышку люка сперли. Я чуть не провалился, колесо погнул. Пришёл к нему, он выслушал спокойно, не перебивал. Через два дня люк уже был на месте. И не от ЖКХ, а какие-то частники ставили, без опознавательных знаков.

— И что он вам сказал?

— Сказал: «Иногда город говорит с нами через дыры. Главное услышать».

— Поэтично, — кивнул я.

— Да ну.

Запах: мокрая резина, асфальт после дождя и что-то едва заметное, но тёплое, как кофе на заправке.

4.Марина Сергеевна, домохозяйка

— Мусор не вывозят. Вонь! А он: «Запах перемен». Я чуть его не ударила. Но потом приехали, вывезли всё.

Запах: освежитель, металл, ускользающее.

5.Анатолий Григорьевич, слесарь

— Батареи холодные. Он выслушал, позвонил в ЖЭК. Через неделю верхний стояк прогрелся. Но он сам не пришёл, прислал бумагу. А ещё сказал: «Иногда надо согреть себя изнутри». Я тогда подумал, что философствует. А теперь думаю прощался, что ли.

Запах: металл, пыль, воспоминание.

6.Николай, безработный

— Я просил устроить меня. Он сказал: «Меня бы кто устроил». И дал книжку по бизнесу. Дурацкую, между прочим. Но честно, не обещал ничего. Просто слушал. Первый, кто слушал.

Запах: кофе 3-в-1, кризис и уважение.

7.Сапожниковы, семья

— Газон во дворе весь в грязи. Попросили заборчик. Он пришёл сам с рулеткой. Через неделю поставили новый заборчик. И табличку: «Спасибо, что верите в траву».

Запах: свежий бетон, трава, искренность.

8.Виталий, предприниматель

— Просил поддержки. Бизнес тонет. Он слушал, долго. Потом сказал: «Иногда, чтобы всплыть, надо отпустить якорь». Дал бумагу в центр поддержки. Я не пошёл. Но потом подумал, а он ведь не врал.

Запах: пыль, решимость, тихая правда.

Я пришёл домой уставший, как сапог солдата после маршброска. Поставил чайник, сел и уставился на список. Из восьми человек семи он помог. Не всегда до конца. Иногда странно. Но по-настоящему. Без лжи. Без показухи.

Может, он просто решил сделать всё, что может. А потом уйти, пока ещё не поздно.

Но деньги. Куда делись деньги? И этот постоянный запах вонючего сыра, запах лжи. Где же он врал?

Глава 30. Запах пластика и пиксельной зависимости.

Завтракать вчерашними пельменями это как читать вчерашние новости: вроде всё ещё сытно, но внутри уже чувствуется лёгкий привкус сожаления. Особенно если твой кот решил, что мясо в пельменях его, а всё остальное общее.

Я как раз вынимал пельмени из микроволновки, когда Кузя прыгнул на стол, посмотрел на тарелку, на меня, снова на тарелку и положил хвост ровно посередине, между мною и едой. Своим хвостом он словно подписывал приговор: «Забудь. Это теперь моё».

— Кузя, ты кот, а не налоговая. Почему с утра ты уже проверяешь, что я ем?

Кот не ответил. Он вообще редко отвечал, разве что когда пылесос включался, тогда у него вдруг находилось мнение.

Я подвинул тарелку, а он двинулся вместе с ней, как бронепоезд по рельсам. Это была битва за территорию и ресурсы и я ее проигрывал.

Я только успел отодвинуть Кузю на безопасное для пельменей расстояние, как в дверь позвонили.

— Да-да, иду, — буркнул я и пошел открывать.

На пороге стоял наш участковый. Лицо у него было сосредоточенное, как у человека, которому только что поручили что-то не очень важное, но и не настолько глупое, чтобы отказаться.

— Шевцов, ты дома, — сказал он. — Отлично. У нас тут странный случай. Женщина из соседнего дома, Галина Игоревна, заявила, что у сына телефон отняли. Мальчишка подросток, Савелий. Говорит, что потерял. А она уверена, что отобрали, а он просто боится признаться. Ты бы глянул? У тебя ведь это… нюх.

Он покрутил пальцем в воздухе.

Одновременно с этим из кухни донёсся звук упавшей тарелки.

— Да и тебе, думаю, не влом. А то мы с ней за полчаса друг друга уже утомили.

— Ладно, гляну, — грустно сказал я. — Но только потому, что пельменей уже нет.

В прихожей у Галины Игоревны пахло варёной курицей, гелем для душа и школьной обувью. На полке стояла баночка валерьянки, коробка пластырей и начатая пачка влажных салфеток: всё, что в доме первым идёт в бой, когда кто-то падает с самоката или несёт домой двойку.

— Проходите, — сказала Галина Игоревна. — Он в комнате. Я не знаю, с кем он водится. Телефон хороший был, я копила. А он позавчера приходит и говорит, потерял. Я сразу поняла: врёт. Он теперь всё время в компе сидит, злой, дерганый.

Я вошёл в комнату. Савелий сидел у компьютера, в наушниках, и увлечённо нажимал клавиши. Экран мигал, персонаж стрелял, что-то взрывалось. Парень был сосредоточен до такой степени, что меня заметил не сразу.

Я сделал шаг ближе и вдохнул.

В комнате пахло подростком: чуть потом, чуть дезодорантом с героическим названием, и сильно нагретым пластиком системника. Но поверх всего этого лёгкий, неестественный аромат. Не лжи даже, а повторяющейся отмазки. Запах, как от освежителя в маршрутке, вроде приятный, но знаешь, что скрывает совсем другое.

— Привет, Савелий, — сказал я. — Можно с тобой немного поговорить?

Он снял наушники, глянул исподлобья.

— А вы кто?

— Шевцов. Сосед. И немного… консультант по запутанным делам. Участковый попросил помочь.

— Я уже всё сказал, — пробурчал он. — Телефон пропал. Потерял. Ну и всё.

— Потерял? — Я сел на край кровати. — А если скажу, что пахнет по-другому?

Он резко повернулся. И на секунду в воздухе дёрнулся запах, не сильный, не острый, но очень узнаваемый: когда врал, и знал, что врешь.

— Пахнет? — повторил он. — Типа вы… что, сыщик?

— Не совсем. Просто у меня нос лучше, чем у большинства. Ну так что? Потерял или отобрали?

Он замолчал. Посмотрел в стену, потом вниз.

— Ни то, ни другое. Я его продал, — выдохнул он. — В воскресенье. Мне нужен был скин. В игре. Акция шла. Только день. Потом было бы поздно. Я знал, что мама не даст. А так… ну он же у меня старый был. Я думал, потом как-нибудь скажу. Куплю дешевый, скажу, что нашёл. А она… сразу пошла в полицию. Я не хотел. Просто…

Он замолчал, понурив плечи.

Запах теперь был другим, как после дождя. Когда всё, что могло промокнуть, промокло. А дальше только ждать, пока высохнет.

— А скин хоть крутой? — спросил я.

Он молча кивнул.

Я усмехнулся.

На кухне мать перемешивала суп с такой яростью, что ложка скребла по кастрюле, пыталаясь выцарапать оттуда ответы. Я сел за стол.

— Он ведь не говорит правду, я это чувствую, — вздохнула она. — Замыкается. Что у него там происходит не поймёшь. Говорит потерял телефон, а я думаю может старшеклассники отобрали. А он теперь боится признаться, наверное они ему угрожали.

— Телефон никто не отбирал, — сказал я. — Он сам его продал. За восемь тысяч. В тот день в игре была скидка на редкий скин. Очень нужный, по его мнению.

— Что? — Она положила ложку и уставилась на меня. — Скин? Он… сам?

— Угу. Акция в игре, ограниченное время, всё такое. Сказал, что другого шанса могло не быть. Решил, что без телефона пока обойдётся, а вот в игре надо блистать.

Она долго молчала. Потом села напротив, словно только сейчас поняла, что суп не сбежит.

— А я уже в полиции заявление... Я правда думала, его обидели.

— Он боялся, что вы не поймёте, — сказал я. — Не потому что вы строгая. А потому что для него игра это больше, чем кажется со стороны. Там он не боится. Там у него получается. А здесь всё сложно.

— Что же теперь делать?

— Не ругать, для начала. И не смеяться. Просто... спросите, кто у него в команде. Может, покажет. Главное чтобы он понял, что и вне игры его тоже кто-то слушает.

Я вышел из квартиры. Участковый всё ещё ждал на лестничной клетке, с видом терпеливого пса у двери перед прогулкой.

— Ну чего?

— Закрывай дело. Продал сам. На скин.

— На что?

— Длинная история. Главное, что не украли.

Он кивнул, достал блокнот, что-то черкнул.

— Ладно, Шевцов. Спасибо. Как всегда.

Через неделю Кузя снова пытался захватить мою тарелку. На этот раз с гречкой и котлетой. Я уже готов был сдаться, но тут в дверь постучали.

На пороге стоял Савелий. В руках у него был пакет из магазина электроники.

— Купил мышку, — сказал он. — Старую я сломал. На эту сам заработал. Мама разрешила подработку: я теперь помогаю бабушке по дому, и немного репетиторствую в игре. Платят донатом.

— Честно?

— Честно. А играю теперь по расписанию. Если сильно хочется обсуждаем. А если совсем уж зудит, то бегаю по лестнице. Помогает.

Он ушёл, оставив после себя запах пыльного подъезда и… свежего воздуха. Так пахнут шаги в правильную сторону.

Я вернулся на кухню. Кузя уже ел мою котлету, положив на неё лапу, как на добычу. Гречка была нетронутой.

— Знаешь, Кузя, — сказал я, — некоторым нужно пройти через пиксельную темноту, чтобы нащупать свет. А ты просто наглый.

Он не ответил. Просто прожевал ещё один кусок и даже не предложил мне.

Глава 31. Запах мела и след в учительской.

На этот раз утро началось с того, что я пытался найти второй носок. Первый лежал на спинке дивана и выглядел, как разведчик, вернувшийся с задания. Второй затаился где-то в недрах квартиры, вероятно, в сговоре с пылесосом.

— Всё равно тебя найду, — пообещал я, натягивая серые штаны, которые пережили уже три экономических кризиса.

На кухне меня ждал кот, теперь уже возле микроволновки. Он сидел строго, как проверяющий из Потребнадзора.

— Опоздал на построение, — сказал я, ставя турку на плиту.

Кофе получился тревожный, с запахом горелого сожаления. Завтракать не хотелось, организм, видимо, предчувствовал, что сегодня его будут кормить информацией. Я выпил чашку кофе, обул ботинки, которые начинали скрипеть от обиды, и вышел на улицу. В почтовом ящике было пусто. Даже рекламные газеты нас покинули.

Я шел по улице и путь мой лежал в школу. Нет, я не собирался проситься учителем на полставки. Просто в том графике Сальникова, что дала мне Анна Львовна одним из пунктов было:

«Школа №412. Встреча с учениками. Тема: «Гражданская инициатива глазами завхоза»».

Тема вызывала вопросы. Во-первых, почему глазами завхоза. Во-вторых, почему Сальников. В-третьих, почему я туда иду. Но шёл я уже по школьному двору.

Школа встретила меня запахом детства и пережаренной капусты. Вестибюль напоминал бункер: тусклый свет, кафельная плитка с историей, и охранница с носом и прической как у удода.

— Вы к кому? — спросила она, нацеливая на меня взгляд, как сканер на терминале в метро.

Я достал удостоверение помощника Тарасова и ткнул им в клюв девушке-удоду. Почему-то это показалось мне самым верным решением.

— Я расследую исчезновение депутата Сальникова. Он у вас тут мелькал?

— Мелькал. На первом этаже. В актовом зале. Там у них всё мелькает. Но сейчас там никого нет.

— А где кто-то есть? — поинтересовался я принюхиваясь.

— Идите на второй этаж, в учительскую.

По пути наверх я вдыхал всё, что мог. От туалета на втором этаже тянуло туалетом, сигаретами и тревогой. В раздевалке старой резиной и несбывшимися обещаниями. У кабинета истории чернилами и недосказанностью. Где-то явно был след. Я шёл, как пес в поисках утраченной колбасы.

В учительской сидела женщина с видом человека, который уже три года пьёт чай с кипятком из кулера и считает, что это кофе. Она представилась:

— Лариса Геннадьевна, завуч. Я вела встречу.

— И как он вам?

— Приятный. Странный. Сказал детям, что система как линейка: прямая, но может стать дубинкой.

Я вдыхал: древесина, обгоревший пластик и чуть-чуть правды, как если бы честность нечаянно забылась на подоконнике и высохла.

— А вообще, что он рассказывал на встрече?

— Говорил про ответственность. Про то, что взрослеть это значит брать на себя больше, чем хочется. Дети слушали вполуха, но аплодировали. Он ещё сказал, что у него дома, как в кабинете химии. Только без защиты. Не поняла, честно.

— А завхоз?

— Что завхоз?

— Ну, у вас встреча называлась «Гражданская инициатива глазами завхоза».

— А, — завуч махнула рукой, — это он так пошутил. Сказал: «Самая честная профессия в школе это завхоз. Он всё видит, всё чинит, ничего не обещает». Мы записали как тему. Детям понравилось. Завхозу не очень.

Я кивнул. По запаху чувствовалось: правда. С оттенком канцелярского клея, сухого мыла и конфет, что хранят на «чёрный день» в верхнем ящике стола. Где-то в этом всем был Сальников. Или его след.

— Он ещё в конце встречи сказал: «Если уж делать что-то хорошее, то делай тихо. А если хочешь, чтобы запомнили, положи муху в варенье».

— Что?

— Ну да, странно. Дети смеялись. А один мальчик, Петя, после встречи подошёл ко мне и спросил, а что, если эту «муху» специально кладут? Чтобы отвлечь от того, что в банке вообще не варенье.

Я на секунду задумался. Запах в кабинете был прежний, тепло дерева, немного старого лака, и, будто из глубины шкафа, лёгкий аромат кислых чернил. Никакой лжи. Только попытка вспомнить. Или не забыть.

— И что вы ему ответили?

— Сказала, что иногда люди просто странно шутят. А он сказал: «Шутки взрослых это как таблички на двери. Если читать внимательно, можно понять, куда на самом деле не стоит входить».

Вот тут у меня в носу кольнуло. Резко, как от мела, растёртого по доске, на которой только что что-то важное стёрли.

Я уже собирался поблагодарить завуча и выйти, когда она, вспомнив что-то, остановила меня:

— А ещё… Может, ерунда, но всё же. Когда он уходил, остановился у окна, позвонил кому-то. Я не подслушивала, но слышно было, он не особо шептался.

— И что? — я сразу напряг слух. Иногда важное звучит в самых скучных интонациях.

— Он говорил с кем-то по имени... Гена. Я запомнила, потому, что у меня папа Гена. Он сказал: «Склад на Подгорной надо освободить сегодня». Ещё имя такое упомянул… Жорик. Да, сказал , что Жорик попросил освободить склад. У него чуйка.

Я чуть подался вперёд.

— Чуйка?

— Ну да, у Жорика чуйка и он попросил освободить склад.

— Что-то ещё?

— Потом добавил: «Возьми ключ в офисе, в моём столе. Перевези всё на новое место, там всё уже готово».

— А он выглядел… как? Спешил? Был напряжён?

— Скорее… собран. Не весёлый, но и не испуганный. Знаете, как человек, который уже всё решил. Просто делает шаги по списку.

Я поблагодарил Ларису Геннадьевну, кивнул на прощание и вышел в коридор. Где-то вдалеке звенела перемена. Кто-то тащил глобус. Кто-то спорил, настоящая ли была династия Романовых. Всё было на своих местах. Кроме одного депутата.

Я двинулся в сторону выхода, но не успел пройти и пары шагов, как из-за угла вылетел первый участник драмы, мелкий, лохматый, с портфелем, который явно весил больше него самого. Следом за ним мчался второй, выше, круглее и с таким лицом, будто сейчас кого-то приплюснет к стенке и скажет: «Выворачивай карманы».

— Ты же сам начал! — крикнул лохматый, ныряя за шкаф с мётлами.

— Сам ты начал! Ты первый мне резинкой в глаз попал! — заревел круглый и подскочил, потрясая дневником, как жезлом правосудия.

— А ну, стоять оба, — сказал я, включая подзабытого учителя и делая голос чуть громче, чем надо. Просто у меня это рефлекс, наверное стены школы так действуют.

Пацаны замерли. Даже шкаф перестал скрипеть. Я подошёл ближе и глубоко вдохнул. Первый запах — школьный пластик, немного мела, и густая ложь, как плохой крем в пирожном. Второй — обида, чистая и горячая, с примесью пота и раннего предательства.

— Так, давайте по-честному. Кто первый схватил резинку и кинул в глаз?

— Он! — сказали оба хором, и опять пауза.

Я подошёл к лохматому и вдохнул. Ложь. Причём наглая, даже с оттенком гордости.

Повернулся ко второму. Правда. С примесью унижения.

— Ты первый бросил резинку. Это ты начал, — сказал я тому, кто нёсся впереди. — А ты перестань гоняться за ним.

— А почему вы уверены? — спросил круглый, с подозрением.

— Потому что я нюхаю ложь.

— Чего?

— Это типа как детектор лжи, только без проводов.

Они переглянулись. Первый настороженно. Второй с уважением, которого я от школьников не чувствовал лет пять

— И что теперь? — пискнул лохматый.

— Теперь идите и вместе вытрите мел с подоконника, а потом мир. Или хотя бы перемирие до конца дня.

Они ушли, бурча и пихаясь локтями. Но не дерясь. Я снова вдохнул. Тишина, тепло, и только лёгкий запах взрослости, которая незаметно начинается с момента, когда ты перестаёшь врать хоть самому себе.

Школа выплюнула меня на улицу примерно так же как и пять лет назад, как старый автомат жевательную резинку. На крыльце кто-то пытался зажечь сигарету, прикрываясь дневником, вдалеке пинали пластиковую бутылку. А я шёл к дому пешком, медленно с видом человека, которому случайно выдали фрагмент карты сокровищ. Без компаса, без легенды, но с жирным крестиком.

«Гена, Жорик, Подгорная…»

Ну Гена скорее всего это помощник Сальникова, тот который был в отпуске. В Турции, ага.

Жорик похоже хозяин склада на Подгорной.

«Перевези всё… Всё уже готово…» эхом отдавалось у меня в голове.

Не похоже на бегство. Скорее на запланированное переселение.

Дома я заварил чай. Кот уже сидел на холодильнике, как инспектор по технике безопасности. Вид у него был такой, будто он знает, где Сальников, но молчит принципиально.

Я открыл ноутбук.

Подгорная. Под-гор-на-я. Не самая длинная улица, но с амбициями.

Я вёл себя, как настоящий детектив: гуглил склады.

Склад временного хранения…

Бокс-центр «Подгорная, 11»

ООО «ЛогистикГео». Учредитель — Г.Р. Жораев.

Ну привет, Жорик.

Оказывается быть детективом совсем не сложно.

Я встал, потянулся, кот возмутился и ушёл к микроволновке. Мы с ним снова были на разных сторонах кухни.

Глава 32. Склад с привкусом тишины.

Утро было нормальное, по моим меркам. Кот не вывалился из окна, хлеб не сгорел в тостере, а в чайнике нашлась вода. Значит удача на моей стороне, можно ехать на склад.

Подгорная в реальности оказалась ещё унылее, чем на фотографиях с карт. Переулок, зажатый между магазином шин и автомойкой, уходил вглубь двора, где стояли несколько ангаров. Над воротами красовалась табличка «Склады. Аренда. Охрана».

Меня встретил человек, подходящий под образ «Жорик», даже если бы его звали Альберт Эдмундович. Ростом чуть ниже среднего, лицо широкое, как лопата, с невозмутимым выражением. Волосы коротко острижены, на висках уже седина. Щетина старая, небритая, но не из неряшливости, скорее, из принципа. Живот под футболкой чуть нависал над ремнём, руки крепкие, с мозолями. Говорил он хрипло, немного с акцентом. Запах уверенный, без лжи и фальши.

— Слушаю, — сказал он, не вытаскивая окурок изо рта.

— Я по поводу одного склада. Интересуюсь, кто у вас арендовал бокс пару недель назад. Некий Сальников. Политик.

Жорик едва заметно дёрнулся, как если бы его кольнуло в бедро, но он не среагировал.

— Имён не помню, — хмыкнул он. — Тут кто угодно арендует, понимаешь? Бизнес, ремонт делают, один вообще говорит музей у него, а сам, я вижу, там только резину старую держит.

Но я уже уловил. Когда я произнёс «Сальников», воздух сгустился, как перед дождём. Запах стал плотнее, пошел наш старый знакомый сыр. А ещё старая пыль. Так пахнет место, где кто-то торопливо что-то делал и пытался это замести.

— Я просто посмотреть, — сказал я с безразличием человека, который может уехать прямо сейчас, но может и остаться на день. — Может, бокс возьму у вас в аренду.

— Ну, поглядим, — Жорик развернулся и повёл внутрь.

Мы шли мимо однотипных металлических дверей. Где-то работал вентилятор, где-то был слышен шорох. Всё вполне обычно, но один бокс вдруг отдал в нос тем, чем я и ожидал. Бокс номер 17, с сырным запахом. Ничем не примечательная дверь, такая же, как у всех.

— А этот чей?

— Этот? Свободный. Никто не арендует. Стоит давно пустой.

Говорил он спокойно, но под поверхностью слов снова шевельнулся тот же запах, не дурной, не гнилой. Просто… неуместный. Пыльный.

— Можно посмотреть?

— Конечно, — пожал плечами Жорик. — Пусто там. Хотите — смотрите.

Он отпер дверь. Внутри и правда ничего. Гладкий бетон, пара старых коробок, тишина. Но сырный запах усилился. Запах Сальникова. Он был здесь.

Я прошёлся вдоль стены. За коробками пыль. Под палетой тоже ничего. Только ощущение, что ещё вчера здесь что-то стояло. И кто-то суетился.

— Сказали, давно пустует? — уточнил я.

— Уже недели две точно. Может, больше.

Он не врал. Или врал очень умело. По крайней мере, запах не усиливался. Я поковырял ногой трещину в бетоне — пусто. Потрогал стену — сухая.

— Ладно, спасибо, — сказал я. — Хотелось просто убедиться.

— Если передумаете — аренда недорого. —усмехнулся Жорик.

На улице я выдохнул. Ветер был обычный, городской. Но запах из бокса почему-то не отпускал. Вот же он, совсем рядом, Сальников.

Я уже прошёл мимо ворот, когда всё-таки обернулся. Жорик стоял у стены и что-то говорил по телефону, прижав аппарат плечом. Свободной рукой оживлённо жестикулировал, тыкал пальцем назад, в сторону склада, рисовал в воздухе прямоугольники. Потом показал два пальца как будто уточнял объём, или срок, или цену.

Я постоял пару секунд, раздумывая, не подойти ли ещё раз. Но решил оставить на потом. Пусть думает, что я уехал, так лучше.

Я пошёл прочь от склада, но внутри уже формировалась мысль: если Жорик машет руками, значит, тема ему не чужая. А если запах в пустом боксе говорит больше, чем сам Жорик, значит, я точно пришёл не зря.

Значит, что-то тут хранили. И вывезли в спешке.

Выйдя на более оживленную улицу, я зашел в первый попавшийся мне магазин шаговой доступности, стандартная будка с унылым набором: батон, «Доширак», банка шпрот, и почему-то три вида оливкового масла, как если бы кто-то однажды ошибся в закупке и теперь не может остановиться.

Взял себе кофе «три-в-одном» и пачку печенья, чисто чтобы имитировать пищевую активность. Заодно сел на ступеньки у ларька, сделал глоток и потёр лоб.

Сыр. Опять этот чёртов сыр. Но это хорошо, значит я на правильном пути. И ведь не подкопаешься: формально пустой бокс, на вид ничего подозрительного. Но мой нос говорит, здесь было движение. И оно мне не нравится.

Кофе был мерзкий, с химическим ванильным привкусом, но бодрил. Я достал телефон, открыл карту, нашёл Подгорную. Район в целом не располагал к откровенности, серый, безликий, как бухгалтерия без света. Но теперь здесь остался след.

Записал: бокс №17, Подгорная, Жорик врёт, но без фанатизма. Сальников был. Следы: запах, остатки суеты. Возможная точка перевалки.

Сверху на экране всплыло уведомление: обновление баланса — 68 рублей 40 копеек. Отлично. Надо будет пополнить проездной, а то не дотяну до истины.

Пока допивал остатки кофе, мимо прошёл мужчина с собачкой в курточке. Собачка нюхала всё подряд, тоже вела своё расследование. Мы обменялись взглядами, я и собака. Похоже, она что-то учуяла.

— Не на того ставишь, подруга, — пробормотал я.

И побрёл к остановке.

Глава 33. Запах металла и отсутствующего гаечного ключа.

С утра я собирался на рынок за удлинителем, потому, что старый перегрыз Кузя. Я удивляюсь откуда у него такая тяга к электричеству, возможно он в прошлой жизни был электриком или, что вероятнее, просто наглым. Но на рынок я не попал, а оказался в эпицентре драмы. У гаражей.

— Шевцов, ты ведь с носом, — поймал меня во дворе дядя Коля. — Помоги, беда.

Я думал, опять бензин слил кто-то, или мыши съели проводку. Оказалось всё намного серьёзнее:

— Инструменты. Всё вынесли. Сварку, дрель, головки. Даже уровень забрали. А он у меня цифровой был.

Мы вошли в его бокс. Там пахло старым железом, ветошью и мужским одиночеством. На стене фанера с гвоздями, как рота солдат, только вместо солдат пустые места. Я втянул носом воздух. Запах чужого тела ещё держался. Масло, мазут, лёгкий перегар и… пережаренный лук?

— Замок цел?

— Целехонький. И двери закрыты. Только я иногда и не запираю, тут же все свои.

Это было самонадеянно. Я начал с соседнего, 7-го бокса. Там, как всегда, возился Алексей Степанович. Электрик на пенсии, в засаленной кепке с надписью «Спартак чемпион».

— А, Колян? — поднял он глаза. — Видел вчера Витьку. Всё бегал, как таракан в кипятке. Сказал: “Дядь Лёш, не одолжите сварку?” Я ему: “Ты у Коли спроси.” Он рукой махнул и убежал.

Пахло от него терпко: валидол, чай с ромашкой и старая медная проводка. Ни следа лжи. Только забота и хронический радикулит.

8-й бокс занимал Геннадий Николаевич. Про него говорили, что у него гараж чище, чем у некоторых кухня. Дверь открыта, внутри всё на местах. Виден даже чертёж какой-то полки.

— Инструменты? — переспросил он. — Я когда узнал, что у Коли пропал инструмент, сразу же свой весь пересчитал. Всё на месте. Эх, жалко. Но я ничего не видел. Я после шести из дому ни ногой. Давление.

Запах крепкий: «Шипр», свежий лак и несказанное возмущение. Нет, Геннадий Николаевич не тот, кто станет рыться в чужих инструментах.

9-й был закрыт. Там Игорь, но он сейчас с женой на даче.

А вот и 10-й. Витька.

Открыто. Он копался в багажнике, где уже лежали сварка, ящик с инструментами и уровень с треснутым стеклом.

— Нашлись, — сказал я.

— Я ж не крал. Я… одолжил. Срочно надо было. Жена истерила: уголок в ванной не держится, раковина накренилась, как Титаник. Я у Коли недавно, спрашивал насчёт инструментов, он говорил, что одолжит. А вчера звоню, а у него телефон выключен. Пришел — гараж не закрыт. Так я взял, думал, верну с утра, пока он спит.

— Он не спит. Он уже и прощальное письмо сварке сочиняет.

Я втянул носом воздух. Ложь не пахла. Только стыд, нервный пот и… да, тот самый пережаренный лук. Всё сходится.

Витька повернулся к дяде Коле.

— Прости, дядь Коль. Не подумал. Правда. Всё на месте. Только уровень… ну, он чуть… того.

Коля вздохнул:

— Ладно. Женщины, ремонт… Это беда. Но запоминай, Витя: сварка это как чужая жена. Брать без спроса нельзя. Даже если срочно.

Когда я уже выходил из гаражей, меня догнал дядя Коля:

— Слышь, Шевцов. Спасибо, что разнюхал. А то я уж подумал на самом деле кто-то свой ворует. Было бы совсем грустно.

Я кивнул.

Иногда всё действительно оказывается просто. Люди не злые. Просто у кого-то рука дернулась, у кого-то жена пилит, у кого-то уровень треснул, а у кого-то нюх обострён. У каждого своё.

Глава 34. Аромат Турции и вранья в одном флаконе.

Утро началось с того, что я обнаружил, что в холодильнике нет ни сыра, ни колбасы, ни, прости господи, даже майонеза. Кот посмотрел осуждающе. Пришлось завтракать овсянкой на воде, как будто я чемпион по бегу на десять километров, а не обычный бывший учитель с чуть испорченным нюхом на реальность.

За овсянкой я размышлял о Геннадии, помощнике Сальникова, который якобы улетел в Турцию. Всё слишком вовремя: склад вычищен, Сальников пропал, Гена в отпуске. Турция, конечно, хороша в сентябре, но мне казалось, он ближе к какому-то из супермаркетов «Пятерочка», чем к Средиземному морю.

Адрес Гены раздобыть оказалось несложно. Я позвонил в офис партии, и когда мне ответила Леночка, я представился курьером почтовой службы:

— Здравствуйте, это курьер из «Почта-экспресс», у меня здесь срочная посылка для Геннадия… эээ…, черт, так мелко напечатано…, — я замялся, делая вид что не могу прочитать фамилию.

Леночка с готовностью подсказала:

— Фёдоров?

— Точно, Фёдоров! — воскликнул я, как будто только сейчас разобрал что написано, и добавил по-деловому:

— А можете уточнить его домашний адрес для доставки? У нас тут какая-то каша с улицами, а в системе ничего не отображается.

Леночка засуетилась:

— Сейчас, секунду… Он же вроде в отпуске… Да, вот: улица Тихая, дом 11, квартира 24. Только он, кажется, уехал в Турцию… или не уехал… В общем, вы оставьте, если что, у соседей.

— Обязательно, — сказал я с профессиональной интонацией, словно и на самом деле собирался прямо сейчас мчаться к порогу Геннадия с коробкой счастья.

Повесил трубку и записал адрес.

Тихая, 11. Звучит так, будто там даже преступления совершаются шёпотом.

Поехали проверим.

Я подмигнул коту, и вышел на улицу.

Гена жил в элитном районе.

Новостройка, башня из стекла и штукатурки, домофон с камерой, во дворе клумбы и детская площадка без единого бычка. Подъезд пах новым кафелем и кондиционером.

На этаже было неестественно чисто, здесь пылесосили по расписанию. Дверь квартиры тёмно-серая, с видеоглазком и аккуратной табличкой: Г.Р. Фёдоров.

Я нажал на кнопку. Открыла женщина лет тридцати, ухоженная, в спортивных леггинсах и с идеальной укладкой. За её спиной виднелась современная кухня: белый гарнитур, кофемашина, бутылка красного вина как интерьерный акцент. Запахи: парфюм, кофе, никакой капусты.

— Добрый день, — сказал я. — Простите, я по поводу Геннадия. Он дома?

— Нет. А вы…?

— Старый знакомый. А вы его жена?

— Да.

— Я просто хотел уточнить, правда ли, что он в отпуске? В Турции? — спросил я в лоб. Иногда это полезно, вот так застать человека врасплох.

Она слегка замялась, но улыбка осталась на лице, словно ей так велел тренер по пилатесу.

— Да, уехал. Две недели назад. Один. Говорит, устал, хотел сменить обстановку.

Вот тут запах и пошел. Не кофейный, не парфюм, а лёгкий привкус неуверенной лжи. Тонкий, как пар от утюга. Не тухлый, скорее, нервный. Она не была уверена, что говорит правду. Или не хотела её говорить.

— Один? — переспросил я, чуть подняв бровь. — А почему же вы с ним не поехали?

— Один, да, — кивнула она быстро, чуть слишком быстро. — Просто он давно хотел туда съездить, ещё с весны всё планировал. Взял путёвку в последний момент, такой у него стиль. А я осталась, потому что у меня… эээ… марафон завтра. Беговой. Ну, я же бегаю.

Она скрестила руки на груди, хотя холодно не было. Улыбка по-прежнему держалась, как у витринного манекена: глаза не смеялись.

Запах: смесь косметики, свежесваренного кофе и тлеющей лжи. Не липкой, а продуманной, как если бы она репетировала эту речь.

— А где именно он сейчас, не знаете? Город?

— Эм… Анталья вроде. Или Алания. Я могу посмотреть…

— Нет-нет, не стоит. Просто хотел убедиться, — отозвался я, делая шаг назад. — Если что, передавайте привет. Скажите, Игорь заходил. Он поймёт.

— Конечно, передам, — сказала она с той же вежливой улыбкой, но пальцы уже легли на дверную ручку.

Здесь пахло не Турцией. Пахло прикрытием.

На улице воздух был свежий, будто здание фильтровало весь кислород вручную. Двор идеальный: ровные дорожки, ни соринки, дети на самокатах и охранник в будке, читающий брошюру.

Я шёл к остановке и думал: Гена не в Турции. Он либо рядом, либо где-то совсем не на пляже. А его жена… либо не знает где точно, либо знает, но в любом случае прикрывает. Причём так, как прикрывают не по указанию, а ради человека.

Что ж. Один ушёл в тень. Второй прикрылся отпуском.

А я всё ещё стоял в очереди за истиной. Но, кажется, начал продвигаться.

Глава 35. Аромат капусты и тайна тряпок.

Утро началось с запаха борща и матерного бормотания из кухни. Это означало, что мама пыталась открыть банку, а консервный ключ снова проигрывал в битве с советским стеклом.

— Игорёк, у тебя ж нюх есть? Ну ты понял, да? — сказала она, даже не поворачиваясь. — Там в подвале Людка с пятого говорит вонь стоит. А дворник сказал, что это просто капуста.

— И что? — зевнул я, наливая себе кофе в кружку с логотипом «Кот контролирует всё».

— А то. Людка говорит, что капуста так не пахнет. Ты иди, понюхай. У тебя ж нюх, ну.

Так я оказался на улице, в тапках и с фонариком.

У третьего подъезда стоял наш дворник Коля, сутулый парень в серой куртке с выгоревшей надписью "Gopnik inside" и курил. Вид у него был такой, словно он сам родился в подвале и туда же мечтал уйти.

— А, нюхач пришёл, — хмыкнул он. — Ну, нюхай.

Я спустился в подвал.

Сразу накрыло: спертость, плесень, и что-то неуловимо фальшивое, будто сюда недавно насыпали совести и тут же попытались её спрятать.

Я прошёл вдоль стены, мимо проржавевшей трубы и коробки с битым кафелем, прислушиваясь к носу. У контейнера с бутылками резко дёрнуло влево, туда, где за гнутой решёткой стоял старый шкаф без дверцы.

Там и было оно.

Я подошёл к источнику запаха. Там была куча тряпья, пропитанная чем-то вроде краски, на которую вылили ароматизатор с запахом «Яблоневый сад в аду». Сверху лежал кочан капусты, вернее то, во что он превратился, нечто склизкое и зловонное. Я вдохнул и понял: враньё. Настоящее, липкое.

Запах был намеренно наслоен. Кто-то пытался не столько спрятать вонь, сколько её… создать.

Я посветил фонариком. Под тряпками находился деревянный ящик. Запаха от него не было вообще, что уже было подозрительно. Открыл. Внутри аккуратно сложенная сумка. Вещи. Свежие. И пахнущие старым человеком и мятой.

Среди них был тёплый серый жакет с золотистой пуговицей, две вязаные кофты, аккуратно перевязанные лентой, флакон французских духов, наполовину пустой и футляр с очками.

— Это что? — спросил я, оборачиваясь.

Коля сдул пепел.

— Та откуда я знаю. Наверно, бабка какая оставила. Подумаешь, шмотки. Старая сумка.

Запах снова пошёл волной: на этот раз чеснок и машинное масло. Значит, враньё. Классика от Колиной системы вранья.

— Ага, — сказал я. — Тогда ты, наверное, не знаешь, что Раиса Константиновна жаловалась маме: у неё после ремонта пропали духи, жакет и очки. Всё, что лежало на полке. А ремонт делал её племянник. А племянник это ты.

Коля промолчал. Потом махнул рукой.

— Ладно. Подсунули мне, может. Я что, сторож тут? Да и вообще, зачем мне бабский жакет и кофты?

Коля, скорее всего, просто сгреб всё, что лежало на виду: духи, жакет, очки. Брал не умом, а скоростью.

Ящик я понёс домой. Мама встретила как героя. Даже не пожаловалась на пыль из подвала.

— Ну, нашёл?

— Нашёл. Вонь фальшивая. А под ней бабушкина правда.

— О, красиво сказал, — одобрила она.

По телевизору шли новости:

— …в деле исчезнувшего депутата Сальникова следователи продолжают проверку. Особое внимание уделяется помощнику политика, Геннадию Ф., который за день до исчезновения взял отпуск и, по неподтверждённой информации, улетел за границу…

Кузя прыгнул ко мне на колени, понюхал штанины и фыркнул. Наверное, от меня всё ещё пахло капустой. Или ложью. Кто их, этих котов, разберёт.

Я почесал затылок.

Геннадий Ф. — это ведь и есть Гена, помощник Сальникова.

Я же был у его жены. Подтвердила: ушёл в отпуск, уехал. Неуклюже, но последовательно прикрывает его.

Ладно. Будем пока держать эту нитку в уме.

Глава 36. Запах пара и честного человека.

С утра всё шло как обычно, чай остывал быстрее мыслей, хлеб крошился, как алиби на допросе, а кот делал вид, что он знает где Сальников, но не скажет из принципа, даже за сосиску.

Я перебирал свои записи. Пункт двадцать девятый: “Четверг — баня”. Подчёркнуто дважды. Красной ручкой. Моей.

— Хм, — сказал я себе. — А ведь действительно. Где человек может быть максимально честным? Правильно, в бане. Там даже ложь запотевает.

Достал телефон, нашёл номер Оксаны Воробьёвой, бывшей секретарши Сальникова, и позвонил. Она ответила с первого гудка, будто ждала звонка от Горгаза, хотя получила от Шевцова.

— Алло?

— Доброе утро, Оксана. Извините за беспокойство, это Шевцов, тот что с носом. Короткий вопрос. Не подскажете, куда Сальников ходил в баню? По четвергам, если не ошибаюсь.

— А… ну да. Он всегда ходил в «Жар-Птицу» на Лесной. У него там даже веник свой был. А что случилось?

— Спасибо, ничего страшного. Проверяю обычный маршрут. Всего доброго.

Я повесил трубку. Всё.

Птичка жареная засветилась на радаре.

Через час я стоял у входа в старенькую, но бодрую баню под названием «Жар-Птица». Название обещало волшебство. А дверь скрипела, как хриплый воробей. Но запах был правильный: древесный дым, мыло, хвоя. Никакого перегара, лизола и мокрых шлёпанцев, все честно.

Внутри было тепло, как в воспоминаниях о юности: скрип лавок, телевизор где-то в углу (вечная передача про рыбалку), и на входе он.

Банщик.

Седоватый, пузатый, в майке с надписью “Паром не испортишь”. Глаза добрые, как у человека, который парит народ уже тридцать лет и сам давно испарился душой.

— Здравствуйте, — сказал я. — Я насчёт одного из ваших завсегдатаев.

— У нас все хорошие, — сказал банщик. — Но если с пристрастием, то уточняйте.

— Сальников. Депутат. Помните?

Банщик сразу кивнул.

— Конечно. Хороший был мужик. Приходил каждую неделю. Чаще один, иногда с другом. Тоже ничего такой. С усами. Кажется, Генка его звал.

— Фёдоров?

— Ну да. Генка. Они вместе иногда заходили, но Сальников больше любил в одиночку сидеть и… ну, как бы это сказать… думать. Он прямо в парной мог философию гнать, представляете?

Я представил. Голый Сальников на верхней полке, с веником в руке и с глазами, в которых пляшет жар философского жара, вещающий о смысле жизни под скрип досок и стоны пенсионеров с соседней полки.

— А вы что-нибудь слышали про его… исчезновение?

— Конечно. Телевизор у нас есть. Говорят, сбежал с деньгами. Но я не верю. Он не был таким. Он человек слова. Говорил тихо, но как-то… по-настоящему. Даже когда про выборы. Представьте, депутат, а звучит как нормальный человек.

Запах в комнате был честный. Пара, эвкалипта, берёзовых веников и слегка перегретого чая. И никакой лжи.

— Спасибо, — сказал я. — Последний вопрос: когда вы его видели в последний раз?

Банщик задумался, потер подбородок, потом указал на старую тетрадь у окошка с надписью “Запись. Мужской зал”. Открыл страницу:

— Вот. Три дня до его исчезновения. В четверг. Приходил. Один. Сидел подольше, чем обычно. Сказал: «Последний раз здесь, наверное». Я тогда ещё пошутил: «Что, в сауну уедете?». А он улыбнулся и сказал: «Можно и так сказать.»

Вот тут запах врезался: переходящий пар от правды к прощанию. Сальников знал, что уходит. И уходил красиво, как настоящий эстет.

Я поблагодарил, купил у него банный крем с запахом сосны (потому что скидка и потому что я сентиментальный), и вышел.

На улице хлестнуло холодным ветром.

Возвращаясь домой, я всё думал о том, как, оказывается, легко можно спрятаться в бане. Не в смысле физически, там, между прочим, всё очень открыто, а по жизни. Делай привычный ритуал, улыбайся банщику, посиди на верхней полке с умным видом и все решат, что ты на месте. Что ты никуда не уходишь. А ты уже мысленно в другой точке, например за границей.

Глава 37. Агитпалатка и запах жареной клоунады.

На этот раз утро началось с мамы. Вернее, с её вопроса, который не был вопросом.

— Игорь, сходил бы ты на рынок, — сказала она, стоя в дверях моей комнаты в халате с принтом «Парижские кошки» и с полотенцем на голове и видом воительницы, лично собирающейся захватить Лувр. — Там сегодня камбала свежая. Прямо с корабля. Я на обед пожарю.

Я не то, чтобы был большим фанатом камбалы, но спорить с мамой на голодный желудок, это как бодаться с автоматом по продаже кофе: деньги уйдут, толку ноль, а ещё и кофе недольет.

— Ладно, — сказал я, вставая. — Только если она опять будет «прямо с корабля», как та, что две недели назад, я куплю шпроты и не моргну.

— Только не в масле! — крикнула она вдогонку. — У нас печень!

Выхожу я, значит, во двор. Погода, ни рыба, ни мясо, хотя рыбой уже отовсюду тянет. Наверное, потому что баба Валя с первого этажа с утра варит свою знаменитую уху из того, что «само приплыло». А приплывает к ней всё, кроме рыбы: вонючие слухи, жалобы соседок и ветер с рынка.

Я решил пройти через парк, там короче, и иногда можно встретить белку, которая смотрит так, будто она единственное существо в этом районе, которое тебя действительно понимает. Белку не встретил. Зато встретил палатку.

Бело-зелёный шалаш, вокруг парни в жилетках, коробки, скотч, рекламные плакаты. Словно кто-то пытался открыть секцию карате и детский театр одновременно, но без сценария.

На палатке красовалась надпись:

«Партия Честного Развития — Справедливость и Чистые Совесть!»

С грамматикой там, как и с совестью, были проблемы. Хотя, возможно они хотели написать чистые руки, но в последний момент передумали.

Я остановился. Один из активистов, не самый опрятный на вид парень с нарисованными усами и разноцветными шнурками, как раз в этот момент бросал в урну пухлую пачку свеженапечатанных листовок.

— Простите, — сказал я. — А что это вы так сразу… макулатурите?

Он пожал плечами.

— Так Сальников же сбежал. Всё разворовал и удрал. Партия в шоке. Мы теперь под другим брендом работаем. Пока название подбираем. «Граждане за экологичное завтра» или «Светлое Будущее — не только для всех». Ещё не решили.

— А для кого ещё? — поинтересовался я.

— Решим потом, — он отмахнулся.

Я, конечно, взял из урны одну листовку. И точно: посередине Сальников, в костюме с сияющей улыбкой, держит в руках маленького козлёнка и флаг. Подпись: «Народный кандидат. Наш человек!».

Я глубоко вдохнул.

Запах сырной лжи был как плесневелый грим с фестиваля самодеятельности: старый, тяжёлый, облезлый. И поверх острый душок дешёвого театрального клея и обиды. Такой аромат, вонь одеколона, который носят только те, кто надеется, что пахнут «загадкой», а на деле «закусь после бани».

— А куда сбежал-то? — спросил я, продолжая нюхать листовку, как сомелье пробку.

— В цирк, — уверенно сказал активист, глядя куда-то мимо меня. — В наш, городской. Там теперь выступает. С клоунами. Говорят, на велике катается по арене, как ни в чём и не бывало.

Я уже хотел представить себе, как прихожу в цирк, хватаю Сальникова за рыжий парик, тащу его через весь город и предъявляю его Тарасову со словами «Алле-оп!», но тут мне в нос ударил нехороший запах.

Враньё было такое густое, что даже воробей на урне чихнул. Я внутренне зафиксировал: воняет жаждой мести, разбавленной обидой и раздавленным румяным гримом.

— Вы, простите, кем ему были?

— Я? — он расправил плечи. — Его ближайшим соратником. Идейным! Я вдохновлялся. Писал речи, рисовал баннеры. А он взял и предал. Нас всех. Меня лично. А теперь, как ни в чём не бывало, жонглирует арбузами!

Подошёл другой активист, бородатый мужик с кофейным стаканчиком и фингалом.

— Эй, Витёк, ты опять эту свою цирковую чушь несёшь? Хватит уже. Напарнику твоему номер отдали, не тебе — вот ты и бесишься, — потом он повернулся ко мне и добавил: — Клоун бывший, выперли из цирка, вот он и злится.

— Да ты не понимаешь! — взвился первый. — Он украл мою идею с козлёнком!

Запах жалоб теперь был с примесью валерьянки и прогорклого маргарина. Бывший клоун. Ну конечно. Грим, злоба, фантазии и цирк, прямо детектор вранья можно не включать, достаточно носа.

Я кивнул, поблагодарил за цирковую версию исчезновения Сальникова и двинулся дальше, к рынку. Там, по крайней мере, врут с прайсом, а не из мести.

У рыбного прилавка стояла тётка в косынке и с лицом, будто она лично пережила три шторма и два абордажа.

— Камбала? — спросил я. — Свежая?

— Как ваша совесть, милок, — ответила она. — Сегодня утром привезли. Ещё икра плещется.

Я вдохнул и понял: её совесть была не то чтобы чистая, а скорее… слегка просоленная и забытая в холодильнике.

— А пахнет как будто неделю в портфеле лежала, — сказал я.

— Так у вас, мужчин, всё пахнет! — парировала она. — А камбала это тонкая рыба. У неё характер. Если не нравится, вон судака возьмите. Он вообще без эмоций.

Я всё же взял камбалу, на зло себе, в угоду маме.

— Заверните в два пакета, пожалуйста. Чтобы не окуривать весь подъезд своей «тонкой рыбой».

— Конечно, золотко. У нас тут всё культурно. Не то что вон у мясников, там и сало, и разговоры сальные.

Дома мама уже встречала меня на кухне, как шеф-повар на проверке Мишлена.

— Камбала? Где? Дай посмотреть. — Она развернула пакет. — Ой, ну и… ничего себе. С глазами. Молодец, Игорь. Прямо свежесть чувствуется.

— Это потому что я её нюхал, как эксперт, — буркнул я, ставя сумку. — И боролся за неё. Там ещё активист один в цирк собрался, говорит, Сальников арбузами жонглирует.

— Ну тебя с твоим Сальниковым, совсем ты на своей партии свихнулся, — отрезала мать. — А мне камбалу не передержи. Ты её не нюхай, ты её почисти. Заодно узнаешь, что такое настоящая преданность партии.

Я вздохнул и пошёл за ножом.

Глава 38. Плёнка и плотва.

Утро началось с желания пожить. Желание это проявилось в форме бутерброда. Конкретнее чая с бутербродом с маслом и, желательно, с хлебом. В холодильнике было масло, чайник был, даже нож был. А хлеба не было.

Кот, сидящий на подоконнике, посмотрел на меня, как на человека, потерявшего смысл существования. Он прав.

— Ладно, — сказал я вслух. — Без хлеба не жизнь. Одеваемся.

Я натянул джинсы и куртку, которые сами себя нести уже давно устали, и полез в карман за ключами. Вместе с ключами достал какую-то бумажку. Обрывок. Сломанная память. Я прищурился.

Отправитель: ООО «ПлотВа…»

Получатель: Сальник…

Наименование: плен…

Я выдохнул. Совсем забыл. Это из шкафчика Сальникова в спортклубе. Я тогда его в карман положил, типа «потом разберусь», а потом не разобрался. Классика жанра: следовательская забывчивость, сезонная.

Я сунул бумажку обратно и пошёл в булочную.

Булочная встретила меня ароматом сдобы, недовольства и свежих ценников. За прилавком стояла продавщица Люда, женщина с причёской «вчера был ветер» и голосом, способным пробить ухо даже в наушниках.

— Батон! — сказала она, не спрашивая.

— Батон, — согласился я, почувствовав себя частью вселенной.

— Мелочь есть?

Я полез в карман. Бумажка опять вылезла. Люда косо глянула.

— Это не купюра, если что.

— Не факт, — сказал я. — Некоторые документы стоят дороже денег.

Я отдал мелочь, получил батон и вышел с ощущением, что совершаю поступок. Кузя уже ждал у двери. Он всё знал.

Я заварил чай, нарезал батон, положил масло. Бутерброд был настолько прост, что ему не хватало только вырезки из газеты под него. Я ел, как человек, который помнит вкус детства и цену муки.

Потом взял обрывок, положил на стол, открыл ноутбук.

Вбил: ООО ПлотВа.

— Ну-ка, Плотва, выведи меня к берегу…

Результат: ничего.

ООО «ПлотВа» не существует. Рыбка ушла.

Зато вылезло ООО «ПлотВак» — компания по производству упаковки. Адрес: промышленная зона, проспект Фрезеровщиков, дом 9, офис на втором этаже. Я записал. Допил чай. Кузя посмотрел осуждающе, я не предложил ему бутерброд. Впрочем, он всё равно ел бы только масло.

Контора «ПлотВак» выглядела как типичная офисная упаковка: стеклянные двери, жёлтый линолеум, кулер с тёплой водой и секретарь с маникюром, которому позавидовал бы мрамор.

— Я по вопросу одной накладной, — сказал я. — Отправитель — вы, получатель — Сальников.

— У нас всё через 1С, — сказала секретарь, не отрываясь от ногтя. — Вы кто?

— Шевцов. Почти детектив. И я чую, что у вас тут левизна по складу гуляет.

Она медленно подняла глаза. Я вдохнул.

Пахло… неровно. Немного растворителя, немного порошка для мытья полов и слабый-слабый запах страха, спрятанного в лакированную самоуверенность. А ещё запах сожжённых накладных был тут не метафора, где-то в урне догорала бухгалтерия.

— Подождите, я позову Юру.

Юра оказался менеджером, который сначала делал вид, что он ничего не знает, потом, что всё знает, но ничего сказать не может, потом, что готов всё сказать, но внезапно забыл, потом, что у него обед, а в конце сдался.

— Вот, — он протянул мне свежераспечатанную накладную, — мы действительно отгружали 35 метров плёнки и вакууматор.

— Продуктовый?

— Упаковочный. Последняя, очень удачная модель. Для мяса, рыбы, все что угодно можно упаковать.

— И куда доставили?

— Склад… Подгорная, 11.

Я чуть не рассмеялся.

— Серьёзно? Подгорная, 11? Да я там уже был. Там пыль и тараканы.

— Ну, вот.

Юра развел руками так, будто он ни при чём.

Дома я сделал себе ещё один бутерброд. Кот получил уголок с маслом. Мы сидели как два следователя, глядящие в пропасть.

След снова вёл в никуда. Плёнка, вакууматор, склад, всё исчезло, как совесть на выборах.

Я выдохнул, глядя в окно.

Где-то там, в городе, ходил человек, который всё это знал. Может, он ел сейчас бутерброд. Может, не только с маслом.

А может, ему просто надо было всё хорошенько упаковать.

Мои размышления прервал телефонный звонок.

— Игорь? Это ты? Это Лёха! Лёха Шумилов, 10 "Б"! Помнишь?

Я помнил. Рыжий, вечно с пластырем на подбородке и планом побега с контрольной. Нас в школе звали «Шум и Шеф». Он был Шум, громкий, хаотичный, как перемена между уроками, я Шеф. Потому что Шевцов, потому что с выражением лица, как у завуча. И потому что у меня всегда были ответы.

Меня это прозвище тогда забавляло. Сейчас не очень. Тогда я командовал шпаргалками и знал, кто с кем встречается в соседнем классе. А теперь нюхаю чужую ложь за батон с маслом и паштет для кота. Такой себе Шеф. На общественных началах.

— Лёха, — сказал я. — Приятно. Что-то случилось? Или просто поностальгировать?

— Не-не, слушай… У тебя же нюх, говорили? Ну, как у собаки, только ты человек.

— Благодарю, — сказал я. — Начало как у комплимента, финал как у ветеринара. Что у тебя конкретно?

— У меня магазин. Продукты, ну, такой… «Лавка на углу». Мы с компаньоном вдвоем открыли. Скинулись, арендуем, всё нормально. Только вот… — он понизил голос, как будто даже в трубке боялся, — мне кажется, он меня дурит. С деньгами.

— Ты в бухгалтерию загляни.

— Заглядывал. Там всё ровно. А вот когда переучет делаем, у нас постоянно недостача. Причём ощутимая.

— Сколько?

— Ну… тысяч пятнадцать, бывает, двадцать. И каждый раз мы с Пашкой её делим. Типа, вместе работаем, вместе и разгребаем. Он никогда не спорит, не удивляется. Просто говорит: «Ну, бывает». А я верю. Но внутри всё скребёт.

— Ты хочешь, чтобы я… понюхал?

— Ну да. Как бы… ты поймёшь, он врёт или нет. Мне уже самому тошно. Я ему как брат, а он… Приезжай?

Я вздохнул, посмотрел на кота. Кот одобрительно моргнул. Мол, иди, нюхай. Заодно купи мне паштета.

— Еду, — сказал я.

Магазин «Лавка на углу» располагался не на углу, а между аптекой и парикмахерской.

Я устроился у аптеки. Вид на вход в магазин как на сцену.

Первые полчаса не было ничего подозрительного. Потом появился мужик в кепке. Пашка узнал его с порога, махнул рукой. Клиент подошёл, дал купюру, получил блок сигарет.

Ни одного звука от кассы. Ни «пик», ни «дзынь».

Пашка сунул деньги в карман. Сдачи не было, видимо, сумма была без сдачи.

Через полчаса такая же история с женщиной. Те же движения. Без чека, без пробития. Только обмен: деньги — товар.

Я выждал ещё немного. Потом зашёл. Как клиент.

Внутри был лёгкий запах остывшей курицы-гриль, резиновых перчаток и пола, вымытого дешевым моющим средством. На полках стандартный набор: хлеб, молоко, консервы, сигареты. Клиентов в зале как раз не было. Я молча взял корзинку, прошелся, понюхал банан. Пашка смотрел настороженно, но приветливо.

— Что-то конкретное ищете? — спросил он.

Я кивнул и сделал вид, что думаю. На самом деле я нюхал. Запах от Пашки сложный. Основной фон: дезодорант с запахом лайма и попытки скрыть пот. Но под этим лёгкий, тревожный след: враньё. Причём свежее, как батон с утра в булочной.

— У вас терминал работает? — спросил я, не глядя.

— Да, конечно, — ответил Пашка. Голос уверенный. А запах нет. На вранье не тянет, но на полуправду вполне. Терминал, может, и работает, но чеки не все проходят.

— А вот мужчина у вас был минут сорок назад. Сигареты взял. Без чека?

— Это… Это был возврат. Он утром купил, сейчас вернул, взял другое. Без проблем. Бывает.

Я вдохнул.

Запах лжи у Пашки усилился.

— Странно, — сказал я. — Я вот сижу тут, смотрю. А касса не пикает. А деньги в карман уходят. Удобно.

— А вы вообще кто такой? — напрягся он. — Что за допрос?

Я достал бумажник и молча показал ему удостоверение.

Пашка посмотрел и сразу же весь поник и запах сменился.

Теперь пахло не ложью. А страхом. Пашка понял, что пора потеть всерьёз.

— Не бойся, я не с проверкой, просто иногда помогаю знакомым не быть дураками. И пока вижу, что ты спокойно продаёшь товар мимо кассы. За нал. И без чеков. А потом делишь «недостачу» с тем, кто тебя кормит. Красиво. По-семейному.

Он ничего не ответил. Только медленно опёрся о прилавок.

Глаза вниз, плечи внутрь. Запахло концом смены.

Лёха ждал меня у аптеки.

— Ну?

— Всё просто. Он торгует мимо кассы. За нал. Деньги в карман и домой. А потом, когда вы пересчитываете, «ой, недостача», и ты покрываешь половину того, что он положил себе в карман.

— Гнида… — тихо сказал Лёха. — Я подозревал, но не хотел верить. А теперь всё понятно.

— Вот и решай, что дальше, — сказал я. — По-хорошему, вам надо расходиться. Или ты его выкупаешь, или он тебя. Совместная работа после такого бессмысленна.

— Спасибо, Игорь, — Лёха посмотрел на асфальт, потом снова на меня. — Пойдём, скажу ему прямо. Пусть всё услышит от меня.

Мы вместе вернулись обратно к магазину. Внутри по-прежнему пахло курицей-гриль и моющим средством для пола. Пашка стоял у витрины и делал вид, что расставляет упаковки сока.

— Паш, иди сюда, — сказал Лёха спокойно, без крика. — Поговорить надо.

Я отошёл в сторону, но не слишком далеко. Разговор был тихим, без ругани, но интонации сказали всё. Минут через пять Пашка вышел, хлопнул дверью и ушёл, не оборачиваясь.

Лёха остался за прилавком. Потом достал из-под него полиэтиленовый пакет, положил туда пачку сосисок, банку паштета, хлеб, что-то ещё.

— На, держи. Не деньги, конечно, но хоть как-то. За труды, — протянул он мне пакет.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Кузя обрадуется. Это мой кот. Очень разборчивый в колбасе, между прочим.

Лёха чуть улыбнулся.

— Ну, надеюсь, это одобрит. А тебе спасибо.

— Лучше поздно, чем никогда, — кивнул я.

Мы пожали друг другу руки. Потом я вышел на улицу, с пакетом, который приятно тянул руку, не тяжестью, а тем, что был к месту.

Кузя был доволен. И я на редкость тоже.

Бывают дни, когда ты спас друга от обмана, раскрыл маленькое дело и даже пакет с продуктами кажется наградой.

Сегодня был такой день.

Глава 39. Где рыба, Шевцов?

Ночью мне приснилось, как Сальников и Жорик запаковывают меня в полиэтиленовую плёнку. Делают это молча, методично, как будто в этом был какой-то ритуал. Я не сопротивлялся, скорее удивлялся. Юра из «ПлотВака» стоял рядом с вакууматором, похожим на маленький, но очень целеустремлённый пылесос, и вещал:

— Это, Шевцов, последняя модель. Тяга 9 килопаскалей. Душу вытянет и даже не закашляется.

Отдавать душу вакууматору было жалко и вообще глупо, но Юра уже включил аппарат, и плёнка прильнула ко мне с липкой нежностью. Я хотел закричать, но вакуум уже сжевал мой голос, оставив только глаза и отчаяние.

Проснулся я, как положено, в поту. Холодном, но уверенном. Кот сидел на тумбочке и смотрел на меня сверху вниз, как санитар на пациента, который опять ночью разговаривал с мебелью.

— Спасибо, что не съел, — буркнул я и встал.

На кухне царил вчерашний батон, чайник без воды и масло, у которого заканчивался срок годности. Я заварил чай, достал график Сальникова.

Сегодня суббота.

Согласно графику Сальникова в последнюю субботу перед исчезновением он был на рыбалке.

Так и было записано. Лаконично. Одним словом. Рыбалка.

Никакого адреса.

Я позвонил Оксане. Она ответила сразу.

— Оксана, это Шевцов.

— Вы опять по его маршруту ходите?

— Ага. Сегодня у него рыбалка.

— Тогда вам в яхт-клуб «Дельта».

— У него там лодка была?

— Нет, он этим не интересовался. У него там стул, складной, он на причале его ставил и сидел. Говорил: "На рыбалке главное не ловить, а смотреть, как клюёт. Или не клюёт."

Я допил чай, отставил кружку и пошел одеваться.

Из комнаты выглянула мама, в халате и подозрением в глазах:

— Ты куда это собрался с утра пораньше?

— На рыбалку, — ответил я как ни в чём не бывало.

Не знаю, подумала ли она, что я шучу, или действительно поверила.

Но бровь у неё дёрнулась, а это всегда знак.

Автобус подошёл с характерным чмокающим звуком, словно пытался всосать себя обратно в автопарк. Я сел у окна. Напротив сидели две тётки с сумками, пахнущими одновременно луком, хлоркой и чем-то копчёным. Вероятно, личной жизнью.

Я вдохнул.

Одна солгала кому-то недавно. Было что-то горькое, лаковое, поверх приторного одеколона, как будто съела правду, запивая уксусом.

Вторая наоборот, жила честно. Запах был простой, тёплый: шерсть, немного порошка и пережаренные блинчики.

До «Дельты» автобус не довозил. От остановки пришлось топать мимо коттеджей, заборов и нескольких ухоженных газонов, которые были аккуратнее, чем моя жизнь.

Охранник у ворот посмотрел на меня, как будто я извинялся за бедность. Я сказал:

— В гости. По поводу Сальникова.

Он нахмурился, но вид у меня был такой усталый и правдоподобный, что он только буркнул:

— Проходи. Но без самодеятельности.

Я прошёл, словно меня туда пригласили лично. В яхт-клубе пахло дорогим деревом, лаком и деньгами. Один мужчина в шортах и свитере с якорем делал вид, что разбирается в моторах.

На лавочке сидели двое: один в шортах, второй в куртке «Спортмастер» и оба с пивом в 10 утра. От них пахло смесью вчерашнего и сегодняшнего пива и завтрашней определенностью. Определенно у них и завтра будет пиво.

— Доброе утро, — сказал я. — Мне бы поговорить с директором.

Тот что в шортах молчу ткнул бутылкой в сторону.

Я оглянулся и увидел вигвамоподобный домик из дерева и стекла с надписью «Администрация».

— Спасибо, — поблагодарил я и направился к вигваму. Рядом со входом стоял BMW с номерами, которые скорее не номер, а просьба не проверять.

Я постучал в деревянную дверь.

— Да, да, — раздалось из-за двери.

Я вошёл. Внутри пахло кондиционером, свежей древесиной и парфюмом с претензией на “миллионера без вкуса”. На стене висели снимки яхт, грамоты, фотографии каких-то мужиков в кепках, в шляпах и с удочками.

Навстречу мне вышел сухой мужчина лет пятидесяти в поло с логотипом яхт-клуба. Волосы как у навигатора: аккуратные, но не настоящие.

— Шевцов, обонятельно-аналитический эксперт, —сказал я, протягивая корочку с таким видом, будто за ней скрывается целый отдел.

— Аркадий Дмитриевич, директор.

Аркадий Дмитриевич кивнул с видом человека, который не понял, но решил не уточнять, вдруг и правда эксперт.

— Я по поводу Сальникова, — начал я.

— Ааа, — протянул Аркадий Дмитриевич и в этом «ааа» я унюхал чайно-мятное облегчение. Похоже Аркадий Дмитриевич ждал чего-то другого.

— Сальников... Он был у нас членом клуба. С 2020-го. Очень интеллигентный. Всегда на своей машине. Иногда с водителем, пару раз с охраной. Но вел себя скромно.

— Говорят, он рыбу не ловил?

— Почти не ловил. Сидел с удочкой, смотрел на воду. Рыба тянет, а он не дёргает.

— Почему?

— Говорил, что рыба это как мысль. Клюёт не для того, чтобы её ловили, а чтобы ты понял, что она есть.

Я моргнул.

— Он философствовал?

— Да он за прошлую весну столько наговорил, что мне до сих пор сны снятся. Один раз сказал: «На рыбалке человек ближе к себе, потому что может смотреть часами, как ничто не происходит, и не сходить с ума».

Он прошёлся по кабинету, достал альбом с фотографиями членов клуба.

— Вот, смотрите. Это он на пристани. Видите? Сидит в пиджаке. В сорок градусов. У нас таких больше не было.

Я вдохнул. Пахло деревом, яхтным лаком и свежевычищенным ковролином.

Но где-то в воздухе была едва заметная нота одиночества, та, что остаётся после человека, который приходил, сидел, и уходил, ничего не забрав.

Мы ещё поговорили. Я ушёл с блокнотом, заполненным цитатами, и с чувством, что очередная дверь открылась в коридор без света.

Дома было тихо. Кот ел масло из пачки. Увидев меня, отвернулся от масла и сел на краю стола, с видом обиженного гурмана, чьё искусство дегустации прервали в самый сливочный момент.

Я заварил чай и нарезал батон. Только сел, как вошла мама.

— Рыбу принёс?

— Нет.

— Ну вот, даже рыбу поймать не можешь, — сказала она разочарованно. Прозвучало это как «Когда ты уже найдешь работу».

Я откусил бутерброд. В нём было всё: бессмысленность, надежда и чуть-чуть сливочного масла.

Глава 40. Газета воскресенья.

В воскресенье я проснулся человеком, который не хотел ничего расследовать. Даже сахар в кофе размешал без подозрений. Ни одной теории, ни одной гипотезы, только блаженное покачивание ноги под столом и взгляд в окно, в котором, к моему облегчению, не было ни одного следователя, депутата или политически активного кота.

Кот, кстати, дремал, сложив лапы в позу благословляющего патриарха. С вечера он вылизал все остатки сливочного масла из пачки, и теперь был на жирном подъёме, словно уснул на пятом этаже холестерина.

Я налил себе второй кофе и взял с холодильника старую газету, ту самую, что бесплатно кидают в почтовый ящик. Газета была слегка липкой и засиженной мухами, как будто она и сама прожила нелёгкую жизнь и теперь хотела просто полежать в покое.

Начал листать с конца, там всегда самое интересное. Анекдоты. Мой личный воскресный ритуал. Убедиться, что юмор ещё жив. Прочитал первый анекдот:

— Пап, а почему депутаты такие умные?

— А ты видел хоть одного глупого, который смог спрятаться с миллионами?

Я с десяток секунд смотрел невидящим взглядом в газету, потом перевел взгляд на кота.

Кот даже ухом не повёл.

Я тоже. Только вздохнул. Откуда-то появился запах сыра.

Кроссворд оказался типичным, с подвохами, пустыми клетками и намёками на развод. «Пятилетний период в жизни страны (9 букв)». Написал: бардак. Не подошло, видимо, имелась в виду «пятилетка». Ладно, не сошлись в терминах.

На следующей странице была статья про пенсионеров, которые своими силами отремонтировали подъезд и теперь живут как в раю. С фотографией. На заднем плане этого рая был мусорный бак и мужчина в костюме, открывающий багажник машины.

Я уже хотел пролистнуть, но вдруг меня кольнул знакомый изгиб плеча. Силуэт. Прическа.

Нет, стоп.

Я поднёс газету ближе к носу. Запах типографской краски, дешёвого клея и ещё чего-то… знакомого. Да, это он, лимбургер. Запах слабый, но он там есть сто процентов.

Фотография была нечеткой, но я уже знал. Это Сальников. Артём Борисович.

Улыбался, будто лично открыл НДС на счастье.

Подпись под фото: «Открытие Центра общественных инициатив при поддержке фонда «Точка Роста». Справа — представители спонсоров, администрация и координатор проекта А.Б. Сальников».

Дата выпуска две недели назад.

— Ну не может быть, — пробормотал я. — Ты же пропал.

Или не ты?

Газета вдруг перестала быть воскресной. Она стала уликой. Я снова понюхал бумагу. Теперь настойчиво. Тот же запах: казёнщина, свежепрошитая ложь и слабый след от автозагара.

Я пошёл к столу, взял телефон и начал гуглить этот фонд, «Точка Роста». Что за инициатива? Кто координатор? Почему он на фото, а его нигде нет?

Кузя, не меняя позы, открыл один глаз. В нём было презрение и знание: ты опять полез, а ведь говорил, что сегодня выходной.

Я нашёл сайт фонда. Он, как и положено уважающему себя фонду, был сделан на бесплатном конструкторе и начинался со слов «Мы за развитие, честность и шаг вперёд».

Шаг куда, честность чья, развитие по чьей методичке, всё это не уточнялось.

На странице «Контакты» был номер телефона и адрес приёмной на Литейной, рядом с бывшим Домом культуры, ныне занятым кафешкой «Смузи&Шашлык».

Я набрал номер.

— Абонент не может принять звонок.

— Конечно не может. Он честен, он шагает вперёд, у него выходной, — сказал я вслух.

Позвонил на второй номер. Тоже самое.

Третий номер оказался факсом. Я улыбнулся. Шаг вперёд, как в музее. Вот, мол, посмотрите направо, это доисторическое общение.

Кузя зевнул, свернулся в бублик и слегка вздрогнул. Видимо, во сне ему снился жирный человек в галстуке, подкрадывающийся к холодильнику.

Я записал адрес приёмной и часы работы.

С понедельника по пятницу, с 9 до 17. И маленькими буквами: «посещение по записи».

— Ну конечно, — хмыкнул я. — А чтоб записаться, надо сначала дозвониться. А чтобы дозвониться надо сначала воскреснуть.

В комнате повисла тишина.

Газета лежала на столе, сложенная пополам. Сальников на фото по-прежнему улыбался.

Я перевернул её лицом вниз.

— Спокойного воскресенья, Артём Борисович, — сказал я. — Отдохни, а то завтра к тебе придут вопросы.

Раз такое дело, то и я решил немного вздремнуть. Но не тут то было. Только я начал проваливаться в приятные сны, как звонок телефона вернул меня в реальность.

— Игорь Юрьевич? Это Гриша, мясник с рынка. Слушай, у нас мясо воруют. Культурно, но стабильно.

Гришу я знал давно. Ну как давно. Когда я ещё работал в школе, то в первое воскресенье после зарплаты я ходил на рынок и брал у него кусок вырезки. Последние пять лет я Гришу видел только во снах, в которых мне снились шашлык и антрекот.

— Культурно? — переспросил я.

— Ну, без топора, криков и крови. Просто нет куска. И каждое воскресенье! Уже месяц. Один хороший кусок и нет его, как сквозь землю. Я тебе покажу. Ты сам посмотри. Это надо нюхать. Ты ж по запаху у нас специалист, я слышал.

Через сорок минут я уже шагал по сырому кафельному полу рынка. Запах был типичный: мокрое мясо, морковка, сладкий уксус от солений, пыль и немного уставших носков. Это от охраны. Гриша ждал у своего прилавка под вывеской «Мясной островок» с нарисованной тушёнкой и быком, который, судя по лицу, давно смирился со своей участью.

— Вот, — сказал он и кивнул на прилавок. — Здесь лежала вырезка. Килограмма полтора. Исчезла. Пакет остался, а мяса нет.

— Кто последний видел?

— Да кто ж его знает. Утром я разложился, отвлёкся, и бах, и нет. Как растворилась.

Я взял обёртку и принюхался.

Следы свежего мяса. Полиэтилен.

Но поверх всего тонкий, чуть резкий запах маринада: рассол с укропом, чесноком, лавровым листом и каплей уксуса. Такой делают для огурцов или грибов. Он точно не с мясной точки. А ещё сладкий женский парфюм, из тех, что оставляют шлейф, и совсем чуть-чуть ароматизированные сигареты. Не сигареты даже, а эти тонкие палочки с вишней или мятой, которые курят женщины, когда не хотят пахнуть табаком.

Я выпрямился.

— Женщина была. Пахнет сладким парфюмом, ароматизированными сигаретами и маринадом.

— У нас продавцы все мужики, — пожал плечами Гриша. — А вон через проход Люська, кстати маринадами и торгует. Может, у неё спросить?

Он замялся, потом добавил:

— Она раньше на этом месте стояла. Но просрочила продление аренды. Два дня не платила и всё, точка освободилась. Я занял, чё тянуть. А она потом пришла, но поздно уже. Обиделась страшно. С тех пор слова не говорит, только смотрит, как будто я ей дом сжёг.

— И это когда было?

— Пару месяцев назад. А мясо стало исчезать… ну как раз в это же время. Только по воскресеньям, заметь.

Я пошёл к ней. Точка с маринадами пестрела банками: огурцы, помидоры, ассорти, грибы, капуста с перцем и таинственные баклажаны, которые я всегда подозревал в скрытой угрозе. Над всем витал густой запах уксуса, чеснока и укропа, тот самый, что я уловил возле обёртки.

Люся стояла за прилавком, как на вахте. Крупная, с выражением лёгкого презрения, словно каждый покупатель должен был сначала извиниться за вторжение. На ней был розовый фартук, ногти цвета телячьей печени и сигарета с ментолом, аккуратно спрятанная за ухо.

— Здрасьте, — сказал я. — Можно пару слов?

— А вы кто? — отозвалась она с подозрением. — Если не за грибами, лучше сразу мимо. У меня ещё и капуста есть, кстати.

— Я не по капусте. По вырезке.

Глаза у неё прищурились.

— Что, опять кусок у Гриши пропал?

— Вы в курсе?

— Ага. Он уже всех тут обнюхал и теперь вас притащил? Ну, успехов.

Я чуть улыбнулся.

— У него мяса нет, а запах остался. И этот запах ваш. Парфюм, ментол, маринад. Такой вот коктейль с уксусом.

— Может, я там проходила, — фыркнула она. — Точка рядом. Воздух общий.

— Могли. Но воздух не ворует мясо.

Над маринадом и парфюмом поднялся другой, знакомый оттенок, тонкий, как след на стекле. Запах вины. Не сильной, не паника, не страх, но такой, когда человек знает, что сделал не по правилам, и уже успел с этим смириться.

Она сжала губы, держа банку с грибами, так будто это была голова Гриши.

— Он моё место занял.

— Вы сами просрочили аренду.

— Просрочила. Один раз в жизни. Болела я, температура была. Не подумала, что они так быстро отдадут точку. А он в очереди стоял, как шакал. Всё выжидал.

— Это же рынок. Место освободилось, значит, любой мог занять

— Да знаю я. Но обидно. Я десять лет там стояла. Клиенты свои, всё налажено. А теперь приходится кричать через проход, и холодильник старый не влез, я же всё для той точки подбирала. А тут ещё он улыбается, типа я сама виновата. Вот и решила напомнить ему, что место это ещё не всё.

— Напоминаете по воскресеньям?

Она кивнула почти незаметно.

— Только один кусок. Я не вор, я просто… возвращаю часть справедливости. Это не кража ради наживы.

Я кивнул.

— Я понял. Но мясо-то всё равно не ваше.

— Знаю, — вздохнула Люся. — Просто обидно. Всё, как обычно: стоишь-стоишь, а потом раз и тебя выкинули.

Я достал блокнот, записал что-то для виду, хотя уже всё решил.

— Я поговорю с Гришей. Может, найдёте способ мирно сосуществовать. В конце концов, у него вырезка, у вас рассол. Есть куда сближаться.

Люся выдохнула, скрестила руки.

— Ладно. Скажите ему, что больше не возьму. Ни кусочка.

Гриша вышел навстречу с выражением лица, как у человека, которому пообещали новости, но не уточнили, хорошие или плохие.

— Ну?

— Всё. Люся поклялась на банке с огурцами. Больше не тронет ни грамма.

— Серьёзно?

— Серьёзно. Думаю ей этого урока хватило.

Гриша помолчал, потом полез в холодильник. Достал кусок, не чемпион по размеру, но вполне товарный.

— Вот. За работу.

— Не надо.

— Надо. У нас на рынке, если мясо перестаёт пропадать, то это праздник. А на праздник что? Кусок мяса.

Я донёс мясо до дома, как реликвию. Пакет, конечно, немного подтёк, но Кузя был в восторге

Он почуял меня с порога. Едва я повернул ключ в замке, с той стороны уже раздалось приветственное «мрр!» с ноткой претензии, как если бы я задержал праздничный ужин на полжизни.

— Ну-ну, — сказал я, входя. — Не тебе одному нюх от природы.

Из кухни выглянула мама. В руках у неё была деревянная ложка, а на лице смесь любопытства и осторожного оптимизма.

— Игорёк , что это у тебя? — указала она ложкой на пакет. Кузя недовольно зашипел, словно понял, что содержимое пакета не предназначалось одному ему.

— Мясо, — я гордо поднял пакет. — Почти честное. С рынка. Мирно добыто.

— Мирно? — переспросила мама, выходя ближе. — Это как? Купил?

— Типа того. Уладил спор, восстановил справедливость. Без поножовщины.

Мама качнула головой и улыбнулась. Кузя уже обвился вокруг моих ног, старательно изображая, готовность подать тарелку и заодно прибрать к себе если не всю, то хоть половину добычи.

— Надолго хватит? — спросила мама, заглядывая в пакет.

— На один ужин точно. А там как пойдёт. Зато никто не подрался и не обиделся. Ну почти.

Мы прошли на кухню. Я разложил мясо, Кузя занял стратегическую позицию у плиты, мама вернулась к кастрюле, а я к своему табурету.

Сегодня я просто хотел тишины. А получил: газету с депутатом, рынок, рассол, чужую клятву на банке с огурцами, вечно голодного кота и вот это вот всё.

Но пока в доме пахнет жареным мясом жить можно.

Глава 41. Литейная, шаг вперёд.

В понедельник я проснулся с чувством долга.

Не с тем, что «надо платить по счетам», а с тем, что «Сальников опять засветился, и никто, кроме тебя, не нюхает газеты за завтраком».

Кот не разделял мою решимость. Он лежал на подоконнике, словно памятник самому себе, с лицом человека, который в прошлом воплощении уже видел, чем всё это закончится.

Я вышел пораньше. Литейная встретила меня равнодушным ветром и пыльным тротуаром.

Фонд «Точка Роста» располагался в кирпичном здании с облупленным козырьком и вывеской, напечатанной на баннере в стиле «мы только открылись, но уже устали».

Внутри пахло канцелярией, кофе из автомата и тревожным дезодорантом охранника.

Я подошёл к охраннику и постарался изобразить вежливую заинтересованность:

— Доброе утро. А с кем можно поговорить по поводу депутата Сальникова?

Охранник посмотрел на меня так, будто я спросил, где у них тут выход в гиперпространство.

— По поводу кого? — переспросил он, отставив стаканчик с кофейным запахом тоски.

— Сальников. Артём Борисович. Раньше с вами сотрудничал, насколько мне известно, — я говорил спокойно, не торопясь, как будто имя Сальникова не оставляло после себя странное напряжение в воздухе.

Охранник поморщился, почесал щеку с подозрительной скоростью, как будто там был микроскопический укус сомнения, и сказал:

— На второй этаж поднимитесь. Там фонд, «Точка Роста». У него там кабинет был.

Я кивнул, поблагодарил и пошёл к лестнице, чувствуя, как кофе, канцелярия и тревожный дезодорант сливаются в аромат коллективной безответственности.

Окна в приёмной были наглухо заклеены какими-то мотивационными слоганами:

«Изменения начинаются с тебя», «Каждый рост — это результат», «Мы создаём будущее».

Будущее, судя по интерьеру, создавалось из ИКЕА и сомнений.

Я подошёл к ресепшену. Там сидела женщина неопределённого возраста с шариковой ручкой в зубах и табличкой «Зоя» на груди.

На мне она остановила взгляд, как будто в голове щёлкнул выключатель: «вот опять».

— Доброе утро, — сказал я. — Мне бы по поводу Артёма Борисовича Сальникова.

— Так он у нас больше не работает, — ответила Зоя, не дожидаясь уточнений.

— Правда? А с каких пор?

— С прошлой недели вроде. Или чуть раньше. Я не в курсе, я тут по ключам.

— А кто в курсе?

— В курсе уехал в отпуск, — сказала она и положила ручку на стол, как будто этим подводила черту под всем фондом.

Я уже собрался развернуться, но тут сзади хлопнула дверь. Вошёл мужчина лет тридцати пяти, с бейджиком «Роман» и рюкзаком на одном плече. Он пах слегка затхлой рубашкой и правдой, которой не очень хотел делиться.

Я подался вперёд:

— Простите, вы не подскажете, Сальников давно ушёл из фонда?

Он замер, как будто в него попал микровопрос.

— А вы кто?

— Просто интересующийся. Гражданин, так сказать.

— Тогда ничего не знаю, — ответил он слишком быстро.

Я почувствовал: врёт. Легко. Нехотя. С запахом бумаги, которую рвали в спешке.

Я улыбнулся.

— Странно. А по вам видно, что знаете.

— По мне?.. — Мужчина чуть отшатнулся.

— Да, — кивнул я. — Вы как человек, который случайно схлопотал доступ к информации и теперь жалеет.

Он нахмурился, но не ушёл.

— Послушайте, — я понизил голос. — Мне не нужен адрес, номер паспорта или список контактов. Просто… вы ведь с ним работали?

— Ну, — вздохнул он, — как сказать… Иногда пересекались.

— И?

— Да ничего. Он приходил, проводил встречи, потом вдруг перестал.

— И никого не удивило?

— Да у нас тут каждый второй, то проект, то идея, то «шаг вперёд», а потом бах, и след простыл. Все привыкли.

Он замолчал, но запах лжи остался.

Не злой, не крепкий, такой, знаете, запах «я не хочу неприятностей».

— Послушайте, Роман…

— Откуда вы знаете, что я Роман?

— Бейджик, — показал я пальцем.

Он посмотрел вниз, словно удивился, что его имя так просто раскрыли.

— Я не из прессы, не из партии, и не из тех, кто потом приходит с обысками. Мне просто нужно понять: он сам ушёл или его… проводили?

— Сами не знаем. Просто перестал появляться. Документы за него никто не подписывает. Зарплату, вроде, тоже больше не начисляют.

Я вдохнул и тут уловил нотку.

Тонкий аромат бюрократического испуга. Такой бывает, когда кто-то подписал что-то, чего не должен был, и теперь ждёт, когда это всплывёт.

— Роман… — мягко сказал я. — А ничего необычного в его поведении вы не замечали?

Роман поёрзал на месте, потом добавил, почти шепотом:

— Последнее время, он был какой-то… не такой. И ещё, сказал, как-то, что скоро всё закроется. Я тогда подумал это про фонд. А теперь вот…

Он помолчал. Потом пожал плечами:

— Я не знаю, можно ли так говорить, но… говорят в последний раз сюда он заходил вечером, когда офис уже был закрыт. Всё.

— Когда это было?

— Вроде в среду. За три или четыре дня до того, как его «ушли».

Я сделал вид, что просто киваю. А внутри уже щёлкнуло.

Совпадения не воняют. В отличие от лжи.

Я кивнул.

— Спасибо. Не переживайте. Это просто частное любопытство. Я даже кофе в автомате куплю, чтобы не быть халявщиком.

— Лучше не надо, — слабо усмехнулся он. — Он там с позапрошлого года.

Выходя из офиса, я чувствовал не только холодную улицу, но и знакомое тепло догадки, расползающееся под рёбрами.

Тот вечер. Он зачем-то приходил в фонд после закрытия. А на следующее утро началась подготовка: звонок Генe, склад, исчезновение.

Склад, конечно, оказался пуст, я там уже был.

Но теперь я знал точно: он действительно отвёз туда что-то важное. А потом всё стерли. Чисто. По инструкции.

Осталась только одна вещь, которую никто не вычистил: человеческий запах того, кто знает, что уходит навсегда.

И он всё ещё витал. В коридоре, в голосе Романа, в газете, в этом городе.

Когда я уже подходил к своему дому, внезапно мне пришло в голову, что я не спросил самого очевидного.

Кто ещё был в здании тогда вечером?

Видимо придется наведаться туда завтра снова.

Глава 42. Утро вторника без последствий.

Во вторник я проснулся с чувством, что кто-то меня обманул.

Потом понял, что это был я сам. Пообещал себе не влезать глубже. Не получилось.

Кот лежал на спине, как рыцарь в мавзолее. На пузе был след от вчерашнего кефира.

— Тебе, конечно, всё равно, — сказал я ему, — но я опять иду искать того, кого уже нашли, но никто не признаётся.

На Литейной было прохладно и пахло подогретым асфальтом и недоверчивыми окнами.

Я зашёл в здание, на первый взгляд всё так же: охранник, турникет, запах линолеума с примесью старой бумаги и кофе «три в одном».

— Доброе утро, — сказал я охраннику, тому же, что вчера.

На бейдже значилось: Михаил.

— А, снова вы, — сказал он.

И добавил:

— Опять по Сальникову?

Я чуть прищурился.

— А вы не припомните, за несколько дней до своего исчезновения он не приходил сюда поздно вечером?

Он пожал плечами:

— Говорят, что был. Я сам не видел, у меня смена с утра. А вот Витёк, что в ночь стоит, может сказать.

— Витёк?

— Да. Но он сейчас днём спит. Спросите вечером, он часов в шесть приходит на смену.

— Ага. Спасибо. А кто-нибудь ещё был в здании в тот вечер?

Охранник задумался.

— Хм. Ну… уборщица точно была. Она до десяти вечера тут трётся, всё натирает. Светлана, вроде. Иногда орёт в наушники, поёт вместе с телефоном.

— Контакты есть?

— Не-а. Она частная, по договору через компанию. Вечером и она будет. Они с Витьком пересекаются.

Я вышел, и город встретил меня облачком выхлопа и идеей, что настоящие ответы живут после шести.

Значит, вечером снова сюда. Познакомиться с Витьком и Светланой. Или хотя бы с их следами.

А пока вернуться домой. Перелистать блокнот. И, возможно, ещё раз взглянуть на фото из газеты. Может, там не только Сальников улыбается, а кто-то стоит рядом, в тени. Кто не хочет быть замеченным.

Но по факту я вернулся домой с твёрдым намерением ничего не делать до шести часов вечера.

Всё-таки вторник день, не обязывающий ни к чему. Ни понедельник, чтобы бодриться, ни среда, чтобы жаловаться. Просто день между «уже» и «ещё».

Кузя встретил меня строго. Сидел на подоконнике, как инспектор балконной безопасности. Я бросил ключи в миску, но звук не понравился даже мне, звякнуло тревожно, намекая «вот, опять начнётся».

— Не сейчас, — сказал я в пространство.

Пространство ничего не ответило, но слегка осудило меня отражением в чайнике.

Я поставил вариться макароны. Долго искал соль, пока не понял, что держу её в руке.

Высыпал чуть больше, чем надо. Решил, что организм сам разберётся.

Пока макароны варились, заглянул в шкаф: на нижней полке сиротливо стояли баночка горчицы, маринованный огурец в одиночестве и банка консервов, срок годности которой закончился в эпоху стабильности.

Кот подскочил, когда я открыл банку: он явно верил, что это для него.

— Мимо, — сказал я. — Сегодня без деликатесов.

Поставил миску с макаронами на стол, сел, уставился в тарелку.

Через минуту понял, что раскладываю макароны по цвету.

— Всё, остановись, — пробормотал я и полез за телефоном.

Полистал погоду. Прогноз был однозначный: «пока ты ешь, Сальников не найдётся».

Перешёл в новости. Там писали про засуху в Испании и о том, как один кот в Подмосковье научился нажимать звонок лапой.

Я чувствовал, как мой внутренний кот тоже нажимает на что-то — тревожную кнопку на уровне желудка.

Съел, убрал, лёг на диван. Включил старый фильм про сыщика. Через семь минут уже анализировал, как бы тот нашёл Сальникова.

Через десять перемотал на сцену с допросом. Через пятнадцать заснул.

Проснулся, когда кот уронил пульт. Наверное, решил, что я слишком увлёкся конкуренцией.

На экране бежала строка: «в шесть вечера прогноз на завтра».

Я посмотрел на часы. Пять двадцать.

Пора собираться.

Глава 43. Ночная смена и голос из швабры.

Я вышел в пять сорок. Не люблю приходить ровно к назначенному времени. Слишком точный визит может вызвать подозрения, а у меня и так внешность человека, который что-то ищет, но сам не знает, что именно.

На Литейной становилось прохладнее, здание заранее готовилось ко встрече с ночной сменой. Окна потемнели, воздух стал гуще, пахло уличной пылью, дешёвым дезодорантом и пролитым кофе, который впитал в себя тайны всех офисов на этаже.

Охранник Михаил уже собирался уходить. Увидев меня, усмехнулся:

— Вы как раз вовремя. Витёк будет с минуты на минуту. Только не пугайте его, он человек впечатлительный. Я ему только что рассказал про ваш визит, так он с тех пор ищет смысл дежурства. Уже третью кружку кофе пьёт и говорит загадками.

— Я постараюсь быть нежным, — сказал я и присел в уголке на пластиковый стул, который скрипел, как память о зарплате.

Через пару минут в холл вошёл Витёк. Лет тридцать, в очках, с кружкой кофе в руке. Был похож на человека, который когда-то мечтал стать радиоведущим, но в итоге вещает только на жену и микроволновку.

— Это вот он, — махнул головой Михаил и ушёл, оставив нас наедине.

— Добрый вечер, — начал я. — Интересует последний день, когда здесь был Сальников . Примерно после восьми.

Витёк поморщился и поставил термос на стойку.

— Слушайте, я, конечно, не всё помню, у меня после восьми уже мозг работает в режиме голова есть, мыслей нет.

— Тем не менее. Был ли здесь человек по фамилии Сальников?

Он задумался, потом вдруг хлопнул себя по лбу.

— Помню. Был. Ближе к девяти. Подъехал к зданию, быстро поднялся на второй этаж. Там у него кабинет, хоть он и арендатор. Минут через пятнадцать спустился с коробкой. Такой, знаете, офисной, в ней обычно бумагу А4 приносят. Поставил в багажник, вернулся. Потом ещё раз спустился, уже с сумкой. Кажется, спортивной. Тёмной.

— Сам был?

— Да вроде да. Никого рядом не было. Всё делал молча, быстро. Даже на камеру почти не попал, она в углу, а он так шёл, что будто знал слепые зоны.

— И как выглядел?

— Да как всегда. Костюм, лицо… ну, обычное. Только устал. И напряжён. Не как человек, который домой идёт, а как будто в последний раз смотрит на здание.

Я наклонился чуть ближе, будто просто прислушиваюсь, на самом деле вдохнул.

Пахло кофе из кружки, чуть запотевшими очками, дезодорантом из категории «надежда на порядок» и просроченным печеньем. Но лжи не было. Ни следа того привкуса, который выдаёт выдумку. Витек говорил правду. Просто как человек, уставший делать вид, что он охраняет тайны госзначения, когда охраняет только турникет и клавиатуру от пыли.

Я записал. Поблагодарил.

— Светлана сейчас здесь?

— Наверху. На втором. Как раз в том коридоре. Её трудно не заметить, у неё швабра и она в неё поёт.

Светлана оказалась женщиной с громкой походкой и наушником в одном ухе. Когда я подошёл, она заканчивала куплет песни про осень и предательство. Швабра стояла рядом, ожидая команды.

— Вы Светлана?

— Ну да. А вы, значит, насчёт Сальникова. Витька звонил.

— Да. Скажите, вы его видели в тот четверг вечером?

— Видела. Как сейчас помню. Я как раз мыла полы у лифта, он вышел из своего офиса, тащил пакет. Такой целлофановый, из супермаркета. Полный. Потом ещё один. Всё в одиночку. Вперёд-назад. Минут двадцать бегал. Я даже подумала: чего это он вдруг стал сам таскать? Обычно у него кто-то из молодых помогал. А тут сам, молча, ни здрасте, ни до свидания.

— Что в пакетах?

Она пожала плечами.

— Не видно было. Один чуть просвечивал, какие-то папки, может. А второй тяжёлый. Он его к животу прижимал. Машина у него какая-то чёрная, блестящая, дорогая. Я в этом не разбираюсь, но видно, что не для дачи. Всегда тихо заводится, почти не слышно.

Пока она говорила, я вдохнул.

Мыло с ромашкой, влажный кафель, немного уксуса, которым моют полы, и что-то ещё настоящее. Настоящее раздражение, что её отвлекли. Но не ложь. Здесь её не было. Только усталость и ощущение, что «все мужики одинаковые», просто теперь один из них отвлекает ее от работы.

Она говорила уверенно, с мелкими отклонениями, как человек, у которого нет причин ни врать, ни запоминать больше, чем нужно.

— Он выглядел… как?

— Усталым. И злым. Как будто обиделся на мир. А потом уехал. Быстро. И с тех пор больше я его не видела.

Я поблагодарил. Светлана взяла швабру, глянула на меня снизу вверх:

— Только, если будете писать, что он воровал, не упоминайте, что я вам что-то сказала. Я человек простой. Мне за язык никто не платит.

— Не скажу.

— И правильно. А то ещё скажут, что я источник.

Дома было тихо. Даже кот не вышел встречать. Обиделся, наверное, за прошлую консерву с привкусом ностальгии.

Я сварил гречку. Без соли. Забыл. Добавил потом, но было уже поздно, она всё равно вышла с характером. Поел молча. Протёр стол. Уперся взглядом в холодильник, словно он мог помочь. Он не помог.

Открыл блокнот. Написал:

«Сальников вечером сам выносил из офиса свои вещи. Коробка, сумка, пакеты. Камеры избегал. Уехал быстро. Витька не врёт, запах чистый, уставший, но без выдумки. Светлана тоже, резкая, но настоящая. Версии не совпадают, значит, оба говорят правду.»

Поставил точку. Посмотрел на неё.

Никто не выносит вещи, чтобы вернуться обратно.

Завтра к арендодателю. Может там, что-то знают.

А пока спать. Пока нос не унюхал еще одну бессонную ночь.

Глава 44. Фонд без лица.

Утро среды выглядело как ксерокопия вчерашнего. Всё те же облака, та же прохладца, тот же кот, свернувшийся в форму буквы «не хочу».

Я допил чай, поставил кружку в раковину и вдруг поймал себя на мысли: интересно, а как выглядит завтрак у человека, который всё ещё верит, что день может принести что-то хорошее?

На Литейной было сыро и как-то сквознячно. Управляющая компания находилась в том же здании, что и фонд «Точка Роста» .

Я помахал охраннику Михаилу как старому знакомому и зашёл внутрь.

Табличка гласила:

ООО «ГорТрест-Недвижимость»

Внутри была тишина, как в приёмной у стоматолога.

За стойкой сидела женщина с таким видом, будто её вчера пересадили из другого учреждения.

— Добрый день. Меня интересуют ваши арендаторы, — я помахал перед ее носом корочкой.

— Вам к руководству. Второй кабинет слева. Без стука не входить.

Она произнесла это с выражением, словно я собирался ворваться с шашкой и гимном.

Я прошёл по коридору. На двери второго кабинета слева висела табличка:

Заместитель генерального директора— Баженов С.Э.

Постучал.

— Войдите.

Внутри кабинет в стиле «обивка 2007», три цветочных горшка, две папки и один человек, у которого всё было по полочкам, кроме взгляда. Взгляд был бегающий. Запах мокрой паники.

— Шевцов. Обонятельный эксперт.

— Баженов. Заместитель генерального директора.

— Я по поводу арендатора офиса 204.

— Так. Что с ним?

Запах мокрой паники, сменился запахом эйфорического облегчения.

— Хотел бы уточнить, кто заключал договор, кто платит, и вообще, — закончил я неопределенно.

Баженов кивнул, нашел папку, пробежал глазами бумаги:

— Арендатор — Фонд «Точка Роста». Договор заключён в январе, срок на год с пролонгацией. Подписывал от фонда директор Сальников Артём Борисович.

— Деньги поступают?

— Да. Всё вовремя. Каждый месяц, без задержек. С фонда. Юридический счёт, без налички. Мы с ними ни разу не судились, не ругались и даже не общались особо.

— Вы были знакомы с Артёмом Борисовичем?

— Я его только раз и видел, когда договор на аренду заключали.

Он пожал плечами, словно извиняясь за такую скудную биографию знакомства.

— Мы вообще работаем только с юрлицами. Всё по документам: договор, платёжка, отчётность — и до свидания. Особой нужды лично общаться нет. Он заполнил бумаги, они перевели деньги, мы выдали ключи. Всё.

Я кивнул. Типичный договор с пустотой вместо людей. Без запаха, без памяти.

— После него кто-то ещё появлялся от фонда?

— А нет необходимости. Платят вовремя, не шумят, в коридорах не валяются. И нам хорошо, и им, видимо, тоже.

Теперь он говорил спокойно, не выслуживаясь и не прячась, как человек, которому действительно нечего вспомнить.

— Вам известно, что Сальников пропал?

— Узнал из новостей. Удивился, если честно.

— Вас это не беспокоит?

— Честно? Нет. Договор действует. Оплата есть. Фонд жив. Ну, будет новый директор, они переоформят доверенность и всё. Мы работаем с организациями, а не с биографиями.

Я поблагодарил.

— А скажите, если бы… ну, условно, Сальников делал что-то странное. Вам бы сообщили?

— Только если это мешает уборщице или угрожает конструктиву здания. А остальное не наше дело. Хоть весь день на стуле вращайся. Мы тут не за этим следим.

На выходе женщина с ресепшена покосилась на меня с оттенком уважения. Возможно, просто приняла меня за человека, который умеет получать ответы. Или у неё был плохой день.

Дома было темно, как под диваном, куда упал пульт. Я поставил воду, открыл блокнот, записал:

«Офис 204. Арендует фонд “Точка Роста”. Директор Сальников. Подписывал договор. Деньги от фонда, всё официально. Договор действующий. С исчезновением Сальникова юридически ничего не изменилось. Скорее всего, назначат нового.»

Кот зевнул и улёгся на папку с гарантийными талонами. Там лежало всё: от миксера, которого уже три года как нет, до утюга, которым я пользовался ровно один раз, чтобы проверить, что пользоваться им не хочу.

Кот, похоже, тоже понимал: если хочешь добраться до истины, то иди по бумагам. Но сначала чай.

После ужина я в очередной раз загуглил фамилию.

«Артём Сальников».

Искал без особой надежды найти, что-то новое.

К моему удивлению, на третье странице поискового запроса нашлась старая публикация, которую я почему-то раньше пропустил. Это было местное издание «Районная правда».

Заголовок: «Главное не терять связь с корнями»

Дата чуть больше месяца назад.

Автор Олег Минкин.

Текст был... сухой. Без огня. Вопросы стандартные. Ответы осторожные. Но что-то в этом меня зацепило: слишком аккуратный, слишком нормальный Сальников.

Я перечитал интервью ещё раз. Ни одной лишней фразы, ни одной оговорки. Всё по методичке: немного про прошлое, чуть-чуть про ценности, пара формулировок из разряда «сильная семья — сильный район». Даже шутка была, аккуратная, как отредактированное резюме.

Как будто он не общался, а подбирал формулировки, которые потом не придётся объяснять.

Я пролистал вниз, под статьёй были контакты редакции.

E-mail, телефон приёмной и имя автора: Олег Минкин. Ни фото, ни биографии, только подпись под материалом и адрес электронной почты.

Но этого хватало.

Я записал номер приемной и сохранил статью в закладки.

И понял: мне нужен не текст, а тот, кто сидел напротив. Кто видел, как именно Сальников отвечал. Может, хмыкнул, может отвёл взгляд, может специально не договорил.

Иногда не слова важны, а паузы между ними.

А паузы в статью не печатают.

Значит, завтра встреча.

Если, конечно, его тоже не уволили.

Хотя… если уволили, тем более поговорим.

Глава 45. Районная правда и личное впечатление.

Утро началось с того, что кот сбросил на пол мою записную книжку, наступил в собственную миску, скользнул, как чемпион по бытовому фигурному падению, и, естественно, обвинил в этом меня. Я сидел на кухне, пил тёплый чай и пытался вспомнить, что ел вчера, чтобы понять стоит ли завтракать сегодня.

Кажется, в ходу была гречка. Или овсянка. Или месть желудку за что-то давнее.

После завтрака, если это можно так назвать (чай, два сухаря и размышления о бренности бытия), я открыл ноутбук. Зашёл на сайт «Районной правды». Там была вкладка «Контакты», но работала она, похоже, только по вторникам и в присутствии святого духа. Пришлось звонить по редакционному номеру.

— Алло?

— Добрый день. Подскажите, у вас работает Олег Минкин?

— Работает. Кто спрашивает?

— Я… хочу поговорить по поводу его материала о Сальникове.

— Тогда лучше приходите. Он сегодня в офисе. Только с пустыми руками не стоит.

— А что принести?

— Кофе или уважительную причину. Хотя кофе действует быстрее.

Я надел куртку, сунул в карман блокнот и бутерброд, который не дожил до выхода, кот его унёс, пока я надевал ботинки. Без шума. Без следов. Как профессионал.

По пути завернул в булочную взять кофе. Не Минкину, он на кофе ещё не заработал. А мне надо было проснуться, иначе я рисковал войти в редакцию с выражением лица «где тут у вас обеденный перерыв и можно ли прилечь».

Очередь была короткой, но душевно измотанной. Впереди стояла женщина лет шестидесяти в пуховике цвета "гусиная тревога", и что-то очень долго выбирала между «капучино с корицей» и «латте с надеждой».

— У вас точно молоко не порошковое? — спросила она у баристы.

Я вдохнул. Вранья ноль. Только нотки скуки, пластика от крышечек и сдоба из подсобки.

— Нет, свежее, — ответил бариста честно.

— Тогда мне… мм… всё-таки глинтвейн бы, но, видимо, рано. Ладно. Латте.

Когда я дошёл до редакции, кофе был ещё тёплым, а мой энтузиазм уже не очень.

Редакция «Районной правды» ютилось в здании бывшей станции юных натуралистов. Табличка перекошена, звонок не работает, дверь не верит, что в неё ещё кто-то входит.

Я потянул ручку, дверь сдалась со второго раза, с характерным звуком «ладно, проходи, только ненадолго».

На втором этаже пахло бумагой, пылью клавиатур и отчаянием без редакторской правки.

Офис выглядел так, как если бы там собирались писать обо всём, но ничего не публиковать. На стене висела карта района с пометками, вероятно, от предыдущей эпохи, когда кто-то ещё думал, что её читают.

Минкин сидел у окна, пил растворимый кофе из кружки с облупившимся логотипом и трещиной, которую, казалось, он холил как родную.

— Меня зовут Шевцов. Хотел поговорить о Сальникове.

Минкин оторвался от кружки, слегка прищурился.

— Исчез, говорят, да?

— Уже три недели как. Вы знали?

— Только из новостей. Утром включил радио, а там голосом диктора: «пропал, следствие ведётся». Вот и всё.

Я чуть наклонился вперёд, вдыхая.

Запаха лжи не было. Только обычный офисный фон: кофе, чуть кислый воздух кондиционера и бумага, которая видела больше, чем положено.

Минкин не врал. Узнал действительно из новостей. И, похоже, не сильно удивился.

Он указал на стул.

— Ну садитесь.

Я присел. Стул принял меня с лёгким скрипом недоверия, сомневаясь, что я пришёл с добром.

— Я прочитал ваше интервью. Хотел бы услышать, по-человечески, как он говорил, а не то, что осталось на бумаге.

Минкин вздохнул. Медленно, с оттенком кофеина и усталости.

— Тогда и отвечу по-человечески. Он был… уставшим. Не подавленным, именно уставшим. Словно знал, что всё уже решено. И теперь просто подводит итог. Но не вслух, так, чтобы потом можно было цитировать.

Я кивнул. Минкин говорил спокойно, без драматизации. Всё, что он озвучил, совпадало с опубликованным текстом, почти слово в слово. Кроме одного момента:

— В конце, когда я уже выключил диктофон, он сказал фразу, которую я не записал:

«Иногда важнее, что осталось за кадром, чем то, что попало в эфир.»

Я открыл блокнот, записал. Минкин допил кофе, пожал плечами и добавил:

— Я не понял тогда, о чём он.

— Может, и не надо было. — Я встал. — Спасибо. Если что-то ещё вспомните — вот номер.

Минкин кивнул рассеянно. Я вышел.

На выходе из здания, прямо у проходной, наткнулся на афишу мастер-класса по рисованию углём. Там был кот. Очень похожий на моего. Только этот держал в лапах карандаш. А мой чаще держит лапу на пульсе холодильника.

На обратном пути заглянул в магазин за кефиром. У кассы передо мной мужчина лет тридцати пытался объяснить, что купил вчера йогурт, а он, цитирую, «вкусом напоминает что-то неправильное». Я вдохнул. Да, врёт. Не про вкус, а про вчера. Йогурт пах открытием сегодняшним, с оттенком спонтанного шопинга.

Я улыбнулся. Полный рабочий день ещё даже не начался, а мой нос уже вынюхал пару мелких нестыковок.

День обещал быть интересным. Купил сегодня, это ясно. Просто не понравился. Но возвращать открытый продукт в тот же день — не примут. А если сказать, что вчера, то уже можно надавить: мол, испортился, храните неправильно, верните деньги.

— Вы чек сохранили? — строго спросила кассирша.

— Эм… ну, жена выбросила.

— Тогда, — сказала она, закатывая глаза, — передайте жене, что с йогуртом всё в порядке. А вот у мужа сложности с фантазией.

Ну конечно, «жена выбросила», стандартная отмазка, чек то сегодняшний.

Я улыбнулся. Даже в молочном отделе ложь у каждого своя.

Глава 46. Медаль с запахом вымысла.

Утро было странным. Не то чтобы плохим, просто с характером. Кот зевнул, так будто ему предстояло заседание совбеза, потом деловито скинул с холодильника мой блокнот и сел на него, словно хотел отредактировать. Я варил кофе и думал, что если день начинается с когтей на бумаге, значит, будет бумажный след.

После интервью с Минкиным я решил перебрать все старые выпуски «Районной правды», которыми меня наградили в редакции. Надежда была простой: если Сальников где-то ещё светился, то, возможно, не только словами, но и действиями. А действия иногда пахнут сильнее, чем обещания.

Я перелистал три номера подряд. В одном был отчёт о фестивале «Пельмени России», в другом благодарность от благодарных, в третьем колонка про тополиный пух как стратегическую проблему. Сальникова ноль. Только где-то на шестой газете, между объявлением о дрессуре попугаев и заметкой «Как выбрать надёжную урну», взгляд зацепился за знакомую фамилию:

«В Доме культуры “Луч” состоялось торжественное вручение медалей ветеранам труда. Мероприятие вёл депутат Артём Сальников».

Вот и оно.

Медали. Пыль. Люди, которых не слушают, но которым хлопают. Всё это вполне в стиле Сальникова. Но если он исчез после таких мероприятий, пусть даже через неделю или месяц, возможно, кто-то из награждённых знает больше, чем положено пенсионеру.

Кот улёгся на растянутую газету и заурчал, будто тоже нашёл в ней смысл. Или просто пометил территорию.

Я позавтракал остатками каши (что-то между манкой и ностальгией) и поехал в Дом культуры. Кот остался на блокноте, пытаясь не дать мне снова копаться в тревожных записях.

ДК «Луч» встретил меня запахами моющего средства, пластмассовых фикусов и звуком репетиции хора:

«Ты вы-ы-ы-пей за меня, за мою удачу…»

Видимо, репертуар адаптировали под последние выборы.

Методистка, квадратная женщина с платком и выражением «я пережила уже трёх начальников, а вы четвёртый», откопала в папке список ветеранов.

— Вот, записано: Кожемякин Павел Захарович. Получал медаль лично из рук Артёма Борисовича. Живёт на Ясной, 17.

— Он… в сознании?

— Иногда даже очень. Но вы не пугайтесь, он с юмором. Правда, одно и то же рассказывает по кругу.

Я доехал до Ясной. Хрущёвка стояла, как усталый преподаватель, обшарпанная, но ещё держалась. Подъезд пах краской, газом и чьим-то «Фа-меном». В дверь Кожемякина я позвонил дважды, на случай, если первый звонок не дошёл по возрасту.

Открыл сам Кожемякин. Маленький, сухой, с глазами, в которых одновременно жила и гордость, и полная потеря ориентира.

— Артёма? Конечно помню! — сказал он с порога, не дослушав вопрос. — Умный был. Или красивый. Или и то, и другое. Он мне медаль вручил, понимаете?

— А что сказал?

— Ну как все: за труд, за славу, за бетон. Я тогда даже прослезился. Почти.

Я вдохнул.

Ложь. Но мягкая, как шерсть кота на батарее.

Пахло пылью, старым табаком, шерстяным одеялом и тревогой. Ложь не потому что хотел обмануть, а потому что не хотел забыть, и тем более признаться, что уже забыл.

— Вы её храните?

— Конечно! — Он хлопнул себя по груди. Медаль звякнула.

— Не снимали?

— Только в душе. Она теперь со мной, как память. Или как желудок, не помню.

Квартира была заставлена фантиками, коробками, вырезками из газет и фото, на которых половина людей смотрела в объектив, а вторая — в 1986-й.

На тумбочке лежала коробка от медали. Внутри записка.

Почерк неровный, подпись: «П.З.К.».

— Это что?

— Это… напоминание. Что я важный.

— Кто оставил?

— Сам написал. Или не сам. Знаете, у меня теперь в голове, как в кладовке, если что-то и есть, найти сложно.

Я вдохнул снова.

Враньё. Но не из подлости, из жалости к себе.

Когда я уже выходил, он вдруг сказал:

— Скажите Артёму, если увидите, чтобы не забывал нас, бетонщиков. Мы люди. Только старые.

Я кивнул. На лестнице пахло сыростью, сломанным домофоном и печалью, которая не притворялась.

Я записал в блокнот:

«Кожемякин врёт. Из вежливости. Из стыда. Не потому что знает, а потому что хочет казаться знающим.

Медаль настоящая. Память нет.

Если Сальников и оставил что-то, то не в этой квартире.»

Дома кот всё ещё лежал на блокноте. Я осторожно его сдвинул. Мы вздохнули одновременно — каждый по-своему, но с одинаковой безысходностью.

Глава 47. Кот и премиум-тунец из банки.

Утро началось с безмолвного укора. Кузя сидел у пустой миски и смотрел на меня, как прокурор, который слишком хорошо знает, что ты не просто виноват, а ещё и ничтожество.

— Сейчас, Кузь. Забыл вчера, прости, — пробормотал я, натягивая куртку.

Обычно я покупал ему еду в «Котофее» через дорогу. Там всегда был его любимый «Лосось в подливе №7». Не знаю, что за подлива, но от одного звука «№7» у Кузи текли слюни, а у меня тревожные ассоциации с арестом.

Но сегодня на двери «Котофея» висела табличка: «Закрыто на санитарную обработку. Администрация приносит извинения».

— Санитарная, значит, — сказал я, переводя взгляд на дохлого голубя у порога. — Ну да, не поспоришь.

Пришлось топать два квартала до «Зоомира». Там пахло чем-то между опилками, кошачьим туалетом и ванилью. Продавщица была бодрая, как весёлый маньяк. Улыбка на лице, когти на руках, хвост, кажется, тоже должен быть, но где-то под прилавком.

— А вы что обычно берёте? — спросила она, выслушав жалобную историю про несчастного Кузю.

— Лосось в подливе №7. Кузя без него страдает морально.

— Такого нет, но вот — «Mr. Goldfinch Premium Select», новинка. Только привезли. Органика, тунец, зерна чиа, пробиотики, коллаген, куркума…

Я уже не слушал. Слова в голове слипались в однородную массу, как кошачий паштет. Корм стоил как нормальный обед в столовке. Я поколебался несколько секунд, до тех пор, пока у меня перед глазами не возник Кузя с осуждающим взглядом. Скрепя сердце пришлось взять одну баночку.

Дома я выложил корм в миску. Запах сразу пошел какой-то подозрительный. Сначала всё вроде привычно: рыба, жир, ароматизаторы. Но под этим какая-то странная нотка: что-то кислое и затхлое, будто корм долго лежал в сыром подвале. В общем до премиум-селекта запах явно не дотягивал. Кузя подошёл, понюхал и тут же отошёл — обиделся.

Я взял упаковку, присел у окна, облизнул губы. Поводил банкой у себя перед носом. Интуиция зудела, как вшивое одеяло.

Это не просто плохой корм. Это отравленная тухлятина, залитая ароматизаторами для отвода глаз.

Я набрал номер «Зоомира». Ответила та самая девушка, что была за прилавком.

— Алло, «Зоомир», слушаю вас.

— Это я к вам сегодня заходил утром. За кормом для кота. Помните, я взял банку с зелёной этикеткой? Вы ещё сказали, что это новый премиум.

— А, да-да, помню! Вы говорили, что берёте обычно «Океанический микс». Извините, его не было, вот и предложила, что есть.

— Нет, я обычно беру «Лосось в подливе №7».

— Да-да, точно.

— А вы сами этот свой премиум нюхали?

— Эм… ну, если честно, нет. Мы же их закрытыми получаем. Там написано, что без добавок и с настоящим тунцом. Упаковка дорогая, и поставщик уверял, что премиум.

— Я открыл банку и она пахнет тухлятиной и тряпками со дна подвала. Кот даже не притронулся.

— Правда? — в голосе у неё появилась растерянность. — Мне говорили, что это какой-то новый завод, у них все сертификаты… У меня же тоже кот дома, я ему одну банку взяла. Правда не открывала еще.

Она замолчала на пару секунд.

Запаха вранья не чувствовалось.

— Я… я не знала. Честно. Это новый поставщик. Только вышел на рынок. Это у нас с ними первый контракт. Вы думаете, нам сбыли подделку?

— Я думаю, вам продали ерунду под видом премиума. И если это не вы фасовали, то вы, похоже, тоже жертва.

— Поняла… Я сейчас же уберу их с полки. Спасибо, что сказали.

— Сами посмотрите, что там внутри. И своему коту больше не давайте. Лучше выкинуть.

— Да, конечно. Простите ещё раз. Я правда не знала.

Спустя час я вернулся в «Зоомир». Продавщица, та же самая, встретила меня с виноватым взглядом. Полка с премиум-кормом стояла пустая. Только ценник остался, как табличка на заброшенном доме.

— Я проверила, — сказала она тихо. — Открыла банку. Вы были правы. Там не рыба, там… я не знаю, что. Куски чего-то серого, жирного. Пахло… ну, не кормом точно.

— Кто поставщик? — спросил я.

Она достала накладную из-под прилавка.

— Вот. ООО «ТропикФуд». Адрес в промзоне, улица Песчаная, 14. У них склад. Мы через посредника работали, фирма «БиоОпт», но товар прямо с «ТропикФуда».

Я записал. Поблагодарил. И поехал на Песчаную.

Адрес оказался настоящим, «ТропикФуд» находился в низком сером здании с выцветшей вывеской. На воротах стояла сонная охрана. Я представился торговым представителем. Меня пропустили, лениво помахав рукой.

Внутри меня встретили пыль, картон, затхлый воздух и запах сырого дерева, как в старом подвале. В углу стояли ящики с такими же банками, как я купил. Без маркировки, просто надпись фломастером сбоку ящика «Премиум-селект».

— Кто тут старший? — спросил я.

Показали на парня лет сорока с пузом, в тёмной футболке с разводами от пота. Он как раз подписывал ящики.

— «Премиум тунец»? — спросил я, кивнув на банки. — А в составе что?

Он усмехнулся.

— Да какая разница. Там по норме всё: рыбная масса, стабилизатор, аромат. На всё есть разрешения.

— Разрешения кого?

Он пожал плечами.

— Мы под франшизой. Название своё, сырьё от партнёров. Хотите — берите, не хотите — не берите. У нас и так отбоя от клиентов нет. На выставке за наш корм даже грамоту дали.

— За корм для кого?

— Для кошек, конечно. — Он снова усмехнулся.

Но пахло не кошачьим кормом. Пахло смесью рыбьих отходов, комбикорма и соевого порошка. Тунца там не было никогда. А от парня пахло наглостью и чувством безнаказанности, кислым потом, дешёвыми духами и чем-то резким, самоуверенным, будто он не прячется, а просто не боится.

Я достал телефон. Сделал пару снимков. Для себя. Для того случая, когда захочется вспомнить, с чего начинается подделка: с запаха наглости и молчаливого согласия.

Дома я выкинул банку в пакет, завязал и отнес в мусоропровод. Кузя сидел у миски, обиженный и голодный. Я разрезал сосиску, нагрел на сковородке и порезал на мелкие кусочки. Он подошёл, понюхал, сел рядом и посмотрел вверх без упрёка, но с утомлённым ожиданием.

Потом всё же начал есть. Медленно, кусочек за кусочком, как будто ел не еду, а извинение. Даже сосиска, простая, магазинная, с солью и крахмалом была честнее и вкуснее того, что предлагали под видом премиума.

Глава 48. По запаху.

Я сидел на кухне, уставившись в немытую чашку, как в бездну. Чашка, впрочем, была не виновата. Виноват был Сальников, этот ушлый депутат с лицом хитрой белки и запахом, который преследовал меня даже во сне. Всё. Конец. Все нити обнюханы, зацепки облизаны, бумажки перечитаны, свидетели допрошены. А он как в воду канул.

— Пора проветриться, — сказал я сам себе, и сам же согласно кивнул. На улице был вечер. Осенний, липкий, с запахом шашлыков, асфальта и жизненной усталости. Я пошёл без цели. Просто шёл, как персонаж в начальной сцене фильма, где зрителю ещё не ясно, будет это трагедия или комедия. Я надеялся, что комедия. Шагал я долго. Промозглые дворы сменялись малоинтересными улицами, пока ноги не занесли меня куда-то на окраину. Район был мне не знаком, зато хорошо знаком был тип тротуара: кривой, с лужами, в которых отражались только мои сомнения. И вот в этот самый момент, когда я почти собрался развернуться и пойти обратно, оно пришло. Запах. Резкий, вызывающий, липкий. Лимбургер. Это было не просто: «О, сыр». Это было «Он». Этот запах я знаю. Он пахнет не просто плесенью. Он пахнет намеренной ложью, хитро спрессованной под этикетку приличия. Пахнет лоском, которым натирают предвыборные обещания. Пахнет словами, сказанными ради эффекта. Я замер, как собака, унюхавшая курицу на балконе.

— Он здесь, — прошептал я, и пошёл по следу. Нюх вёл меня мимо лавок, заборов и киоска с шаурмой, которую явно готовили вчерашние студенты. Запах усиливался. Я знал: за ним ложь. И человек. Тот самый. Когда запах стал настолько густым, что его можно было резать сырным ножом, я оказался перед дверью. Магазин.

Надпись: «Фермерские продукты».

Деревянная дверь, занавесочка в цветочек и мигающая коза над входом, глядящая на меня с осуждением, как училка на родительском собрании. Я вошёл. Меня шатнуло. Я сделал три шага внутрь и остановился. Это был он. Ну точно он. Я готов был крикнуть: «Сальников! Выходи! Я тебя нашел!», но потом… я увидел холодильник. Внутри, на средней полке, как будто специально для меня лежал аккуратный кусок сыра. Безмолвный. Запаянный, но всё равно зловонный, как клятва на митинге. И тут меня накрыло. Не радость. Не вдохновение. А… разочарование.

— Ну вот и всё, — пробормотал я. — Не Сальников. Сыр. Просто сыр. Я вздохнул. Грустно, глубоко. Такой вздох обычно вырывается, когда находишь старые фото бывшей или читаешь квитанцию за коммуналку. И зачем я шёл сюда, как проклятый? Зачем нюхал лужи и шаурму? Я машинально взял сыр. Продавщица, женщина из 90-х молча пробила покупку. Я вышел, сунул пакет подмышку и пошёл домой, чувствуя себя обманутым. Мой нос подвёл меня. Вел как к истине, а привёл к гастрономии. Дома я включил чайник, на автомате нарезал сыр. Сидел и смотрел в пустую кружку, словно там могла быть хоть какая-то подсказка. Раздражение жужжало где-то между висков, не как злость, а как комар под кожей. Всё это: прогулка, надежда, запах всего лишь ради куска плесневелой иллюзии в вакуумной упаковке. Я взял кусочек сыра и отправил в рот. Сыр оказался вполне себе приличным. Даже вкусным. Но и это злило. Потому что не он. Не Сальников, а всего лишь сыр. Я перевел взгляд на этикетку и прочитал:

ИП САЛЬНИК А.Б.

Деревня Верхнеплавлино

Ул. Центральная, 12

Сыр «Легенда»

Изготовлен вручную. Без консервантов. С любовью.

У меня рука замерла с ломтиком сыра на полпути ко рту.

— Да ты издеваешься, — прошептал я, втыкая вилку в сыр так, как втыкают иголку в куклу Вуду. — Не может быть…

Глава 49. Запах свободы и немного плесени.

Спал я плохо. Мне снился сыр. Большой, круглый, с глазами Сальникова с агитплаката. Я проснулся без будильника и с головной болью. Медленно встал с кровати и пошёл на кухню за водой, запить таблетку.

На кухне было темновато. Я не стал включать свет, только распахнул штору. За окном было пасмурно, серо, всё как всегда. Машины стояли, как замёрзшие животные. Окна соседей не горели. Мой район не спешил просыпаться.

На столе, как и вчера вечером, лежал сыр.

Тот самый.

Я взял упаковку, снова прочёл этикетку:

ИП САЛЬНИК А.Б.

Деревня Верхнеплавлино

Сыр «Легенда»

Без консервантов. С любовью.

Слово «любовью» пахло сдержанно, как будто его добавили не ради красоты, а потому что по-другому нельзя было.

Я сел за стол. Протёр лицо ладонями. Пальцы пахли мылом и устаревшими решениями. Всё было спокойно. И невыносимо.

Какой-то сюрреализм. Депутат исчез с деньгами, как в воду канул, а теперь, пожалуйста, сыр. Не допрос, не фото с пляжа, не банковский след. Сыр. Из глухой деревни, которой нет даже на первой странице поисковика. И на этикетке его фамилия.

Нет, ну это бред. Это совпадение. Это кто-то пошутил. Специально. Или случайно. Или просто прикололся. Или это акция по дискредитации молочных продуктов?

И всё же адрес есть. Имя есть. Запах тоже.

Ехать туда нелепо. Глупо. Почти стыдно.

Но, похоже, я поеду.

Я переодевался медленно. Чистая рубашка пахла шкафом и отсутствием выбора. Носки не подходили к брюкам, но я не стал менять, всё было безразлично.

Бросил в сумку блокнот, старый нож, бутылку воды, кепку.

На улице меня встретил влажный асфальт, лёгкий ветер и чужие завтраки из открытых окон. Кто-то жарил яичницу с колбасой. Кто-то пил растворимый кофе. Всё это пахло как жизнь, к которой я не имел отношения.

Я выдохнул.

И пошёл.

Автобус, на котором я добирался, не то чтобы ехал, он философствовал на каждом ухабе. Пассажиры были, в основном, женщины неопределённого возраста с баулами, полными загадок, яблок и криков. Передо мной сидела бабка с внуком, который беспрестанно ел варёное яйцо и пытался накормить им кота в переноске. Кот, судя по запаху, давно всё понял и смирился.

Я сошёл у полуразбитой остановки, сверяясь с картой. Теперь нужно было идти пешком ещё километров пять.

Я вздохнул, поправил сумку на плече и пошёл.

Сначала всё казалось по-старому: проселок под ногами, жухлая трава по обочинам, запах сырой земли и старой пыли. Воздух был прохладным, влажным, но не злым, не городским. Без выхлопных газов, без асфальта, без запаха чужих нервов.

Чистый.

Через пару минут я заметил, как стало легче дышать. Не в метафорическом смысле, в самом обычном. Грудная клетка не сжималась, как в городе, где каждый вдох как компромисс.

Справа простиралось поле. Остатки сена. Пахло летом, которое уже ушло, но оставило след, тёплый, золотистый, чуть сладковатый. Я втянул носом. Честный запах. Простой. Без подтекста.

Где-то вдали кто-то сжигал ветки, лёгкий дым шёл тонкой лентой. Запах тянулся слабый, травяной, как вечер в детстве.

Я не то чтобы улыбнулся, но перестал хмуриться.

Дальше шёл мимо рощицы. Листва шуршала, говорила: «Не спеши». Я и не спешил. Под ногами опавшие листья, влажная кора. Пахло грибами, гниющим деревом, сырой тишиной. И всё это было настоящим.

Я шёл, и с каждым шагом город сдвигался назад. Стирался. Очищался изнутри.

Где-то залаяла собака. За ней петух, не по расписанию. Всё это пахло жизнью без фильтра, без навязанных смыслов.

Я остановился у кривого мостика через ручей. Посмотрел в воду — прозрачная, медленная. Над ней пахло тиной и камнем.

Я вдохнул, и впервые за долгое время не почувствовал тревоги.

Просто земля, вода, воздух. Всё было.

И всё на своих местах.

Я пошёл дальше.

И понял: настроение не улучшилось.

Оно стало нормальным. Спокойным. Ровным.

Как дорога, по которой я шёл.

Дом стоял у леса, невысокий, деревянный, с облезлой верандой и поленницей, где каждое полено лежало как по линеечке. У калитки меня встретила коза. Без шуток. Белая, рогатая и с таким равнодушием в глазах, будто я был у неё уже третьим за день.

На лавке рядом с калиткой сидел мужик в резиновых сапогах и с банкой молока. Я рефлекторно втянул носом воздух. Пахло сапогами после дождя, металлическим бидоном, слегка затхлым сараем и добродушием с примесью подозрения. Мужик косо посмотрел на меня:

— Ты к нашему философу? К Сальнику? — кивнул он в сторону дома. — Он сейчас сыр мешает. Не отвлекай, а то опять плесень получит прописку не по адресу.

Я присел рядом с мужиком, аккуратно, чтобы не задеть банку и не спугнуть этот деревенский дзен. Скамейка скрипнула, узнав во мне городского, и заранее осудила. Мужик на меня не смотрел, только молча хлюпал молоко из банки. Я был частью пейзажа, как собака на цепи или облупленный забор.

— А вы, значит, его знаете? — осторожно начал я, будто спрашивал у водителя автобуса, далеко ли до счастья.

— Всю жизнь, — хмыкнул он, — с детства чудак был. Пока другие в карты резались и водку пили, он книжки таскал из библиотеки да сам с собой разговаривал. Вечно что-то выдумывал. Не дурак, просто не как все.

Пахло от мужика стабильно. Всё тем же сараем, травой, пыльной рубашкой и тем особым деревенским ароматом, который бывает у людей, давно не нуждающихся в чужом мнении.

— А что он, правда… ну, сыр теперь варит?

— Ага, — кивнул мужик, — раньше мозги людям парил, а теперь молоко. Спокойней стало. Да и пользы больше.

Он опять хлебнул молока, шумно, запивая им свои воспоминания.

— Сальник он теперь, а был Сальников. Депутат, понимаешь? Из телевизора. А потом бах и исчез. Все думали: сбежал, убился, в монастырь подался. А он вон, в подпол ушёл. В подвал, вернее. Там у него всё: камеры, козы, формы. Как у профессора. Только не опыты с пробирками, а закваски и термометры.

— А люди как? Принимают?

— Кто как. Бабы сперва крестились, думали с ума сошёл. Потом попробовали. Теперь очередь стоит. А он не каждому продаст. Поглядит сперва. Если врёшь, то не даст.

Я молча кивнул. Потому что знал, это не фигура речи. Я тоже людей так отбираю. Только носом.

— А ты сам кто будешь? — наконец, посмотрел он на меня. Пристально. Пронзительно.

Я вдохнул. Он не врал. Но и не доверял. Запах был сложный: как свежее сено, в которое уронили ржавую подкову.

— Любитель сыра, — сказал я.

— Любитель… — протянул он, пробуя это слово на вкус. — Ну, смотри. Только не ври. Он теперь это на раз чует. На депутатской памяти, видать, выработалось.

Он встал, поднял банку, кивнул в сторону дома.

— Иди уж. Пока плесень не проснулась.

Я тоже поднялся. Сделал вдох. Запах был всё тот же: сырой пол, молоко, чужая правда.

Я пошёл к дому.

Он вышел на крыльцо в простой тёмной куртке и джинсах, с кружкой в руке. Небритый, с короткой бородой и спокойным лицом человека, который давно живёт в тишине.

— Вам кого? — спросил он просто, без подозрения, но и без особой радости.

— Шевцов. — Я кивнул. — Ищу Сальникова. Говорят, он теперь тут.

Он посмотрел внимательнее. Прищурился, будто солнце мешало.

— Ну, нашёл. Я Сальников. Хотя тут зовут просто Сальник. Вам зачем?

Я вдохнул. На автомате. По привычке.

Пахло свежим молоком, слегка подкисшей сывороткой, сырым деревом и чем-то острым, зрелым. Камамбер, догадался я. И не промышленный, а домашний. Но не пахло ложью. Ни тени.

— Долгая история, — сказал я. — Можно с вами поговорить?

Он пожал плечами.

— Проходите. Только не трогайте ничего, у меня тут созревает.

Внутри было прохладно, стены изнутри обиты чем-то вроде фанеры, на полках лежали головки сыра разного цвета и размера. Пахло всем сразу: плесенью, медью, травой, солью. И тишиной. Такой, что слышно, как где-то капает вода.

Он уселся на табурет. Я остался стоять. Почти не моргая, он спросил:

— Вы из каких будете? Газета? Полиция? Или родственники?

— Просто человек, который долго вас искал.

Он кивнул, без удивления.

— Ну, если не ругаться пришли — можно и чаю налить.

В этот момент в дом зашла женщина с двумя вёдрами. Невысокая, плотная, в тёмном платке. Пахло от неё так, как пахнет лето: парное молоко, мокрая трава, немного мыла и чего-то хлебного.

— Молоко поставила. — Она кивнула мне и Сальникову. — Это кто?

— Гость, — ответил он. — Пока не ясно, с какой стороны.

Она хмыкнула и ушла. За ней осталась дверь и запах, в котором не было ни суеты, ни показухи.

— Так вы решили, — начал я, — просто взять и исчезнуть?

Он вздохнул и облокотился на стол.

— Я ведь ещё в молодости хотел сыр делать. На биофак поступал, думал, изобрету что-нибудь, бактерию там, плесень особую. Но потом как-то завертелось. Партия, предложения, комитеты, галстуки, обещания…

Он посмотрел на меня, прищурившись:

— А потом ты просыпаешься в гостинице, не помнишь, что обещал вчера, и от тебя пахнет, как от третьего тоста. И не поймёшь: ты сам врёшь, или уже кто-то врёт через тебя.

Он налил мне чаю.

Я сел напротив. Сыр на полках словно слушал нас.

— Знаете, сыр хотя бы не делает вид, что он не сыр. А я устал притворяться человеком, у которого всё под контролем. Здесь я хоть понимаю, чем пахнет день.

— А деньги? Партия?

— Деньги… Раздал. Библиотекам, деревням, фельдшерским пунктам. Где-то крышу починили, где-то инкубатор купили, где-то просто на корм, чтоб коровы не дохли. Назвал это «Фондом честной пользы». Без вывески, без пиара. Мне хватило своей физиономии на билбордах. Теперь пусть работают молча.

— А партия?

— А что партия? Там всё как было. Только без меня. Может, даже стало спокойнее. Им проще, когда человек исчезает сам, без скандала. А мне когда не надо больше улыбаться на фоне лозунгов, которые сам не читаешь. Иногда, знаете, достаточно просто не врать хотя бы самому себе. Тут этим и занимаюсь.

Дверь скрипнула, и в дом вошёл молодой мужчина лет тридцати с ноутбуком под мышкой и в резиновых бахилах поверх кроссовок. Пахло от него как от склада, картоном, изолентой, чуть кофе и дорогим антисептиком.

— Вот и Гена, — сказал Сальников. — Помощник мой. Единственный, кто знал заранее. Он и помог всё организовать, от камеры до коз. Без него я бы максимум кефир сквасил.

Гена кивнул мне:

— Здравствуйте. Я знал, что рано или поздно кто-то вас найдёт, — сказал он спокойно. — Но, честно говоря, надеялся, что чуть позже. Мы как раз логотип доделать не успели.

— Он в городе живёт, — добавил Сальников. — Сейчас помогает наладить производство, а потом вернётся. Будет продвигать сыр, договариваться с магазинами. Через честных. Или почти честных.

Гена пожал плечами:

— Я не ради денег. Просто захотелось, чтобы хоть где-то правда пахла лучше рекламы.

Он поставил ноутбук на стол, раскрыл крышку, что-то щёлкнул. На экране появилась схема подвала, температурные графики, влажность, фото партий сыра.

— Всё пока вручную, но растём, — сказал он, ни к кому не обращаясь.

— Мы тут с ним иногда спорим, — сказал Сальников. — Я за натуральное, он за этикетку. Говорит, без бренда люди не поймут, что едят что-то настоящее.

— Люди любят картинку, — тихо сказал Гена. — Но главное, чтобы она совпадала с запахом. С этим у нас порядок.

Я нюхал.

И, как ни странно, не пахло ложью. Ни от Сальникова. Ни от Гены.

На прощание он сунул мне в руки круг сыра. На этикетке было выведено:

«Для И.Ю. Шевцова. Без лжи.»

Я ехал в трясущемся автобусе, у которого каждый поворот отзывался где-то в позвоночнике. За окном проплывали поля и леса, лужи и речки, покосившиеся заборы и редкие фонари.

Я закрыл глаза.

Впервые за долгое время я не чувствовал лжи. Ни чужой, ни своей. Только лёгкий запах сыра, что лежал у меня в сумке. Оказывается иногда запах сыра — это просто запах сыра.

Эпилог. Сыр не врёт.

Вы спросите:

— А дальше что?

А ничего особенного.

Нюх мой никуда не делся. После той истории с сыром он только поумнел. Я тоже. Научился осторожнее обращаться с этим даром. Не совать его туда, где не просят. Или, по крайней мере, спрашивать разрешения.

Тарасов вручил мне именные часы — с лёгким шлейфом ароматов протоколов, милицейской формы и недосказанности. Я поблагодарил и положил их в ящик. Пусть лежат. Иногда просто знать, что они есть, уже достаточно.

Журналисты, конечно, прокатились по этой истории с ветерком. Кто-то из них даже пытался взять у меня интервью, но запах дешёвой наживы и уксусной кислоты, его было невозможно игнорировать.

Партия выкрутилась как умела: обставили всё так, будто они сами по зову совести через Сальникова передали миллионы нуждающимся. В итоге получили рейтинг плюс пять процентов. Народ любит чудеса.

Сальников варит сыр. Без пафоса. Стабильно. Очередь к нему теперь на месяцы вперёд, заказы со всей страны. Говорит, думает расширяться. У него теперь даже табличка есть у ворот, выжженная по дереву: «Сыр не врёт».

А я открыл частное детективное агентство. Назвал его просто: «Нос по ветру».

Клиентов хватает. Иногда помогаю Тарасову, если очень попросит.

А главное, мама теперь спокойна. У неё, говорит, сын с профессией. Не балбес, а с нюхом.

И это, знаете, правда самое главное.