Понять и Простить

Глава 1

ГЛАВА 1. ПРОБУЖДЕНИЕ БОГА, ИЛИ КАКАЯ ТАКАЯ СМЕНА?

Часть 1. Глаза открываются

Сознание возвращалось медленно, толчками, как будто кто-то пытался завести старый жигуль в морозное рязанское утро. Где-то на периферии ощущений пульсировала знакомая боль — та самая, что приходит после литра «беленькой», выпитой на спор с мужиками из автосервиса. Голова гудела, как трансформаторная будка, во рту — будто ночевала бригада строителей и не вывезла мусор.

Александр Родионович Бородач попытался открыть глаза.

Получилось не сразу. Веки были тяжёлыми, будто их снаружи придавили чем-то. Он застонал, и звук собственного голоса показался ему странным — слишком глубоким, слишком... гулким? Словно он говорил не изнутри себя, а откуда-то сверху, из колодца.

— Н-н-ну и х-х-херня ж мне приснилась, — пробормотал он. — Г-г-ребята, я вам серьёзно говорю...

И тут он осознал, что лежит на чём-то невероятно мягком.

Это было не его продавленный диван в съёмной квартире на окраине Рязани, не раскладушка в подсобке ночного клуба «Малибу», где он подрабатывал охранником, и даже не топчан в вытрезвителе (а на нём Бородач провёл немало незабываемых ночей). Это было... облако? Облако, которое кто-то зачем-то обтянул простынёй с чёртовым миллионом нитей на квадратный дюйм.

Бородач пошевелил рукой.

Рука была... тяжёлой? Нет. Наоборот. Он чувствовал невероятную, невозможную силу в этой руке. Как будто он мог бы сейчас поднять этой рукой гружёную фуру. Или подбросить. Или закинуть её на крышу девятиэтажки.

— Это чё за... — он открыл глаза.

Перед ним был потолок. Огромный, белоснежный, с какими-то встроенными панелями подсветки, которые горели мягким, явно дорогим светом. Потолок был настолько высоко, что на таком расстоянии можно было бы повесить люстру в три этажа и ещё осталось бы место для пары антресолей.

— Г-г-господи... — выдохнул Бородач. — Я чё, в больнице, что ли? Иришка меня в платную положила? Да ну на-а-ах...

Он повернул голову.

Комната, в которой он находился, была размером с его родную рязанскую хрущёвку. Может, даже больше. Огромные панорамные окна от пола до потолка открывали вид на ночной город — но какой город? Бородач не узнавал очертаний. Слишком высоко. Слишком много огней. Небоскрёбы, мосты, какие-то гигантские экраны с рекламой...

— Это чё, Москва, что ли? — он сел на кровати. — Иришка меня в Москву увезла? На-а-ах... Она ж мне сказала: «Саш, отстань от меня, у меня смена до утра». А потом эти г-г-гниды из «Ласточки» подошли...

Он попытался вспомнить вчерашний вечер.

Картинка была рваная. Вот он стоит у входа в ночной клуб «Малибу». Вот подъезжает чёрная «Приора» с тонированными стёклами. Выходят трое — крепкие, коротко стриженные, с бычьими шеями. Толик из «Ласточки» со своей бригадой. Слова, слова, толкучка... «Ты чё, Бородач, совсем страх потерял?» «Г-г-ребята, я же к Иришке просто...» Потом вспышка. Потом темнота.

— П-п-понятно, — Бородач кивнул сам себе. — Толик меня вырубил. И сдал куда-то. В Москву, что ли? А зачем? На-а-ах... Или это я просто с бадуна, и мне всё это снится?

Он встал с кровати. Это движение получилось... странным. Слишком лёгким. Как будто его тело весило меньше, чем должно. Или как будто мышцы были настолько сильными, что не замечали собственного веса.

Бородач посмотрел вниз, на свои ноги.

На нём были надеты какие-то облегающие штаны синего цвета, заправленные в высокие сапоги. Сапоги были... красные? Нет, тёмно-красные, почти бордовые. Дорогие, с какими-то золотыми элементами.

— Т-т-такс, — сказал он медленно. — Это чё за прикид? Меня в цирк сдали? Или на корпоратив какой? А где моя форма охранника? Г-г-ребята, я вам серьёзно...

Он поднял руки и осмотрел их. Тоже в синем — длинные рукава с золотыми манжетами. На плечах что-то тяжёлое — он повернул голову и увидел... плащ? Нет, не плащ. Какую-то... накидку? Как у Бэтмена, только... американскую?

— Это чё за... — он сделал шаг в сторону.

Перед ним стояло огромное зеркало в полный рост — от пола до потолка, в массивной золотой раме, явно стоившей больше, чем весь его район в Рязани.

Бородач подошёл к зеркалу.

И замер.

Из зеркала на него смотрел... не он. Из зеркала на него смотрел какой-то мужик с идеальным лицом. Симметричным, как картинка из журнала. С чисто выбритыми щеками и подбородком. С аккуратно уложенными светлыми волосами. С ясными голубыми глазами, в которых читалась... сила? Власть? Какая-то хищная уверенность, которой Бородач в жизни не испытывал.

На мужике был костюм супергероя. Тот самый — синий с золотым, с плащом, который тяжёлой волной спускался с плеч до пола. На груди — эмблема: какой-то... орёл? Не орёл. Что-то американское.

Бородач поднял правую руку.

Мужик в зеркале поднял правую руку.

Бородач дотронулся до своей щеки.

Мужик в зеркале дотронулся до своей щеки.

Гладкая. Слишком гладкая. Ни бороды, ни щетины. Бородач, не веря своим глазам, провёл ладонью по подбородку, по щекам, по верхней губе. Ничего. Вообще ничего. Как колено.

— Г-г-г-ГДЕ МОЯ БОРОДА?! — заорал он.

И тут же отшатнулся, потому что звук его голоса... его голос! Он был не его! Вернее, он был его — картавость, интонации, эти вечные «г-г-г» в начале слов — но тембр! Тембр был совершенно чужой. Глубокий, мощный, уверенный. Так мог бы говорить какой-нибудь оперный певец или диктор на «Первом канале».

— Г-г-г-господи... — прошептал он этим чужим голосом. — Г-г-ребята... я чё, умер? И это... это чё, рай такой? Американский рай?

Он ещё раз посмотрел в зеркало.

Чужое лицо смотрело на него с выражением полнейшего ужаса. Брови — идеальные, тёмно-золотистые — приподнялись. Губы — какие-то слишком пухлые, как у куклы — приоткрылись. В глазах — паника, смешанная с похмельной мутью, которую это идеальное лицо явно не привыкло выражать.

— Так, — сказал Бородач. — С-с-спокойно. С-с-спокойно, Саня. С-с-собрался.

Он отошёл от зеркала, сделал несколько шагов по комнате (пространство двигалось вокруг него как-то слишком быстро — казалось, один его шаг покрывал метра два), остановился у окна.

Город внизу жил своей жизнью. Миллионы огней, потоки машин, где-то вдалеке — вертолёт. На соседнем небоскрёбе — огромный рекламный экран, на котором...

— Это чё? — Бородач прищурился.

На экране было... его лицо. Точнее, лицо того мужика из зеркала. Сияющее, уверенное, с идеальной улыбкой. И надпись: «HOMELANDER. HE'S WATCHING YOU.» Или что-то в этом роде — Бородач по-английски знал только «ес», «ноу» и «гуд бай», и то не был уверен в правильном произношении.

— Х-х-хоумлендер? — прочитал он по слогам. — Это чё за фамилия такая? Немец, что ли? Или... американец?

Он снова посмотрел на себя в отражении оконного стекла.

— Я... Хоумлендер? — спросил он у отражения.

Отражение не ответило. Оно смотрело на него с тем же недоумением.

— На-а-ах, — Бородач махнул рукой. — Этого не может быть. Я Саша Бородач из Рязани. Мне просто снится сон. Перепил, чё. Бывает. Сейчас проснусь у себя на диване, рядом будет лежать мой кот Барсик и...

Он ущипнул себя за предплечье. Боль была. Настоящая. И, кажется, он перестарался — на идеальной коже остался красный след. Который, впрочем, начал затягиваться прямо на глазах.

— Т-т-такс... — сказал Бородач. — Значит, не сон. Значит...

Он замолчал. В голове, где-то под слоем похмельного тумана, начали ворочаться мысли. Медленно, как сонные медведи в берлоге.

Значит, так. Он уснул (или его вырубили) в Рязани, в подсобке ночного клуба «Малибу». Проснулся... здесь. В чужом теле. В теле... супергероя? В теле какого-то мужика по кличке Хоумлендер, который, судя по рекламе, является местной знаменитостью.

— Это как в том кино, — пробормотал Бородач. — Ну, где мужик и женщина меняются телами. Только там мужик и женщина, а тут я и... этот. Х-х-херня какая-то.

Он снова подошёл к зеркалу.

— Хоумлендер, — сказал он, глядя в глаза отражению. — Хоумлендер, ты меня слышишь? Ты где? Ты чё, в моём теле сейчас? В Рязани? В подсобке «Малибу»?

Отражение молчало.

— Г-г-ребята, — Бородач развёл руками. — Ну и что мне теперь делать? Как мне обратно? Мне ж к Иришке надо! Она ж меня ждёт! Ну, не то чтобы ждёт... но она бы, наверное, заметила, если б я пропал... Наверное... Через неделю... Может, через две...

Он сел на кровать (она прогнулась под ним так, будто он весил тонну), обхватил голову руками.

Так. Спокойно. Без паники. Нужно подумать, как мужик. Логически.

Факт первый: он в чужом теле.

Факт второй: тело принадлежит какому-то супергерою.

Факт третий: его собственное тело неизвестно где.

Факт четвёртый: у него похмелье. Сильное. Очень сильное.

— С-с-стоп, — сказал Бородач. — А похмелье-то откуда? Если это чужое тело, то и похмелье должно быть чужое? Или... это моё похмелье переехало вместе с сознанием? Или... на-а-ах...

Он встал и начал ходить по комнате туда-сюда, пытаясь собрать мысли в кучу. Плащ волочился за ним по полу, цепляясь за какие-то дорогие ковры. Бородач споткнулся о него, чуть не упал, схватился за стойку с какими-то наградами — стойка пошатнулась, кубки и медали посыпались на пол.

— Б-л-л-лин! — он попытался поймать хотя бы один кубок, но только усугубил ситуацию: его рука дёрнулась слишком быстро, сшибла ещё и лампу, лампа упала на стеклянный столик, столик треснул.

— Да чё ж такое-то! — в отчаянии выкрикнул Бородач.

И тут из его глаз вырвались лазерные лучи.

Два ярко-красных луча чистейшей энергии ударили в стену напротив, прожгли её насквозь, прошли через соседнюю комнату (судя по звукам, что-то там разнесли), пробили следующую стену и ушли куда-то в ночь.

Бородач замер. Лучи погасли так же внезапно, как появились.

В стене перед ним зияла идеально круглая дыра размером с обеденную тарелку. Через неё были видны другие дыры — в следующих стенах — и в конце, где-то далеко, кусочек ночного неба над городом.

— Г-г-господи, — прошептал Бородач. — У меня из глаз стреляет.

Он медленно, очень медленно, на цыпочках, подошёл к дыре и выглянул.

— Ой, — сказал он.

Где-то внизу, на улице, начинали собираться люди. Смотрели вверх, на башню, в которой он находился. Показывали пальцами. Доставали телефоны.

— Ой-ой-ой, — повторил Бородач и отпрянул от дыры.

Так. Ещё раз. Спокойно. Подумать.

Факт пятый: из его глаз стреляет.

Факт шестой: он умеет... что ещё? Летать? В рекламе супергерои обычно летают. Или хотя бы прыгают высоко.

Бородач посмотрел на свои ноги. На сапоги. На пол.

— Я чё, реально умею летать? — спросил он вслух. — Как птица? Как Иришка с шеста? Хотя она не летает, она просто...

Он сглотнул.

— Так, Саня, не отвлекайся. Тебе надо понять, что с тобой случилось и как вернуть всё обратно. Но для этого... для этого надо сначала... — он обвёл глазами разгромленную комнату. — Надо найти выпить. Потому что на трезвую голову такое не пережить.

Решение было принято. Бородач решительно направился к двери (огромной, деревянной, явно сделанной на заказ), толкнул её... и дверь слетела с петель, вылетела в коридор и врезалась в противоположную стену.

— Б... — сказал Бородач. — Я ж только дотронулся.

Он осторожно выглянул в коридор. Дверь валялась на полу, в стене напротив образовалась вмятина. Хорошо хоть коридор был пуст.

Бородач вышел, стараясь ступать как можно мягче. Пол под ногами... трещал? Да, лёгкий паркет прогибался под его весом, как будто он был не человеком, а, как минимум, слоном.

— Это чё за х-х-херня, — бормотал он себе под нос, пробираясь по коридору. — Я сколько вешу-то? Тонну? Две? А выгляжу... — он провёл ладонью по плоскому животу. — Выгляжу как качок из фитнес-клуба. Может, мышцы у меня тяжёлые? На-а-ах... В Рязани был мужик, Санёк с рынка, он говорил, что мышцы тяжелее жира. А я, г-г-грят, весил девяносто восемь. А этот... может, сто пятьдесят? Или двести?

Коридор привёл его к лестнице. Широкой, мраморной, ведущей вниз. Бородач остановился у перил и посмотрел вниз — пролёты уходили в темноту на много этажей.

— На-а-ах, — вздохнул он. — А если я упаду? Убьюсь? Или... — он вспомнил лазерные лучи. — Или не убьюсь?

Он поставил ногу на первую ступеньку. Ступенька хрустнула. Под ногой осталась трещина.

— Вот же ж... — Бородач отступил. — А если я через перила? Тут высоко, но если я и правда умею летать... Надо попробовать. Только не лазером. Лазером я уже попробовал, и что-то мне не понравилось.

Он забрался на перила, неуклюже балансируя. Плащ мешал, сапоги скользили по мрамору. Бородач глубоко вздохнул.

— Если чё, — сказал он в пустоту. — Я ни в чём не виноват. Просто... обстоятельства так сложились. П-п-понять и п-п-простить.

И прыгнул.

Первые полсекунды он падал. Потом... что-то включилось. Какое-то странное чувство в районе поясницы — как будто внутри проснулся невидимый мотор. Бородач замер в воздухе, завис между этажами, как вертолёт.

— Ох-х-х-х... — выдохнул он. — Ох, г-г-господи...

Он висел в воздухе. Просто висел. Без всякой опоры. Внизу, на дне лестничного пролёта, тускло светилась какая-то подсветка. Вверху, где-то далеко, — потолок с фресками.

— Я лечу, — прошептал Бородач. — Я, б-л-л-лин, лечу. Как Иришка с шеста. Только без шеста. И без музыки.

Он осторожно попробовал «подумать вверх». Тело послушно поднялось на метр. «Подумать вниз» — опустилось. «Подумать вперёд» — двинулось вперёд, к лестнице.

— Т-т-такс, — сказал Бородач, выравниваясь. — Теперь вниз. Медленно. Очень медленно. Вдоль лестницы. Не хочу снова в стены.

Он начал осторожно снижаться, держась за перила руками (на всякий случай). Это было... странно. И страшно. И в то же время — дико, невероятно, фантастически круто.

— Иришка бы увидела, — бормотал он, спускаясь. — Иришка бы... ох. Иришка. Как она там? В Рязани. С этими... из «Ласточки». Может, она меня вообще ищет? Или не ищет. Она ж мне так и не дала свой номер. Ну, настоящий. Тот, что она дала, оказался номером такси «Пчёлка». Обидно, да...

Он спустился на первый этаж (насколько мог судить — лестница кончилась) и оказался в огромном холле. Пол из чёрного мрамора, стены с какими-то абстрактными картинами, в центре — стойка, похожая на ресепшн в дорогом отеле. За стойкой — никого.

— Есть кто? — крикнул Бородач. — Ау! Г-г-ребята!

Голос прокатился по холлу и затих. Тишина.

Бородач осторожно, всё ещё на полусогнутых ногах, двинулся через холл. Прошёл мимо стойки, заглянул за неё — пусто. На столешнице — какой-то планшет, какие-то бумаги, кружка с остывшим кофе.

— Никого, — констатировал он. — И чё теперь?

Он огляделся. Из холла вели несколько дверей. Одна — массивная, двустворчатая, явно парадная. Другие — поменьше, попроще. На одной из них висела табличка с каким-то символом — бокал, что ли?

— Бар! — догадался Бородач. — Или кухня. Какая разница. Там должно быть пойло.

Он направился к двери с бокалом. Схватился за ручку... и ручка осталась у него в руке.

— Да ё-моё! — он с отвращением посмотрел на отломанную ручку. — Сколько силы в этом теле?! Ну сколько?!

Он толкнул дверь плечом. Дверь открылась — слишком резко, ударилась о стену и слетела с верхней петли, повиснув под углом.

— Извините, — автоматически сказал Бородач в пустоту и вошёл.

Это действительно был бар. Небольшой, но дорогой. Стойка красного дерева, за ней — полки с бутылками. Много бутылок. Очень много. Некоторые Бородач знал — «Джек Дэниэлс», «Джонни Уокер», «Хеннесси». Другие видел впервые — какие-то вина, ликёры, что-то в хрустальных графинах.

— О-о-о, — Бородач просиял. — Вот это я понимаю. Вот это... г-г-господа, тут можно жить.

Он подошёл к стойке, схватил первую попавшуюся бутылку (это был какой-то дорогущий скотч, но Бородач в этом не разбирался), одним движением свернул крышку (она хрустнула и осталась у него в кулаке) и сделал большой глоток прямо из горла.

Спиртное обожгло горло, провалилось в желудок, разлилось теплом по всему телу. Бородач зажмурился, выдохнул, сделал ещё глоток.

— Х-х-хорошо, — прошептал он. — Х-х-хорошо-то как...

Он обошёл стойку, уселся на барный стул (тот жалобно скрипнул под его весом, но выдержал), поставил бутылку на стойку и задумался.

Итак. Подведём итоги. Он, Александр Родионович Бородач, охранник ночного клуба «Малибу» из Рязани (последняя смена — в ночь с субботы на воскресенье), находится в теле некоего Хоумлендера — супергероя, судя по всему, местного масштаба (этот город точно не Рязань; судя по небоскрёбам и рекламе на английском — Америка?). Умеет летать. Умеет стрелять из глаз. Обладает чудовищной силой, которую пока не контролирует. И у него нет бороды.

— Без бороды плохо, — сказал он вслух, глотнув ещё. — Очень плохо. Я ж без бороды как... как... ну как мужик без... без всего. Как новорождённый. Как... — он щупал гладкий подбородок. — Иришка меня бы не узнала. Иришка меня любила за бороду. Ну, не любила, но... она один раз сказала, что у меня «нормальная борода, не как у этих лысых из "Ласточки"». Это почти комплимент!

Он сделал ещё глоток. Потом ещё. Бутылка опустела наполовину, и в голове приятно зашумело.

— Т-т-так, — сказал Бородач, поднимая бутылку к свету. — А теперь, Саня, давай рассуждать здраво. Что делает нормальный мужик в такой ситуации?

Нормальный мужик, очевидно, паникует, вызывает полицию и пытается разобраться.

Но Бородач не был «нормальным мужиком» в привычном смысле. Бородач был Бородачом.

— Нормальный мужик... — он поднял бутылку, но передумал и опустил. — Нормальный мужик бы... наверное... расстроился. А я... а мне чё? Мне, если подумать, повезло. У меня теперь есть сила. Я могу летать. Могу стрелять из глаз. Могу... всё могу. А моя жизнь в Рязани? Что там у меня было? Съёмная хата с тараканами. Работа через день. Вечные долги Толику. Иришка, которая... которая даже не смотрит в мою сторону. Ничего там у меня не было. А тут — пентхаус, бар с элитным пойлом, и все, наверное, уважают. Потому что он супергерой. Или кто он там...

Он хлебнул ещё.

— Значит, план такой. Я теперь Хоумлендер. Я никому не говорю, что я Бородач. Вообще никому. Даже если будут пытать. Даже если будут спрашивать. Я просто... живу. Притворяюсь. Я ж актёр по жизни, я ж всегда притворялся, что я нормальный охранник. Хотя какой из меня охранник... — он горько усмехнулся. — Ладно. Притворюсь супергероем. Внешность есть. Костюмчик есть. Силы есть. Осталось понять, как вести себя в этом... как его... Воте? Вонте? Вут?..

Он вспомнил рекламу: «VOUGHT». Точно, «Vought» — компания, которая, видимо, производит супергероев. Или управляет ими.

— Надо будет узнать, — пробормотал Бородач. — Что тут, как тут. Кто кому подчиняется. Сколько платят. Главное — не спалиться. А остальное... — он допил бутылку и потянулся за следующей. — Остальное п-п-переживём. П-п-понять и п-п-простить.

Часть 2. Первые контакты

Следующие несколько часов (или сколько их там было — время в этом теле текло как-то иначе) Бородач провёл в баре. Он пил. Много. Сначала скотч, потом коньяк, потом нашёл какой-то странный ликёр со вкусом апельсина (оказался дорогим «Куантро»), потом вернулся к скотчу. К тому моменту, когда он решил, что пора бы уже осмотреться, он был пьян в... в этом теле? В этом теле он чувствовал опьянение, но как-то... приглушённо. Тело сопротивлялось алкоголю. Он пил уже, наверное, литра полтора, а в голове было только лёгкое приятное шуршание, как будто выпил пару банок пива.

— Это чё за... — он посмотрел на пустые бутылки. — Я ж столько выжрал, а мне хоть бы хны. Может, у супергероев печень супер? Или... — он с сомнением посмотрел на свой живот. — Или это всё уже переработалось?

Он встал. Стул под ним скрипнул и прогнулся. Бородач потянулся, размял плечи, поправил плащ (он сполз набок) и направился к выходу из бара.

— Надо найти ванную, — решил он. — Или туалет. Потому что если я сейчас не отолью, я... не отолью уже никогда, потому что лопну.

Туалет он нашёл быстро — прямо за баром была дверь с табличкой «WC». Точнее, он снова снёс дверь с петель, но теперь хотя бы знал, что нужно быть осторожнее. В туалете он расстегнул штаны (застёжка была какая-то хитрая, с магнитными кнопками) и... и замер.

— Ох, г-г-господи, — выдохнул он. — Это... это мне?

То, что он увидел в собственных штанах, требовало отдельного осмысления. Природа явно не обделила Хоумлендера. Вообще ничем.

— Ладно, — Бородач заставил себя отвести взгляд. — Не время. Иришка бы, конечно, оценила... Но не время.

Он сделал свои дела (унитаз, кстати, был с подогревом, с какими-то кнопками — Бородач не стал разбираться, просто воспользовался по прямому назначению) и уже собирался выходить, когда заметил в зеркале своё отражение.

Костюм был мятый. Плащ перекошен. Волосы растрепаны. На лице — пьяный румянец и следы... чего-то. Он подошёл ближе.

— Чё это у меня на щеке? — он потёр щёку. — Штукатурка, что ли? Или... это ж от стены, когда я сквозь неё лазером шмальнул. Пыль.

Он умылся холодной водой (вода была прохладная, приятная), пригладил волосы, поправил костюм. Посмотрел в зеркало.

— Вроде нормально, — оценил он. — Не хуже, чем этот... как его... Хоумлендер. Ну, то есть теперь я Хоумлендер. Александр Хоумлендер? Или... как там говорят американцы... Александр Хомлендеров? На-а-ах...

Он вздохнул.

— Буду просто... Хоумлендером. Супергероем. Спасателем. Иришкиным рыцарем... — он мечтательно улыбнулся своему отражению. — Вот вернусь в Рязань, прилечу на... на себе... зайду в «Малибу»... Иришка увидит меня и сразу... сразу поймёт, что я не просто Саша Бородач с окраины, а... супергерой. И она... она... — он шмыгнул носом. — Она хотя бы посмотрит на меня без отвращения...

Он вытер лицо полотенцем (белоснежным, мягким, наверняка стоившим дороже его зарплаты за месяц), бросил его в корзину и вышел из туалета.

И столкнулся лицом к лицу с человеком.

Человек был невысокого роста, лысоватый, в строгом тёмном костюме, с бейджиком на лацкане. Он явно не ожидал увидеть Бородача здесь, в баре, в таком состоянии — его глаза расширились, рот приоткрылся.

— Мистер... мистер Хоумлендер? — пролепетал он. — Вы... вы уже проснулись? Но... ещё шесть утра...

— Я всегда рано встаю, — ответил Бородач первое, что пришло в голову. — Здоровый сон — залог... э... супергеройства.

— Вы... вы пьяны? — человек в костюме принюхался.

— Я? — Бородач сделал шаг назад. — С чего вы взяли? Я просто... у меня... запах такой. Новый. Одеколон. «Супергерой-де-франс». Не слышали? Прекрасный запах. Все супергерои им пользуются.

Человек смотрел на него с ужасом. Потом медленно перевёл взгляд на дыру в стене (ту самую, от лазера, которая была видна из бара через распахнутую дверь туалета), потом на погнутую дверь, валяющуюся на полу, потом снова на Бородача.

— Мистер Хоумлендер... — начал он осторожно, как говорят с буйными психами. — Что... что здесь произошло?

— Г-г-где? — Бородач попытался изобразить невинность. — А, это... Это я... тренировался. Ночью. Супергерой должен тренироваться. Даже ночью. Особенно ночью. Ночью темно, и сложнее... тренироваться... в темноте...

— Вы прожгли дыру в трёх стенах, — сказал человек. — Я видел. Она проходит через ваш кабинет, через гостевую и выходит наружу. На фасаде здания. Люди на улице видели.

— П-п-понять и п-п-простить! — Бородач вскинул руки. — Я же... это не специально! Я просто... ну... хотел проверить... работает ли... оно... — он показал на свои глаза. — Работает! Отличная новость для всех! Лазер работает! Ура!

Человек в костюме не разделял его энтузиазма.

— Мистер Хоумлендер, — сказал он дрожащим голосом. — Вам нужно... вам, наверное, нужно позвонить мисс Стиллвелл. Она должна знать. Она... она будет звонить. Она всегда звонит, когда что-то... не так.

— Мисс Стилвел? — переспросил Бородач. — Это кто?

Человек побледнел.

— Это... это ваш... ваш менеджер. Ваш начальник. Вице-президент Vought. Вы... вы шутите, мистер Хоумлендер?

— А, точно, мисс Стилвел! — Бородач хлопнул себя по лбу. — Конечно! Как я мог забыть! Мисс... как её... Стилвел. Старая знакомая. Хорошая женщина. Строгая, но справедливая. Мы с ней... — он попытался вспомнить, что знал о «своей» начальнице. Ничего. — Мы с ней отлично ладим. Лучший менеджер в мире. Надо бы ей позвонить. Прямо сейчас. А... какой у неё номер?

Человек в костюме отступил на шаг.

— Вы... вы точно себя хорошо чувствуете, мистер Хоумлендер? — спросил он. — Может, вызвать врача? Из башни? Или... может, вы ударились головой во время... тренировки?

— Я в порядке! — Бородач постарался улыбнуться — той самой фирменной улыбкой, которую он видел на рекламе. Получилось, судя по реакции человека в костюме, жутковато: тот побледнел ещё сильнее. — В полном порядке! Просто... устал. Ночью тренировался, знаете ли. А теперь... мне нужно... пройтись. Свежим воздухом подышать. И позвонить этой... мисс... Стилвел. Обязательно позвоню. Только сначала... г-г-где тут выход?

— Выход? — человек в костюме, казалось, был на грани обморока. — Вы... вы никогда не выходите через общий выход. Вы всегда... улетаете. С балкона. Или... или из окна.

— Ах да, конечно, — Бородач кивнул. — Я же летаю. Забыл. Это я так... проверял вас. Вы молодец. Внимательный. Так и передайте мисс... Стилвел. Что вы молодец.

Он развернулся и пошёл обратно в бар. Точнее, попытался пойти — его качнуло, и он чуть не снёс стойку.

— Может, всё-таки... — начал человек в костюме.

— Нет-нет, всё нормально! — Бородач махнул рукой, и рука врезалась в полку с бокалами. Полка рухнула, бокалы посыпались на пол, разлетаясь вдребезги. — Ой...

— Я... я пойду, — сказал человек в костюме и попятился. — И... и позвоню мисс Стиллвелл. Хорошо, мистер Хоумлендер?

— Звони-звони, — разрешил Бородач. — И передай, что я... э... в порядке. Почти. В основном. В целом.

Человек в костюме исчез так быстро, как только мог, не срываясь на бег. Бородач остался в одиночестве среди разгромленного бара.

— Ну, — сказал он сам себе, — начало положено. Спалился, но не сильно. Надо держать лицо. Я — Хоумлендер. Я — супергерой. Я... я справлюсь.

Он подошёл к стойке, взял с полки целую бутылку виски и сунул её... куда? В костюме не было карманов. Пришлось нести в руке.

— И что теперь? — задумался он вслух. — Куда мне идти? Что мне делать? Кто такой этот Хоумлендер? Надо срочно узнать. Но как? У кого? Я ж языка не знаю толком. Хотя... — он замер. — А может, это тело язык знает? Может, если я... если я попробую... э... сказать что-нибудь?

Он откашлялся.

— Hello, — сказал он. — My name is... Homelander. I am... super... hero. I can... fly. And... shoot... laser... from... eyes. Yes.

Получилось... на удивление неплохо. Язык слушался, губы сами складывались в правильные звуки. Как будто тело помнило английский, даже если мозг Бородача его не знал.

— Ох, г-г-господи, — прошептал он. — Я, получается, умею разговаривать по-американски. Мышечная память. Ну... языковая память. Или как это называется... Ну, неважно. Главное — умею. А значит, смогу притворяться. Смогу общаться. Смогу...

В этот момент в бар снова вошёл тот самый человек в костюме. Он был ещё бледнее, чем раньше, и держал в руке телефон.

— Мистер Хоумлендер, — сказал он. — Мисс Стиллвелл на линии. Она... она хочет с вами поговорить.

Бородач сглотнул.

— Давай, — сказал он. — Передавай трубку.

Человек в костюме протянул ему телефон. Бородач взял его (осторожно, стараясь не раздавить), поднёс к уху.

— Хоумлендер, — раздался женский голос. Резкий, холодный, как сталь на морозе. — Что происходит?

— Доброе утро, мисс Стилвел! — бодро сказал Бородач. — А я как раз собирался вам звонить! Как вы узнали?

— Мне позвонили из охраны. Сказали, что вы пьяны, что вы разнесли бар и что у вас... — она запнулась, — ...неадекватное поведение. Это правда?

— П-п-понять и п-п-простить! — выпалил Бородач. — Это всё... обстоятельства! Я не специально! Я просто... я тренировался! Ночью! А потом... потом мне стало скучно, и я... ну... выпил немного. Для настроения. Супергероям тоже нужно расслабляться, вы ж понимаете. Стресс, знаете ли. Спасение людей. Вся эта... ответственность.

В трубке повисла пауза.

— Хоумлендер, — сказала наконец мисс Стиллвелл. — Вы никогда не говорите «знаете ли». Вы вообще так не разговариваете. И... — она помолчала, — вы картавите.

— Я? — Бородач почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Не замечал. Всегда так говорил. С рождения. Это... это у меня от... от простуды. Ночью летал, простудился. Ну, бывает. На большой высоте холодно, знаете ли. Даже супергерои простужаются. Редко, но бывает.

— Хоумлендер, — повторила мисс Стиллвелл, и в её голосе появилось что-то новое — не гнев, не раздражение, а... беспокойство? — Что с вами? Вы ударились? Вас отравили? Вы приняли что-то? Вы можете сказать мне правду. Я... я помогу.

— Я в полном порядке! — Бородач старался, чтобы его голос звучал уверенно. — Лучше прежнего! Отличное настроение! Готов к работе! Спасать, летать, улыбаться! Всё как всегда. Просто... сегодня я немного... другой. Но это временно. Завтра буду как новенький. Обещаю.

— Вы помните наш разговор вчера вечером? — спросила мисс Стиллвелл. — О расширении вашей роли в совете директоров?

— Конечно помню! — соврал Бородач. — Отличный разговор. Очень... продуктивный. Расширение — это всегда хорошо. Больше ответственности, больше... э... всего. Я — за.

— Мы не говорили вчера о совете директоров, — отрезала мисс Стиллвелл. — Я вас проверила. Вы не помните.

Бородач замер. В трубке было слышно, как она дышит — ровно, спокойно, как человек, который только что поймал вас на лжи и теперь ждёт объяснений.

— Ну... — протянул он. — Значит, это был не вчерашний разговор. А позавчерашний. Или... или я просто перепутал. С кем-то другим. Мало ли, с кем я говорил о советах директоров. Я ж популярный. Мне звонят, пишут, предлагают... всякое. Может, это был... сон? Да. Точно. Мне снилось. Про совет директоров. И вы там были. И говорили... что-то. Хорошее, наверное.

Мисс Стиллвелл молчала. Долго. Так долго, что Бородач начал нервничать.

— Хоумлендер, — сказала она наконец. — Я приеду через двадцать минут. Не покидайте башню. Мы должны... поговорить. Лично.

— Конечно! — радостно согласился Бородач. — Приезжайте! Поговорим! Лично! Я только... э... приведу себя в порядок. Смою... э... следы тренировки. И... и буду ждать. В баре. Или в холле. Или... где скажете.

— В вашем кабинете, — сказала мисс Стиллвелл. — Это двадцать четвёртый этаж. Вы помните, где ваш кабинет, Хоумлендер?

— Э... — Бородач огляделся. — Конечно помню. Двадцать четвёртый этаж. Разумеется. Я там... часто бываю. Каждый день почти. Ну, кроме выходных. И праздников. И когда улетаю спасать. В общем, бываю.

— Жду, — сказала мисс Стиллвелл и повесила трубку.

Бородач медленно опустил телефон.

— Так, — сказал он. — Мне конец.

— Простите, мистер Хоумлендер? — человек в костюме всё ещё стоял рядом.

— А, нет, ничего, — Бородач отмахнулся. — Иди... иди работай. Я сам... сам разберусь. Где тут, говоришь, мой кабинет? Двадцать четвёртый? А это какой?

— Это семнадцатый, — ответил человек в костюме. — Этаж отдыха. Бар, бильярдная, спа... Мистер Хоумлендер, вы... вы точно в порядке?

— В полном! — Бородач улыбнулся, но улыбка получилась какая-то дёрганая. — Просто... знаешь, когда летаешь на сверхзвуковой скорости, иногда... ориентация в пространстве нарушается. Этажи путаются. Бывает. Я... я сейчас. Сейчас поднимусь.

Он направился к выходу из бара, но остановился.

— А... как туда подняться? — спросил он. — Ну, на двадцать четвёртый. Лифт? Лестница? Или... я обычно летаю?

— Обычно вы летаете, — сказал человек в костюме. — Через балкон.

— Ах да, — Бородач кивнул. — Балкон. Разумеется. А где у нас... балкон?

Человек в костюме указал трясущейся рукой в сторону панорамных окон.

— Там, — сказал он. — Южная терраса.

— Спасибо, — Бородач широко улыбнулся. — Отличный сотрудник. Прямо... лучший. Передай начальству, чтоб премию выписали.

И он быстрым шагом направился к окнам.

Через минуту, выбив плечом стеклянную дверь (она рассыпалась вдребезги), Бородач стоял на огромной террасе с видом на город. Ветер трепал его плащ. Солнце освещало его идеальное лицо. Где-то внизу, на улицах, люди начинали узнавать его, показывали пальцами, кричали.

— Так, — сказал Бородач сам себе. — Надо подняться на двадцать четвёртый. Это... это семь этажей вверх. Легко. Просто взлететь и... и найти окна моего кабинета. Но как я пойму, какие окна мои? — он задумался. — Наверное, самые большие. У супергероя должны быть самые большие окна. Или... на них должна быть какая-то табличка. Или... — он вздохнул. — Ладно, разберусь на месте. Главное — не пролететь мимо.

Он присел, оттолкнулся... и взлетел.

Это было... проще, чем в первый раз. Тело помнило. Мышцы слушались. Невидимый мотор в пояснице гудел ровно, уверенно. Бородач поднимался вдоль фасада башни, с каждым метром чувствуя себя всё более... естественно? Да. Естественно. Как будто он занимался этим всю жизнь. Как будто полёт был для него таким же привычным делом, как... ну, как для него, Бородача, было привычно пить пиво на лавочке у подъезда.

— Хоумлендер, — пробормотал он, поднимаясь. — Хоумлендер... Кто ж ты такой... И куда ты делся... И как мне теперь быть тобой...

Он достиг двадцать четвёртого этажа и начал заглядывать в окна. Первое — какой-то конференц-зал. Второе — кабинет с людьми в костюмах. Третье — офис с кучей компьютеров. Четвёртое...

— Ага! — Бородач узнал «свой» кабинет. Огромный, с кожаными креслами, с портретом... себя? Да, на стене висел портрет Хоумлендера в полный рост, а под ним — камин, который выглядел так, будто его ни разу не разжигали.

Бородач аккуратно (насколько мог) приземлился на подоконник, подёргал раму — заперто. Тогда он нажал посильнее — рама поддалась и вылетела внутрь.

— Ой, — сказал он, залезая в кабинет. — Ну, починят. Не в первый раз.

Он огляделся. Кабинет был... пафосный. Очень. Кожа, дерево, золото. На столе — рамка с фотографией: Хоумлендер пожимает руку какому-то политику. На стене — карта мира с отметками (на России, кстати, была красная кнопка — Бородач на всякий случай отошёл от неё подальше). У окна — глобус размером с хороший арбуз.

— Богато живут, — пробормотал Бородач, усаживаясь в кресло за столом. Кресло жалобно скрипнуло. — Ну, а я чё? Я теперь тоже тут живу. Значит, надо соответствовать.

Он достал бутылку виски, отхлебнул и начал ждать мисс Стиллвелл.

Часть 3. Мэдлин Стиллвелл задаёт вопросы

Она вошла в кабинет ровно через двадцать минут, как и обещала. Высокая, стройная, в сером костюме, который сидел на ней как броня. Волосы — идеальный пучок. Лицо — красивое, холодное, как мраморная статуя. За ней — двое охранников, которые остались за дверью.

— Хоумлендер, — сказала она, остановившись в дверях. — Вы выглядите...

— Отлично? — подсказал Бородач. — Свежо? Молодо?

— Ужасно, — закончила она. — Вы пьяны. Вы в мятом костюме. У вас бутылка виски в руке. И вы выбили окно в собственном кабинете.

— Окно? — Бородач обернулся на разбитую раму. — А, это... это было... э... тренировкой. Я проверял, насколько прочные у нас окна. Оказалось — не очень. Надо будет заменить. На более прочные. Я уже подумал об этом. И даже... э... заказал. Мысленно.

Мэдлин Стиллвелл смотрела на него. В её взгляде было столько всего — недоверие, тревога, расчёт, гнев, — что Бородач почувствовал себя как на допросе в полиции. А он знал, каково это. Ох, знал.

— Садитесь, — сказала она, проходя в кабинет и закрывая за собой дверь. — Поговорим.

— Я уже сижу, — ответил Бородач. — То есть... я сидел. А теперь вы пришли, и я... должен встать? Или сидеть? Как этикет?

— Сидите, — она села напротив, в кресло для посетителей, и положила ногу на ногу. — И слушайте. Вы понимаете, что произошло сегодня ночью?

— Э... — Бородач напрягся. — Ночью? Ночью я... спал. В основном. Потом проснулся. Потом тренировался. Потом выпил. Потом... — он огляделся. — Потом сюда пришёл. А что? Что-то случилось?

— Вы прожгли лазером три стены, — сказала Мэдлин. — Вы снесли дверь в баре. Вы разбили окно на семнадцатом этаже. Вы напугали сотрудников. Внизу, на улице, уже собираются журналисты. Канал «VNN» хочет комментарий. «The New York Times» звонила. У нас... — она сделала паузу, — у нас кризисная ситуация, Хоумлендер. И всё из-за вас.

— П-п-понять и п-п-простить! — в третий раз за утро произнёс Бородач. — Я не хотел! Я просто... ну... не рассчитал немножко. С кем не бывает? Все ошибаются. Даже супергерои. Особенно супергерои, потому что у них силы больше. А чем больше сила, тем больше... э... ответственность. И ошибки. Вы ж понимаете.

Мэдлин прищурилась.

— Вы не Хоумлендер, — сказала она вдруг.

Бородач замер. Сердце (или то, что было на его месте) ухнуло в пятки.

— В смысле? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я... конечно, я Хоумлендер. Кто ж ещё? Посмотрите на меня. Костюм, плащ, лазер из глаз. Всё на месте. Идеальный супергерой. Лучший из лучших. Народный любимец. Ну, вы знаете.

— Я знаю Хоумлендера, — сказала Мэдлин. — Я знаю его много лет. Я знаю, как он говорит. Как он двигается. Как он думает. И вы... — она наклонилась вперёд, — вы не он. Вы похожи на него. Внешне. Но внутри... внутри вы кто-то другой.

— Глупости, — Бородач попытался улыбнуться, но улыбка получилась кривая. — Внутри я тот же. Просто... сегодня у меня... э... творческий кризис. Или экзистенциальный. Или... как это называется... ну, когда человек просыпается и понимает, что всё, что он делает, бессмысленно, и что жизнь — это боль, и что... — он осёкся. — В общем, я просто немного задумался о жизни. С кем не бывает?

— О жизни, — повторила Мэдлин. — Хоумлендер никогда не задумывается о жизни. Он слишком занят собой.

— Ну вот, — Бородач кивнул. — А я задумался. Значит, я расту. Развиваюсь. Становлюсь лучше. Это ж хорошо, правда? Развитие — это... всегда хорошо. Вы как менеджер должны радоваться.

Мэдлин молчала. Смотрела. И в этом взгляде было столько аналитического, холодного расчёта, что Бородач почувствовал себя под микроскопом.

— У вас изменилась речь, — сказала она наконец. — Вы картавите. Раньше вы не картавили.

— Ну... — Бородач пожал плечами. — Речь — штука такая. Меняется. Может, я... э... подхватил акцент. На миссии. В России. Или... или в Германии. Там все картавят. У них язык такой... картавый. Я просто адаптировался. К местной культуре. Это ж хорошо, правда? Адаптация. Я как... как хамелеон. Только супергерой.

— Вы не были в Германии, — отрезала Мэдлин.

— Значит, в России, — не растерялся Бородач. — Или... или я просто смотрел немецкое кино. И подхватил. Бывает же? Когда смотришь кино и начинаешь говорить как актёры. Вот я смотрел... э... «Достучаться до небес». Хороший фильм. Немецкий. И там все так разговаривают. Р-р-р-р. Я и подхватил.

Мэдлин закрыла глаза. Потёрла переносицу. Казалось, она пытается собрать остатки терпения.

— Хоумлендер, — сказала она. — Я хочу вам помочь. Понимаете? Я не враг вам. Я ваш... я тот человек, который делает так, чтобы ваша жизнь работала. Чтобы у вас были контракты, интервью, миссии. Чтобы ваш образ был идеальным. И сейчас... — она открыла глаза, — сейчас ваш образ трещит по швам. Пьяный супергерой, который сносит двери и не помнит своего этажа? Это катастрофа. Для вас. Для меня. Для всей компании.

— Катастрофа? — Бородач нахмурился. — Ну, не знаю. По-моему, народ любит, когда супергерой... э... человечный. Ну, типа... не идеальный робот, а живой мужик, который может и выпить, и погрустить. Это ж... это ж сближает. С народом. Разве нет?

— Народ любит вас, потому что вы идеальны, — сказала Мэдлин. — Потому что вы символ. Символ силы, уверенности, превосходства. А не потому, что вы пьяный мужик, сносящий двери.

— Ну... — Бородач почесал подбородок (гладкий, чужой). — Вкусы у народа меняются. Может, им сейчас нужно другое. Может, им нужен... э... простой супергерой. Из народа. Который понимает их проблемы. Который сам пережил... ну, там, похмелье, безработицу, неразделённую любовь... Всё как у людей.

Мэдлин смотрела на него. Долго. Потом встала, подошла к окну (к разбитому окну) и выглянула наружу.

— Вы знаете, сколько людей внизу? — спросила она. — Журналисты, фанаты, просто зеваки. Все они ждут вас. Ждут Хоумлендера. Того самого. Идеального. А если они увидят... это... — она оглянулась на Бородача, — ...они разочаруются. И начнут задавать вопросы. Неудобные. Очень.

— А вы... э... скажите им, что я занят, — предложил Бородач. — Что у меня... тренировка. Или миссия. Секретная. Или... или я приболел. Лёгкая простуда. Ну, с кем не бывает? Даже супергерои болеют. Редко. Но болеют. Скажите, что я... э... восстанавливаюсь. И скоро вернусь. Ещё лучше, чем раньше.

Мэдлин повернулась к нему.

— Вы действительно считаете, что это сработает? — спросила она. — Что я могу просто... сказать им, и они уйдут?

— Ну, — Бородач пожал плечами. — Вы ж менеджер. У вас должно получаться... э... управлять. Людьми. Впечатлениями. Всей этой... медиа-штукой. Я в этом не очень разбираюсь, честно говоря. Я больше по... по практической части. По полётам, по спасению, по... — он поднял бутылку, — по отдыху после тяжёлой работы.

Мэдлин снова потёрла переносицу.

— Хорошо, — сказала она. — Будь по-вашему. Я скажу прессе, что вы... устали после ночной миссии. Секретной. И что вам нужно время на восстановление. Это даст нам... — она посмотрела на часы, — примерно сутки. Может, двое. А за это время вы... придёте в себя. Правда ведь, Хоумлендер?

— Конечно! — Бородач просиял. — Завтра буду как огурчик. Лучше прежнего. Вот увидите.

— Я надеюсь, — сказала Мэдлин. — Потому что, если нет... — она не закончила фразу, но её взгляд был красноречивее любых слов.

Она направилась к двери, но остановилась.

— И ещё, — сказала она. — Постарайтесь сегодня... не выходить на публику. Не летать. Не стрелять из глаз. Не крушить мебель. Просто... посидите здесь. Отдохните. Выспитесь. Хорошо?

— Хорошо! — кивнул Бородач. — Всё будет хорошо. Лучше не бывает. Абсолютно. Стопроцентно. Ну... — он помялся, — в основном. В целом. По обстоятельствам.

Мэдлин бросила на него последний долгий взгляд и вышла из кабинета. Дверь за ней закрылась с мягким щелчком.

Бородач остался один.

— Ф-ф-фух, — выдохнул он, откидываясь в кресле. — Пронесло. Вроде.

Он поднял бутылку, сделал большой глоток.

— Значит, так, Саня, — сказал он сам себе. — Ты теперь Хоумлендер. Великий и ужасный. Любимец публики. Гордость нации. И тебе нужно... — он вздохнул, — нужно научиться им быть. Или хотя бы притворяться. Что, по сути, одно и то же.

Он оглядел кабинет. Портрет самого себя на стене. Карта мира. Дорогая мебель. Бутылка элитного виски.

— Ну, — сказал он, — пож-ж-жалуй, начнём с малого. Изучим обстановку. А потом... разберёмся.

Он встал, подошёл к столу и начал открывать ящики. В первом — какие-то бумаги, контракты, счета. Во втором — ключи, телефоны, зарядки. В третьем...

— О, — сказал он. — А это что у нас?

В третьем ящике лежал планшет. Бородач нажал на кнопку — экран загорелся. На заставке — лицо Хоумлендера. Пароль... какой пароль?

Он попробовал «1234». Не сработало. «0000» — тоже. «Homelander» — нет. «Vought» — нет.

— Да блин, — пробормотал он. — Ну какой может быть пароль у супергероя? «Суперсила»? «Лазер»? «Плащ»?

Он попробовал «superman». Нет. «laser». Нет. «password». Нет.

— А если... — он задумался. — А если это что-то личное? Что-то, что он любит? Ну... например... — он осмотрел кабинет, надеясь найти подсказку. Ничего. Только портрет, карта, глобус...

— Глобус! — осенило его. — Может, «Earth»? Или «world»?

Он попробовал. Нет.

— «America»? — попробовал он. — «USA»?

Нет.

— «Milk»? — вспомнил он стереотипы о супергероях. — «Milk»?

Нет.

— Да что ж такое! — он с досадой швырнул планшет на стол. Планшет... не разбился. Только треснул экран. — Ой.

Он быстро спрятал планшет обратно в ящик.

— Ладно, — решил он. — Не буду пока. Пароль вспомню позже. Или... или не вспомню. Какая разница. Главное — не спалиться. А для этого надо... — он подошёл к окну и выглянул. Внизу, на площади перед башней, действительно собралась толпа. Люди с телефонами, журналисты с камерами, полицейские машины. Все смотрели вверх.

— Ну, — сказал Бородач. — Вот и первая проверка. Народ ждёт Хоумлендера. И Хоумлендер должен... выйти. Поприветствовать. Улыбнуться. Может, помахать рукой. Сказать пару слов.

Он сглотнул.

— Я справлюсь, — сказал он. — Я ж артист. Я ж всю жизнь притворялся. То охранником, то... э... другим охранником. В общем, умею. Надо только вспомнить, как он улыбается. Фирменно. По-голливудски.

Он подошёл к зеркалу (в кабинете было зеркало — большое, в полный рост), начал репетировать улыбку.

— Здравствуйте, граждане, — сказал он. — Я... э... Хоумлендер. Ваш герой. Спасаю, летаю, улыбаюсь. Всё для вас.

Улыбка получилась жутковатая — слишком широкая, с оскалом.

— Не то, — поморщился он. — Надо мягче. Естественнее. Вот так... — он растянул губы в более сдержанной улыбке. — Здравствуйте. Я Хоумлендер. Рад вас видеть. Особенно... э... всех сразу.

Он потренировался ещё несколько минут, пока не добился чего-то похожего на ту самую улыбку с рекламы. Потом поправил плащ, пригладил волосы и подошёл к разбитому окну.

— Ладно, — сказал он. — Пора. Народ ждёт. Герой должен выйти к народу.

И он шагнул в пустоту.

Конечно, полёт получился не идеальным. Он снова не рассчитал скорость, врезался в какой-то рекламный щит, снёс его, рухнул на площадь, подняв тучу пыли и разбросав журналистов. Но когда он поднялся (весь в пыли, с плащом набекрень, с бутылкой виски в одной руке), толпа... зааплодировала?

— Homelander! Homelander! Homelander! — скандировали люди.

— Спасибо! — крикнул Бородач, поднимая бутылку, как будто это был кубок. — Спасибо всем! Я... э... я вас всех люблю! По-геройски! Всё для вас! П-п-понять и п-п-простить!

Толпа зааплодировала ещё громче. Кажется, никто не понял последнюю фразу. Или сделал вид, что не понял.

— Хоумлендер! — какой-то журналист подскочил с микрофоном. — Скажите, что произошло сегодня ночью? Очевидцы говорят о лазерных лучах из окон башни!

— А, — Бородач махнул рукой. — Это я... тренировался. Секретная тренировка. По противодействию... э... инопланетным угрозам. Не переживайте, граждане. Всё под контролем. Я на страже. Днём и ночью. Даже когда сплю. Я и во сне... э... на страже.

— А почему от вас пахнет алкоголем? — спросил другой журналист.

— Это... — Бородач напрягся. — Это медицинский... антисептик. Для дезинфекции. Перед тренировкой. Полезно. Очень. Всем рекомендую. Дезинфицируйтесь, граждане. И... э... будьте здоровы.

Журналисты переглянулись. Но задавать новые вопросы не стали — кажется, они были слишком напуганы, чтобы настаивать.

Бородач улыбнулся, помахал рукой и — не дожидаясь новых вопросов — взлетел. На этот раз получилось чище. Он быстро набрал высоту, скрылся за облаками и полетел прочь от башни, прочь от толпы, прочь от Мэдлин Стиллвелл и её вопросов.

Куда? Он не знал. Но где-то в глубине души он понимал: назад дороги нет. Теперь он — Хоумлендер. И ему придётся жить с этим.

А в Рязани, далеко-далеко отсюда, в съёмной квартире на окраине города, в продавленном диване с тараканами, начало просыпаться его настоящее тело.

И в его настоящем теле... было пусто.

Или не совсем пусто.

Но об этом — позже.

---

Глава 2

ГЛАВА 2. ПРОБУЖДЕНИЕ БОГА В РЯЗАНИ, ИЛИ КАК Я СТАЛ ОХРАННИКОМ «МАЛИБУ»

Часть 1. Чужой потолок

Хоумлендер открыл глаза.

Первое, что он почувствовал — боль. Тупая, ноющая, разлившаяся по всему телу, как будто его переехал грузовик. Нет, не грузовик. Как будто его сбросили с крыши небоскрёба, он проломил три этажа, а потом на него сверху упал ещё один небоскрёб.

Второе, что он почувствовал — запах. Кислый, затхлый, пропитанный перегаром, дешёвым табаком и чем-то ещё — чем-то, что он не мог идентифицировать, но что вызывало рвотный рефлекс. Пахло так, будто в комнате умерло что-то маленькое, а потом это что-то залили пивом и оставили гнить на неделю.

Третье, что он почувствовал — вкус во рту. Как будто он облизал пол в общественном туалете. После того, как там прошёл концерт байкеров. После того, как байкеры неделю не выходили из этого туалета.

Хоумлендер попытался сесть.

Тело не слушалось. Совсем. Оно было тяжёлым, неповоротливым, чужим. Как будто он был заперт в скафандре, наполненном свинцом и разбитыми надеждами. Он с трудом поднял руку — она была... не его. Не его рука. Толстая, с распухшими пальцами, с грязными ногтями, на запястье — дешёвые электронные часы с поцарапанным стеклом.

— Что... — прохрипел он.

Голос. Его голос. Всегда идеальный, глубокий, уверенный — голос, который миллионы американцев слышали с экранов, — этот голос был... не его. Он звучал как-то неправильно. Выше, хриплее, с какой-то странной интонацией. И эта картавость...

— Р-р-р... — попробовал он. — Г-г-г...

Язык не слушался. Во рту — как будто набили ваты, пропитанной сивухой.

Хоумлендер (а это был он, он знал это абсолютно точно, где-то глубоко внутри, под слоями паники) с трудом повернул голову.

Он лежал на чём-то... на диване? Если это можно было назвать диваном. Продавленная конструкция с торчащими пружинами, застеленная каким-то серым тряпьём, которое когда-то, возможно, было простынёй. Рядом на полу — пустые бутылки. Много пустых бутылок. Пиво, дешёвая водка, что-то в пластиковых полторашках с мутной жидкостью.

Комната была... маленькой. Очень маленькой. Примерно как его гардеробная в башне Vought. Обшарпанные стены с обоями, которые местами отвалились, обнажив серую штукатурку. Потолок с жёлтыми разводами от протечек. Окно, занавешенное каким-то грязным покрывалом, через которое пробивался тусклый серый свет.

— Где... — прохрипел Хоумлендер. — Где я...

Он снова попытался сесть. На этот раз получилось — с трудом, с хрипом, с ощущением, что его внутренности приклеились к позвоночнику. Голова закружилась. Перед глазами поплыли круги.

— Это... — он огляделся. — Это что... шутка?

Ответа не было. Только тишина, нарушаемая жужжанием мухи где-то под потолком, и отдалённые звуки с улицы — лай собаки, чьи-то крики, звук проезжающей машины.

Хоумлендер посмотрел на себя.

Он был одет в... в спортивные штаны. Серые, растянутые, с пятнами неизвестного происхождения. И в майку. Белую, но давно уже не белую — скорее, желтовато-серую, с каким-то выцветшим принтом. На ногах — шлёпанцы.

— Что за... — он поднял руку к лицу.

Лицо было... неправильным. Он ощупал щёки, подбородок, нос. Всё не то. Не его. Подбородок — мягкий, с ямкой. Щёки — пухлые, с щетиной... нет, не с щетиной. С бородой. Густой, жёсткой, неухоженной бородой, которая начиналась где-то под носом и заканчивалась где-то на шее.

— Борода, — прошептал Хоумлендер. — У меня борода...

Он провёл рукой по голове. Волосы — короткие, но не его идеальная укладка. Что-то жёсткое, неухоженное, торчащее в разные стороны.

— Нет, — сказал он. — Нет. Нет. Нет. Нет.

Он вскочил с дивана — и тут же рухнул обратно, потому что ноги подкосились. Голова закружилась с новой силой. К горлу подступила тошнота.

— Нет, — повторил он, но уже тише. — Это не... это не может быть...

Он снова встал. Медленно, держась за спинку дивана. Огляделся в поисках зеркала.

Зеркало нашлось — маленькое, мутное, висящее криво на стене рядом с дверью. Хоумлендер, шатаясь, подошёл к нему.

И замер.

Из зеркала на него смотрел... мужик. Не он. Совершенно не он. Лет сорока, с опухшим лицом, с красными глазами, с густой тёмной бородой с проблесками седины. Нос — красноватый, с лопнувшими капиллярами. Под глазами — мешки. На лбу — морщины. Выражение лица — испуганное, растерянное, как у побитой собаки.

— Кто... — прошептал Хоумлендер. — Кто это...

Губы в зеркале шевельнулись в такт его словам.

— Кто это... — повторил он. — Это... это я?..

Он поднял руку. Мужик в зеркале поднял руку. Он дотронулся до щеки. Мужик дотронулся до щеки.

— НЕТ! — заорал Хоумлендер.

И тут же закашлялся — горло сжало спазмом, из глаз брызнули слёзы. Он согнулся, хватаясь за грудь, закашлялся так, что, казалось, лёгкие сейчас вылетят через рот.

Когда приступ прошёл, он выпрямился и снова посмотрел в зеркало.

Чужое лицо. Чужая борода. Чужие мешки под глазами. Чужое тело, в котором он заперт.

— Это... — прошептал он. — Это что... это чьё тело?..

Он попытался вспомнить, что было вчера. Точнее, не вчера. В его последний вечер.

Он был в башне Vought. Да. Он помнил. Он вернулся с миссии — что-то в Колорадо, какое-то скучное мероприятие, открытие крыла детской больницы. Он ненавидел такие мероприятия. Ненавидел этих липких детишек, ненавидел их благодарных родителей, ненавидел журналистов с их тупыми вопросами. Но он улыбался. Он всегда улыбался. Потому что он Хоумлендер.

Потом он вернулся в башню. Поднялся в свои апартаменты. Принял душ. Выпил... да, он выпил. Немного. Или не немного. Он не помнил. Он помнил только, что стоял у окна и смотрел на город. И думал о чём-то... о чём-то важном. О чём-то, что его беспокоило.

А потом... пустота.

И теперь он здесь. В этом... в этом теле. В этой... дыре.

— Нет, — сказал он. — Нет, нет, нет. Я Хоумлендер. Я величайший супергерой в мире. Я бог. Я не... я не могу быть... — он посмотрел на свои руки, на грязные ногти, на дешёвые часы. — Я не могу быть этим.

Он сжал кулаки. Попытался сжать. Мышцы слушались... но как-то неправильно. Вяло. Слабо. Как будто в них не было той невероятной, космической силы, к которой он привык.

— Лазер, — прошептал он. — Мой лазер...

Он сконцентрировался. Попытался вызвать то знакомое жжение за глазами, которое всегда предшествовало выбросу энергии. Напрягся. Зажмурился.

Ничего.

Он попытался ещё раз. Ещё. Ещё.

Ничего. Просто глаза, которые начали слезиться от напряжения.

— НЕТ! — заорал он снова. — ВЕРНИТЕ МНЕ МОЁ ТЕЛО! ВЕРНИТЕ МНЕ МОЮ СИЛУ! Я ХОУМЛЕНДЕР! Я БОГ! Я...

Он сорвал с себя майку (она затрещала по швам, но не от силы, а от ветхости), бросил её на пол, начал бить себя по лицу, по груди, по плечам.

— ВЕРНИТЕ! ВЕРНИТЕ! ВЕРНИТЕ!

Боль. Он чувствовал боль. Это было... непривычно. В своём теле он почти не чувствовал боли — только в редких случаях, когда сталкивался с чем-то действительно мощным. А тут... каждый удар по лицу отзывался вспышкой боли, круги перед глазами, слёзы из глаз.

— Прекрати! — заорал он сам себе. — Прекрати! Это не поможет!

Он замер. Тяжело дыша. Стоял посреди комнаты в одних штанах, весь в поту, с красными пятнами на щеках от собственных ударов.

— Так, — сказал он. — Так. Спокойно. Я Хоумлендер. Я умён. Я силён. Я... — он посмотрел на свои руки. — Ладно, я не силён. Но я умён. И я справлюсь.

Он огляделся. Комната. Маленькая. Захламлённая. С этой вонью. С этими бутылками. С этим ужасным диваном.

— Я должен понять, где я, — сказал он. — И что произошло. И как вернуться.

Он подошёл к окну и отодвинул покрывало.

За окном был... город. Но не его город. Не Нью-Йорк. Не Лос-Анджелес. Совсем другой. Серые панельные дома, обшарпанные, с облупившейся краской. Узкие улицы с ямами. Редкие машины — дешёвые, старые, какие-то угловатые. Люди — в тёмной одежде, с хмурыми лицами. Где-то вдалеке — труба ТЭЦ, из которой шёл серый дым.

— Это... — Хоумлендер нахмурился. — Это что, Россия?..

Он присмотрелся к вывескам на соседнем здании. Буквы... кириллица. «ПРОДУКТЫ». «РЕМОНТ ОБУВИ». «ПИВО 24 ЧАСА».

— Россия, — прошептал он. — Я в России. В теле... русского. В теле... — он снова подошёл к зеркалу. — В теле бородатого русского мужика.

Он всмотрелся в лицо в зеркале. Глаза. Тёмные, испуганные, с красными прожилками. Не его глаза. Не его голубые, пронзительные, идеальные.

— Кто ты? — спросил он у отражения. — Кто ты такой? Зачем ты это сделал? Как ты забрал моё тело?

Отражение молчало. Смотрело на него с тем же испугом.

— Отвечай! — заорал он. — Отвечай, ублюдок! Как ты это сделал?!

Тишина. Только муха жужжит под потолком.

Хоумлендер сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль. Снова боль.

— Ладно, — сказал он сквозь зубы. — Ладно. Я разберусь. Я всегда разбираюсь. Я Хоумлендер. Я... — он замолчал, потому что даже сам не верил в свои слова.

Часть 2. Изучение обстановки

Он провёл в этой квартире ещё около часа. Исследовал каждый угол. Нашёл крошечную кухню с газовой плитой, заваленной грязной посудой. Ванную с ржавой сантехникой и треснувшим зеркалом. Кладовку с каким-то хламом — пустые банки, старые журналы, рваные пакеты.

Нашёл документы. Настоящие документы, в потрёпанной папке, спрятанной под матрасом.

— Паспорт, — прочитал он, разглядывая красную книжечку. — Российская Федерация. Бородач Александр Родионович. Дата рождения... — он посчитал. — Тридцать семь лет. Место рождения — город Рязань.

Он открыл паспорт, посмотрел на фотографию. То самое лицо из зеркала. Бородатое, опухшее, с испуганными глазами.

— Александр Родионович Бородач, — произнёс он. — Бородач. Ну конечно. У него же... у меня же... — он потрогал бороду, — у этого тела есть борода. Логично.

Он продолжил изучение документов. Трудовая книжка. Записи: «уволен за прогулы», «уволен по собственному желанию», «уволен за появление в нетрезвом виде», «уволен за...» — список был длинным и однообразным.

— Великолепно, — пробормотал Хоумлендер. — Просто великолепно. Я в теле безработного алкоголика с трудовой книжкой, полной увольнений.

Медицинская карта. Диагнозы: «хронический алкоголизм», «гастрит», «панкреатит», «гепатит неясной этиологии». И это ещё не всё.

— Прекрасно, — сказал он. — Просто... прекрасно. У меня больная печень. У меня больной желудок. У меня... — он перевернул страницу, — у меня аллергия на амоксициллин. Замечательно.

Он бросил документы на диван и сел рядом. Голова всё ещё кружилась. Во рту всё ещё был этот ужасный вкус. И к тому же... хотелось пить. Воды. Холодной. Чистой. Без примесей. Без этого всего.

— Вода, — сказал он. — Мне нужна вода.

Он встал, подошёл к кухне, открыл кран. Вода потекла — ржавая, бурая, с каким-то осадком. Он подождал, пока не станет прозрачнее, набрал в ладони, попил.

Вода была... отвратительной. С привкусом хлорки и железа. Но это была вода. Живительная влага. Он пил и пил, пока не почувствовал, что желудок наполнился.

— Так, — сказал он, выпрямляясь. — Теперь — план.

Он прошёлся по квартире ещё раз, уже более вдумчиво. Искал хоть что-то, что могло бы дать подсказку. Телефон. Записку. Дневник. Что угодно.

Нашёл телефон — дешёвый кнопочный «Нокиа», с треснувшим экраном. Заряд — тридцать процентов. Сообщения... Он открыл.

Их было много. В основном от каких-то мужиков: «Бородач, где ты?», «Саш, ты должен мне три штуки», «Бородач, если не отдашь долг, я тебе ноги переломаю». Некоторые — от женщин. «Саш, это опять я, из "Малибу". Когда вернёшь те двести рублей?» «Бородач, я тебе не дам, даже не мечтай». «Саш, ты чё, опять в запое? Позвони, как оклемаешься».

— Блестяще, — пробормотал Хоумлендер. — Меня все ненавидят. Или презирают. Или... — он перечитал сообщение от какого-то «Толика из Ласточки». — Да, меня ещё и убить хотят.

Толик из Ласточки писал длинные, подробные сообщения о том, что именно он сделает с Бородачом, если тот не вернёт долг. Хоумлендер читал и чувствовал, как внутри нарастает... что-то. Что-то похожее на гнев. На ту знакомую холодную ярость, которая в его теле была такой же естественной, как дыхание.

— Толик, — произнёс он. — Толик из «Ласточки». Ну что ж, Толик. Посмотрим, кто кому ноги переломает.

Потом он остыл. Вспомнил, что в этом теле нет суперсилы. Нет лазера. Нет полёта. Нет ничего, кроме ноющих суставов и похмелья.

— Ладно, — сказал он. — Сначала надо понять, куда я попал и как отсюда выбраться. А потом... потом я верну своё тело. Чего бы это ни стоило.

Он подошёл к окну. Тот же серый пейзаж: панельки, лужи, хмурые люди. Пошёл дождь — мелкий, противный, осенний. Капли стучали по подоконнику.

— Рязань, — сказал Хоумлендер. — Я в Рязани. В России. В теле Александра Родионовича Бородача.

Он вдруг вспомнил. В новостях, несколько лет назад, рассказывали о России. О Москве. О этих... «Семёрке» и их связях с русским правительством. О русских суперах, которых Vought пыталась завербовать. Он тогда не придал этому значения. Зачем ему, Хоумлендеру, какие-то русские? Он — вершина эволюции. Он — бог. А они — просто... люди. Ну, или почти люди.

А теперь он сам в России. В теле одного из этих... людей.

— Ирония, — произнёс он. — Грёбаная ирония.

Он отошёл от окна, сел на диван, обхватил голову руками.

Так. Спокойно. Подумать.

Что произошло? Он был в башне. Выпил. Потом — пустота. Потом — он здесь.

Кто это сделал? Вариантов немного. Враги. У него их полно. Может, это сделала Vought? Мэдлин? Она всегда была... скользкой. Может, она решила избавиться от него и нашла способ. Или это сделал кто-то из «Семёрки»? Королева Мейв? Эй-Трейн? Глубинный? Кто-то из них мог найти способ...

Стоп. Глубинный. Этот урод с жабрами. Он всегда его ненавидел. И он... он общался с какими-то русскими. Хоумлендер помнил, как Глубинный рассказывал о своих связях с русскими моряками, о том, как он «понимает их менталитет». Может, это он? Может, он нашёл какого-нибудь русского экстрасенса, который поменял их тела?

— Глубинный, — прошептал Хоумлендер. — Ты заплатишь за это. Когда я вернусь...

Но до возвращения нужно было ещё дожить. В этом теле. В этой стране. С этими людьми.

Хоумлендер встал и снова подошёл к зеркалу. Долго смотрел на чужое лицо.

— Александр Родионович Бородач, — сказал он. — Ну что ж, Александр Родионович. Похоже, какое-то время мне придётся побыть тобой. И если я узнаю, что ты как-то замешан в этом... — он сжал кулак, — я найду тебя. В каком бы теле ты ни был. И ты пожалеешь.

Но пока... пока нужно было выживать. В этом теле. В этой стране. С этими людьми.

Часть 3. Первый выход в свет

Часа через два Хоумлендер решился выйти на улицу. Достал из шкафа какую-то одежду — поношенную куртку, вязаную шапку, чёрные джинсы, тяжёлые ботинки. Оделся, посмотрел в зеркало. Из зеркала на него смотрел типичный русский мужик средних лет. Бородатый, помятый, с тоской в глазах.

— Незаметно, — пробормотал он. — Хорошо. Мне нужно быть незаметным.

Он вышел из квартиры, запер дверь (ключ нашёл в кармане куртки), спустился по лестнице (лифт не работал, судя по заткнутому кнопками щитку), вышел на улицу.

Дождь всё ещё шёл. Мелкий, противный, пробирающий до костей. Хоумлендер поднял воротник куртки, натянул шапку пониже и зашагал по улице.

Город был... другим. Не то чтобы плохим. Просто другим. Серые панельные дома, обшарпанные подъезды, редкие прохожие, спешащие по своим делам с угрюмыми лицами. Машины — старые, дряхлые, чадящие выхлопными газами. Дороги — в ямах, с лужами, в которых отражалось хмурое небо.

— Вот я и в России, — пробормотал Хоумлендер. — Страна возможностей. Ну-ну.

Он шёл, сам не зная куда. Просто шёл, чтобы двигаться, чтобы не сидеть в этой вонючей квартире, чтобы... чтобы понять, как жить дальше.

Мимо прошли два мужика с пивом. Хоумлендер невольно принюхался. Пиво... дешёвое, с резким запахом. Но в этом теле... запах был приятным. Невыносимо приятным. Рот наполнился слюной.

— Нет, — сказал он сам себе. — Нельзя. Ты не такой. Ты Хоумлендер. Ты выше этого.

Но запах был сильнее. И вкус во рту был такой гадкий, что хотелось хоть чем-то его перебить. И голова кружилась, и руки дрожали, и... и, чёрт возьми, это тело требовало выпивки.

— Нет, — повторил он. — Никакого алкоголя. Ты супергерой. Ты выше...

— Саш! — вдруг окликнул его кто-то.

Хоумлендер замер. Обернулся.

Перед ним стоял мужик. Невысокий, коренастый, с синим носом и красными глазами. В потрёпанной кожанке, с полиэтиленовым пакетом в руке. Пакет позвякивал — бутылки.

— Саш, ты чё, оглох? — мужик подошёл ближе. — Я тебя час уже ищу! Говорили, ты из дома вышел, а я...

— Извините, — сказал Хоумлендер. — Вы меня с кем-то путаете.

Мужик нахмурился.

— Ты чё, Бородач, белены объелся? Это ж я, Лёха Свищ! Ты мне ещё с прошлой недели должен!

— Я... — Хоумлендер попытался вспомнить. Трудовая книжка, сообщения в телефоне... Да, там был Лёха. «Бородач, отдай должок, по-братски». — Ах, Лёха. Да, конечно. Лёха.

— Ну вот, — Лёха расплылся в улыбке, от которой Хоумлендера передёрнуло. — Узнал. А то я уж думал, ты меня кинуть решил. А это нехорошо, Саш. Нехорошо.

— Я... — Хоумлендер не знал, что сказать. Он никогда в жизни никому не был должен. Ему были должны. Все. ВСЕ. А тут... какой-то Лёха Свищ требует с него долг. — Сколько я тебе должен?

— Ну, ты даёшь! — Лёха расхохотался. — Три штуки, Саш. Три штуки рублей. Ты в среду ещё брал. На «беленькую». И на закуску. Помнишь?

— Среда, — повторил Хоумлендер. — «Беленькая». Закуска.

Он не помнил. Он вообще ничего не помнил из жизни этого тела. Только обрывки, как будто чужой сон: полумрак комнаты, пустые бутылки, какие-то разговоры... И всё.

— Слушай, Лёха, — сказал он. — Я... я сейчас не при деньгах. Давай... давай я отдам попозже. Через... — он задумался, — через неделю. Хорошо?

Лёхино лицо изменилось. Улыбка исчезла, как будто её никогда и не было.

— Через неделю? — переспросил он. — Саш, ты чё, смеёшься? Ты мне уже две недели «через неделю» говоришь. Я из-за тебя сам уже месяц в долгах как в шелках!

— Я... я понимаю, — Хоумлендер попытался изобразить сочувствие. Получилось, судя по выражению Лёхиного лица, не очень. — Но у меня правда сейчас нет. Вот, — он похлопал по карманам, — совсем нет.

Лёха смотрел на него. Долго. Потом вздохнул, как будто принял какое-то решение.

— Ладно, — сказал он. — Ладно, Саш. Я тебе верю. Как брату. Но только потому, что ты мой друг. Понял?

— Понял, — кивнул Хоумлендер.

— И вот ещё что, — Лёха полез в пакет, достал бутылку пива. — На, с утра полечись. Вид у тебя — краше в гроб кладут.

Хоумлендер смотрел на бутылку. Стеклянную, запотевшую, с каплями конденсата. Этикетка: «Жигулёвское. Сварено по классической технологии».

— Я не... — начал он.

— Пей, — перебил Лёха. — Тебе надо. Я ж вижу — у тебя руки трясутся. Пей, Саш, не ломайся.

И Хоумлендер... взял бутылку. Открыл её (зубами, ловко, как будто это тело делало так тысячу раз). Сделал глоток.

Пиво было... тёплым. И отвратительным. И божественным. Оно растеклось по горлу, упало в пустой желудок, разлилось по венам, унимая дрожь в руках.

— Ну вот, — Лёха хлопнул его по плечу. — Другое дело. Живи, Саш. Не пропадай.

И ушёл, насвистывая, оставив Хоумлендера стоять на улице с полупустой бутылкой «Жигулёвского».

Хоумлендер смотрел вслед Лёхе. Потом на бутылку. Потом на серое небо.

— Что я делаю... — прошептал он. — Что я, чёрт возьми, делаю...

Он сделал ещё глоток. Пиво было тёплым, но приятным. Оно притупляло панику, успокаивало нервы, делало всё происходящее как будто чуть менее нереальным.

— Ладно, — сказал он. — Ладно. Один глоток. Просто чтобы унять трясучку. Это не то, что ты подумал. Это... медицинская необходимость.

Он пошёл дальше. По улице, мимо серых домов, мимо луж, мимо хмурых прохожих. Дождь усилился, но он не замечал. В голове крутились мысли. Лихорадочные, обрывочные, как стая ворон над помойкой.

Что делать? Как вернуться? Как найти того, кто это сделал? Как...

— Бородач!

Ещё один оклик. Хоумлендер замер.

На этот раз это была женщина. Точнее, бабушка. Лет семидесяти, в платке, с авоськой, из которой торчал багет.

— Бородач! — повторила она, подходя. — Ты чё это, как неродной, ходишь? Я тебе третий раз кричу!

— Я... — Хоумлендер судорожно соображал. — Здравствуйте. Извините. Я... задумался.

— Задумался он, — бабушка покачала головой. — Понятное дело, задумался. Я вот тоже иногда задумываюсь. Особенно глядя на тебя. Как ты живёшь-то, Бородач? Соседи говорят, тебя опять с работы попёрли. И с этой тоже?

— С этой? — Хоумлендер нахмурился. — С какой?

— С последней! — бабушка всплеснула руками. — Из клуба-то! Из «Малибу»! Или ты уже и в «Малибу» не работаешь?

— В «Малибу», — повторил Хоумлендер. — Ах, да. «Малибу». Ночной клуб. Я там... — он помолчал, пытаясь вспомнить, что знал из документов, — ...охранником. Или был. Не помню точно.

Бабушка посмотрела на него с подозрением.

— Ты чё, опять пьяный? — спросила она. — С утра пораньше? Бородач, ты же обещал завязать! В прошлый вторник! При свидетелях!

— При свидетелях, — эхом повторил Хоумлендер. — Конечно. Обещал. И... и я... стараюсь. Но... — он поднял бутылку, которую всё ещё держал в руке, — ...это не то, что вы подумали. Это... лечебное. Врачи прописали. От нервов.

— Врачи! — бабушка фыркнула. — Знаю я этих врачей! Зелёный змий — вот твой врач! Ох, Бородач... — она вздохнула, как будто это она была во всём виновата. — Что ж ты с собой делаешь-то, а? Ведь мужик ты ещё молодой. Мог бы и жениться. И на работу хорошую устроиться. И детей...

— Детей? — Хоумлендер невольно представил себя — великого, ужасного, всемогущего — с детьми. С русскими детьми. В этой дыре. — Нет. Не сейчас.

— Не сейчас, — передразнила бабушка. — У тебя вечно «не сейчас»! А когда? Когда совсем сопьёшься и под забором помрёшь? Ох, Бородач... — она махнула рукой. — Ладно. Я чего подошла-то. У меня кран на кухне течёт. Ты ж в прошлом году мне его чинил. Помнишь?

— Кран, — Хоумлендер попытался вспомнить, как чинить кран. В его жизни краны чинили слуги. В его башне всё работало идеально. Если что-то ломалось, он просто... говорил. И всё чинилось. — Да, кран. Конечно. Я... я помогу. Только... — он замялся, — ...не сегодня. Сегодня я... не в форме.

— Когда ты в форме? — бабушка покачала головой. — Ладно. Завтра. Или послезавтра. Только не тяни, а то я соседу снизу залью! Он и так на тебя злой за тот раз, когда ты у него в тазу рыбу разводил!

— Рыбу? — Хоумлендер потрясённо моргнул. — В тазу?

— Ну да! — бабушка кивнула. — Ты ж прошлым летом решил, что будешь аквариумистом. Купил на птичке двух золотых рыбок. А аквариума у тебя не было. Вот ты и поселил их в таз. Соседский. Который ты у него одолжил. Без спросу. А они возьми и сдохни. Ну, или не сдохни. Словом, воняло от них на весь подъезд!

— Господи, — прошептал Хоумлендер. — Какие ещё золотые рыбки...

— Всё, Бородач, — бабушка махнула рукой. — Некогда мне. Завтра зайди, кран глянь. И про рыбок забудь. Они в лучшем мире. В рыбном.

Она ушла, шаркая подошвами. Хоумлендер остался стоять. С пивом в руке. Под дождём. С полным хаосом в голове.

Это тело. Этот человек. Бородач. Александр Родионович. Он... он жил. Он жил полной, насыщенной, идиотской жизнью. У него были друзья-алкаши, соседи, с которыми он разводил рыбок в чужих тазах, какие-то бабушки, которым он чинил краны, какие-то Толики из «Ласточки», которые обещали переломать ему ноги...

И теперь всё это — его жизнь. Его, Хоумлендера, жизнь.

— Нет, — сказал он. — Нет. Я не останусь здесь. Я не буду этим. Я найду способ. Я вернусь. Обязательно.

Он допил пиво, бросил бутылку в урну (промахнулся — бутылка упала на асфальт и разбилась), и пошёл дальше. Куда — не знал. Просто подальше от этого места.

Но уйти далеко не получилось. Тело — это слабое, непривычное, чужое тело — требовало отдыха. И еды. И снова выпивки. И, кажется, сигарет.

— Курить, — прошептал он, ощущая странное жжение в груди. — Это тело хочет курить...

Он не курил. Никогда. Даже в юности, когда все его сверстники баловались. Считал это ниже своего достоинства. А теперь... теперь его чужое тело просило никотина.

— Нет, — сказал он. — Обойдёшься.

Но желание не исчезло. Оно сидело где-то в лёгких, в кончиках пальцев, в самом нутре. И постепенно превращалось в потребность. Навязчивую, зудящую, как комар в темноте.

— Чёрт, — выдохнул он. — Ладно. Одна сигарета. Просто чтобы успокоиться. Это не... это не то, что ты подумал. Это... это акклиматизация. В новом теле. Организму нужно время.

Он подошёл к ларьку с вывеской «ТАБАК». Продавщица за стеклом смотрела на него с сонным равнодушием.

— Что у вас есть? — спросил Хоумлендер, стараясь говорить так, как говорил... как говорил бы Бородач. Просто. По-русски. Без пафоса.

— Всё есть, — ответила продавщица. — Винстон, Кент, Парламент. Чего желаете?

— А... — Хоумлендер задумался. — Что... что обычно берёт Бородач?

— Кто? — продавщица подняла бровь.

— Я, — поправился он. — Что я обычно беру?

— Откуда я знаю? — продавщица пожала плечами. — Первый раз вас вижу. Может, «Приму»? Или «Беломор»?

— «Беломор», — повторил Хоумлендер. — Звучит... экзотично. Давайте «Беломор».

Через минуту он держал в руках пачку дешёвых папирос. Деревянную, с запахом табака, пропитанным ещё чем-то — каким-то лекарством, что ли.

— Спички нужны? — спросила продавщица.

— Да, — кивнул он. — И спички.

Он отошёл от ларька, достал папиросу, прикурил. Первая затяжка — и он закашлялся так, что из глаз брызнули слёзы. Это была не сигарета. Это было... это было оружие массового поражения. В его идеальные лёгкие словно ворвался песчаный ураган с примесью дёгтя.

— Господи, — просипел он, кашляя. — Что это... что это за гадость...

Но тело... тело радовалось. Тело впитывало никотин, как губка. Кашель прошёл, сменившись лёгким головокружением. Приятным. Успокаивающим.

— Ненавижу тебя, — пробормотал Хоумлендер, обращаясь к телу Бородача. — Ненавижу всё, что ты любишь. И всё, что ты делаешь. И всё, что ты из себя представляешь.

Он докурил, выбросил окурок (на этот раз — в урну, специально прицелившись), и зашагал дальше.

Часть 4. Вечер в «Малибу»

К вечеру, сам не зная как, Хоумлендер оказался у входа в ночной клуб «Малибу». Он узнал его по вывеске — мигающей неоновой пальме, которая, кажется, работала через раз. У входа толпились люди: молодёжь, пара пьяных мужиков, охранник, похожий на шкаф.

Хоумлендер остановился напротив. Зачем он сюда пришёл? Что он тут ищет? Ответ был простой: работу. Он увидел на двери объявление: «Требуется охранник. Опыт приветствуется. Зарплата — по договорённости».

Работа. Охранником. В дешёвом ночном клубе. В Рязани.

— Как низко я пал, — прошептал он. — Я, Хоумлендер, величайший супергерой в мире, стою перед входом в клуб с неоновой пальмой и думаю, как бы устроиться охранником, чтобы не умереть с голоду.

Но выбора не было. В этом теле не было ничего — ни денег, ни связей, ни силы. Была только борода, похмелье и трудовая книжка с кучей увольнений.

— Ладно, — сказал он. — Просто зайду. Посмотрю. Вдруг это легче, чем кажется.

Он направился к входу. Охранник — здоровенный мужик с лицом кирпичом — преградил ему путь.

— Ты куда? — спросил он.

— Я... — Хоумлендер выпрямился (насколько это было возможно в этом теле). — Я по поводу работы. Вы ищете охранника. Я... я охранник.

Охранник смерил его взглядом.

— Ты? — в его голосе было столько скепсиса, что Хоумлендер почувствовал себя грязью под ногами. — Ты ж Бородач. Тебя ж отсюда вчера выгнали. Прямо со смены. В подсобке спал, и Толик с бригадой тебя...

— Толик? — переспросил Хоумлендер. — Из «Ласточки»?

— Ну да, — охранник кивнул. — Они тебя в подсобке нашли. Ты там с бадуна валялся. Они тебя, типа, воспитывали. А потом директор пришла и сказала, чтоб ты больше не появлялся. А ты — на тебе. Припёрся. За добавкой?

— Я... — Хоумлендер не знал, что сказать. — Я всё осознал. Я исправился. Я... я больше не буду спать в подсобке. И пить на работе. И вообще. Я хочу работать. Честно.

Охранник хмыкнул.

— Ну-ну, — он отошёл в сторону. — Иди, раз хочешь. Директор у себя. Только учти: она тебя видеть не хочет. Так что, если что, я тебя не пускал. Понял?

— Понял, — кивнул Хоумлендер. — Спасибо.

Он прошёл мимо охранника, через тяжёлые двери, в полумрак клуба.

Внутри было... шумно. Музыка гремела так, что вибрировали стены. Лазерные лучи разрезали задымлённый воздух. Люди танцевали, орали, пили. Пахло потом, алкоголем, дешёвым парфюмом и чем-то ещё — чем-то сладким, приторным, вызывающим лёгкую тошноту.

Хоумлендер пробрался сквозь толпу (это было непросто: несколько раз его толкали, кто-то вылил ему на ботинок какой-то липкий коктейль), подошёл к лестнице, ведущей на второй этаж, где, судя по табличке, находилась администрация.

— Эй! — оклинул его кто-то. — Ты куда?

Хоумлендер обернулся. К нему шёл ещё один охранник — помоложе, в такой же чёрной форме, с такой же бычьей шеей.

— К директору, — ответил Хоумлендер. — Я по поводу работы.

— А, Бородач, — охранник узнал его. — Ну ты даёшь. Тебя ж уволили. Сегодня утром. Или даже вчера. Не помнишь?

— Помню, — соврал Хоумлендер. — Но я хочу вернуться. Я... я исправился.

Охранник покачал головой.

— Не советую, — сказал он. — Алла Викторовна сегодня злая. Ей с утра из-за тебя звонили из полиции. Или из вытрезвителя. Или откуда-то ещё. Словом, она тебя в порошок сотрёт. Иди домой, Бородач. Не позорься.

— Я не пойду, — упрямо сказал Хоумлендер. — Я должен... я должен попытаться. Это моя... — он запнулся, подбирая слово, — ...моя последняя надежда.

Охранник посмотрел на него. Покачал головой. Отступил.

— Ну, хозяин — барин, — сказал он. — Иди. Только я тебя предупредил.

Хоумлендер поднялся по лестнице. Нашёл кабинет с табличкой «Директор». Постучал.

— Войдите! — раздался резкий женский голос.

Он открыл дверь и вошёл.

Кабинет был... маленький. Но не такой уж убогий, как можно было ожидать от дешёвого клуба. Нормальный кабинет: стол, кресло, шкаф с папками, на стенах — пара грамот и фотографий. За столом сидела женщина. Лет сорока пяти, с усталым лицом и ухоженными волосами. В строгом костюме, с золотыми серьгами.

Она подняла глаза на вошедшего. И замерла.

— Бородач, — произнесла она. — Ты.

— Здравствуйте, Алла Викторовна, — сказал Хоумлендер, стараясь говорить вежливо и спокойно.

— Вон, — сказала она. — Вон отсюда. Немедленно.

— Позвольте объяснить...

— Объяснить? — она встала. — Ты хочешь объяснить? Объяснить, как ты проспал всю смену в подсобке? Как тебя избил Толик из «Ласточки»? Как из-за тебя клуб опять попал в сводки полиции? Что ты хочешь объяснить, Бородач?!

— Я... — Хоумлендер попытался собраться. — Я осознал. Я виноват. Я больше так не буду. Я... я хочу работать. Честно. Без... без всего этого.

— Без «всего этого», — передразнила она. — Ты каждый раз говоришь «без всего этого». И каждый раз — снова. Пьёшь. Спишь. Дерёшься. Пристаёшь к Иришке. Бородач, у меня клуб, а не богадельня! Мне нужны нормальные охранники, а не...

— К Иришке? — переспросил Хоумлендер. — Кто такая Иришка?

Алла Викторовна осеклась. Посмотрела на него внимательно.

— Ты чё, и Иришку забыл? — спросила она. — Свою любовь всей жизни? Из-за которой ты сюда устроился? Из-за которой ты с Толиком сцепился?

— Я... — Хоумлендер понял, что попал в какую-то новую яму. Иришка. Какая-то женщина. Любовь всей жизни этого тела. — Я помню Иришку, — сказал он быстро. — Конечно, помню. Просто... — он замялся, — ...сегодня у меня что-то с памятью. Переутомился.

— С памятью у него, — Алла Викторовна покачала головой. — Ну-ну. Ладно, Бородач. Слушай меня внимательно. Я тебе больше не работодатель. И не подруга. И не... — она вздохнула, — ...не та, кто будет тебя жалеть. Всё, кончилось моё терпение. И точка.

— Но...

— Никаких «но»! — она стукнула ладонью по столу. — Ты уволен. Окончательно. Бесповоротно. И если я тебя ещё раз увижу в своём клубе, я вызову полицию. Тебя и так уже заждались в отделении, между прочим. У тебя там пара неоплаченных штрафов и заявление от того мужика, которому ты на прошлой неделе сломал нос.

— Я сломал... — Хоумлендер поперхнулся. — Нос?

— Да! — Алла Викторовна кивнула. — В драке у входа. Ты тогда говорил, что он «не так посмотрел на Иришку». Хотя Иришка в тот вечер вообще не работала. У неё выходной был. А ты...

— Стоп, — Хоумлендер поднял руку. — Стоп. Я всё понял. Я... ухожу.

— Вот и уходи, — сказала Алла Викторовна. — И не возвращайся.

Хоумлендер повернулся и пошёл к двери. Потом остановился.

— Простите, — сказал он. — За всё. За то, что... за то, что я сделал. Или сделаю. Или... неважно. Просто простите.

Он вышел из кабинета, закрыл за собой дверь и прислонился к стене.

— Кто такая, чёрт возьми, Иришка? — прошептал он. — И что этот Бородач из-за неё творил?

Ответа не было.

Часть 5. Иришка

Хоумлендер узнал, кто такая Иришка, примерно через час.

Он уже собирался уходить из клуба, как вдруг услышал разговор двух девушек у гардероба.

— Иришка сегодня выходит? — спросила одна.

— Да, в полночь. У неё второй блок, — ответила вторая. — А что?

— Да Бородач опять приходил. Я его видела у входа. Он, по-моему, вообще без Иришки жить не может.

— Бедный мужик, — вздохнула первая. — Она ж его даже за человека не считает. А он... как верный пёс. Каждый вечер у сцены, с цветами. Или без цветов. Но всегда с одной и той же фразой...

— Какой?

— «П-п-понять и п-п-простить».

Хоумлендер сжал кулаки. Значит, Иришка — это... стриптизёрша? Или танцовщица? И этот Бородач был в неё влюблён. До безумия. До потери всего остального.

— Великолепно, — пробормотал он. — Просто великолепно. Я в теле безнадёжно влюблённого идиота, у которого нет ни денег, ни работы, ни достоинства.

Он вышел из клуба. Оказался на улице. Дождь закончился. Ночь была холодная, ясная, с луной, висящей над городом, как старая монета.

Хоумлендер стоял на тротуаре и смотрел на эту луну.

— Ну, — сказал он. — Что дальше? Куда? Зачем?

Он чувствовал себя... странно. Потерянно. Слабо. Одиноко. Все эти чувства были ему незнакомы. В своём теле он никогда не был одинок. Он был Хоумлендером. У него было всё. А если не было — он мог это взять. Всегда. Без последствий.

А тут... тут у него не было ничего. Даже бутылки пива, которую можно было бы допить.

— Ладно, — сказал он. — Надо возвращаться. В эту... квартиру. И думать. Думать, как выбраться из этого кошмара.

Он уже развернулся, чтобы идти, как вдруг увидел её.

Она выходила из служебного входа клуба. Высокая, стройная, в короткой куртке, с сумкой через плечо. Волосы — длинные, светлые, блестящие в свете фонаря. Лицо — красивое, но усталое, с лёгким макияжем, который уже начал растекаться.

— Иришка, — прошептал Хоумлендер, узнав её по фотографиям в телефоне Бородача. — Иришка...

Она не слышала. Она шла к автобусной остановке, цокая каблуками по асфальту.

Хоумлендер смотрел на неё. И вдруг почувствовал... что-то. Что-то странное. Тёплое. Непривычное. Как будто это тело — это жалкое, слабое, никчёмное тело — радовалось. Просто от того, что она рядом.

— Нет, — прошептал он. — Нет. Я не буду. Я не он. Я не Бородач. Я не...

Но ноги уже несли его к ней. Против воли. Против разума. Против всего, что он считал собой.

— Иришка, — сказал он, подходя. — Здравствуй.

Она обернулась. Посмотрела на него. И в её глазах мелькнула... досада?

— О, господи, — сказала она. — Бородач. Опять ты.

— Я... — Хоумлендер не знал, что говорить. — Я просто... я просто хотел... — он замолчал, потому что слова не шли. — Как у тебя дела?

— Дела? — Иришка фыркнула. — Дела у меня, между прочим, были бы отличные, если б ты не устроил вчера этот цирк с Толиком. Ты хоть понимаешь, что из-за тебя меня на штраф поставили? Что Алла Викторовна теперь на меня косо смотрит? Что...

— Я всё исправлю, — перебил Хоумлендер. — Я... я сделаю всё, чтобы ты не пострадала. Я обещаю.

— Обещает он, — Иришка скривилась. — Ты каждый раз обещаешь. А потом снова приползаешь пьяный, с этими своими цветами из перехода, и начинаешь нести какую-то чушь про вечную любовь. Бородач, ты не понимаешь по-хорошему. Мне. От тебя. Ничего. Не нужно. Понимаешь? НИ-ЧЕ-ГО.

— Иришка... — начал Хоумлендер.

— Нет! — она подняла руку. — Хватит! Я устала! Я устала от тебя! Устала от твоих пьяных признаний! Устала от твоих драк! Устала от того, что все в клубе надо мной смеются из-за тебя! Понимаешь ты это?!

— Я...

— Уйди! — сказала она. — Уйди, и не подходи ко мне больше. Никогда. Иначе... иначе я накричу. Или ударю. Или вызову полицию. Я серьёзно.

Хоумлендер смотрел на неё. На эту красивую, усталую, злую женщину, которая не хотела иметь с ним ничего общего. И в его душе — или в душе этого тела — поднималась волна... боли? Да. Боли. Настоящей. Живой. Такой, какой он не испытывал никогда в своей идеальной супергеройской жизни.

— Хорошо, — сказал он. — Я уйду. Прости... — он запнулся, — ...прости меня.

Он повернулся и пошёл прочь. Медленно, не оглядываясь. Слышал за спиной её шаги, удаляющиеся в другую сторону.

— Александр Родионович Бородач, — прошептал он сам себе. — Что ж ты за человек-то такой... Влюбился в стриптизёршу, у которой даже жалости к тебе нет. И живёшь этим. И дышишь этим. И... — он вдруг понял, что по лицу течёт что-то мокрое. — ...и плачешь из-за этого.

Слёзы. Настоящие. Горячие. Солёные. Он не плакал с детства. С тех пор, как его забрали у родителей. С тех пор, как он понял, что мир — это не место для слёз.

А теперь — плакал. Из-за какой-то Иришки. Из-за чужой, бессмысленной, безнадёжной любви.

— Бородач, — прошептал он, вытирая лицо рукавом. — Если ты сейчас в моём теле... я найду способ добраться до тебя. И тогда... тогда мы поменяемся обратно. Чего бы мне это ни стоило.

А пока... пока он шёл домой. В эту вонючую квартиру. На этот продавленный диван. К этой жизни, которую ему предстоит как-то прожить.

И где-то в его груди, где-то под слоями презрения и непонимания, теплилась одна-единственная мысль:

А что, если это навсегда?

---

Глава 3

ГЛАВА 3. СПАСАТЕЛЬНАЯ ОПЕРАЦИЯ «ПОНЯТЬ И ПРОСТИТЬ»

Часть 1. Свои среди своих

Прошло три дня с тех пор, как Бородач проснулся в теле Хоумлендера. Три дня он честно пытался быть супергероем. Получалось... по-разному. В основном — плохо. Но он старался. Очень старался. Даже перестал пить по утрам. Ну, почти перестал. Ну, перестал пить до обеда. Точнее, до одиннадцати. Точнее, до тех пор, пока Мэдлин Стиллвелл не уходила с совещаний и не переставала ему звонить каждые полчаса.

За эти три дня он научился:

1. Летать, не врезаясь в здания (примерно в семи случаях из десяти).

2. Приземляться, не разрушая асфальт (примерно в пяти случаях из десяти).

3. Улыбаться фирменной улыбкой Хоумлендера, не вызывая у людей желания вызвать полицию (примерно в трёх случаях из десяти).

В общем, прогресс был. Медленный, но был.

Проблема была в другом. Бородачу было скучно. Невыносимо, чудовищно скучно. Он привык к простой жизни: работа, пиво с мужиками, Иришка на сцене, опять пиво, опять мужики, сон. А тут — бесконечные совещания, брифинги, интервью, фотосессии. И всё это — с идеальным лицом, в идеальном костюме, под прицелом камер.

Он не выдерживал. Ему нужно было... что-то своё. Что-то простое. Что-то человеческое.

И он нашёл это.

Бар на углу Сорок третьей и Лексингтон. Забегаловка с дешёвым пивом, липкими столами и телевизором над стойкой, по которому вечно крутили бейсбол. Назывался он «У Томми», и именно там Бородач проводил все свободные от «супергеройства» часы.

Томми — бармен, здоровенный ирландец с красным лицом и вечно мокрым полотенцем на плече — быстро привык к странному супергерою, который заходил к нему почти каждый вечер. Точнее, он не знал, что это супергерой. Бородач был в гражданке: джинсы, толстовка с капюшоном, кепка пониже. Он сидел в углу, пил пиво, смотрел бейсбол и молчал. Ну, или почти молчал. Иногда он пытался заговорить с другими посетителями, но те, услышав картавый акцент и странные фразы, быстро пересаживались подальше.

— Эй, Томми, — позвал Бородач в этот вечер, когда солнце уже село, а в баре начал собираться народ. — Ещё одну, и... э... что-нибудь пожевать. Что у тебя есть?

— Крылышки, — ответил Томми, не отрываясь от стакана, который он полировал. — Острые. Очень.

— Давай крылышки, — кивнул Бородач. — И пиво. И... э... может, чего покрепче? Ну, для настроения?

Томми поднял бровь.

— Тебе же завтра, типа, на работу, — сказал он. — Или ты не работаешь?

— Работаю, — вздохнул Бородач. — Ещё как работаю. Спасаю. Летаю. Улыбаюсь. Устаю, знаешь, как... — он сделал неопределённый жест, — ...как папа Карло. Или как это... как супергерой. В общем, устаю. Нальёшь?

Томми пожал плечами и налил. Виски. Бурбон, кажется. Бородач не разбирался. Ему было всё равно, что пить, лишь бы пилось.

В баре было шумно. Где-то в углу компания молодых парней праздновала что-то — орали, смеялись, хлопали друг друга по спинам. У стойки сидел старик с газетой, у окна — парочка, смотрели друг другу в глаза. В общем, обычный вечер в обычном баре.

Бородач отхлебнул виски, поморщился (всё-таки бурбон — это не «беленькая»), и уставился в телевизор.

Показывали новости. И — кто бы сомневался — в новостях снова говорили о нём. Точнее, о Хоумлендере. О том, что великий супергерой спас кошку с дерева в Бронксе. О том, что он остановил грабителя в метро. О том, что он... Бородач не вслушивался. Он знал, что все эти «подвиги» — фейк. В смысле, он сам их совершил, но... как-то не так, как подавали по телевизору.

Кошка с дерева? Он просто пролетал мимо и случайно зацепил плащом ветку. Кошка упала. Он её поймал. По-пьяни. Случайно.

Грабитель в метро? Он просто хотел выйти не на той станции, спустился в подземку, а там какой-то мужик с ножом отбирает у старушки сумку. Бородач хотел вмешаться, но споткнулся о турникет и упал на грабителя. Тот вырубился. Старушка дала Бородачу конфету.

В общем, всё было не так героически, как в новостях.

— Эй, — вдруг кто-то подошёл к его столику. — Ты же тот самый мужик?

Бородач поднял глаза. Перед ним стоял парень лет двадцати пяти, в бейсболке, с бутылкой пива в руке. Глаза у него были... восторженные? Да, именно. Восторженные.

— Какой? — настороженно спросил Бородач. — Какой такой?

— Ну, — парень понизил голос и огляделся, как будто собирался сообщить государственную тайну, — ты же... ты же этот. Ну. С плащом.

— С каким плащом? — Бородач сделал вид, что не понимает. — У меня нет плаща. Вот, смотри, — он показал на свою толстовку, — обычная кофта. Без плаща. И вообще, я обычный... э... обычный парень. Просто зашёл пива попить.

— Да брось, — парень усмехнулся и сел напротив без приглашения. — Я тебя узнал. Ты Хоумлендер. У меня глаз намётан. Я тебя ещё у входа вычислил, по походке.

Бородач вздрогнул. По походке? У него что, походка супергеройская? Он думал, что ходит как обычный рязанский мужик, а оказывается...

— Я не... — начал он.

— Да не бойся, я никому не скажу, — парень улыбнулся. — Я ж понимаю: герою тоже надо отдыхать. Инкогнито, всё такое. Типа, побыть обычным человеком. Выпить пивка с народом. Я уважаю. Реально уважаю.

— Э... — Бородач помялся. — Ну... спасибо. Только... — он огляделся, — ...только тихо, ладно? А то все узнают, и начнётся...

— Да я молчу как рыба! — парень приложил палец к губам. — Вообще не проблема. Меня, кстати, Джейсон зовут. Можно Джей. Друзья зовут Джей.

— Ага, — кивнул Бородач. — Приятно. А я... — он чуть не сказал «Саша», но вовремя одёрнул себя, — ...а я, ну, ты знаешь. Хоумлендер.

— Знаю! — Джей просиял. — Конечно, знаю! Слушай, а можно... можно селфи? Ну, типа, не чтобы в соцсети, а просто для себя? Чтоб друзьям показывать, и они мне не верили?

— Селфи? — Бородач напрягся. — Ну... э... давай. Только... — он натянул кепку пониже, — ...только так, чтоб лицо не очень видно. А то мало ли...

— Давай! — Джей достал телефон, придвинулся к Бородачу, вытянул руку. — Скажи «чи-и-из»!

— Чи-и-из, — повторил Бородач с таким лицом, будто его заставляли есть лимон.

Вспышка. Готово.

— Спасибо! — Джей посмотрел на фото и расплылся в улыбке. — Офигенно! Друзья обзавидуются! Слушай, а можно я тебе пива возьму? В знак уважения?

— Пива? — Бородач оживился. — Ну... можно. А покрепче чего-нибудь? Ну, чтоб... э... согреться?

— Конечно! — Джей вскочил. — Что пьёшь? Виски? Джин? Текилу?

— Всё, — честно ответил Бородач. — Ну, то есть... всё сразу. Или по очереди. Главное, чтоб... — он сделал жест, как будто опрокидывает стакан, — ...чтоб хорошо было.

Джей рассмеялся и убежал к бару. Вернулся через пару минут с целым подносом: три шота виски, два пива, какие-то коктейли. И, что самое главное, с ним пришли его друзья — ещё трое парней, которые, узнав, что в баре сидит сам Хоумлендер, немедленно бросили свою вечеринку и примчались за селфи.

— Это он? — спросил один из них, высокий и худой, с дредами.

— Он, — гордо подтвердил Джей. — Только тихо. Он инкогнито.

— Офигеть! — второй парень, коренастый, с татуировками, смотрел на Бородача, как на икону. — Хоумлендер! Я твой фанат с детства! У меня все комиксы! Все фигурки! Я даже тату с твоим лицом набил!

Он задрал футболку. На животе, среди прочих татуировок, было лицо Хоумлендера. Точнее, попытка его изобразить. Получилось, честно говоря, жутковато.

— Ох, — сказал Бородач. — Это... э... очень... похоже. Ну, почти. Глаза, правда, как-то... не туда смотрят. Но в целом — узнаваемо. Молодец.

— Спасибо! — парень чуть не заплакал от счастья. — Это лучший день в моей жизни!

Через полчаса за столом Бородача сидела уже вся компания: Джей, парень с дредами (его звали Марк), парень с татуировкой (его звали Тревор), и ещё один, молчаливый, в очках (его звали Ли). Все они пили за счёт Бородача. Точнее, Бородач пил за их счёт, а они пили за его здоровье. В общем, все были счастливы.

— А правда, что ты можешь прожечь что угодно своим лазером? — спрашивал Марк.

— Правда, — кивал Бородач, опрокидывая очередной шот. — Всё могу. Ну... почти. Иногда не попадаю. Но это... э... от волнения. Когда много людей, я... э... нервничаю.

— А правда, что ты неуязвим? — спрашивал Тревор.

— Правда, — кивал Бородач. — Вот смотри. — Он взял со стола вилку и с размаху вонзил её себе в ладонь. Вилка согнулась. Ладонь — нет. — Видал? Ни царапины. Это... э... очень удобно. Особенно, когда ешь. Вилки не надо.

Парни смотрели на него с благоговением.

— А правда, что ты убил того террориста в Сирии? — спросил Ли, и в его голосе впервые за вечер появился какой-то... холодок.

— В Сирии? — Бородач нахмурился. — Не помню. Может, убил. А может, и не убил. Я... э... я ж не специально. Если и убил, то... ну, по обстоятельствам. Война, знаете ли. — Он сделал глоток пива. — Главное — с добрыми намерениями.

— С добрыми намерениями, — повторил Ли и замолчал.

Бородач не заметил его взгляда. Он был уже пьян. Ну, как пьян... в этом теле опьянение ощущалось иначе. Тело сопротивлялось алкоголю, как могло, но Бородач пил много. Очень много. И постепенно, медленно, но верно, хмель всё-таки брал своё.

— С-с-слушайте, — сказал он, поднимая стакан. — Вы к-к-классные ребята. П-п-правда. Я с вами как... как с с-с-своими. Как с мужиками из Рязани. Ну... — он осёкся, поняв, что ляпнул лишнее. — То есть... как с друзьями. Вы ж мои друзья?

— Друзья! — хором подтвердили парни.

— Вот! — Бородач стукнул стаканом по столу. — З-з-за дружбу! И за... э... за то, чтоб все были с-с-счастливы! И чтоб Иришка... — он замолчал.

— Кто? — спросил Джей.

— Никто, — Бородач мотнул головой. — З-з-забудьте. П-п-проехали. Давайте ещё по одной!

Они выпили ещё. Потом ещё. Потом ещё. К полуночи Бородач был уже изрядно хорош. Перед глазами всё плыло, язык заплетался, а ноги... ноги, кажется, жили своей жизнью.

— М-м-мне надо... — он поднялся, пошатываясь. — Мне надо... э... отлить. Я с-с-сейчас. Вы не уходите. Я... э... я скоро.

Он направился в туалет. Это оказалось приключением: по дороге он снёс стул, зацепил какого-то мужика, извинился (мужик был недоволен, но, увидев, кто перед ним, предпочёл промолчать), врезался в дверь туалета и сломал ручку.

— Извините! — крикнул он. — Я н-н-не специально! П-п-понять и п-п-простить!

Из туалета он вышел минут через десять, уже немного оклемавшийся (умылся холодной водой — помогало). Вернулся за стол, но ребята уже смотрели не на него, а в телевизор.

— Гляди! — Джей показал на экран. — Прямой эфир! Там какой-то урод автобус с людьми захватил!

Бородач посмотрел на экран.

На экране была картинка с вертолёта: ночной город, улица, полицейские машины с мигалками, и — в центре — автобус. Обычный городской автобус, жёлто-синий, стоящий посреди дороги. Вокруг — полиция, спецназ, журналисты. А в автобусе...

— Там заложники, — сказал Марк. — Говорят, какой-то псих с пистолетом. Требует денег и вертолёт. Или что-то такое. Угрожает убивать пассажиров по одному.

— Ужас, — покачал головой Тревор. — Бедные люди.

— Эй! — Ли вдруг повернулся к Бородачу, и в его глазах блеснуло что-то... нехорошее. — Хоумлендер! Ты же можешь их спасти! Ты ж супергерой! Лети туда и разберись!

— Я? — Бородач растерялся. — К-к-куда лететь? С-с-сейчас? Но я... э... я не в форме...

— Да брось! — Джей хлопнул его по плечу. — Ты ж Хоумлендер! Тебе пофиг! Один лазерный луч — и всё! Пиу-пиу — и нет террориста!

— Пиу-пиу, — повторил Бородач. — Х-х-хорошо бы... Но я... э... я не очень попадаю... Особенно... — он икнул, — ...особенно когда выпью.

— Так протрезвей! — Ли ухмыльнулся. — Или ты не можешь? Супергерой, а не можешь протрезветь?

— М-м-могу, — обиделся Бородач. — К-к-конечно, могу. Я ж... я ж Хоумлендер. У меня... э... суперметаболизм. Мне надо только... э... воздухом подышать. И водой попить. И... — он посмотрел на бутылку, — ...и ещё разок выпить для храбрости.

Он схватил со стола последний шот, опрокинул, закусил крылышком и поднялся.

— В-в-всё! — заявил он. — Я г-г-готов! С-с-спасать! Л-л-лететь! В-в-всё как надо! Где этот а-а-автобус?

— В центре, — сказал Джей, показывая на телевизор. — Улица... какая-то. Сейчас скажут.

— Не н-н-надо, — Бородач махнул рукой. — Я... э... я по телевизору вижу. Щас... э... р-р-разберусь.

Он направился к выходу. По дороге снова зацепил стул, снова снёс чью-то кружку, снова извинился. На улице его встретила ночная прохлада, шум города и далёкие сирены.

— Так, — сказал он, подняв голову к небу. — Где там... э... автобус? А, да. Полиция. Мигалки. Значит, туда.

Он присел, оттолкнулся... и взлетел.

Полёт начался... неровно. Тело слушалось плохо, вестибулярный аппарат протестовал, а алкоголь в крови (или что там было вместо крови) делал картинку перед глазами расплывчатой. Бородач поднимался зигзагами, пару раз врезался в фонарные столбы (они гнулись, но выдерживали), один раз — в рекламный щит (щит снёс напрочь), но в целом — летел. К месту происшествия.

— Ой, — сказал он, увидев сверху площадь, забитую полицией. — Ой-ой-ой. Как их много. И все с-с-смотрят... на меня?

Да, на него смотрели. Все. Полицейские, журналисты, зеваки. И все, кажется, радовались. Потому что прилетел он — Хоумлендер. Великий. Непобедимый. Спаситель.

— ХОУМЛЕНДЕР! — закричал кто-то.

— ОН ЗДЕСЬ! ОН СПАСЁТ ИХ!

— СЛАВА БОГУ!

Бородач приземлился (неудачно — задел крышу полицейской машины, оставив вмятину) и встал посреди площади, глядя на автобус.

Автобус был в метрах пятидесяти. Жёлто-синий, с включёнными фарами, с закрытыми дверями. Внутри — фигуры людей, пригнувшихся между сиденьями. А у передней двери — тёмный силуэт. Террорист.

— Так, — прошептал Бородач. — С-с-спокойно. С-с-соберись. Ты ж... э... супергерой. Ты должен... э... спасти. Только... — он икнул, — ...только осторожно.

Из-за полицейского оцепления к нему пробился какой-то человек в костюме — судя по всему, переговорщик или начальник операции.

— Хоумлендер! — закричал он. — Слава богу, вы здесь! Ситуация сложная! В автобусе двадцать три заложника! Террорист вооружён пистолетом и, возможно, взрывчаткой! Мы пытались вести переговоры, но он...

— Т-т-тихо, — перебил Бородач, поднимая руку. — Не м-м-мешай. Я... э... думаю.

— Думаете? — переговорщик опешил. — Но... время! Он требует вертолёт через десять минут, иначе начнёт убивать!

— Д-д-десять минут, — повторил Бородач. — Успею. Я... э... я быстро думаю. Особенно, когда... — он покачнулся, — ...когда собран.

Он прищурился, разглядывая автобус. Террорист стоял у передней двери, держа в руке... что-то. Пистолет? Или... или это телефон? Бородач не мог разглядеть. В глазах всё плыло.

— Надо... э... лазером, — сказал он. — По... по стволу. Выбить у него... э... из рук. Пиу — и нет. Классика.

— Вы уверены? — спросил переговорщик. — А если он прикрывается заложником?

— К-к-каким заложником? — Бородач огляделся. — Где?

— В автобусе! — переговорщик показал на автобус. — Он может прикрываться кем-то из пассажиров! Вам нужно быть предельно точным!

— Т-т-точным, — Бородач кивнул. — Я... э... я очень точный. Особенно... — он снова икнул, — ...особенно когда... э... когда надо.

Он шагнул вперёд. Потом ещё. Потом ещё. Ноги заплетались. Перед глазами всё качалось. Автобус то приближался, то отдалялся, то раздваивался.

— Д-д-двоится, — пробормотал Бородач. — П-п-плохо. Надо... э... один глаз прикрыть. Вот так. — Он зажмурил левый глаз. — Т-т-теперь лучше. Один автобус. Один террорист. Один... э... выстрел.

Он сконцентрировался. Точнее, попытался. Знакомое жжение начало подниматься где-то в глубине глаз, набирая силу. Красные отблески замерцали в зрачках.

— Давай, Саня, — прошептал он сам себе. — Ты сможешь. Ты... э... супергерой. Ты должен. Люди ждут. Иришка... — он мотнул головой. — Нет. Просто люди ждут. Давай.

Лазер активировался.

Два ярко-красных луча вырвались из его глаз — мощные, ослепительные, разрезающие ночной воздух, как раскалённые ножи. Но...

...но тело качнулось.

Совсем чуть-чуть. На какую-то долю секунды. Из-за алкоголя, из-за усталости, из-за этой чёртовой гравитации, которая в этом теле ощущалась как-то иначе.

Лучи ушли влево. Потом вправо. Потом снова влево.

И прошли сквозь автобус.

Сквозь. Насквозь. По диагонали. От правого верхнего угла — к левому нижнему.

На секунду всё замерло. Даже воздух, казалось, остановился. А потом...

...автобус развалился на две части.

Верхняя половина — с крышей, с окнами, с куском боковой обшивки — медленно, как в замедленной съёмке, сползла вправо и рухнула на асфальт. Нижняя половина — с колёсами, с сиденьями, с людьми — осталась стоять, но из неё валил дым, сыпались искры, и крики...

Крики были ужасными.

— НЕТ! — заорал кто-то.

— О БОЖЕ! О БОЖЕ!

— ЧТО ОН НАДЕЛАЛ?!

Бородач стоял, замерев. Лучи погасли. Глаза слезились. Перед ним была... сцена. Сцена из кошмара.

Автобус. Разрезанный пополам. Люди. Кровь. Крики. Полицейские, бегущие к автобусу. Журналисты, снимающие всё на камеры. Вертолёт в небе, зависший над местом трагедии.

— Я... — прошептал Бородач. — Я н-н-не хотел... Я только... э... по пистолету... Я...

К нему подбежал переговорщик. Лицо у него было белое, как мел.

— Что вы наделали?! — заорал он. — Вы же... вы же убили их! Вы убили заложников!

— Я н-н-не... — Бородач попятился. — Я не специально! П-п-понять и п-п-простить! Я... э... обстоятельства! Меня к-к-качнуло!

— Качнуло?! — переговорщик схватился за голову. — Вы пьяны! Вы, чёрт возьми, пьяны! Вы же... вы же Хоумлендер! Вы не имеете права!

— Я... — Бородач огляделся. Вокруг творился хаос. Медики бежали к автобусу с носилками. Полицейские что-то кричали в рации. Журналисты щёлкали камерами. А на него смотрели... все смотрели. С ужасом. С отвращением. С непониманием.

— В-в-всё, — прошептал он. — Мне... э... пора.

И взлетел.

Резко, неловко, задев ногами чью-то голову, врезавшись в полицейский фургон, сорвав с него мигалку. Набрал высоту, едва не столкнулся с вертолётом (пилот отчаянно вильнул), и рванул прочь — в ночь, в темноту, куда угодно, лишь бы подальше от этого места.

Слёзы текли по его лицу. Ветер срывал их и уносил куда-то вниз.

— Я н-н-не хотел, — шептал он, летя над спящим городом. — Г-г-господи, я не хотел... Я же... я же хотел как лучше... Я же... п-п-понять и п-п-простить...

Но внизу, на площади, среди дымящихся обломков автобуса, среди крови и криков, его никто не слышал.

А в баре «У Томми», у телевизора, стояли четверо парней и смотрели на экран, где в прямом эфире показывали последствия.

— Вот это да, — прошептал Джей. — Вот это... вот это да.

— Он же разрезал автобус пополам, — сказал Марк. — С людьми. Прямо по живому.

— А ты думал, он святой? — Ли усмехнулся. — Он Хоумлендер. Он может всё. Только вот... — он покачал головой, — ...только вот последствия у его «всего» всегда такие. Кровавые.

Тревор молчал. Он смотрел на свою татуировку — на лицо Хоумлендера на своём животе — и, кажется, впервые в жизни жалел о том, что она у него есть.

Часть 2. После

Бородач летел долго. Час. Два. Три. Он не знал. Время потеряло всякий смысл. Он летел над горами, над лесами, над океаном, потом снова над сушей. Он летел, пока не кончились силы — или не кончилось топливо, или не кончилось что-то ещё, что держало его в воздухе.

Он упал где-то на крыше заброшенного склада, на окраине какого-то города. Какого — не знал. Ему было всё равно.

Он лежал на ржавой крыше, смотрел в небо, на звёзды, и по его лицу текли слёзы.

Слёзы Хоумлендера. Слёзы супергероя. Слёзы убийцы.

— Я... — прошептал он. — Я ж хотел... я ж хотел как лучше... Я же... я же просто... — он замолчал.

Что он мог сказать? Что он мог сделать? Те люди... они мертвы. Из-за него. Из-за его пьяной самоуверенности.

— Если б я тогда не пошёл в этот бар... — начал он. — Если б не встретил этих ребят... Если б не выпил столько... Если б... — он закрыл глаза. — Если б, если б, если б...

Сколько этих «если б» было в его жизни? Тысячи. В Рязани он тоже вечно говорил «если б». Если б я не пошёл в тот клуб. Если б я не встретил Иришку. Если б я не связался с Толиком. Если б я...

Но «если б» не работало. Жизнь шла своим чередом, и каждое его решение — каждое его пьяное, идиотское, безответственное решение — приводило к очередной катастрофе.

Только раньше катастрофы были... маленькими. Личными. Ну, подумаешь, пропил аванс. Ну, подумаешь, подрался с мужиком у входа. Ну, подумаешь, уснул на смене.

А теперь...

Теперь катастрофы были масштабными. Смертельными. Невосполнимыми.

— К-к-кто ж я такой... — прошептал он в пустоту. — К-к-кто ж я такой, чтоб быть... этим... супергероем... Я ж не супергерой... Я ж просто... просто Саша Бородач из Рязани... Я ж... я ж ничего не умею... Только... только ломать и... и убивать...

Он лежал на крыше, под звёздами, в полном одиночестве, и чувствовал себя самым маленьким, самым жалким, самым отвратительным существом на планете.

А где-то внизу, в этом незнакомом городе, наверняка уже работало телевидение. И крутили срочные новости. И показывали кадры с площади. И рассказывали о том, что Хоумлендер, любимец нации, спаситель мира, только что убил двадцать три человека.

По ошибке.

По пьяной ошибке.

И кто-то уже набирал номер Мэдлин Стиллвелл, чтобы спросить, что она на это скажет.

А сама Мэдлин Стиллвелл сидела в своём кабинете, смотрела на экран телефона, на котором высвечивались десятки пропущенных звонков, и повторяла одними губами:

— Что. Ты. Наделал.

И не знала, что хуже: то, что он сделал, или то, что она не может понять, почему он это сделал.

Она смотрела на замерший кадр: Хоумлендер, стоящий над дымящимися обломками автобуса, с выражением... нет, не ужаса. Растерянности. Вины. Каким-то детским, беспомощным непониманием.

— Ты не он, — прошептала она. — Ты не Хоумлендер. Кто ты? Кто ты, чёрт возьми?!

Но ответа у неё не было.

Пока.

---

Глава 4

ГЛАВА 4. БУТЧЕР СМОТРИТ НОВОСТИ, ИЛИ ХОРОШИЙ ДЕНЬ ДЛЯ ПЛОХИХ ЛЮДЕЙ

Часть 1. Телевизор в подвале

Уильям Бутчер сидел в подвале.

Это был не его подвал. Свой подвал он покинул три дня назад, когда КПК ФБР чуть не накрыл его явку, и пришлось срочно перебираться на запасную точку. Теперь он сидел в подвале какого-то заброшенного автосервиса на окраине Бруклина, среди ржавых запчастей и вонючих покрышек, и смотрел телевизор.

Телевизор был старый, с антенной из проволоки, и показывал он отвратительно. Но Бутчеру было всё равно. Он не за картинкой смотрел. Он ждал новостей.

— Ну, давай, — пробормотал он, переключая каналы. — Покажи мне что-нибудь интересное. Покажи, как этот сраный супер снова кому-нибудь нагадил...

Экран мигнул, и на нём появилась студия канала VNN. Красивая ведущая с идеальной укладкой сидела за стеклянным столом и смотрела прямо в камеру. Выражение её лица было... странным. Взволнованным? Испуганным? Бутчер не сразу понял. Но что-то в этом лице заставило его оторваться от бутылки пива, которую он держал в руке.

— Мы прерываем наше регулярное вещание для экстренного выпуска новостей, — сказала ведущая. — Сегодня вечером в центре Нью-Йорка произошла... трагедия. По предварительным данным, в результате инцидента с участием супергероя Хоумлендера погибли двадцать три человека.

Бутчер замер.

Бутылка застыла на полпути ко рту. Глаза сузились.

— Хоумлендер, — произнёс он медленно, как будто пробуя это имя на вкус. — Что ж ты опять натворил, ублюдок...

На экране появились кадры. Площадь. Полиция. Мигалки. И автобус.

Автобус, разрезанный пополам. Верхняя часть, лежащая на асфальте. Нижняя — дымящаяся, с выбитыми окнами. Вокруг — медики, носилки, люди в форме. И кровь. Много крови.

— Твою мать, — прошептал Бутчер.

Он поставил бутылку на стол, подался вперёд, вцепившись в подлокотники кресла.

— Это не просто убийство, — продолжала ведущая. — Очевидцы утверждают, что Хоумлендер, прибыв на место происшествия для спасения заложников, открыл огонь... лазерным зрением... по автобусу. Лазерные лучи, предположительно, прошли сквозь кузов автобуса, разделив его на две части. Все пассажиры, находившиеся в верхней части, погибли на месте. Несколько человек из нижней части получили тяжёлые ожоги и были доставлены в больницу.

— Лазером, — повторил Бутчер. — По автобусу. С заложниками.

Он вдруг рассмеялся. Сухим, злым, лающим смехом, который эхом прокатился по подвалу.

— Ха! Ха-ха-ха! Ну ты даёшь, приятель! Ну ты, мать твою, даёшь!

Он смеялся, но глаза его оставались холодными. Злыми. Расчётливыми.

— Погоди, — сказал он себе. — Погоди. Это же... это же просто подарок. Подарок от самого дьявола.

На экране продолжался репортаж. Показывали интервью с очевидцами, записи с телефонов, какие-то размытые кадры, на которых Хоумлендер стоял посреди площади с красными отблесками в глазах.

— Он был пьян! — кричал в камеру какой-то мужик. — Я был в баре с ним! Он сидел в углу, пил виски! А потом увидел новости и полетел! И всё пошло не так!

— Вы уверены, что это был Хоумлендер? — спрашивала журналистка.

— Конечно, уверен! Он ещё селфи со мной делал! Вот, смотрите!

В кадре мелькнул телефон с фотографией: Хоумлендер в кепке, с нелепой улыбкой, в обнимку с парнем в бейсболке.

— Ох, господи, — прошептал Бутчер. — Ты, сука, пил с фанатами. В баре. Перед тем, как пойти спасать заложников.

Он снова рассмеялся. Но смех быстро оборвался.

— Стоп, — сказал он. — Стоп-стоп-стоп.

Он перемотал назад (у него была запись, он всегда записывал новости), включил замедленное воспроизведение.

Вот Хоумлендер приземляется. Вот он шатается. Вот подходит переговорщик. Вот Хоумлендер что-то говорит. Вот он зажмуривает левый глаз. Вот активируются лазеры. Вот лучи уходят влево. Вправо. И — сквозь автобус.

— Пьяный, — прошептал Бутчер. — Ты был пьян в говно. Ты, блять, самый могущественный супер на планете, и ты был пьян в говно, когда резал автобус с людьми.

Он откинулся в кресле. На лице его появилась улыбка. Нехорошая. Хищная. Улыбка человека, который только что нашёл трещину в броне своего самого ненавистного врага.

— Ну, приятель, — сказал он. — Ну, Хоумлендер. Что ж ты так... неосторожно. А?

Он взял телефон. Старый, потрёпанный, с разбитым экраном. Набрал номер.

— ММ, — сказал он, когда на том конце ответили. — Ты видел новости?

— Видел, — голос ММ был мрачным. — Я как раз собирался тебе звонить.

— Это что-то меняет, — сказал Бутчер. — Это, мать твою, меняет всё. Ты понимаешь?

— Понимаю, — ответил ММ. — Но я не уверен, что это меняет в нашу пользу. Он всё ещё неуязвим. Он всё ещё сильнее всех. Просто теперь он ещё и пьяный.

— Вот именно, — Бутчер ухмыльнулся. — Он пьяный. А пьяные делают ошибки. И если он сейчас — пьяный идиот, который не может попасть лазером в неподвижную цель, то, может, — он понизил голос, — может, у нас появился шанс.

— О чём ты?

— Пока ни о чём. Мне нужно подумать. И нужно поговорить с Французом. И с Кимико. И... — он замолчал.

— И с Хьюи?

— И с Хьюи, — нехотя признал Бутчер. — Парень, может, и слюнтяй, но он знает про Хоумлендера больше, чем кажется. Особенно теперь, когда его подружка в Семёрке.

— Ты про Старлайт?

— Ага. Старлайт. Которая наверняка сейчас сходит с ума от того, что её босс — алкоголик-маньяк. Надо её подоить на информацию.

ММ помолчал.

— Бутчер, — сказал он наконец. — Это опасно. Даже пьяный, он опасен. Ты видел, что он сделал с автобусом. Двадцать три человека. Двадцать три!

— Я видел, — спокойно ответил Бутчер. — И я рад, что ты это тоже видел. Потому что теперь, когда он убивает направо и налево, нам будет проще убедить остальных, что его нужно остановить. Любыми средствами.

Он встал, подошёл к столу, где лежала карта Нью-Йорка, испещрённая пометками. Ткнул пальцем в центр.

— Мы соберём команду, — сказал он. — Всех, кто согласится. И мы найдём его. И мы... — он замолчал.

— И мы что? — спросил ММ.

— И мы посмотрим, — ответил Бутчер. — Посмотрим, что можно сделать с богом, который не может стоять на ногах.

Часть 2. Сбор команды

Через три часа в подвале автосервиса собрались все.

ММ пришёл первым. Хмурый, собранный, в неизменной толстовке с капюшоном. Сел на ржавый бочонок, сложил руки на груди, уставился на телевизор, где всё ещё крутили кадры с площади.

Француз пришёл вторым. Он был взвинчен — слишком много кофе, слишком мало сна. Ходил из угла в угол, бормотал что-то по-французски, размахивал руками.

Кимико — третьей. Молчаливая, настороженная, как дикий зверь, готовый в любую секунду броситься. Села рядом с Французом, взяла его за руку. Он немного успокоился.

Хьюи пришёл последним. Выглядел он... плохо. Бледный, с красными глазами, с трясущимися руками. Когда он увидел на экране кадры с автобусом, его едва не вывернуло.

— Господи, — прошептал он. — Это... это же...

— Двадцать три человека, — закончил за него Бутчер. — Плюс те, кто в больнице. Плюс террорист, которого, кстати, так и не нашли. Возможно, он тоже в больнице. Или в морге.

— Террорист? — переспросил Хьюи. — Я думал, он...

— Был в автобусе? — Бутчер покачал головой. — Нет. Похоже, этот хрен как-то выбрался. Или его вообще там не было. Сейчас полиция разбирается. Но это неважно. Важно то, что Хоумлендер снова убил людей. Причём — гражданских. Причём — на глазах у всей страны.

— Это изменит всё, — сказал ММ. — Vought не сможет замять такое. Не в этот раз.

— Вот именно, — Бутчер кивнул. — Впервые за много лет у нас есть шанс. Реальный шанс. Он сделал то, что нельзя скрыть. То, что нельзя объяснить. То, что нельзя простить.

— Понять и простить, — пробормотал Хьюи.

— Что? — Бутчер поднял бровь.

— Ничего. Это я так... про своё.

— Ну-ну, — Бутчер хмыкнул. — В общем, план такой. Мы используем этот инцидент. Мы поднимаем шум. Мы сливаем инфу в прессу, в соцсети, везде. Мы показываем всем, кто такой Хоумлендер на самом деле. Не герой. А пьяный безумец, который убивает людей по ошибке.

— Это не поможет его остановить, — сказал ММ. — Только разозлит.

— Вот и хорошо, — ухмыльнулся Бутчер. — Пусть злится. Пусть бесится. Пусть делает ещё больше ошибок. И когда он окажется настолько ослаблен, насколько это возможно...

— Мы ударим? — спросил Француз.

— Мы ударим, — подтвердил Бутчер. — Но не сейчас. Сейчас — наблюдение. Сбор информации. Поиск уязвимостей.

— У него нет уязвимостей, — возразил Хьюи. — Он неуязвим. Ты сам знаешь.

— Все имеют уязвимости, — ответил Бутчер. — Даже боги. Особенно те, которые пьют.

— Особенно те, которые пьют, — эхом повторил Француз.

Кимико что-то быстро забормотала на языке жестов.

— Она говорит, — перевёл Француз, — что видела видео. И что Хоумлендер выглядел... странно. Не как обычно. Как будто он... — он замялся, — ...не в себе.

— Он был пьян, — сказал Бутчер.

— Нет, — Француз покачал головой. — Она говорит, что дело не только в алкоголе. Она говорит, что он выглядел... испуганным. Растерянным. Как будто он не понимал, что делает.

— И что с того? — Бутчер пожал плечами. — Может, он в первый раз убил на глазах у камер. До этого у него всегда были... более приватные способы.

— Или это не он, — тихо сказал Хьюи.

Все посмотрели на него.

— Что? — переспросил ММ.

— Или это не он, — повторил Хьюи. — Я имею в виду... вы видели, как он разговаривал? Как он двигался? Как он... — он помолчал, подбирая слова, — ...как он улыбался? Это не Хоумлендер. То есть, лицо — его. Но всё остальное... Это как будто другой человек в его теле.

Бутчер смотрел на него. Долго. Потом рассмеялся.

— Ой, да ладно! — сказал он. — Ты что, веришь в переселение душ? В одержимость? В магию?

— Я не знаю, во что я верю, — ответил Хьюи. — Но я знаю, что Хоумлендер не разговаривает с картавостью. Не говорит «понять и простить». Не пьёт в баре с фанатами. И не режет автобусы пополам, когда можно просто обезвредить террориста.

— А может, у него просто срыв, — предположил ММ. — Психический. Мы все знаем, что он нестабилен. Может, накопилось, и он слетел с катушек.

— Может, — не стал спорить Хьюи. — Но если это не он... если это действительно кто-то другой... тогда всё ещё сложнее, чем мы думали.

— Не важно, — отрезал Бутчер. — Кто бы ни был в этом теле, он опасен. И его нужно остановить. Или, по крайней мере, нейтрализовать. А для этого... — он обвёл взглядом команду, — ...для этого нам нужно понять, что с ним происходит. И что он планирует дальше.

— И как мы это поймём? — спросил ММ.

— Через Старлайт, — ответил Бутчер. — Она в Семёрке. Она видит его каждый день. Она может рассказать нам, что творится в башне.

— Она не будет с нами сотрудничать, — возразил Хьюи. — Она и так на грани. После того, что случилось...

— А ты её убеди, — перебил Бутчер. — Ты ж её парень. Ну, или был. Или будешь. Какая разница. Используй свои... чары.

Хьюи вздохнул.

— Я попробую, — сказал он. — Но ничего не обещаю.

— Вот и славно, — Бутчер кивнул. — А теперь — давайте посмотрим, что ещё мы можем вытащить из этих видео.

И они снова повернулись к экрану, где в бесконечном повторе крутились кадры: Хоумлендер стоит посреди площади, лазеры разрезают автобус, и двадцать три человека умирают за долю секунды.

Часть 3. Звонок Старлайт

На следующий день Хьюи позвонил Энни.

Она ответила не сразу. Он уже подумал, что она не возьмёт трубку, но на пятом гудке в динамике раздался её голос.

— Хьюи? — голос был усталым, напряжённым. — Ты видел?

— Видел, — ответил он. — Энни, я... я не знаю, что сказать.

— Никто не знает, — сказала она. — В башне полный хаос. Vought пытается замять, но... — она нервно хохотнула, — ...но как замять такое? Там же камеры. Там же прямой эфир. Там же всё...

— Как он? — спросил Хьюи. — Хоумлендер. Как он себя ведёт?

— Он исчез, — ответила Энни. — После инцидента. Никто не знает, где он. Мэдлин рвёт и мечет. Совет директоров требует объяснений. Пресса осаждает башню. А он... он просто пропал.

— Пропал?

— Ну да. Улетел. И не вернулся. Обычно он возвращается, даже если что-то идёт не так. А тут... — она замолчала. — Хьюи, я боюсь.

— Чего?

— Всего. Его. Того, что происходит. Того, что он сделает, когда вернётся. Если вернётся. Понимаешь, он был... странный. Последние несколько дней. Не такой, как всегда.

— Странный? В каком смысле?

Энни помолчала.

— Он разговаривал по-другому. Двигался по-другому. Вёл себя... — она подбирала слова, — ...как ребёнок. Или как очень уставший взрослый, который просто хочет, чтобы его оставили в покое. И он... он пил. Много. Я видела его в баре, утром. Он был пьян. Хоумлендер. Пьян. Ты можешь себе это представить?

— С трудом, — честно ответил Хьюи.

— Вот и я не могла. Но это правда. А потом он начал говорить с картавостью. И повторять какую-то фразу... «понять и простить». Понимаешь? Он как будто... как будто кто-то другой вселился в его тело.

Хьюи похолодел.

— Ты... ты правда так думаешь?

— Я не знаю, что я думаю, — ответила Энни. — Я просто знаю, что это не тот Хоумлендер, которого я знала. И это... это пугает меня ещё больше. Потому что того Хоумлендера я хотя бы понимала. Он был эгоистичным, жестоким, самовлюблённым — но его можно было предсказать. А этот... этот непредсказуем. Он может спасти котёнка, а через минуту — разрезать автобус с людьми. И всё это — с одинаковым выражением лица. Как будто он сам не понимает, что делает.

— Энни, — Хьюи собрался с духом. — Бутчер хочет... он хочет использовать этот инцидент. Поднять шум. Показать всем правду.

— Бутчер? — в голосе Энни появилась сталь. — Ты всё ещё с ним? После всего, что было?

— Я не... я не «с ним», — начал оправдываться Хьюи. — Просто... он позвонил. И попросил узнать, что происходит в башне. И я...

— И ты звонишь мне? Чтобы вытянуть информацию? — она горько усмехнулась. — Классика. Знаешь, Хьюи, я устала быть твоим источником. И источником Бутчера. Особенно теперь.

— Энни, я не для Бутчера звоню! — соврал Хьюи. — Я для себя. Мне правда страшно. Мне страшно, что этот человек — или кто бы он ни был — может сделать что-то ещё. Что-то хуже. И я хочу понять, как его остановить.

Энни молчала. Долго. Потом вздохнула.

— Хорошо, — сказала она. — Я расскажу, что знаю. Но не по телефону. Встретимся. Где-нибудь подальше от башни.

— Где?

— Ты знаешь кафе на углу Пятьдесят второй и Восьмой? Маленькое такое, с зелёной вывеской. Там ещё бариста с татуировкой на шее.

— Знаю.

— Через час. И без Бутчера. Если я увижу хоть один его след — я уйду.

— Договорились, — сказал Хьюи. — Спасибо, Энни.

— Не благодари, — ответила она. — Ещё неизвестно, чем это всё закончится.

Она повесила трубку.

Хьюи остался сидеть с телефоном в руке. В подвале было тихо, только телевизор что-то бубнил в углу, и Француз тихонько посапывал на своём матрасе.

— Ну что? — спросил Бутчер, который, конечно же, всё слышал. — Встретишься?

— Да, — кивнул Хьюи. — Через час.

— Хорошо, — Бутчер откинулся на своём месте. — Пойдёшь один. Но с диктофоном. И с этим... — он бросил ему маленький наушник, — ...маячком. Чтоб мы слышали каждое слово.

— Бутчер...

— Это для твоей же безопасности, — перебил он. — Вдруг что-то пойдёт не так. Мы будем рядом. Ну, почти рядом. Не ссы, парень. Всё будет чики-пуки.

Хьюи смотрел на наушник. Потом на Бутчера. Потом на телевизор, где снова показывали кадры с площади.

— Ладно, — сказал он. — Но только попробуй вмешаться без крайней необходимости...

— Не буду, — пообещал Бутчер. — Слово скаута.

Хьюи не был уверен, что Бутчер вообще был когда-нибудь скаутом. Но спорить не стал. Взял наушник, сунул в ухо, поправил воротник и пошёл к выходу.

— Хьюи, — окликнул его Бутчер, когда он был уже у двери.

— Что?

— Узнай главное. Он пьяный или нет. В смысле, постоянно ли он пьяный, или это было разово. Если постоянно — у нас появился шанс. Если нет... — он пожал плечами. — ...ну, тогда придумаем что-нибудь ещё.

Хьюи кивнул и вышел.

Подвал снова погрузился в тишину, нарушаемую только телевизором и дыханием спящего Француза.

Бутчер сидел в темноте и смотрел на экран. На лицо Хоумлендера. На это идеальное, ненавистное, божественное лицо.

— Ну, приятель, — прошептал он. — Посмотрим, кто кого. Посмотрим, сука. Посмотрим.

Часть 4. Мэдлин в панике

Мэдлин Стиллвелл сидела в своём кабинете и смотрела на стену.

На стене висели мониторы. Пять штук. На каждом — новостные каналы. И на каждом — одно и то же: Хоумлендер, площадь, автобус, кровь.

Она смотрела на это уже несколько часов. Не могла отвести взгляд. Не могла поверить.

— Мэдлин? — в дверь постучали. — Мэдлин, вы там?

Это был её помощник, тот самый лысоватый человек в костюме, который первый обнаружил Хоумлендера пьяным в баре.

— Я занята, — ответила она, не оборачиваясь.

— Но... там совет директоров. Они требуют... они хотят...

— Пусть подождут.

— Они не будут ждать, Мэдлин. Они в конференц-зале. Все. И у них... — помощник замялся, — ...у них вопросы.

Мэдлин закрыла глаза. Потёрла переносицу. В висках стучало.

— Хорошо, — сказала она. — Через пять минут. Пусть подождут пять минут.

— Хорошо, — помощник исчез.

Мэдлин осталась одна. Она снова посмотрела на мониторы.

— Что ты наделал, — прошептала она. — Что ты, чёрт возьми, наделал...

Она не знала, к кому обращается. К Хоумлендеру? К тому, кто был в его теле? К самой себе? К богу, в которого она не верила?

Не имело значения.

Важно было только одно: Vought Corporation, компания, которая создала Хоумлендера, компания, которая сделала его лицом супергеройской индустрии, сейчас тонула. И тянула за собой всех, кто был с ней связан.

Включая её.

— Ладно, — сказала она, вставая. — Соберись. Ты — Мэдлин Стиллвелл. Ты — вице-президент. Ты — та, кто решает проблемы. Даже такие.

Она поправила костюм, подкрасила губы, пригладила волосы. Подошла к двери. Взялась за ручку.

— Вдох. Выдох. Поехали.

И вышла в коридор, где её ждал совет директоров.

Часть 5. А тем временем...

Где-то на окраине Нью-Йорка, на крыше заброшенного склада, лежал человек в мятой толстовке и джинсах. Он смотрел в небо, на звёзды, и по его лицу текли слёзы.

Он не знал, сколько прошло времени. Может, час. Может, день. Может, вечность.

Он знал только одно: он убил людей. Не потому, что хотел. Не потому, что был злым. А потому, что был пьяным, глупым и самоуверенным.

И от этого было ещё больнее.

— П-п-понять и п-п-простить, — прошептал он. — П-п-понять и п-п-простить... Г-г-господи... если ты есть... п-п-прости меня... я же не хотел... я же... я же просто... — он замолчал.

Слова не помогали. Ничего не помогало. Только звёзды мерцали над ним, равнодушные и далёкие, как свидетели его позора.

А где-то внизу, в городе, его уже искали. Полиция. Vought. Команда Бутчера. Журналисты. Все искали Хоумлендера — пьяного, обезумевшего, опасного.

И никто не искал Сашу Бородача из Рязани.

Потому что никто не знал, что он существует.

---

Глава 5

ГЛАВА 5. ВОЗВРАЩЕНИЕ В БАШНЮ, ИЛИ ПРЕСС-КОНФЕРЕНЦИЯ ДЛЯ МЕРТВЕЦОВ

Часть 1. Полёт обратно

Бородач летел обратно в башню Vought.

Он не хотел. Каждая клетка его тела — чужого, идеального, супергеройского — кричала: не возвращайся, беги, спрячься, заляг на дно. Но он летел. Потому что бежать было некуда. Потому что он устал. Потому что где-то глубоко внутри, под слоями похмелья и отчаяния, теплилась мысль: может, там его поймут. Может, там его простят. Может, всё как-нибудь обойдётся.

Ну, как всегда.

Город внизу был залит солнцем. Огромный, безучастный, живущий своей жизнью. Люди спешили по своим делам, машины гудели в пробках, где-то в парке играли дети. Обычный день. Обычного города. Только для Бородача этот день был не обычным. Для него это был день, когда он вернётся и посмотрит в глаза тем, чьих близких он убил.

— С-с-соберись, Саня, — бормотал он, подлетая к башне. — Ты ж не какой-нибудь... ты ж супергерой. Ты должен... э... держать лицо. Вот так. — Он попытался изобразить фирменную улыбку Хоумлендера, но получился какой-то оскал. — Н-н-не то. Надо мягче. Увереннее. Вот так... — Он растянул губы, но вышло ещё хуже. — А, чёрт с ним. Будь что будет.

Башня Vought возвышалась над городом, как стеклянная игла, пронзающая небо. Вокруг неё — толпа. Огромная толпа. Журналисты, фанаты, протестующие, просто зеваки. Все смотрели вверх. Все ждали.

— Ох, г-г-господи, — прошептал Бородач. — Сколько их там...

Он завис в воздухе на высоте пятидесяти метров, не решаясь спускаться. Внизу уже заметили его. Защёлкали камеры. Заорали люди. Поднялся гул — смесь восторга, гнева, ужаса, надежды.

— ХОУМЛЕНДЕР! — кричал кто-то.

— УБИЙЦА! — кричал кто-то ещё.

— ВЕРНИ МОЕГО СЫНА! — третий голос, женский, пронзительный, разорвал воздух.

Бородач вздрогнул. Этот голос... он был такой... такой настоящий. Такой больной. Что ему захотелось развернуться и улететь обратно, на свой заброшенный склад, к звёздам и пустоте.

Но он не мог. Не теперь. Слишком поздно.

— Ладно, — сказал он сам себе. — П-п-поехали.

И начал снижаться.

Часть 2. Приземление

Приземлился он, как всегда, не идеально. Ноги коснулись земли с такой силой, что асфальт под ним треснул, а ближайшие журналисты отшатнулись. Плащ взметнулся за спиной, как тёмная волна. Лицо — идеальное, божественное, спокойное, как у статуи. Внутри — полный раздрай.

— Мистер Хоумлендер! — к нему тут же бросились репортёры. — Мистер Хоумлендер, прокомментируйте! Это правда, что вы были пьяны? Это правда, что вы убили двадцать три человека? Мистер Хоумлендер!

— Э... — Бородач замер, оглядываясь. Камеры, микрофоны, лица. Столько лиц. Злых, испуганных, любопытных. — Я... э... я всё объясню. Н-н-но позже. Сейчас мне надо... э... туда. — Он показал на вход в башню.

— Мистер Хоумлендер! Вас ждёт пресс-конференция! — выкрикнул кто-то.

— Какая ещё... э... пресс-конференция? — не понял Бородач.

— Вас ждут в конференц-зале! Совет директоров! Журналисты! Члены семей погибших!

Бородач похолодел.

— Члены... семей... погибших? — повторил он. — П-п-прямо там? В зале?

— Да! Они требуют ответов! Они хотят видеть вас!

— Ох, г-г-господи... — прошептал Бородач. — Э... а можно... не видеть? Ну, типа... перенести? На завтра? Или на следующую неделю? Я... э... у меня дела...

Но журналисты уже расступились, пропуская его к входу, где стояли охранники Vought — мрачные, в тёмных костюмах, с каменными лицами.

— Мистер Хоумлендер, — один из них кивнул. — Мисс Стиллвелл ожидает вас. Следуйте за нами.

— Ага, — Бородач сглотнул. — С-с-следую. Конечно. А куда... э... куда следовать-то?

— В конференц-зал. Третий этаж.

— Третий, — повторил Бородач. — Понял. Третий — это... э... невысоко. Хорошо. Можно даже пешком. Или... — он огляделся, — ...или ползком. Пешком — надёжнее. Ползком — дольше. Но зато... э... безопаснее.

Охранники переглянулись.

— Простите? — спросил один.

— Н-н-ничего, — Бородач махнул рукой. — Ведите. Я готов. Почти. В основном. В целом.

И он пошёл за ними — через стеклянные двери, через холл, мимо охранников и сотрудников, которые смотрели на него с ужасом и благоговением, к лифту, который поднял его на третий этаж.

Лифт был стеклянный, прозрачный, и Бородач видел, как внизу остаётся толпа, как уменьшаются машины и люди, как город распластывается под ним, равнодушный и далёкий.

— Э... а можно вопрос? — спросил он у охранников.

— Слушаем, мистер Хоумлендер.

— А эти... члены семей... они... э... злые?

Охранники снова переглянулись. На этот раз — с явным недоумением.

— Они потеряли близких, — осторожно сказал один. — Вчера. По вашей... — он запнулся, — ...по вашей вине. Наверное, они в гневе.

— П-п-понятно, — Бородач кивнул. — В гневе. Это... э... ожидаемо. А... э... кулаки у них крепкие?

— Простите?

— Ну, бить меня будут? — уточнил Бородач. — Сильно? Или так... для виду?

Охранники не ответили. Просто смотрели на него, как на сумасшедшего.

— П-п-понятно, — повторил Бородач. — Значит, будут.

Лифт остановился. Двери открылись. За ними — длинный коридор, застеленный красной ковровой дорожкой, с золотыми бра на стенах. В конце коридора — огромные двустворчатые двери, за которыми, судя по гулу голосов, и находился конференц-зал.

— Нам сюда, — сказал охранник.

— Ага, — Бородач сделал шаг, но ноги не слушались. — А можно... э... воды попить? У меня... э... горло пересохло. И вообще... э... стресс. Может, у вас есть что-нибудь... покрепче?

— Мисс Стиллвелл ждёт, — отрезал охранник.

— Мисс Стиллвелл, — вздохнул Бородач. — Конечно. Мисс Стиллвелл. Она всегда... э... ждёт. Ну, пойдём.

И он пошёл. Медленно, на негнущихся ногах, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а ладони потеют.

Двери открылись.

Часть 3. Конференц-зал

Конференц-зал был огромный. Сотни людей. Журналисты с камерами, сотрудники Vought с планшетами, охранники вдоль стен. В центре — длинный стол с микрофонами. За столом — совет директоров: мрачные мужчины и женщины в дорогих костюмах. И Мэдлин Стиллвелл — бледная, напряжённая, смотревшая на Бородача так, будто хотела убить его на месте.

А в первых рядах — они.

Члены семей погибших.

Их было... много. Двадцать три погибших — это двадцать три семьи. И почти все они пришли. Матери, отцы, жёны, мужья, дети, братья, сёстры. С фотографиями, с цветами, со свечами. С глазами, полными слёз, гнева, непонимания.

Когда Бородач вошёл, по залу прокатился гул. Камеры развернулись к нему. Вспышки защёлкали. Люди начали перешёптываться, некоторые — выкрикивать что-то.

— Вот он! — крикнул кто-то.

— Убийца!

— Монстр!

Бородач замер на пороге. Ему захотелось развернуться и бежать. Очень захотелось. Но Мэдлин Стиллвелл уже поднялась из-за стола и пошла к нему, улыбаясь натянутой, профессиональной улыбкой.

— Хоумлендер, — сказала она, подходя. — Как хорошо, что вы пришли. Садитесь, пожалуйста. — Она взяла его под локоть (железной хваткой) и повела к столу. — Мы как раз собирались начать.

— Мэдлин, — прошептал Бородач. — Я не... я не готов. Мне надо... э... выпить. Или поспать. Или... э... умереть. Что-нибудь.

— Сидите, — прошипела она, усаживая его на стул. — Улыбайтесь. И не говорите ничего лишнего. Если спросят — вы были на секретной миссии. Вы не виноваты. Вы сожалеете. Понятно?

— П-п-понятно, — кивнул Бородач. — Секретная миссия. Не виноват. Сожалею. Э... а если спросят, почему я пьяный был?

— Вы не были пьяны! — почти прорычала Мэдлин. — Вы были... дезориентированы. После тяжёлой миссии. Из-за переутомления. Из-за стресса. Из-за... — она запнулась, — ...из-за всего, что угодно, кроме алкоголя!

— Дезориентирован, — повторил Бородач. — Понял. Дезориентирован. Не пьян. Просто... э... дезориентирован.

Мэдлин отошла к своему месту. В зале воцарилась тишина. Все взгляды устремились на Бородача.

И началось.

Часть 4. Вопросы

Первым встал журналист — лысоватый, в очках, с блокнотом.

— Мистер Хоумлендер, — начал он. — Прошлым вечером вы прибыли на место захвата заложников в центре Нью-Йорка. Очевидцы утверждают, что вы были в состоянии алкогольного опьянения. Что вы можете сказать по этому поводу?

Бородач сглотнул.

— Э... — начал он. — По поводу... опьянения. Ну... это... как бы сказать... — он покосился на Мэдлин. Та сидела с каменным лицом, едва заметно качая головой. — Я был... не пьян. Я был... э... дезориентирован. После миссии. Секретной. Очень... э... тяжёлой. Я три дня спасал... э... мир. И когда вернулся, у меня... э... в глазах всё плыло. От усталости. Не от алкоголя. От усталости.

— От усталости, — повторил журналист. — Но свидетели говорят, что вы сидели в баре «У Томми» и пили виски. За несколько часов до инцидента.

— В баре? — Бородач сделал невинное лицо. — Я не... я не помню никакого бара. Может, это был... э... не я. Двойник. У меня... э... у меня есть двойники. Для безопасности. Может, это один из них пил. А я в это время... э... летал. Спасал. Дезориентировался.

По залу прокатился ропот.

— Мистер Хоумлендер, — встала другая журналистка. — Вы понимаете, что из-за ваших действий погибли двадцать три человека?

Бородач почувствовал, как внутри всё сжимается.

— Я... — он замолчал. — Я понимаю. И я... э... сожалею. Очень. Это... это ужасно. Я не хотел. Я просто... — он запнулся, — ...обстоятельства так сложились.

— Обстоятельства? — журналистка подняла бровь. — Вы называете убийство двадцати трёх человек «обстоятельствами»?

— П-п-понять и п-п-простить! — выпалил Бородач. — Я же... я же не специально! Я хотел как лучше! Я хотел спасти! А меня... э... качнуло! Я не виноват! Это всё... э... ветер! Да! Ветер! Был сильный ветер! Он меня и качнул!

— Ветер, — повторила журналистка. — Ветер качнул Хоумлендера. Неуязвимого супергероя. Который может остановить поезд. Ветер его качнул.

— Ну... — Бородач заёрзал. — Ветер был очень сильный. Ураганный. Почти торнадо. Я сам удивился. Но что я мог сделать? Ветер — это... э... стихия. Против неё не попрёшь. Даже с суперсилой.

В зале начали переговариваться. Мэдлин Стиллвелл сидела с таким лицом, будто вот-вот взорвётся.

— Мистер Хоумлендер! — выкрикнул кто-то из глубины зала. — Скажите честно: вы были пьяны?

— Н-н-нет! — ответил Бородач. — Я не был пьян! Я был... — он снова посмотрел на Мэдлин, — ...дезориентирован. И уставший. И... э... морально истощённый. Вот.

— А почему тогда от вас пахло алкоголем? — не унимался голос.

— Это... э... медицинский антисептик, — Бородач уцепился за спасительную ложь. — Для дезинфекции. Перед миссией. Ну, знаете, супергерои тоже должны соблюдать гигиену. Особенно в полевых условиях. Я просто... э... переборщил. С антисептиком. Вот он и пахнет.

— Антисептиком, — повторил голос. — Пахнущий виски. Который вы пили в баре.

— Я не пил! — вскинулся Бородач. — Я... э... я полоскал горло! Для... э... для голосовых связок. После криков. Во время миссии. Я много кричал. «Спасаю!», «Все в укрытие!», «Не бойтесь!». Вот горло и... э... устало. А виски... ну... — он замялся, — ...виски — это тоже антисептик. В каком-то смысле. Вот я и... э... полоскал.

По залу прокатился нервный смех. Кто-то покачал головой. Кто-то прикрыл лицо рукой. Мэдлин Стиллвелл закрыла глаза и, кажется, мысленно попрощалась со своей карьерой.

— Мистер Хоумлендер, — поднялся ещё один журналист. — Что вы скажете семьям погибших? Они здесь. Они вас слушают. Что вы можете им сказать?

Бородач повернулся к первым рядам. К ним. К тем, кто держал фотографии, цветы, свечи. К тем, кто смотрел на него с такой болью, что у него самого защемило сердце.

— Я... — он встал. — Я хочу сказать... э... что я... я не хотел. Я правда не хотел. Это всё... это всё обстоятельства. И ветер. И антисептик. И... — он замолчал, потому что слова не шли. — Я понимаю, что вы меня ненавидите. И вы имеете право. Но... э... поймите и вы меня. Я же... я же человек. Ну, почти. И я ошибаюсь. Как все. Просто мои ошибки... э... масштабнее. Вот.

Тишина.

Потом какая-то женщина встала. Пожилая, седая, в тёмном платке. Она держала фотографию молодого парня.

— Мой сын, — сказала она. Голос дрожал. — Ему было девятнадцать. Он ехал домой с работы. Он... — она всхлипнула, — ...он собирался в колледж. Осенью. У него были планы. Мечты. А теперь... — она подняла фотографию, — ...теперь его нет.

Бородач смотрел на неё. На фотографию. На лицо парня — молодое, улыбающееся, живое.

— П-п-понять и п-п-простить, — прошептал он. — Я... я не знаю, что сказать. Я... — он шагнул вперёд, к ней, к ним, ко всем. — Я виноват. Я знаю. Я не должен был... я не должен был лететь. Не должен был... э... лезть. Но я хотел помочь! Я правда хотел! Я же... — он прижал руку к груди, — ...я же супергерой! Это моя работа! Спасать! А я... а я всё испортил. Как всегда. Как всегда, блин...

Он замолчал. В зале было тихо. Только тихо плакали родные погибших, и камеры щёлкали, фиксируя каждое его слово, каждый жест, каждую слезу.

— Я обещаю, — сказал Бородач. — Я обещаю, что больше никогда... что я исправлюсь. Что я... э... завяжу. С этим. Со всем. И что я... — он сглотнул, — ...что я сделаю всё, чтобы такого больше не повторилось.

— Слова, — крикнул кто-то из зала. — Пустые слова!

— Да! — поддержал другой голос. — Ты уже столько раз обещал! И что? Опять невинные люди гибнут!

— Я знаю, — Бородач опустил голову. — Я знаю. И я... э... я не знаю, что ещё сказать. Я не умею говорить. Я умею только... — он махнул рукой, — ...только ломать. И убивать. И всё портить. Как всегда.

Он стоял перед ними — перед сотнями людей, перед камерами, перед семьями погибших, — и чувствовал себя голым. Маленьким. Жалким. Не супергероем. Просто пьяным рязанским мужиком, который снова всё испортил.

И тут случилось то, чего он боялся больше всего.

Часть 5. Удар

Она подошла к нему, когда он уже собрался сесть. Молодая женщина. Лет тридцати. С бледным лицом и красными глазами. Она держала фотографию мужчины.

— Ты убил моего мужа, — сказала она.

Голос был тихим. Но в нём было столько ненависти, что Бородач невольно отшатнулся.

— Я... — начал он.

— Ты убил его, — повторила она. — Ты был пьян, и ты убил его. И теперь ты стоишь тут и говоришь про «понять и простить». Ты... ты не понимаешь! Ты никогда не поймёшь! Ты не человек! Ты машина для убийств! Ты...

И она ударила его.

Кулаком. Прямо в лицо. В идеальное, красивое, ненавистное лицо Хоумлендера.

Бородач не уклонился. Он даже не попытался. Просто стоял и ждал удара.

Удар был... слабым? Да, наверное. Женщина не была сильной. Но для него, для его тела, которое не чувствовало боли, это было... странно. Не больно. Но ощутимо. Как будто по лицу провели мокрой тряпкой.

— Ударь меня, — сказал он. — Давай. Я... э... я не буду сопротивляться.

Женщина ударила снова. И снова. И снова. По лицу, по груди, по плечам. Бородач стоял, опустив руки, и принимал каждый удар.

— Убийца! — кричала она. — Монстр! Ты отнял у меня всё! Всё!

За ней потянулись другие. Ещё одна женщина, пожилой мужчина, парень в толстовке. Они окружили Бородача, и он стоял в центре, как в кольце ненависти, а на него сыпались удары.

— Бейте! — крикнул кто-то из толпы. — Бейте его!

— Стойте! — Мэдлин вскочила. — Охрана! Остановите их!

Но охранники не двигались. Они смотрели. Все смотрели. И никто не вмешивался.

Бородач не защищался. Он мог бы — с его силой он мог бы раскидать их всех одной рукой. Но он не делал ничего. Просто стоял и принимал удары, и слёзы текли по его идеальному лицу, смешиваясь с кровью (не его кровью — у него не могло быть крови, но откуда-то она всё-таки была, может, это была кровь на кулаках нападавших, может, что-то ещё).

— П-п-понять и п-п-простить, — шептал он. — П-п-понять и п-п-простить... Я заслужил... Я заслужил всё это... Бейте... Я виноват... Я...

Женщина, которая била его первой, вдруг остановилась. Посмотрела на него. На его лицо, залитое слезами. На его глаза, полные боли и раскаяния.

— Почему ты не сопротивляешься? — спросила она. — Ты же можешь убить нас всех одной рукой. Почему?

— Потому что... — Бородач всхлипнул. — Потому что я не хочу. Потому что я не такой. Потому что я... я просто... я просто хотел как лучше. А получилось... получилось как всегда.

Женщина смотрела на него. Долго. Потом развернулась и пошла прочь, закрыв лицо руками.

Остальные тоже отступили. Кто-то плакал. Кто-то ругался. Кто-то просто стоял и смотрел.

Бородач остался стоять. Один. Посреди зала. С опущенными руками. С разбитым (в каком-то смысле) лицом. С пустотой внутри.

Мэдлин подошла к нему. Взяла за руку. Сжала.

— Уходим, — сказала она тихо. — Немедленно. Сейчас.

Бородач кивнул. И позволил увести себя из зала.

За их спинами гудела толпа. Щёлкали камеры. Кричали журналисты. Но он ничего не слышал. Только белый шум. Только пустоту.

И только одну мысль, крутящуюся в голове, как заезженная пластинка:

— Что я наделал... что я наделал... что я наделал...

Часть 6. После

Мэдлин увела его в свой кабинет. Заперла дверь. Опустила жалюзи. Повернулась к нему.

— Ты понимаешь, что произошло? — спросила она.

Бородач сидел на стуле, опустив голову. Плечи дрожали.

— Я всё погубил, — прошептал он. — Я всё погубил.

— Ты не просто всё погубил! — Мэдлин сорвалась на крик. — Ты уничтожил репутацию Хоумлендера! Ты уничтожил Vought! Ты уничтожил всё, что мы строили годами! И всё из-за... из-за чего? Из-за бутылки виски и твоей тупости!

— Я знаю, — Бородач сжался. — Я всё знаю. Я идиот. Я всегда был идиотом. И теперь... теперь из-за меня погибли люди. И я... я не знаю, как с этим жить.

Мэдлин смотрела на него. На его поникшие плечи, на его опущенную голову, на его трясущиеся руки. И где-то в глубине её души, под слоями гнева и страха, мелькнула... жалость?

— Кто ты? — спросила она вдруг. — Настоящий. Кто ты такой?

Бородач поднял голову. Посмотрел на неё.

— Я... — начал он. — Я Хоумлендер. Супергерой. Защитник справедливости. Любимец нации.

— Нет, — Мэдлин покачала головой. — Не надо. Не здесь. Не сейчас. Я спрашиваю: кто ты? Что с тобой произошло? Почему ты... такой?

Бородач молчал. Долго. Потом вздохнул.

— Я не знаю, — сказал он. — Я правда не знаю. Я проснулся... и всё. В этом теле. В этой жизни. С этими... — он показал на плащ, на костюм, на всё вокруг, — ...со всем этим. И я не знаю, как это работает. Я не знаю, как быть супергероем. Я не знаю, как быть... им. Я просто... я просто пытаюсь выжить. Но у меня не получается. Ничего не получается.

Он закрыл лицо руками.

— Я всего лишь... — он замолчал.

— Кто? — тихо спросила Мэдлин.

— Никто, — ответил Бородач. — Я никто. Просто пьяный неудачник, который сломал ещё одну жизнь. Только на этот раз — не свою. А чужие. Много чужих.

Мэдлин смотрела на него. В её глазах было... что-то. Что-то похожее на понимание. Или на жалость. Или на усталость.

— Ладно, — сказала она. — Сиди здесь. Я подумаю, что делать. Только, ради бога, не выходи. Не звони. Не летай. Просто... сиди. Хорошо?

— Хорошо, — кивнул Бородач.

Мэдлин вышла. Дверь закрылась.

Бородач остался один. В тишине. В темноте. С мыслями, от которых некуда было деться.

Он посмотрел на свои руки. На эти идеальные, сильные, чужие руки.

— Зачем ты это сделал? — спросил он, обращаясь к самому себе. — Зачем ты вообще проснулся?

Ответа не было.

Только тишина.

И где-то за окном, высоко над городом, завывал ветер — тот самый, который, как он соврал, качнул его.

Хотя, может, и не соврал.

Может, это действительно был ветер.

Может, это была судьба.

Может, это было что-то ещё.

Но теперь это не имело значения.

Важно было только одно: двадцать три человека мертвы. И он — причина.

А значит, ему с этим жить.

Если получится.

---

Глава 6

ГЛАВА 6. НЕЖДАННЫЙ ВИЗИТ, ИЛИ БУТЧЕР ВПЕРВЫЕ ЗА ДОЛГОЕ ВРЕМЯ ТЕРЯЕТ ДАР РЕЧИ

Часть 1. Сушняк решает всё

Бородач продержался в кабинете Мэдлин ровно сорок семь минут.

Он сидел на стуле, смотрел в стену, пытался думать о чём-нибудь хорошем — об Иришке, о Рязани, о том, как они с Лёхой Свищом однажды ловили рыбу в Оке и поймали старый сапог. Не помогало. В голове крутились только кадры вчерашнего вечера: автобус, лазер, кровь, крики. И лица. Лица тех людей, которые били его сегодня в конференц-зале.

— П-п-понять и п-п-простить, — шептал он, раскачиваясь на стуле. — П-п-понять и п-п-простить... Г-г-господи... как же я устал...

Он не спал почти двое суток. Тело Хоумлендера, конечно, было неуязвимым и не нуждалось во сне так сильно, как обычное человеческое. Но разум Бородача, его привычки, его ритм жизни — всё это требовало отдыха. И выпивки. Особенно выпивки.

— С-с-сушняк, — прошептал он, облизывая пересохшие губы. — Какой же с-с-сушняк... Во рту как в пустыне... Язык как наждачка... П-п-пить хоцца...

Он встал, подошёл к мини-бару в углу кабинета. Открыл дверцу. Пусто. Мэдлин, наученная горьким опытом, вынесла всё спиртное ещё утром.

— В-в-вот же ж... — простонал Бородач. — Ни одной... Ни п-п-поллитры... Ни даже пива... Ну и как тут... э... жить?

Он прошёлся по кабинету. Заглянул в шкафы, в ящики, под диван. Ничего. Только какая-то коробка с бумагами и засохший цветок в горшке.

— П-п-плохо, — констатировал он. — Очень п-п-плохо...

И тут он почувствовал это.

Нет, не почувствовал. Ощутил. Каким-то звериным, супергеройским чутьём, которое он до сих пор не мог контролировать. Где-то далеко — очень далеко, на пределе восприятия, — было спиртное. Хорошее. Крепкое. Он не знал, откуда пришло это знание. Просто вдруг понял: там, внизу, в городе, есть бутылка. И она ждёт его.

— Это чё за... — пробормотал он. — Я что, теперь... э... бухло чую? Как собака? Или как... э... ищейка?

Он принюхался. Нет, не носом. Как-то иначе. Как будто внутри головы включился невидимый радар, который показывал направление. Туда. На восток. В сторону старого промышленного района.

— Т-т-там, — Бородач подошёл к окну, выглянул. — Где-то там... э... есть выпивка. И она... э... зовёт меня. Или это у меня уже... э... галлюцинации от обезвоживания?

Он постоял, размышляя. С одной стороны, Мэдлин велела ему сидеть и не высовываться. С другой стороны — сушняк был невыносим. А с третьей стороны — что она ему сделает? Убьёт? Не может. Уволит? Пусть попробует — он сам не знает, как уволиться из супергероев.

— Л-л-ладно, — решил он. — Я быстро. Туда и обратно. Одна бутылка — и всё. Никто и не заметит. Я ж... э... я ж умею быстро летать. Даже слишком быстро. Но в этот раз... э... постараюсь аккуратно.

Он открыл окно, вдохнул свежий воздух, присел на подоконник.

— П-п-поехали, — сказал он.

И прыгнул.

Полёт начался лучше, чем обычно. Он плавно набрал высоту, не задев ни одного здания, не зацепив ни одного голубя. Пролетел над парком, над мостом, над каким-то стадионом. Чутьё вело его — странное, но отчётливое, как зуд, который усиливается, когда двигаешься в правильном направлении.

— Т-т-там, — бормотал он, вглядываясь в город внизу. — Где-то т-т-там... в подвале каком-то... э... под землёй... Чую... Чую, б-л-лин...

Он снизился над старым промышленным районом. Пустые склады, ржавые гаражи, заброшенные цеха. Машин мало, людей ещё меньше. Идеальное место, чтобы прятаться. И чтобы хранить выпивку.

— В-в-вон тот, — Бородач указал на приземистое здание автосервиса с облупившейся вывеской. — Точно. Т-т-там. В п-п-подвале.

Он начал снижаться. И тут — как обычно — что-то пошло не так.

Возможно, он слишком увлёкся чутьём. Возможно, слишком сильно наклонился вперёд. А может, снова этот чёртов ветер. Кто знает. Но факт оставался фактом: Бородач не смог вовремя затормозить.

Он врезался в стену автосервиса.

Точнее, прошёл сквозь неё.

Точнее, проломил её, проехался по полу, снёс какую-то стойку с инструментами, проломил следующую стену, рухнул вниз — в подвал, — и наконец остановился, врезавшись в кучу старых покрышек.

Всё это заняло примерно полторы секунды.

И всё это время он орал.

Часть 2. В подвале

Бутчер только что разлил виски.

Это был хороший момент. Редкий момент. Момент, когда он, ММ, Француз и Кимико могли просто посидеть в тишине, выпить по стакану и поговорить о чём-то, не касающемся Хоумлендера, Vought и всей этой кровавой каши. Ну, как «не касающемся»... Они всегда в итоге сворачивали на Хоумлендера. Но сначала — несколько минут покоя. Несколько минут тишины. Несколько минут, когда можно было сделать вид, что всё в порядке.

Бутчер держал бутылку в одной руке, стакан — в другой. Он только что наполнил свой стакан и собирался наполнить стакан ММ, когда...

...потолок взорвался.

В прямом смысле. Взрыв! Бетонная плита, из которой состоял потолок подвала, треснула, раскололась, и вниз рухнуло что-то — кто-то — в облаке пыли, щебня и летящих во все стороны покрышек.

— БЛЯДЬ! — заорал Бутчер, вскакивая.

— ЧТО ЗА ХЕРНЯ?! — заорал ММ, выхватывая пушку.

— MERDE! — заорал Француз, прячась за бочку.

Кимико вскочила, готовая к бою, с горящими глазами и оскаленными зубами.

А из кучи покрышек, из облака пыли, из разлома в потолке, по которому сверху сыпались обломки, поднялся...

...Хоумлендер.

Хоумлендер. Собственной персоной. В мятой толстовке и джинсах, с кепкой набекрень, весь в пыли, с обрывком какой-то тряпки на плече. Он чихнул. Потом ещё раз. Потом отряхнулся, поднял голову и огляделся.

— Ой, — сказал он.

Пауза.

Все четверо смотрели на него. Он смотрел на них. В подвале стояла такая тишина, что было слышно, как где-то капает вода.

— Э... — Бородач растерянно улыбнулся. — З-з-здравствуйте. Я это... э... мимо пролетал. Случайно. Ну и... э... залетел. Не подумайте чего.

Бутчер смотрел на него. Не моргая. Дышал тяжело, как бык перед атакой. В голове его в этот момент происходило нечто невообразимое: паника, ярость, недоверие, расчёт, план, контрплан, снова паника — и всё это одновременно.

— Хоумлендер, — произнёс он. Голос был хриплым. — Ты... ты...

— Я, — кивнул Бородач. — Ну, типа... э... да. Это я. Хоумлендер. Супергерой. Защитник. Народный любимец. Вы, наверное, мои... э... фанаты? Ой! — он заметил на стене плакат с изображением Хоумлендера, утыканный дротиками. — А вон и плакатик! С дротиками! Это у вас... э... такое развлечение? Дартс с моим лицом? Забавно. В Рязани я сам такой вешал. Только не со своим лицом, а с лицом... э... ну, неважно.

Бутчер, наконец, пришёл в себя. Точнее, его разум переключился в режим выживания.

— Оружие! — рявкнул он. — Оружие, блядь! Все стволы на него!

ММ уже целился. Француз судорожно искал свой дробовик. Кимико изготовилась к прыжку. Но Бородач, казалось, не замечал угрозы. Он смотрел... на бутылку.

На бутылку виски, которую Бутчер всё ещё держал в руке.

— О! — лицо Бородача озарилось, как у ребёнка, увидевшего подарок. — В-в-виски! Н-н-настоящий! Б-б-бутылка! П-п-полная! Ох, г-г-господи, как же я... — он шагнул вперёд, — ...как же я хочу пить... У меня с-с-сушняк такой, что... э... что словами не передать.

— Стоять! — заорал Бутчер. — Ни шагу больше! Я серьёзно, мудак! Стоять, блядь!

Но Бородач шёл. Он медленно, неотвратимо приближался к Бутчеру, и взгляд его был прикован к бутылке. Как у гипнотизёра — точнее, как у человека под гипнозом.

— С-с-слушай, — сказал он. — Братан. Д-д-друг. Товарищ. Я понимаю, что я тебя... э... смутил. Своим появлением. Но ты не бойся. Я не буйный. Я просто... э... выпить хочу. Очень. Н-н-ну, ты ж понимаешь. Сушняк — это серьёзно. Это... э... медицинский факт. Врачи говорят, что обезвоживание опасно для организма. А для супергеройского — особенно. Вот.

— Я не твой братан! — прорычал Бутчер. — И я не понимаю! И если ты сделаешь ещё шаг, я...

— П-п-понять и п-п-простить! — перебил Бородач. — Вот. С-с-сказал. Теперь ты меня понял. И простил. А я... э... возьму вот это. — Он протянул руку к бутылке. — Ненадолго. П-п-потом верну. Честное слово. Я всегда возвращаю. Ну... почти всегда. В основном. Когда помню.

— НЕ ТРОЖЬ! — Бутчер отпрыгнул, прижимая бутылку к груди. — ЭТО МОЁ!

— Да я ж не насовсем! — обиделся Бородач. — Мне бы г-г-глоточек. Или два. Или... э... сколько получится. Ну, братан! Ты же видишь, в каком я состоянии! У меня... э... у меня тяжёлая неделя была. Очень. Ты ж, наверное, видел по телевизору? Ну, там, с автобусом? Вот. Из-за этого всё. И из-за этого... э... я теперь пью. Ну, то есть... э... я и раньше пил. Но теперь — особенно. Потому что... — он шмыгнул носом, — ...потому что стыдно. Понимаешь?

Бутчер не понимал. Он вообще перестал что-либо понимать. Он стоял с бутылкой в руках, смотрел на Хоумлендера — на величайшего супергероя планеты, на самого опасного человека в мире, на своего главного врага, — и не мог поверить в происходящее.

— Ты... — начал он. — Ты что... ты пьян? Снова?

— С-с-снова? — Бородач нахмурился. — Почему «снова»? Я... э... я не пьян. Я... э... трезв. Почти. В основном. Просто... э... сушняк. А это, — он показал на бутылку, — ...это лекарство. От сушняка. Понимаешь? Медицинская необходимость.

— Ты... ты ворвался в мой подвал, — медленно проговорил Бутчер, — проломил потолок, разнёс мой склад покрышек, и теперь... теперь ты просишь у меня бутылку?

— Ну... — Бородач замялся. — Не то чтобы прошу... э... скорее... занимаю. В долг. П-п-потом верну. В двойном размере. Или в тройном. У меня теперь... э... денег много. Я ж супергерой. Мне платят. Вроде. Или не платят. Надо у Мэдлин спросить. Но верну — точно. Как только... э... как только разберусь с делами.

Он сделал ещё шаг вперёд.

— СТОЯТЬ! — снова заорал Бутчер. — ММ! Стреляй!

ММ выстрелил.

Пуля ударила Бородача в плечо. И... расплющилась. Просто сплющилась о кожу и упала на пол, как маленькая монетка.

— Эй! — Бородач обернулся к ММ. — Ты чё? Я ж... э... я ж по-хорошему! А ты стреляешь! Это невежливо! Вот в Рязани, если кто стреляет, то... э... ну, тоже невежливо. Даже ещё невежливее, потому что в Рязани из травматов, а тут... — он поднял сплющенную пулю, рассмотрел, — ...тут настоящая. Свинцовая. Тяжёлая. Обидно, знаешь ли.

ММ смотрел на него с ужасом. Француз — с ещё большим ужасом. Кимико — с чем-то средним между ужасом и яростью.

— Держи себя в руках, приятель, — пробормотал Бутчер, обращаясь непонятно к кому.

— Я держу, — заверил Бородач. — Вот, смотри, — он поднял руки, показывая пустые ладони, — н-н-ничего не держу. Пусто. Мир. Дружба. Жвачка? — он похлопал по карманам. — Нет жвачки. Но есть... э... вот это. — Он достал из кармана смятую конфету. — Н-н-на. Угощайся. От чистого сердца.

Он протянул конфету Бутчеру. Тот смотрел на неё, как на гранату.

— Что... — прошептал он. — Что происходит...

— Ничего, — ответил Бородач. — Всё нормально. Я просто... э... зашёл. На огонёк. Ну, то есть, на запах. Ты ж бутылку держишь. Вот я и... э... пришёл. Точнее, прилетел. Точнее... э... приземлился. Не очень удачно, — он виновато посмотрел на дыру в потолке, — ...извини за ремонт. Но ты ж понимаешь: я спешил. А когда спешишь, не всегда получается... э... аккуратно.

Бутчер обменялся взглядами с ММ. ММ покачал головой. Француз пожал плечами. Кимико медленно опустила руки.

— Ты... — начал Бутчер. — Ты понимаешь, кто я?

— Ну... — Бородач наклонил голову. — Ты... э... мужик в подвале. С бутылкой. Хороший мужик, наверное. Раз вискарь пьёшь — значит, в жизни что-то понимаешь. А почему спрашиваешь?

— Я Бутчер, — сказал Бутчер. — Уильям Бутчер. Я... — он помолчал, ожидая реакции.

— Очень приятно, — кивнул Бородач. — А я... э... Хоумлендер. Ну, ты знаешь. Точнее, не знаешь. Точнее, знаешь. Меня все знают. К сожалению.

— Ты... ты не знаешь, кто я? — Бутчер не мог поверить. — Ты не знаешь Бутчера? Ты не помнишь, что я... что мы... — он осёкся.

— А мы... э... знакомы? — Бородач нахмурился, пытаясь вспомнить. — Что-то не припоминаю. Может, в баре каком виделись? Или на... э... на концерте? Я, честно говоря, последнее время память у меня... э... как дуршлаг. Всё вытекает. Из-за... — он замялся, — ...из-за стресса. И обезвоживания. Кстати, о котором я упоминал. Так что... — он снова потянулся к бутылке, — ...дай глотнуть, а? Один маленький. П-п-пожалуйста.

Бутчер смотрел на него. На протянутую руку. На это лицо — идеальное, знакомое до мельчайших деталей, ненавистное до дрожи. И вдруг — впервые за долгое время — он понял, что не знает, что делать.

— Дай ему, — вдруг сказал ММ.

— Что? — Бутчер обернулся.

— Дай ему бутылку, — повторил ММ. — Пусть пьёт. И уходит. Потому что если он не уйдёт... — он кивнул на дыру в потолке, — ...он разнесёт тут всё к чертям. А нам это не надо.

Бутчер колебался. Ещё секунду. Потом — медленно, с явным отвращением — протянул бутылку.

— Держи, — сказал он. — Пей. И уматывай.

— С-с-спасибо! — Бородач просиял. — Вот это по-человечески! Сразу видно — свой мужик! Я ж говорил! Я ж с первого взгляда понял: хороший ты парень! Хоть и в подвале живёшь, и плакат мой дротиками закидал... — он покосился на плакат, — ...это, кстати, с чего вдруг? Я тебе чё-то сделал? Ну, там, наступил на ногу? Или машину поцарапал? Или... э... на концерте не так посмотрел?

— Пей, — процедил Бутчер.

— Пью, — кивнул Бородач.

И он сделал глоток. Потом ещё. Потом ещё. Он пил так, как будто не пил неделю. Виски исчезало из бутылки с пугающей скоростью. Бутчер, ММ, Француз и Кимико смотрели на это, не в силах отвести взгляд.

— Х-х-хорошо, — выдохнул Бородач, отрываясь от бутылки. — Ох, как х-х-хорошо... Жизнь налаживается... С-с-слушай, Бутчер... — он улыбнулся, — ...а ты ничего такой. Жёсткий, но справедливый. Уважаю. Если что — обращайся. Я теперь твой должник. Бородач — то есть, Хоумлендер — долги возвращает. Всегда. Ну... почти. В основном. Если напомнить.

— Ты уже уходишь? — спросил ММ, не опуская оружия.

— А? — Бородач посмотрел на него. — А, да. Ухожу. Мне пора. Меня там... э... ждут. Наверное. Или не ждут. Кто знает. Но надо идти. То есть... лететь. П-п-понять и п-п-простить, мужики! Рад был познакомиться! И... э... извините за потолок! И за покрышки! И за... э... за всё!

Он сделал несколько шагов к дыре в потолке, остановился, обернулся.

— А, да! — вспомнил он. — Бутылку я верну. Обещаю. Как только... э... появится возможность. Привезу вам целый ящик. Или два. Элитного. Из бара Мэдлин. Она всё равно не заметит. Ну... или заметит. Но неважно. Главное — я обещаю. А я... э... я слово держу. Иногда. Чаще, чем раньше. Ну, в общем... — он махнул рукой, — ...п-п-пока!

И он взлетел.

Резко, неуклюже, задев головой потолок (в нём образовалась ещё одна дыра), потом пролетел сквозь первый этаж, сквозь крышу, и исчез в ночном небе, оставив после себя облако пыли и звенящую тишину.

Часть 3. Немая сцена

Четверо человек в подвале стояли и смотрели на дыру в потолке.

Молчание длилось долго. Очень долго. Каждый пытался осмыслить произошедшее. И у каждого это получалось плохо.

Первым заговорил Француз.

— Что... — он обвёл взглядом остальных, — ...что это, блядь, было?

— Я не знаю, — честно ответил ММ.

— Он проломил потолок, — сказал Француз. — Потом попросил виски. Потом выпил полбутылки. Потом извинился. И улетел. Это... это Хоумлендер?

— Да, — глухо ответил Бутчер.

— Тот самый Хоумлендер? Который убил мою семью? Который... — Француз задохнулся.

— Да, — повторил Бутчер.

— И он... он не помнит? Не знает? Не понял?

— Похоже на то.

Француз замолчал. Потом медленно опустился на бочку. Потом закрыл лицо руками.

Кимико подошла к нему, положила руку на плечо. Он вздрогнул, но не отстранился.

ММ убрал пистолет в кобуру. Долго смотрел на сплющенную пулю, валяющуюся на полу.

— Это... — начал он, — ...это было самое странное, что я видел в своей жизни. А я, поверь, видел многое.

— Согласен, — кивнул Бутчер. — Это было... — он помолчал, подбирая слово, — ...невообразимо.

— Ты заметил, как он разговаривал? — спросил ММ.

— Заметил. Картавость. Странные фразы. «Понять и простить». Как будто... — Бутчер осёкся.

— Как будто это не он, — закончил ММ. — Как Хьюи и говорил.

Бутчер молчал. Он смотрел на дыру в потолке, на обломки, на пустую бутылку, которую Бородач, кстати, забрал с собой. И в его голове ворочалась одна-единственная мысль.

— Если это не Хоумлендер, — произнёс он медленно, — то кто... кто это, мать его, такой?

Ответа не было.

Только тишина. И капающая где-то вода. И отдалённый шум города, доносящийся сверху, через проломленную крышу.

— Ладно, — сказал Бутчер. — Ладно. План меняется. Мы... мы должны выяснить, что с ним произошло. И кто он такой. И почему он не помнит нас. И почему он пьёт, как проклятый. И почему... — он замолчал.

— Почему — что? — спросил ММ.

— Почему он попросил у меня бутылку, — медленно произнёс Бутчер. — Он мог взять её. Он мог вырвать её у меня из рук. Он мог убить нас всех одним взглядом. Но он... он попросил. Вежливо. Как... как сосед. Как... — он усмехнулся, — ...как братан.

— Может, он просто был пьян, — предположил Француз.

— Он был не пьян, — возразил Бутчер. — Он был... другой. Понимаешь? Другой человек. Совершенно. И это... — он снова посмотрел на дыру в потолке, — ...это меня пугает больше всего.

— Почему?

— Потому что настоящего Хоумлендера я знаю, — ответил Бутчер. — Я знаю, чего от него ждать. Он — предсказуемый ублюдок, который убивает всё, что движется. А этот... этот непредсказуем. Этот может обнять. Или заплакать. Или разнести полгорода по ошибке. И я не знаю, что хуже.

Он взял с пола свою бутылку (точнее, то, что от неё осталось — на дне плескалось немного виски), сделал глоток.

— Завтра, — сказал он. — Завтра мы начнём. А сейчас... сейчас мне нужно выпить. Много. Очень много. Потому что если я не выпью, я сойду с ума от всего этого дерьма.

И он поднял бутылку к свету, разглядывая остатки виски.

— За Хоумлендера, — произнёс он с горькой усмешкой. — За самого странного супергероя в истории. Который только что заглянул к нам на огонёк и попросил выпить.

Никто не поддержал тост.

Но все выпили.

Часть 4. Полёт обратно

Бородач летел в ночном небе, прижимая к груди бутылку.

Он чувствовал себя... странно. Легче? Да, наверное. Виски сделало своё дело: сушняк отступил, в голове зашумело, мир стал мягче, добрее, как будто кто-то накинул на него тёплый плед.

— Х-х-хорошие мужики, — бормотал он, летя над городом. — С-с-свои. Особенно этот... э... Бутчер. Строгий, но... э... душевный. Вискарь дал. Хоть и с недоверием. Но дал. А это главное. Значит, не такой уж он и... э... плохой. Просто... э... суровый. Как Толик из «Ласточки». Только... э... без бычьей шеи. И без бритвы. И вообще... другой.

Он сделал ещё глоток.

— А ММ этот... тоже ничего. Серьёзный. Из пушки палил. Но это... э... от неожиданности. Я ж сам виноват: ввалился без приглашения, как... э... как слон в посудную лавку. Точнее, как Хоумлендер в подвал. Ну, бывает. С кем не бывает.

Он вздохнул.

— А вот плакат с дротиками... это, конечно, обидно. За что они меня так? Ну, то есть, не меня, а Хоумлендера. А, хотя... — он махнул рукой, — ...наверное, за дело. Этот Хоумлендер, судя по всему, был тот ещё... э... фрукт. Не то, что я. Я — простой мужик. Люблю выпить, пожрать, на Иришку посмотреть. А этот... этот убивал людей. Просто так. Для удовольствия. Или для... э... пиара. Не понимаю. Но осуждаю. Ну... — он снова глотнул, — ...осуждаю, но пользуюсь. Телом его. И силой. И бухлом из его бара. Наверное, это неправильно. Но что делать? Жить-то как-то надо.

Он подлетел к башне. Окно его кабинета было всё ещё открыто. Он аккуратно (на этот раз действительно аккуратно) влетел внутрь, приземлился, огляделся.

Пусто. Мэдлин не вернулась. Или уже ушла. Или её вообще не было. Неважно.

Бородач сел в кресло, поставил бутылку на стол, откинулся.

— Ну, — сказал он. — День прошёл. Не так плохо, как мог бы. Могли убить. Могли пытать. Могли... э... даже не дать виски. А они дали. Значит, не всё так плохо.

Он закрыл глаза. В голове зашумело сильнее — виски, смешанное с усталостью, сделало своё дело. Сон навалился, как тёплая волна, и Бородач провалился в темноту.

И снилось ему, что он снова в Рязани. Что он стоит у входа в «Малибу» в своей форме охранника. Что идёт дождь — мелкий, осенний, рязанский. И что Иришка выходит из клуба, улыбается ему и говорит:

— Саш, ну где ты ходишь? Я тебя заждалась.

И он улыбается, хочет что-то сказать, но слова не идут. Только картавое «г-г-г» и стук сердца.

А потом — звон разбитого стекла. И автобус. И кровь. И крики.

И он просыпается в холодном поту, один, в чужом теле, в чужом городе, на чужой войне.

За окном занимается рассвет.

Новый день.

Новый кошмар.

---

Глава 7

ГЛАВА 7. СТЕКЛООЧИСТИТЕЛЬ, ПОГОНЯ И НЕБОЛЬШОЙ АПОКАЛИПСИС

Часть 1. Жажда

Проснулся Бородач с жутким похмельем.

Голова раскалывалась. Во рту было такое ощущение, будто там поселилась колония муравьёв-мутантов, которые всю ночь строили муравейник из остатков виски и сожалений. Глаза отказывались открываться. Тело — чужое, идеальное, супергеройское — казалось тяжёлым, как мешок с цементом.

— Г-г-господи, — прохрипел он. — Г-г-господи... з-з-за что...

Он с трудом сел. Огляделся. Кабинет Мэдлин. Утро. За окном — город, залитый солнцем. На столе — пустая бутылка из-под виски. Пустая. Совершенно.

— Всё, — прошептал Бородач. — К-к-кончилось. Всё к-к-кончилось...

Он потянулся к бутылке, перевернул её. Ни капли. Только запах — манящий, дразнящий, недостижимый.

— Б-л-л-лин, — простонал он. — Ну почему... почему всегда так... Почему, когда нужно, всегда пусто...

Он встал. Ноги дрожали. Голова кружилась. Во рту — пустыня Сахара. В желудке — как будто там побывала бригада халтурщиков.

— Надо... э... надо найти... — он огляделся. — ...что-нибудь. Хоть что-нибудь. В этом кабинете должно быть... э... какое-нибудь пойло. Ну, не могла Мэдлин вынести всё. Должна была что-то забыть. Хоть что-то.

Он начал обыскивать кабинет. Систематически. Методично. Как опытный алкоголик, который знает: в любом офисе, в любой приёмной, в любом кабинете есть заначка. Надо только знать, где искать.

Ящики стола. Пусто. Ну, почти: скрепки, бумаги, ручки, степлер. Не то.

Шкаф. Пусто. Папки, папки, папки. Не то.

Сейф. Закрыт. Бородач, недолго думая, сломал дверцу. Внутри — документы, деньги, какая-то флешка. Не то.

Мини-бар. Пусто. Совсем. Мэдлин вынесла даже лимонад.

— Ч-ч-чёрт! — Бородач с досадой пнул мини-бар, и тот разлетелся в щепки. — Ч-ч-чёрт, чёрт, чёрт! Ну почему... почему всё так...

Он сел на пол, обхватил голову руками.

— С-с-спокойно, Саня, — прошептал он. — С-с-спокойно. Подумай. Где в этом здании может быть спиртное? Бар на семнадцатом? Проверял. После того, как я там всё разнёс, его закрыли. Склад? Был. Но Мэдлин и туда добралась. Что ещё? Что ещё...

И тут он вспомнил.

В его апартаментах. В ванной. Под раковиной. Он видел, когда первый раз осматривался. Какие-то бутылки. Средства для уборки. Чистящие жидкости. И среди них...

— С-с-стеклоочиститель, — прошептал он. — Г-г-голубой такой. С-с-спиртовой. Ну... э... на спирту. Вроде.

Он поднялся. В голове зашумело от резкого движения, но он устоял.

— Это... э... это не лучший вариант, — признал он. — Но когда нет лучшего, сгодится и... э... не лучший. В Рязани, помню, мы с Лёхой пили... э... неважно. Главное — там есть спирт. А спирт — это... э... жизнь.

И он, шатаясь, направился к лифту.

Часть 2. Стеклоочиститель

В ванной его апартаментов, под раковиной, действительно стоял стеклоочиститель. Большая синяя бутыль с распылителем, на этикетке — улыбающееся окно и надпись «Crystal Clear. Для идеальной чистоты».

— «Кристал Клиар», — прочитал Бородач. — Звучит... э... даже красиво. Как дорогой ликёр. «Кристал Клиар». Ну, наверное, из тех, что... э... для особых случаев. А у меня как раз особый случай. Очень особый.

Он открутил распылитель, понюхал. Пахло спиртом. Спиртом и чем-то ещё — чем-то химическим, резким, вызывающим слёзы.

— Н-н-ну... — он поморщился. — Пахнет, конечно, не как «Хеннесси». Но... э... с голодухи и это сойдёт. Особенно, когда... э... сушняк.

Он сделал маленький глоток.

Вкус был... чудовищный. Как будто он лизнул батарею. Как будто выпил антифриза, смешанного с дешёвым одеколоном. Как будто его рот наказали за что-то.

— Б-б-бее, — он содрогнулся. — Г-г-гадость... Но... э... но работает. Вон, уже... э... теплее стало.

Он сделал ещё глоток. Потом ещё. Потом ещё. Желудок протестовал, горло горело, но Бородач пил. Потому что надо было. Потому что иначе — никак.

Через десять минут бутыль опустела наполовину.

Бородач сидел на полу ванной, привалившись к стиральной машине, и смотрел в потолок. В голове было... странно. Туман. Сильный туман. И одновременно — какая-то эйфория. Как будто он выпил не стеклоочиститель, а какое-то волшебное зелье, которое превратило реальность в мультфильм.

— Х-х-хорошо, — пробормотал он. — Х-х-хорошо... Ж-ж-жить можно... Если не думать... о плохом... А думать о плохом... не надо... Потому что... э... потому что думать о плохом — это плохо... Лучше думать... о хорошем... О Иришке... О Рязани... О... э... о чём-нибудь ещё...

Он поднял бутыль, сделал ещё глоток.

— «Кристал Клиар», — произнёс он. — Х-х-хорошая штука... П-п-прозрачная... Ч-ч-чистая... Как... э... как слеза... Как душа... Ну, не моя душа... Моя — грязная... Но всё равно...

Он хихикнул. Потом ещё. Потом захохотал в голос, сам не понимая, от чего.

— Я... э... я стеклоочиститель пью! — хохотал он. — Я, Хоумлендер, великий супергерой, пью стеклоочиститель в ванной! Если бы Мэдлин увидела... если бы совет директоров увидел... если бы этот... э... Бутчер увидел... — он заржал ещё громче, — ...они бы... э... они бы... а, неважно! П-п-понять и п-п-простить! Вот что бы они сделали! Поняли и простили! А если нет — то и хрен с ними! Мне и так... э... нормально!

Он с трудом поднялся, держась за стиральную машину. Постоял, покачиваясь. Пошёл в гостиную.

Телевизор был включён — он забыл выключить его ночью. На экране мелькали кадры: снова новости. Снова о нём. Снова о его «подвигах».

— О, — сказал Бородач, падая на диван. — Н-н-новости. П-п-посмотрим. Вдруг что... э... интересное.

Он поднял пульт, долго целился в телевизор, наконец прибавил громкость.

— ...в центре города произошло ограбление банка, — говорила ведущая. — По предварительным данным, грабитель — супер с неизвестными способностями. Он ворвался в здание банка, взломал хранилище и завладел крупной суммой наличных. Полиция уже начала преследование, однако суперу удаётся уходить от погони...

— Ограбление, — пробормотал Бородач. — Банк. Супер. Уходит. Хм... — он сделал ещё глоток из бутыли. — И чё? Мне-то какое дело? У меня своих проблем... э... выше крыши.

Но тут ведущая сказала то, что заставило его замереть.

— ...как сообщают источники, близкие к Vought, Хоумлендер всё ещё не появлялся на публике после трагических событий, связанных с захватом автобуса. Многие жители города задаются вопросом: сможет ли величайший супергерой мира вернуть доверие? Или его репутация уничтожена навсегда?

— Репутация, — прошептал Бородач. — Доверие. Вернуть.

Он посмотрел на экран. Там, внизу, шла бегущая строка: «ЭКСТРЕННО: СУПЕР-ГРАБИТЕЛЬ ПРОДОЛЖАЕТ УХОДИТЬ ОТ ПОЛИЦИИ. ОЧЕВИДЦЫ СООБЩАЮТ О РАЗРУШЕНИЯХ».

— А что, если... — медленно произнёс он. — Что, если я... э... поймаю его? Ну, этого... грабителя. Поймаю и... э... сдам. Полиции. Или Vought. Или... э... журналистам. И тогда... тогда все увидят, что я... э... хороший. Что я могу... э... исправиться. Что я не только разрушаю, но и... э... созидаю. Ну, в смысле... защищаю. Порядок. Справедливость. Всё такое.

Он встал. Ноги слушались плохо, но в них появилась решимость.

— Это мой шанс, — сказал он. — Мой... э... шанс на искупление. Если я поймаю этого супера, все простят меня за автобус. Ну... может, не все. Но некоторые. Может, та женщина, которая меня била... может, она поймёт. И простит. Как в поговорке. П-п-понять и п-п-простить. Вот.

Он подошёл к окну. Распахнул его. Вдохнул свежий воздух (тот слегка отрезвил, но недостаточно).

— Так, — сказал он. — Где там... э... этот грабитель? Надо его найти. По телевизору показывали... э... центр. Значит, центр. Полетели.

Он забрался на подоконник, постоял, балансируя, и прыгнул.

Часть 3. Полёт в никуда

Первые секунд десять всё шло нормально. Бородач летел — пусть неровно, пусть вихляя из стороны в сторону, — но летел. Ветер бил в лицо, город распластывался внизу, и в голове, затуманенной стеклоочистителем, рождалась странная уверенность: «У меня получится. Я поймаю его. Я всё исправлю».

Потом начались проблемы.

— Где... э... где он? — Бородач вглядывался в улицы. — Где этот... э... грабитель? Банк... банк... какой банк? Их тут... э... сто штук. И все... э... блестят. Как... э... как ёлки.

Он попытался сфокусироваться. Получилось плохо. Город внизу то приближался, то отдалялся, то раздваивался. Бородач зажмурился, потряс головой, снова открыл глаза. Не помогло.

— Эй! — крикнул он в пустоту. — Г-г-грабитель! Ты где? Ау! Выйди! Я... э... я тебя арестую! По-хорошему! Не бойся, я не... э... не сделаю больно! Наверное!

Ответа не было. Только ветер свистел в ушах.

— Н-н-ну и ладно, — обиделся Бородач. — Не хочешь — не надо. Сам найду. Я ж... э... ищейка. Я чую. Как вчера. Бутылку чую. А преступника... — он принюхался, — ...не чую. Потому что преступники не пахнут. Ну... или пахнут. Но по-другому. А я... э... я этот запах не знаю. Потому что я не собака. Я супергерой. Мне... э... мне по-другому положено.

Он летел над центром, пытаясь увидеть хоть что-то похожее на погоню. Полицейские машины с мигалками? Он их видел. Но это могли быть просто... э... мигалки. Мало ли. В Нью-Йорке всегда что-то мигает.

— Может, вон там? — он указал на скопление полиции у какого-то здания. — Или вон там? Или... э... вон там?

Всё раздваивалось. Всё плыло. Всё было как в тумане.

— С-с-стеклоочиститель, — пробормотал он. — З-з-зараза... Это из-за него... Я... э... я как пьяный... Хотя я и есть пьяный... Но раньше я был... э... менее пьяный... А теперь... теперь вообще каша...

Он пролетал мимо какого-то небоскрёба — и вдруг заметил краем глаза движение на крыше. Кто-то. Там. С мешком. Или с сумкой. Или... неважно.

— ВОТ ТЫ! — заорал Бородач. — СТОЙ! Я ТЕБЯ... Э... АРЕСТУЮ!

Он резко развернулся в воздухе. Тело повело. Он врезался в стену небоскрёба, проломил её, вылетел с другой стороны, зацепил фонарный столб, вырвал его с корнем, снова набрал высоту, перевернулся, выровнялся... и увидел, как фигура на крыше — маленькая, ловкая, в тёмном костюме — прыгнула на соседнее здание.

— С-с-стой! — крикнул Бородач. — Я... э... я догоню!

И он рванул вперёд.

Точнее, попытался. Но получился не рывок, а какая-то хаотичная петля: влево, вниз, вправо, снова вниз. Он зацепил крышу, пробил её, пронёсся сквозь верхний этаж, вылетел через фасад, перекувырнулся и врезался в соседний небоскрёб.

— А-А-А-А! — орал он, проламывая стены. — ИЗВИНИТЕ! Я НЕ СПЕЦИАЛЬНО! П-П-ПОНЯТЬ И П-П-ПРОСТИТЬ!

Небоскрёб — огромный, стеклянный, офисный — пошатнулся. С верхних этажей посыпались стёкла. Люди внутри кричали. Бородач вылетел с другой стороны, весь в обломках, с каким-то офисным креслом на голове (сбросил, извинился перед креслом), и снова рванул за убегающим супером.

— Я ТЕБЯ ВСЁ РАВНО... Э... ПОЙМАЮ! — орал он. — ДАЖЕ ЕСЛИ... Э... ВЕСЬ ГОРОД РАЗНЕСУ!

Часть 4. Разрушения

То, что последовало дальше, журналисты потом назовут «Апокалипсисом за пять минут». Хотя, честно говоря, это заняло чуть дольше.

Бородач нёсся за супером-грабителем, и всё, что оказывалось у него на пути, превращалось в руины.

Небоскрёб? Готово. Он врезался в него плечом, пробил насквозь, и здание начало рушиться, осыпая улицы стеклянным дождём.

Дорога? Легко. Он пролетел слишком низко, зацепил асфальт ногами, и остались две борозды глубиной в метр, как будто по улице прошёл гигантский плуг.

Парк? Пожалуйста. Он влетел в крону дерева, вырвал его с корнем, пролетел сквозь детскую площадку, снёс качели, горку, песочницу.

Памятник? Был памятник — не стало памятника. Бородач не заметил его, снёс, и гранитная статуя какого-то генерала разлетелась на куски.

Мост? Он пролетел под ним, задел опору, и мост начал проседать, как карточный домик.

Лазер? Он включался сам собой — от стресса, от возбуждения, от стеклоочистителя, который, кажется, сделал что-то с его нервной системой. Красные лучи вырывались из глаз, прорезали стены, плавили машины, резали асфальт, поджигали мусорные баки. Люди внизу разбегались, кричали, звали на помощь.

А Бородач всё летел и летел, не замечая разрушений, не слыша криков, не понимая, что он — не спаситель, а катастрофа.

— С-с-стой! — орал он. — С-с-стой, кому говорю! Я тебя... э... догоню! И... э... арестую! По... э... по всей строгости! С-с-сдавайся!

Супер-грабитель, бежавший от него, оглядывался через плечо. Лицо его — молодое, испуганное, с вытаращенными глазами — выражало такой ужас, что, будь Бородач потрезвее, ему бы стало стыдно. Но трезвости не было. Была только погоня. Только цель. Только желание доказать, что он — хороший.

— СТО-О-О-ОЙ! — заорал Бородач, активировав лазер. Лучи ударили вперёд, снесли угол здания, вырвали кусок мостовой, подожгли рекламный щит.

Грабитель увернулся, прыгнул на стену, пробежал по вертикали, перемахнул на другую крышу.

— ЧЁ Ж ТЫ ДЕЛАЕШЬ?! — заорал он. — ТЫ Ж ВСЁ РАЗНЕСЁШЬ!

— Я... э... я тебя ловлю! — ответил Бородач, врезаясь в очередную стену. — А ты... э... не ловишься! Ну-ка... э... стой!

— Я СТОЮ! — заорал грабитель, остановившись на краю крыши. — Я ВООБЩЕ УЖЕ МИНУТУ СТОЮ! ЭТО ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ОСТАНОВИТЬСЯ!

Бородач замер в воздухе. Попытался. Его занесло, перевернуло, он врезался в вентиляционную трубу, снёс её, но всё-таки затормозил, зависнув в паре метров от грабителя.

— Т-т-такс, — выдохнул он. — С-с-стоишь. Х-х-хорошо. Молодец. П-п-правильное решение.

Он осмотрел грабителя. Молодой парень. Лет двадцать, не больше. В обтягивающем тёмном костюме, с маской на лице (маска съехала набок, открывая испуганное лицо). В руках — огромный мешок с деньгами. Из мешка торчали пачки купюр.

— Так, — повторил Бородач. — Ты, значит... э... грабитель. Банк ограбил. Деньги украл. Нехорошо. Очень... э... нехорошо.

— Я... — начал парень.

— Молчи! — перебил Бородач. — Я... э... я говорю. Ты — слушаешь. Понял?

Парень кивнул. Кажется, он был готов на что угодно, лишь бы этот безумный супергерой не приближался.

— Ты... э... совершил преступление, — сказал Бородач, стараясь звучать сурово. — Ограбил банк. Забрал деньги. Не свои. Чужие. Это... э... плохо. Очень плохо. И я... э... я тебя арестую. По... э... всей строгости закона. Ты понял?

Парень снова кивнул.

— Но, — Бородач поднял палец, — ...но я не буду... э... бить тебя. И... э... убивать тоже. Я не такой. Я... э... я милосердный. Если ты сдашься сам, я... э... замолвлю словечко. Может, срок скостят. Или... э... условку дадут. Или... э... общественные работы. Ну, типа... э... мусор убирать. В парке. Который я... — он осёкся.

И тут до него дошло.

Он оглянулся.

И увидел.

Позади него — километры разрушений. Горящие здания. Обрушившиеся мосты. Поваленные деревья. Разбитые машины. Дым. Огонь. Крики. Сирены. И — вдалеке — клубы пыли от падающих небоскрёбов, которые он пробил.

— Ой, — сказал Бородач.

— Ой? — переспросил грабитель. — ОЙ?! Ты разнёс полгорода! Ты убил, наверное, сотни людей! Ты... ты... — он задохнулся. — ...ты псих! Ты настоящий псих! Я-то думал, я — преступник! Но ты... ты хуже! В сто раз хуже! Я граблю банки, а ты уничтожаешь ВСЁ! ВСЁ, что видишь! Как... как бог-разрушитель! Как... как...

— Я... — Бородач сглотнул. — Я не хотел... Я только... э... тебя догнать... И... э... остановить...

— Остановить?! — грабитель истерически рассмеялся. — Ты остановил! Ты остановил ВЕСЬ ГОРОД! Ты остановил, блядь, все службы! Ты остановил моё желание жить! Ты... ты... — он вдруг бросил мешок с деньгами на крышу. — Забирай! Забирай всё! Я сдаюсь! Только... только отойди от меня! Не приближайся! Не... не смотри на меня своим лазером! Я... я сдаюсь, понял? Сдаюсь!

Бородач смотрел на него. Потом на мешок. Потом снова назад, на разрушенный город.

В голове — медленно, как сонные мухи, — зашевелились мысли.

— Это... — прошептал он. — Это всё... из-за меня? Всё это... из-за меня?

— А из-за кого?! — заорал грабитель. — Из-за кого, блядь, ещё?! Ты летел как ракета! Ты пробивал здания, как бумагу! Ты стрелял лазером во всё подряд! Ты... ты... — он закрыл лицо руками. — Господи, я просто хотел денег... Просто денег... А теперь... теперь я даже не знаю, в каком мире я нахожусь...

Бородач молчал. Он смотрел на дым, поднимающийся над городом. На вертолёты, кружащие в небе. На вспышки пожарных машин. На всё это... на весь этот кошмар, который он сотворил.

— Я... — он сделал шаг назад. — Я, наверное... э... пойду.

— Что? — грабитель поднял голову.

— Пойду, — повторил Бородач. — Улечу. Я не должен... э... я не должен тут быть. Я... э... я всё порчу. Всё. Всегда. Где бы я ни был. Что бы я ни делал. Я... э... я как проклятие. Как... э... как ходячая катастрофа. Понимаешь?

— Не понимаю, — честно ответил грабитель.

— И не надо, — Бородач махнул рукой. — Не бери в голову. Просто... э... живи. И... э... не грабь больше банки. Это плохо. Лучше... э... найди работу. Нормальную. Как все. И... э... не попадайся на глаза супергероям. Особенно... э... таким, как я.

Он отступил ещё на шаг. Ещё.

— П-п-понять и п-п-простить, — прошептал он.

И взлетел.

Резко, без подготовки, как испуганная птица. Пролетел над крышей, над грабителем, который смотрел ему вслед с выражением полнейшего шока, над горящим городом, над толпами людей, над полицейскими, которые только начали осознавать масштаб разрушений.

— П-п-понять и п-п-простить... — шептал он, летя прочь. — П-п-понять и п-п-простить...

Слёзы текли по его лицу. Ветер срывал их и уносил вниз, на улицы, где уже бушевал хаос, созданный им.

Он летел и летел, сам не зная куда. Туда, где нет людей. Туда, где нет зданий. Туда, где он никому не сможет навредить.

Может быть, в океан.

Может быть, в горы.

Может быть, в пустоту.

Неважно.

Лишь бы подальше.

Часть 5. Точка невозврата

Через час после того, как Бородач покинул город, в эфир вышли все новостные каналы.

— Беспрецедентные разрушения! — говорила ведущая. — Никогда ещё супергеройская операция не заканчивалась такими последствиями! По предварительным данным, разрушены более двадцати зданий, повреждены десятки, есть пострадавшие. Хоумлендер, преследовавший грабителя банка, похоже, полностью потерял контроль!

На экране мелькали кадры с вертолётов: горящие руины, обрушенные мосты, изуродованные улицы. И везде — следы лазерных лучей: оплавленные стены, разрезанные машины, дымящиеся воронки.

— Что происходит с Хоумлендером? — спрашивала ведущая. — Почему величайший супергерой планеты превратился в самую большую угрозу? Этот вопрос сейчас задают все. А мы пока предлагаем вам посмотреть на кадры, снятые очевидцами...

В подвале автосервиса Бутчер смотрел телевизор. Рядом сидели ММ, Француз и Кимико. Никто не произносил ни слова.

— Двадцать зданий, — наконец нарушил молчание ММ. — Двадцать.

— Может, больше, — откликнулся Бутчер. — Судя по кадрам, там половина района в руинах.

— Он сошёл с ума, — прошептал Француз. — Окончательно. Это уже не просто пьянство. Это... это безумие.

— Или отчаяние, — неожиданно сказал Бутчер.

— Что?

— Отчаяние, — повторил он. — Ты видел его вчера. Он был разбит. Уничтожен. Он просил бутылку, как милостыню. Он не похож на безумца. Он похож на... — Бутчер помолчал, — ...на человека, который не знает, как жить дальше.

— И поэтому он разносит полгорода? — спросил ММ.

— Поэтому он пытается что-то сделать, — ответил Бутчер. — Что-то, что, по его мнению, всё исправит. Но у него не получается. Потому что он... — он усмехнулся, — ...потому что он не Хоумлендер. Кто бы он ни был, он не тот супергерой, каким его сделали. Он... он как слон в посудной лавке. Только слон — это бог, а лавка — это город.

— И что нам делать? — спросил Француз.

— Думать, — ответил Бутчер. — Думать и наблюдать. И ждать. Потому что рано или поздно... — он откинулся на спинку кресла, — ...рано или поздно он вернётся. И тогда... тогда мы решим, что с ним делать.

Он не сказал: «убьём». Но все поняли.

Потому что если Хоумлендер — настоящий, пьяный, отчаянный, — продолжит разрушать города, то выбора не останется.

Даже у того, кто сомневается.

Глава 8

ГЛАВА 8. БОРДАЧ ВОЗВРАЩАЕТСЯ В ПОДВАЛ, ИЛИ НЕПРОШЕНЫЙ ГОСТЬ ХУЖЕ АПОКАЛИПСИСА

Часть 1. Логика пьяного человека

Бородач летел над океаном уже несколько часов.

Солнце давно село, звёзды высыпали на небе, как осколки разбитой бутылки. Внизу — чёрная вода, бескрайняя, равнодушная. Вверху — пустота. А внутри — тошнота, усталость и странное, липкое, невыносимое чувство одиночества.

— Куда я... э... лечу... — бормотал он, едва шевеля губами. — Зачем... э... зачем я вообще... куда-то... лечу... Почему... э... почему нельзя просто... э... остановиться... и... э... упасть...

Он летел медленно. Силы — или то, что заменяло их в этом теле, — были на исходе. Стеклоочиститель, выпитый несколько часов назад, всё ещё бродил в крови, туманя разум и делая движения неуклюжими.

— Остров, — прошептал Бородач. — Мне нужен... э... остров. Необитаемый. Чтобы... э... спрятаться. От всех. От Мэдлин. От полиции. От... э... от самого себя. Особенно от самого себя.

Он вгляделся в темноту. Где-то впереди, на фоне звёзд, угадывались очертания земли. Маленький клочок суши, заросший пальмами, с белой полоской пляжа.

— В-в-вот, — обрадовался Бородач. — Остров. Т-т-то, что надо. П-п-посижу там... э... подумаю... о жизни... о том... э... как дальше быть... И никто... э... никто меня не найдёт...

Он начал снижаться. Получилось, как всегда, не очень: он зацепил крону пальмы, снёс ей верхушку, рухнул на песок, прокатился несколько метров и замер, уткнувшись лицом в тёплый, влажный песок.

— Х-х-хорошо, — пробормотал он. — Мягко. Тепло. Тихо. Почти как... э... в Рязани. Только пальмы. И океан. И... э... никого.

Он перевернулся на спину, раскинул руки, уставился в небо.

Звёзды. Миллионы звёзд. Равнодушных, далёких, прекрасных.

— Иришка, — прошептал он. — Где ты сейчас... Что ты делаешь... Думаешь ли обо мне... Наверное, нет... Наверное, ты вообще... э... забыла, что я есть... Ну и пусть... Ну и... э... пусть...

Он закрыл глаза. Сон навалился мгновенно — тяжёлый, мутный, без сновидений.

Часть 2. Пробуждение и жажда

Проснулся он через... неизвестно сколько. Может, через час. Может, через пять. Солнце стояло высоко, палило нещадно. Песок раскалился. Во рту — пустыня. В голове — кузнечный цех.

— П-п-пить, — прохрипел он. — П-п-пить...

Он сел, огляделся. Остров был маленький — метров двести в длину, метров пятьдесят в ширину. Несколько пальм, кусты, песок, камни. И океан. Бескрайний, синий, манящий.

Бородач подполз к воде, набрал в ладони, попробовал. Солёная. Противная. Но это была вода. Хоть какая-то.

— Б-б-бее, — поморщился он, но выпил ещё. — С-с-солёная... как... э... как селёдка... Но... э... жить можно...

Он посидел на берегу, глядя на волны. Потом встал, прошёлся по острову. Ничего. Пальмы, песок, камни. И всё.

— И чё теперь? — спросил он вслух. — Сидеть тут... э... до конца жизни? Жрать кокосы... пить солёную воду... и... э... сходить с ума от скуки?

Он нашёл кокос, разбил его о камень (камень раскололся, кокос — нет; пришлось разбить кокос о колено — колено выдержало, кокос треснул). Выпил кокосовое молоко. Съел мякоть. Вкусно, но... не то.

— Н-н-не то, — сказал он. — С-с-совсем не то. Мне нужно... э... другое. Жидкое. Горячее. Крепкое. Чтобы... э... согрело изнутри. Чтобы... э... отпустило. Понимаете? Никто не понимает... — он вздохнул. — А мне нужно. Очень нужно. Иначе... э... иначе я сойду с ума. Или уже сошёл. Неважно.

Он сел на песок, обхватил колени, уставился на горизонт.

Мысли ворочались в голове, как камни в барабане стиральной машины. Тяжёлые, гулкие, бессмысленные.

Автобус. Кровь. Лица родственников. Удары. Слёзы. Грабитель. Погоня. Разрушения. Снова кровь. Снова слёзы. И — бесконечное, невыносимое чувство вины.

— Я всё испортил, — прошептал он. — Всё. Всю жизнь. И эту — тоже. Ну почему... почему я такой... Почему я не могу... э... просто не пить? Просто не лезть? Просто... э... сидеть тихо? Почему?

Ответа не было. Только волны шумели, накатывая на берег, и чайки кричали в небе.

— Может, мне тут остаться, — сказал он сам себе. — Навсегда. Никого не трогать. Никому не мешать. Сидеть... э... и смотреть на океан. И всё. Это ж... э... даже неплохо. Мирно. Тихо. Безопасно. Для всех.

Он помолчал.

— Но там... — он махнул рукой в сторону материка, — ...там есть бар. И виски. И... э... и люди. Которые, может, простят. Или не простят. Но... э... но там хотя бы есть чем заняться. А тут... тут только кокосы. И песок. И... э... и одиночество.

Он встал, отряхнулся.

— Н-н-нет, — решил он. — Не могу. Не хочу. Я не создан для одиночества. Я создан для... э... для общества. Для друзей. Для... э... для Иришки. Хоть она меня и не любит. Но я... э... я её люблю. И этого достаточно. Наверное.

Он вздохнул, поправил кепку (она чудом уцелела на голове), и взлетел.

— Куда? — спросил он сам себя. — В город? К Мэдлин? В бар? Нет. Всё это... э... плохие идеи. Особенно после того, что я натворил. Мне нужно... э... спрятаться. На время. Переждать. Отлежаться. Где-нибудь, где меня не найдут. Где есть... э... выпивка. И где... э... люди, которые не сдадут.

Он задумался.

И вдруг — вспомнил.

— Бутчер, — прошептал он. — Мужик из подвала. Который... э... виски дал. Хороший мужик. Суровый, но... э... душевный. И команда у него... э... серьёзная. И подвал... э... укромный. Никто не знает. Никто не найдёт. Идеально!

Он просиял.

— Точно! Полечу к Бутчеру! Он поймёт! Он простит! Он... э... он же сам меня впустил! Ну, почти. Он дал мне бутылку! А это... э... жест! Жест дружбы! Значит, я ему не чужой! Значит... э... он мне поможет!

И Бородач, воодушевлённый этой безумной, пьяной, полубредовой логикой, рванул обратно — в Нью-Йорк, в старый промышленный район, в подвал, где его точно не ждали.

Часть 3. Вторжение

Бутчер как раз собирался ложиться спать.

День был длинный. Слишком длинный. Слишком много новостей, слишком много видео, слишком много разговоров о том, что делать с Хоумлендером. И слишком мало ответов. План пока не вырисовывался — были только куски, обрывки, догадки. И это бесило.

— Ладно, — сказал он, вставая с кресла. — Всё на сегодня. Завтра продолжим. Всем спать.

— Я останусь на страже, — сказал ММ.

— Я тоже, — подхватил Француз.

— Валяйте, — Бутчер махнул рукой. — Только не шумите. Я хочу... — он не договорил.

Потому что в этот момент потолок — уже в второй раз за последние дни — взорвался.

Точнее, не взорвался. Просто сквозь него проломилось тело. Огромное, неуязвимое, в мятой одежде, с кепкой набекрень. Оно рухнуло вниз, врезалось в кучу покрышек (тех, что остались после первого визита), разметало их в стороны и замерло.

— БЛЯДЬ! — заорал Бутчер.

— ОПЯТЬ?! — заорал ММ.

— МАМА МИЯ! — заорал Француз.

Кимико вскочила, готовая к бою.

А из кучи покрышек, кряхтя и отплёвываясь, поднялся Бородач.

— З-з-здравствуйте, — сказал он. — А вот и я. С-с-соскучились?

Бутчер смотрел на него. Глаза его налились кровью. Кулаки сжались. На скулах заходили желваки.

— Ты... — начал он. — Ты... мать твою... какого хера ты опять здесь делаешь?!

— Я... э... к вам, — ответил Бородач, отряхиваясь. — В гости. Ну... э... на время. Переждать. У меня... э... проблемы. Большие. Очень. Вы, наверное, в курсе. По телевизору показывали. Ну... э... там, с разрушениями. И с автобусом. И... э... вообще.

— Я знаю! — рявкнул Бутчер. — Я знаю, что ты натворил! И я знаю, что тебя ищут! Все! Полиция, Vought, правительство, вообще все! И ты припёрся сюда?! К НАМ?!

— Ну... — Бородач развёл руками. — А куда мне ещё? Вы ж... э... свои. Понимающие. Особенно ты, Бутчер. Ты мне бутылку дал. Значит... э... не бросишь. Не сдашь. Правда?

— Я тебе не «свой»! — прорычал Бутчер. — Я не дам тебе ничего! И я тебя сдам в первую же секунду, как только появится возможность!

— Н-н-ну... — Бородач почесал затылок. — Возможность у тебя... э... уже есть. Вон, и пистолет на столе. И дробовик у Француза. И... э... эта японка с когтями. Стреляй. Бей. Режь. Всё равно... э... не поможет. Я ж... э... неуязвимый. Забыл?

Бутчер скрипнул зубами.

— Это не значит, что я не попробую, — сказал он.

— Пробуй, — пожал плечами Бородач. — Только потом не обижайся. Я ж... э... не хочу никого убивать. Я вообще... э... устал от этого. Я просто... э... хочу отдохнуть. Поесть. Выпить. Поспать. А потом... э... разберусь. С проблемами. С Мэдлин. С полицией. Со всем.

Он огляделся, заметил свободный угол с кучей старых одеял.

— О! — обрадовался он. — Мягко! То, что надо! Вы не против? — он уже шагал к лежанке, — Ну, спасибо! Вы — настоящие друзья! Я знал, что на вас можно положиться!

— СТОЯТЬ! — заорал Бутчер. — ТЫ НЕ БУДЕШЬ ТУТ СПАТЬ! И ВООБЩЕ — УБИРАЙСЯ ОТСЮДА!

Бородач остановился. Обернулся. Посмотрел на Бутчера.

— Бутчер, — сказал он. — Ты хороший мужик. Я это вижу. Но ты... э... немного нервный. Это от недосыпа. И от... э... стресса. Понимаю. У меня самого... э... нервы ни к чёрту. Но... — он улыбнулся, — ...но я никуда не уйду. Потому что мне некуда идти. А ты меня не выгонишь. Потому что не сможешь. Я сильнее. Я быстрее. Я... э... я, блин, неуязвимый. Так что... э... смирись. И дай поспать.

Он развернулся, дошёл до угла, упал на кучу одеял, потянулся и закрыл глаза.

— Эх, х-х-хорошо, — выдохнул он. — Как... э... в Рязани. Только... э... без тараканов. Ну, почти.

И через пять секунд захрапел.

Часть 4. Мужской разговор

Бутчер стоял посреди подвала и смотрел на спящего Хоумлендера.

Храп был... чудовищный. Громкий, раскатистый, с присвистом и какими-то булькающими звуками. Казалось, что в углу завёлся трактор. Или медведь. Или трактор-медведь.

— Он... — начал ММ, — ...он реально спит? У нас в подвале?

— Похоже на то, — глухо ответил Бутчер.

— И он... — ММ подбирал слова, — ...храпит?

— Ага.

— Как... как трактор.

— Ага.

— Что... что мы будем делать? — спросил Француз. — Я не могу... я не могу находиться с ним в одном помещении. После того, что он... — он осёкся.

— После того, что он сделал все, — закончил за него Бутчер. — Я знаю. Но... — он развёл руками, — ...но мы ничего не можем сделать. Ты слышал, что он сказал. Он неуязвим. Мы не можем его выгнать. Не можем ранить. Не можем убить. Мы можем только... смириться.

— Смириться? — Француз вскинулся. — Смириться с тем, что наш главный враг спит в нашем подвале? Храпит на наши одеяла? Пользуется нашим... гостеприимством?

— А что ты предлагаешь? — Бутчер посмотрел на него. — Вызвать полицию? Они приедут и умрут. Вызвать Vought? Они заберут его, и он снова будет разносить город. Попробовать убить? Мы уже пробовали — не вышло. Что ещё?

Француз замолчал. Кимико положила руку ему на плечо. Он вздрогнул, но промолчал.

— Он сказал, что он не Хоумлендер, — вдруг тихо произнёс ММ.

— Что?

— Ну, не прямо. Но по поведению... по разговору... по всему. Это не тот Хоумлендер, которого мы знали. Тот был... холодным. Расчётливым. Жестоким. А этот... — ММ указал на спящего, — ...этот — просто пьяный мужик. Испуганный. Уставший. Ничего не понимающий. Он как... как бездомный пёс, который прибился к крыльцу. Только пёс — с лазерами из глаз.

— И что? — Бутчер усмехнулся. — Нам его приютить? Кормить? Поить? Стать его новой семьёй?

— Я не говорю, что... — начал ММ.

— А может, это шанс, — перебил Бутчер.

— Шанс?

— Шанс, — повторил он. — Он спит. Он уязвим. Не физически — нет. Но... — Бутчер прищурился, — ...он доверяет нам. Настолько, что пришёл сюда. Настолько, что заснул у нас на глазах. А значит... — он понизил голос, — ...значит, мы можем использовать это. Подобраться ближе. Узнать его слабости. И... — он не закончил.

— И убить, — тихо сказал ММ.

— И убить, — подтвердил Бутчер. — Когда придёт время.

Они замолчали. В тишине было слышно только храп Бородача — ровный, громкий, почти мирный.

— А до тех пор? — спросил Француз.

— А до тех пор... — Бутчер вздохнул, — ...будем терпеть. И наблюдать. И ждать.

— Ждать чего?

— Ошибки, — ответил Бутчер. — Рано или поздно он сделает ошибку. Не такую, как с автобусом или с городом. А другую. Маленькую. Незаметную. Которая даст нам ключ. И тогда... — он сжал кулак, — ...тогда мы его используем.

Он сел в кресло, откинулся, прикрыл глаза.

— А сейчас — спать. По очереди. Кто-то должен за ним следить. Вдруг он проснётся и решит... не знаю... полететь за пивом. Или поджечь что-нибудь. Или... — он махнул рукой, — ...да что угодно.

— Я посторожу, — вызвался ММ.

— Хорошо, — кивнул Бутчер. — Разбудишь меня через пару часов.

Он закрыл глаза. Но сон не шёл. Слишком громко храпел непрошеный гость. Слишком много мыслей крутилось в голове. Слишком странной становилась жизнь.

— Хоумлендер в моём подвале, — прошептал он сам себе. — Спит. Храпит. Просит виски. Говорит «понять и простить». Боже... — он усмехнулся, — ...если ты есть, то у тебя очень, очень странное чувство юмора.

Ответа не было.

Только храп.

И тьма.

---

КОНЕЦ ВОСЬМОЙ ГЛАВЫ

Далее: Глава 9. «Утро в подвале. Бородач просыпается с похмелья и требует завтрак. Бутчер пытается не убить его. Хьюи приходит и не верит своим глазам. Всё идёт наперекосяк.»

Глава 9

ГЛАВА 9. УТРО В ПОДВАЛЕ, ИЛИ ПОЗОР НА ПОЗОРЕ

Часть 1. Пробуждение

Утро в подвале началось с запаха.

Это был не просто запах. Это была... симфония. Многослойная, сложная, всепроникающая. Смесь перегара, немытого тела, кислого пота, разложения и чего-то ещё — чего-то такого, что заставило бы покраснеть даже бывалого патологоанатома.

ММ, который дежурил у входа, почувствовал это первым. Он поднял голову, принюхался, и его лицо исказилось так, будто он заглянул в выгребную яму.

— Господи, — прошептал он. — Что это...

Он огляделся. Француз спал на матрасе, зажав нос. Кимико сидела в углу с отсутствующим видом, но по её лицу было видно, что она тоже чувствует. Бутчер — он так и не лёг, а дремал в кресле, — начал беспокойно ворочаться.

А из угла, с кучи одеял, доносился храп.

Тот самый. Тракторный. С присвистом и бульканьем.

— Он всё ещё тут, — констатировал ММ. — И он... о господи... он что-то сделал.

Он подошёл ближе. Осторожно, как сапёр к неразорвавшемуся снаряду.

Бородач лежал на одеялах, раскинув руки и ноги, с открытым ртом. На лице — выражение полнейшего, почти блаженного покоя. Как будто ему снилось что-то хорошее. Что-то про Иришку. Или про вискарь. Или про Иришку с вискарём.

Но дело было не в лице. Дело было в том, что вокруг него расползалось... пятно.

Огромное, тёмное, влажное пятно, которое захватило одеяла, пол и, кажется, часть стены.

— Бутчер, — тихо позвал ММ. — Бутчер, проснись.

— М-м-м? — Бутчер открыл глаза. — Чего тебе? Я только уснул...

— Ты должен это видеть, — сказал ММ.

Бутчер нехотя встал, подошёл, посмотрел. И замер.

— Это... — начал он. — Это что?

— Это, — ММ сглотнул, — ...я не знаю, что это. Но это пахнет.

— Пахнет, — повторил Бутчер. — Да. Пахнет. Очень. Боже мой. Как он мог...

В этот момент Бородач застонал, перевернулся на бок, и — без всякого предупреждения — оглушительно пукнул.

Звук был такой силы, что Кимико подпрыгнула. Француз вскочил с матраса, озираясь, как будто в подвал ворвался отряд спецназа. А Бутчер и ММ отшатнулись, зажимая носы.

— ГОСПОДИ! — заорал Француз. — ЧТО ЭТО?!

— Это... — ММ закашлялся, — ...это... он...

— Я понял, что он! — Француз пятился к стене. — Но ЧТО он сделал?! Это... это нечеловеческий звук! И запах! Запах, блядь, как от дохлого кита!

— Тише! — Бутчер замахал рукой. — Разбудишь его!

— Да пусть просыпается! — Француз уже почти кричал. — Пусть просыпается и убирается отсюда! Я больше не могу! Я не могу дышать! Это... это пытка! Они там, в Vought, специально его к нам подослали! Чтобы уничтожить нас запахом!

— Заткнись! — рявкнул Бутчер. — Он и так...

И тут Бородач открыл глаза.

— М-м-м-м... — промычал он. — Ч-ч-чё за шум... Я... э... спал... А тут... э... орут...

Он зевнул, потянулся, и — снова пукнул. На этот раз длиннее и звучнее. Как будто в подвале завели старый дизельный генератор.

— О боже, — прошептал ММ. — О боже, о боже, о боже...

— Что? — Бородач огляделся. — Что случилось? Почему... э... все такие... э... бледные?

— Ты... — начал Бутчер, — ...ты...

— Я? — Бородач сел, почесал грудь. — Я ничего. Я спал. Крепко. Мне даже... э... снилось... как я... э... с Иришкой... — он мечтательно улыбнулся, — ...на море... и она... э... говорила, что... — он вдруг осёкся, заметив выражение их лиц. — Чего вы так на меня смотрите? Я что, храпел? Ну, извините. Я всегда храплю. Особенно... э... после стресса. А у меня... э... стресс. Большой. Огромный. Вот.

— Ты не просто храпел, — выдавил ММ. — Ты... ты...

— Что — я? — Бородач нахмурился. — Ну, говори. Что я... э... сделал?

— Ты обоссался! — выпалил Француз. — И обосрался! Прямо во сне! На наши одеяла! На наш пол! Ты... ты свинья! Ты грязная, вонючая, супергеройская СВИНЬЯ!

В подвале повисла тишина.

Бородач медленно опустил глаза. Посмотрел на себя. Потом на одеяла. Потом на пятно, расползающееся вокруг.

— Ой, — сказал он.

— «Ой»?! — заорал Француз. — ОЙ?! Ты обоссался! Ты обосрался! И ты говоришь «ой»?!

— Н-н-ну... — Бородач виновато пожал плечами. — Бывает. У всех бывает. Особенно... э... после стеклоочистителя. Он, знаете ли... э... расслабляет. Не только душу, но и... э... всё остальное. Я ж не специально. Это... э... организм. Он сам. Я тут ни при чём.

— НИ ПРИ ЧЁМ?! — Француз, казалось, был готов разрыдаться. — ТЫ ОБОСРАЛСЯ В НАШЕМ ПОДВАЛЕ! НА НАШИХ ОДЕЯЛАХ! И ГОВОРИШЬ, ЧТО НИ ПРИ ЧЁМ?!

— П-п-понять и п-п-простить! — Бородач поднял руки. — Я же... э... я же не хотел! Это всё... э... физиология! Слабая! В этом теле она... э... не то что в моём прежнем. Ну, то есть, в другом. Или... а, неважно! Главное — я не специально! И... э... я всё исправлю! Прямо сейчас! Вот увидите!

Он начал подниматься. Движение получилось неуклюжим — он поскользнулся на собственной луже, упал, выругался, снова поднялся.

— Мне нужно... э... помыться, — сказал он. — И переодеться. У вас есть... э... где у вас душ? И... э... запасная одежда?

— У нас нет душа! — рявкнул Бутчер. — Это подвал! Подвал, блядь! Тут нет душа!

— Жаль, — Бородач вздохнул. — Ну, тогда... э... обойдусь. Влажные салфетки есть? Или... э... хотя бы тряпка?

— НЕТ! — хором ответили все.

— Понятно, — Бородач огляделся. — Ну, тогда... э... найду что-нибудь сам.

Он, шлёпая по мокрому полу, подошёл к куче вещей в углу — там, судя по всему, хранилась чья-то одежда. Покопался. Достал джинсы. Футболку. Куртку.

— О, вот! — обрадовался он. — Это чьё? Бутчера? Отлично! Я возьму. В долг. Потом верну. Или... э... не верну. Но неважно. Сейчас главное — переодеться.

— Это моя куртка! — рявкнул Бутчер. — Положи на место!

— Не могу, — Бородач покачал головой. — Мне нужно переодеться. Я ж... э... я ж не могу в этом ходить. Меня ж... э... за версту чутко. И, кстати, — он понюхал свою грязную футболку, — ...это можно продать. Фанатам. Как сувенир. Мои вещи. Не стиранные. Ценители... э... оценят. Особенно... — он понюхал ещё раз и поморщился, — ...особенно вон эти. С ароматом. Самые ценные.

— Ты... ты предлагаешь продавать свои... свои... — ММ не мог подобрать слово.

— Ну да, — кивнул Бородач, натягивая джинсы Бутчера. — Вы не понимаете. Фанаты — они... э... сумасшедшие. Они за мои носки удавятся. А за это... — он бросил грязную футболку на пол, — ...за это заплатят как за произведение искусства. Скажете, что это... э... артефакт. Из подвала. Где прятался сам Хоумлендер. После... э... великой битвы. Ну, или что-то такое. Придумаете.

— Мы не будем продавать твои обоссанные вещи! — заорал Француз.

— Ну и зря, — Бородач пожал плечами. — Деньги пропадут. А деньги... э... лишними не бывают. Особенно когда... — он вдруг замер.

Его лицо изменилось. Глаза сузились. Ноздри раздулись.

— С-с-стойте, — прошептал он. — Я... э... я чую...

— Что? — насторожился Бутчер. — Что ты чуешь?

— С-с-спирт, — выдохнул Бородач. — Чистый. Крепкий. Где-то... э... здесь. Рядом. Очень рядом. — Он начал водить головой, как ищейка. — Где... где это... А! Вон там!

И он, не дожидаясь ответа, рванул в сторону стола Француза — туда, где стояли колбы, пробирки и бутыли с реактивами.

— СТОЙ! — заорал Француз. — НЕ ТРОГАЙ! ЭТО ДЛЯ БОРЬБЫ С СУПЕРАМИ! ЭТО ЯД! ЭТО...

Но поздно.

Бородач уже схватил большую бутыль с прозрачной жидкостью, открутил крышку и, запрокинув голову, начал пить.

Прямо из горла.

Большими, жадными глотками.

— НЕТ! — Француз бросился к нему. — НЕ ПЕЙ! ЭТО ЖЕ... ЭТО ЖЕ СПИРТОВАЯ ОСНОВА ДЛЯ ВЗРЫВЧАТКИ! ЭТО... ЭТО ХИМИКАТ!

Бородач оторвался от бутыли, выдохнул, утёр рот рукавом.

— Х-х-хорошо, — сказал он. — К-к-крепко. Но... э... хорошо. А чё? Нельзя было? Извини. Я не знал. Но раз уж... э... начал... — он сделал ещё глоток, — ...грех не закончить.

Француз застыл, беспомощно глядя, как Хоумлендер — его злейший враг, его ночной кошмар, его боль, его ненависть, — пьёт его заготовки, которые он готовил месяцами. Для бомб. Для ловушек. Для оружия.

— Это... — прошептал Француз. — Это три недели работы... Три недели... Я синтезировал... Я очищал... Я...

— Вкусно, — одобрил Бородач, делая ещё глоток. — С-с-сладковатое. И... э... жжётся. Но приятно. Ты, Французик, молодец. Хороший... э... самогонщик. Если что — рецептик не дашь?

Француз медленно опустился на пол. В глазах его была пустота. Такая глубокая, вселенская пустота, какая бывает у человека, потерявшего всё.

— Ты... — прошептал он. — Ты выпил мой запас... Ты... ты...

— П-п-понять и п-п-простить! — Бородач поднял бутыль в приветственном жесте. — Я верну. Потом. Когда-нибудь. Может. Если не забуду. А сейчас... — он сделал последний глоток, — ...сейчас мне пора. Дела. Проблемы. Всякое. Спасибо за ночлег. И за одежду. И за выпивку. Вы — настоящие друзья. Я вас не забуду.

Он поставил пустую бутыль на пол, подошёл к дыре в потолке (той, через которую влетел вчера), присел и взмыл вверх, оставив после себя облако пыли и запах, который не выветрится ещё неделю.

Часть 2. После

В подвале воцарилась тишина.

Француз сидел на полу, обхватив голову. Кимико стояла рядом, положив руку ему на плечо. ММ прислонился к стене, закрыв глаза. Бутчер... Бутчер просто стоял посреди всего этого хаоса, в джинсах (вторых, запасных, потому что первые улетели на Бородаче), и смотрел на дыру в потолке.

— Это был... — начал ММ.

— Не надо, — перебил Бутчер. — Просто... не надо. Я не хочу это обсуждать.

— Но он...

— Я СКАЗАЛ: НЕ НАДО!

ММ замолчал.

Прошло ещё несколько секунд.

— Он обоссался в моём подвале, — произнёс Бутчер. — Он улетел в моей одежде. Он выпил три недели работы Француза. И он сказал, что мы — его друзья.

— Да, — подтвердил ММ. — Так и было.

— И он... — Бутчер замолчал, подбирая слова, — ...он пукнул. Нам. В лицо. Два раза.

— Три, — поправил Француз слабым голосом. — Он пукнул три раза.

— Три, — повторил Бутчер. — Три раза. Ну, конечно. Три раза.

Он медленно опустился в кресло, не глядя на пятно в углу, не глядя на пустую бутыль, не глядя на дыру в потолке.

— Раньше, — сказал он, — я мечтал его убить. Долго. Годами. Представлял, как это будет. Думал о разных способах. Оружие. Яды. Ловушки. Всё.

— А теперь? — спросил ММ.

— А теперь... — Бутчер провёл ладонью по лицу, — ...теперь я просто хочу, чтобы он ушёл из моей жизни. Навсегда. Не умер — нет. Просто исчез. Растворился. Чтобы я больше никогда не слышал его храпа. Его пуков. Его «понять и простить». Его... — он содрогнулся, — ...его запаха.

— Это не он, — вдруг сказала Кимико.

Все обернулись к ней.

— Что? — переспросил Бутчер.

— Это не Хоумлендер, — повторила она по-японски, и Француз перевёл. — Это кто-то другой. В его теле. Я не знаю, кто. Но это не он. Хоумлендер никогда бы не обоссался. Хоумлендер никогда бы не просил бутылку. Хоумлендер никогда бы не назвал нас друзьями. Это... другой человек.

— И что? — Бутчер усмехнулся. — Что это меняет? Даже если это другой человек — он всё равно в теле Хоумлендера. И он всё равно опасен. И он всё равно... — он помолчал, — ...портит мне жизнь.

— Но если это другой человек, — продолжала Кимико, — то настоящего Хоумлендера где-то... нет. Или он в другом теле. И если мы найдём его... — она не договорила.

— Если мы найдём настоящего Хоумлендера, — медленно произнёс Бутчер, — и вернём его в своё тело... то у нас будет прежняя проблема. Но зато... зато мы хотя бы будем знать, с кем имеем дело.

— А этот? — спросил ММ, кивая на дыру в потолке. — Куда он денется?

— Вернётся в своё тело, — ответил Бутчер. — В какое-нибудь другое. Может, в этого... как его... Бородача. Из России. Который, судя по всему, и сидит внутри Хоумлендера.

— Ты думаешь, это русский?

— А кто ещё? — Бутчер пожал плечами. — Акцент. Привычки. Манера разговаривать. Он даже говорил что-то про Рязань. Это город в России. Значит, он оттуда. И значит, где-то в России сейчас Хоумлендер. В теле этого русского. И нам нужно его найти.

— Но как? — спросил Француз. — Россия — большая. А у нас нет ни связей, ни...

— Не сейчас, — перебил Бутчер. — Сейчас — убраться. Здесь воняет, как в выгребной яме. И я хочу... — он посмотрел на дыру в потолке, — ...я хочу заделать эту чёртову дыру. Чтобы ни один супергерой больше не влетал сюда без спроса.

— А если он вернётся? — спросил ММ.

— Он вернётся, — мрачно ответил Бутчер. — Он всегда возвращается. Как бумеранг. Как чума. Как кошмар. Поэтому... — он встал, — ...поэтому мы должны быть готовы. И в следующий раз... — он сжал кулаки, — ...в следующий раз мы не дадим ему просто так улететь.

Часть 3. Между тем...

А Бородач, тем временем, летел над городом.

В голове у него шумело. Спиртовая основа, выпитая на голодный желудок, сделала своё дело: его тошнило, качало, и весь мир выглядел как отражение в кривом зеркале.

— Х-х-хорошо... — бормотал он. — Х-х-хорошо... Только... э... как-то... э... мутит... И... э... потряхивает... Но... э... жить можно... Если не думать... о плохом...

Он пролетел над парком, едва не врезался в дерево, вильнул, задел крышу автобуса (пустого, к счастью), снёс вывеску какого-то магазина, извинился (никто не услышал), и продолжил путь.

— Куда я... э... лечу? — спросил он сам себя. — А... неважно... Куда-нибудь... Лишь бы... э... не в подвал... Там... э... там уже были... И теперь... э... наверное, злятся... Из-за... э... ну... из-за всего... Но они же... э... друзья... Они поймут... И простят... Обязательно... Потому что... э... потому что им больше нечего делать... Кроме как... э... понимать и прощать...

Он хихикнул.

— «П-п-понять и п-п-простить», — произнёс он. — Х-х-хорошая фраза... Очень... э... удобная... На все случаи жизни... Убил людей? Понять и простить... Обоссался? Понять и простить... Выпил чужую химию? Понять и простить... Идеально... Прямо... э... философия... Надо будет... э... выбить на кольце... Или на... э... на футболке... Сувенирной... Которую... э... не стирать...

Он захохотал. Громко, безумно, в пустом небе.

— Господи, — прошептал он, отсмеявшись. — Ну и жизнь... Ну и... э... судьба... Хоть бы... э... кто-нибудь... меня остановил... А то я... э... так и буду... летать... и всё портить... И мне даже... э... не стыдно уже... Потому что... э... стыд кончился... Вместе с... э... совестью... И... э... надеждой...

Он летел всё дальше, оставляя позади город, который он уже начал ненавидеть — и который, он знал, ненавидит его.

А внизу, на улицах, люди смотрели вверх, на небо, и шептали:

— Это он... Это Хоумлендер... Куда он летит... Что он ещё натворит...

И никто, ни один человек, не желал ему добра.

Потому что добро — это не для тех, кто несёт разрушение.

Даже если он не хочет.

Даже если он просто пьяный мужик из Рязани, который оказался не в том теле.

---

Глава 10

ГЛАВА 10. ЯДЕРНЫЙ АПОКАЛИПСИС, ИЛИ КАК БОРОДАЧ УНИЧТОЖИЛ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО

Часть 1. Решение

Это случилось на рассвете третьего дня после того, как Бородач покинул подвал Бутчера.

Он сидел на крыше заброшенного торгового центра где-то в Нью-Джерси, смотрел на восходящее солнце и думал. Думал так напряжённо, как только мог в своём состоянии. А состояние было... среднее. Не трезвый, но и не совсем пьяный. Так, на грани. В той самой серой зоне, где мысли уже не разбегаются, но ещё и не собираются в кучу.

— Всё, — сказал он сам себе. — Хватит. Надоело. Сил больше нет. Я не могу больше... э... летать туда-сюда. Прятаться. Пить всякую... э... химию. Мне нужно... э... домой.

Он поднял голову к небу.

— В Рязань, — произнёс он. — Хочу в Рязань. К своим. К Лёхе. К бабе Зине. Даже к Толику из «Ласточки». Ко всем. Там меня... э... хоть понимают. Там всё... э... простое. Знакомое. Родное. А тут... тут всё чужое. И все чужые. И я сам себе... э... чужой.

Он встал, отряхнул джинсы (те самые, бутчеровские, которые так и не вернул), поправил кепку, глубоко вдохнул.

— Полечу, — сказал он. — Прямо сейчас. Через океан. Через Европу. До самой Рязани. Я ж... э... я ж быстрый. Очень быстрый. За пару часов долетю. Или быстрее. Главное — направление не перепутать.

Он задумался.

— Восток, — сказал он. — Мне нужно на восток. Россия на востоке. Значит... — он посмотрел на солнце, — ...значит, туда. Где солнце встаёт. Ну... э... утром встаёт. А сейчас... э... сейчас оно уже встало. Значит... — он запутался, — ...а, неважно. Разберусь по дороге.

Он присел, оттолкнулся и взлетел.

Часть 2. Разгон

Первые минуты полёта были спокойными. Бородач летел на высоте пары километров, над пригородами, над лесами, над полями. Внизу просыпалась Америка: фермеры выгоняли трактора, дальнобойщики останавливались у придорожных кафе, дети шли в школу. Обычное утро обычной страны.

— Х-х-хорошо, — бормотал Бородач, набирая скорость. — Тихо. Мирно. Красиво даже. Птички поют... Ну, не слышу, но... э... наверное, поют. А я лечу. Домой. В Рязань. К Иришке... Ну, не к Иришке, но... э... рядом с ней. В один город. Уже... э... хорошо.

Он ускорился. Облака мелькали внизу, как клочья ваты. Горизонт приближался и отдалялся. Где-то справа блеснул океан — огромный, синий, бескрайний.

— Восток, — напомнил он себе. — Мне на восток. Через океан. Потом — Европа. Потом — Россия. Потом — Рязань. Всё просто. Как... э... как дважды два.

Он поднажал. Скорость росла. Ветер превратился в сплошную стену звука. Позади — преодолённый звуковой барьер. Потом ещё один. И ещё.

— Ох, — выдохнул он. — Быстро... Очень... э... быстро... Но... э... терпимо. Тело... э... выдерживает. Оно ж... э... супергеройское. Ему... э... всё нипочём.

Он летел всё быстрее. Океан внизу слился в сплошную серо-синюю полосу. Континенты — в размытые пятна. Где-то позади осталась Америка, впереди замаячила Европа.

И тут начались странности.

Часть 3. РЛС

Где-то в глубине Пентагона, в командном центре NORAD, на гигантском экране, занимающем целую стену, замигала красная точка.

— Сэр, — оператор повернулся к начальнику смены, — у нас неопознанный объект. Движется на восток. Скорость... — он запнулся, — ...скорость невероятная.

— Что за объект? — начальник смены подошёл ближе.

— Не знаю, сэр. Он маленький. Но скорость... — оператор показал на цифры, — ...двадцать махов. Тридцать. Сорок. Он ускоряется.

— Сорок махов? — начальник побледнел. — Это невозможно. Ничто не летает на сорока махах. Кроме... — он осёкся.

— Кроме межконтинентальной баллистической ракеты, — закончил оператор.

В командном центре воцарилась тишина.

— Траектория? — отрывисто спросил начальник.

— Пока не ясно, сэр. Он вышел со стороны восточного побережья и движется... — оператор застучал по клавиатуре, — ...движется в сторону Европы. Возможно — дальше. Возможно — в сторону России.

— Россия, — прошептал начальник. — Ракета, летящая в сторону России, с территории США... Это... это...

— Сэр, — подал голос другой оператор, — российские системы раннего предупреждения уже зафиксировали объект. Они... они передали запрос по закрытому каналу. Они спрашивают, что это.

— Господи, — начальник смены сглотнул. — Соедините меня с Белым домом. Немедленно.

Часть 4. Москва

В то же самое время, в глубине российского командного центра, происходило то же самое.

— Товарищ генерал, — молодой оператор вскочил со своего места, — обнаружен объект. Со стороны США. Скорость — сорок махов. Возможно — пятьдесят. И... — он побледнел, — ...и он ускоряется.

— Ракета? — генерал подошёл к экрану.

— Не знаю, товарищ генерал. Но похоже. Очень похоже. Американцы... они молчат. Не отвечают на запросы. И объект... — оператор показал на красную точку, — ...объект движется прямо на нас.

— Прямо на нас, — повторил генерал. — С территории США. На скорости пятьдесят махов. Без предупреждения. Без объяснений. И они молчат.

— Так точно, товарищ генерал.

Генерал закрыл глаза. Потом открыл. Потом медленно, очень медленно, произнёс:

— Поднять стратегические силы по тревоге. Код «Красный». Повторяю: код «Красный».

— Но, товарищ генерал... — начал оператор.

— ВЫПОЛНЯТЬ! — рявкнул генерал. — Если это первый удар, у нас есть минуты! Минуты, понимаешь?! Мы должны успеть!

— Есть, — оператор дрожащей рукой потянулся к телефону.

Часть 5. Вашингтон

Президент США смотрел на экран.

— Что это? — спросил он.

— Мы не знаем, господин президент, — ответил генерал. — Объект движется от нашего побережья в сторону России. На скорости, превышающей все известные ракеты. Русские думают, что это мы запустили. Они... они на грани.

— На грани? — президент побледнел. — На грани чего?

— Ответного удара, сэр.

— Боже мой, — президент опустился в кресло. — Мы должны... мы должны остановить их. Объяснить. Сказать, что это не мы. Что это... — он осёкся.

— Сэр, — генерал посмотрел ему в глаза, — мы пытаемся. Но связь... она отказывает. Кто-то глушит каналы. Или... — он запнулся, — ...или уже поздно.

— Что значит — поздно?

— Сэр, — генерал тяжело вздохнул, — российские системы уже зафиксировали пуски. По нашим данным, они запустили... — он посмотрел на бумагу в руке, — ...они запустили всё.

Президент смотрел на него. Не моргая.

— Всё? — переспросил он.

— Всё, — подтвердил генерал. — Весь арсенал. Тысячи боеголовок. Они уже в воздухе.

В комнате повисла тишина.

— Тогда... — президент медленно поднялся. — Тогда у нас нет выбора.

— Сэр?

— Запускайте наши, — сказал президент. — Все. Немедленно.

— Но сэр...

— ЭТО ПРИКАЗ! — заорал президент. — Если они уничтожат нас, мы уничтожим их! Запускайте всё!

Часть 6. Апокалипсис

Бородач ничего не знал.

Он летел над Атлантикой, набирая скорость, и в голове у него крутилась одна мысль: «Рязань. Иришка. Пиво. Лёха. Баба Зина. Подъезд. Лавочка. Дом».

Он не видел, как позади, на другом конце мира, взмыли в небо первые ракеты. Не видел, как они разделились на боеголовки, как рассыпались веером по траекториям, как понеслись через океаны и континенты навстречу друг другу.

Он только летел. Быстро. Очень быстро. Так быстро, что его собственное отражение не поспевало за ним.

А потом — где-то над Европой — небо взорвалось.

Первая вспышка была такой яркой, что Бородач на секунду ослеп. Он замер в воздухе, зажмурился, потряс головой.

— Это чё... — начал он. — Это чё такое...

Вторая вспышка. Третья. Четвёртая. Они расцветали внизу, на земле, как чудовищные огненные цветы. Грибы поднимались к небу — огромные, серые, клубящиеся.

— Господи... — прошептал Бородач. — Господи... что... что происходит...

Он огляделся. Внизу — огонь. Везде. Города горели, как спичечные коробки. Леса превращались в пепел. Океаны кипели.

— ВОЙНА! — заорал он. — ЭТО ВОЙНА! ОНИ... ОНИ ВОЮЮТ! АМЕРИКА И РОССИЯ! ИЗ-ЗА МЕНЯ?! ИЗ-ЗА МОЕГО ПОЛЁТА?!

Он не понимал. Не мог понять. Его разум, затуманенный алкоголем и усталостью, отказывался принимать реальность. А реальность была такова: ядерный апокалипсис. Полный. Окончательный. Необратимый.

— НАДО... НАДО ОСТАНОВИТЬ! — заорал Бородач. — Я ДОЛЖЕН ОСТАНОВИТЬ! ЭТО ЖЕ... ЭТО ЖЕ ЛЮДИ! ТАМ ЛЮДИ! МИЛЛИОНЫ! МИЛЛИАРДЫ! Я ДОЛЖЕН...

Но остановить было невозможно.

Ракеты летели со всех сторон. Тысячи. Десятки тысяч. Они вспарывали небо, как раскалённые иглы, и там, где они падали, не оставалось ничего. Только огонь. Только пепел. Только смерть.

— НЕТ! — кричал Бородач, бросаясь вниз, к земле, к городам, к людям. — НЕТ! НЕТ! НЕТ!

Но всё было напрасно.

Он влетел в облако ядерного взрыва. Жар был невыносимый. Радиация — смертельная. Но его тело — неуязвимое, супергеройское, бессмертное, — выдержало. Только костюм сгорел, и кепка испарилась, и волосы обгорели, и кожа покрылась волдырями, которые тут же затянулись.

— Я ЖИВОЙ... — прошептал он. — Я ЖИВОЙ... А ОНИ... ОНИ...

Он летел сквозь огонь, сквозь дым, сквозь радиоактивные осадки. Под ним — мёртвая земля. Вокруг — мёртвое небо. И не было никого. Никогда больше не будет.

— Я ВСЁ УНИЧТОЖИЛ, — прошептал он. — Я УНИЧТОЖИЛ ВСЁ... ВСЮ ПЛАНЕТУ... ВСЕХ ЛЮДЕЙ... ИЗ-ЗА МЕНЯ... ИЗ-ЗА МОЕГО ДУРАЦКОГО ПОЛЁТА... ИЗ-ЗА ТОГО, ЧТО Я РЕШИЛ ПОЛЕТЕТЬ В РЯЗАНЬ...

Он опустился на землю. Вернее, на то, что от неё осталось. Чёрная, выжженная, мёртвая пустошь. Вокруг — остовы зданий, обугленные деревья, оплавленные машины. И тишина. Абсолютная, звенящая, невыносимая тишина.

— Г-г-господи, — прошептал он. — Г-г-господи, что я наделал... Что я... э... наделал...

Он упал на колени. Слёзы текли по его обожжённому, но уже заживающему лицу.

— Простите меня... — шептал он. — Простите... Я не хотел... Я только... я только хотел домой... В Рязань... К Иришке... К своим... А получилось... получилось вот это... Конец света... Из-за меня... Всё из-за меня...

Он закрыл лицо руками.

А над ним, в сером небе, плыли облака ядерного пепла. И не было никого, кто мог бы его услышать. Никого, кто мог бы его простить. Никого, кто мог бы сказать: «Понять и простить».

Только он. Один. Навсегда.

Часть 7. Одиночество

Прошло несколько дней.

Бородач ходил по мёртвой земле. Искал выживших. Искал хоть кого-нибудь. Хоть одно живое существо.

Никого.

Города лежали в руинах. Леса стояли чёрными скелетами. Реки текли мутной, отравленной водой. Даже крысы и тараканы — и те исчезли.

Только он. Один. В целом мире.

— Эй! — кричал он, бредя по пустым улицам. — Э-э-эй! Есть кто живой? Ау! Отзовитесь! Это я! Хоумлендер! То есть... э... Бородач! Александр Родионович! Из Рязани! Если кто слышит — отзовитесь! Я... э... я не кусаюсь! Я... э... я хороший! Наверное!

Ответа не было.

Только ветер гулял между развалин, поднимая клубы пепла.

— Ну и ладно, — говорил он, садясь на обломок стены. — Ну и... э... ладно. Поживём одни. Точнее, один. Точнее... э... я один. А что? Нормально. Мне не привыкать. Я и в Рязани часто один был. Ну... э... почти. Там хоть соседи были. И Лёха. И... э... Иришка. А тут... тут никого. Совсем.

Он замолчал. Долго смотрел на горизонт.

— А может, — сказал он вдруг, — может, кто-то выжил? В бункере? Или в подвале? Как Бутчер? Он же... э... он же в подвале жил. Может, и сейчас там? С ММ, с Французом, с Кимико... Может, они... э... выжили? Надо проверить. Надо слетать. Вдруг они там... э... злятся на меня ещё больше. Но... э... но хотя бы живые. И тогда... — он встал, — ...тогда я извинюсь. По-настоящему. И они... э... они поймут. И простят. Обязательно. Потому что... э... потому что им больше нечего делать. Кроме как... э... понимать и прощать.

Он взлетел.

Полёт был... другим. Небо — серое, тяжёлое, полное пепла. Ветер — радиоактивный, жгучий. Но он летел. Потому что больше ничего не оставалось.

— Бутчер, — бормотал он. — Бутчер, дружище... Ты только не умирай... Я лечу... Я уже... э... почти...

Но когда он добрался до места, где был Нью-Йорк, он не нашёл ничего.

Город лежал в руинах. Небоскрёбы превратились в груды камня и стекла. Мосты рухнули в воду. Башня Vought — та самая, огромная, гордая, неприступная, — лежала на боку, как поваленный великан, и от неё поднимался дым.

— Нет, — прошептал Бородач. — Нет... Нет... Нет...

Он опустился на землю. Пошёл по улицам, которые когда-то были полны жизни. Теперь тут было тихо. Только ветер. Только пепел. Только смерть.

— Бутчер, — позвал он. — ММ! Француз! Кимико! Хьюи! Старлайт! Мэдлин! Кто-нибудь! Ау!

Тишина.

— Ребята, — его голос дрогнул. — Ребята, ну вы чё... Я же... я же пришёл... Я же... э... извиниться хотел... А вы... вы чё, все того... э... исчезли? Ну... э... не все же... Должен же кто-то... э... выжить... Вы ж... э... живучие... Особенно Бутчер... Он же... э... он же как таракан... Ну, то есть... э... в хорошем смысле... Наверное...

Он сел на обломок того, что когда-то было баром «У Томми». Точнее, на то, что от него осталось. И заплакал.

— Я один, — прошептал он. — Совсем один. В целом мире. И это... э... это из-за меня. Всё из-за меня. Я... э... я хуже всех. Хуже Хоумлендера. Хуже любого злодея. Я... э... я уничтожил всё. Вообще всё. И даже... э... даже извиниться не перед кем.

Он сидел и плакал. А вокруг простирался мёртвый мир — результат его пьяного решения полететь в Рязань.

Часть 8. Вечность

Прошли годы. Может, десятилетия. Бородач не считал.

Он жил среди руин. Пил дождевую воду (она была радиоактивная, но ему было всё равно — тело не болело). Ел то, что находил в разрушенных магазинах (консервы, в основном — они хранились вечно). Иногда находил бутылки. Пил. Плакал. Снова пил. Снова плакал.

Он обошёл всю Америку. Потом — Европу. Потом — Азию. Везде одно и то же: руины, пепел, пустота.

Он дошёл до России. До Москвы. Увидел Кремль — вернее, то, что от него осталось. Пошёл дальше. В сторону Рязани.

— Рязань, — шептал он. — Рязань... Я почти дошёл... Почти долетел... В этот раз... э... без ядерных ракет...

Рязани не было.

Вообще.

Просто пустое место. Чёрная земля. Обгоревшие остовы домов. Ничего.

— Иришка, — прошептал он. — Лёха... Баба Зина... Толик из «Ласточки»... Клуб «Малибу»... Всё... всё исчезло... Ничего нет... Только я... Один...

Он сел на землю, обхватил колени руками.

— Г-г-господи, — прошептал он. — Если ты где-то есть... если ты меня слышишь... прости меня... Прости за всё... Я не хотел... Я правда не хотел... Я просто... я просто дурак... Пьяный дурак из Рязани... Который влез не в своё дело... И теперь... теперь я один... Навсегда... И даже умереть не могу... Потому что... э... потому что это чёртово тело... оно вечное... Как проклятие... Как... э... как я сам...

Он закрыл глаза.

И впервые за долгое время — за годы, за десятилетия, за вечность — улыбнулся.

— А знаете, — сказал он в пустоту, — есть в этом что-то... э... справедливое. Я хотел быть богом. Ну, или как бог. Всемогущим. Бессмертным. И вот... э... я бог. Мёртвого мира. Бессмертный. Всемогущий. И совершенно... э... совершенно одинокий.

Он рассмеялся. Хрипло, безумно, в пустоте.

— П-п-понять и п-п-простить, — сказал он. — Вот и всё, что осталось. Понять. И простить. Самого себя. Хотя... э... хотя это самое сложное.

Он лёг на спину, раскинул руки, уставился в серое небо.

— Иришка, — прошептал он. — Если ты меня слышишь... где-то там... в другой жизни... знай: я тебя любил. По-настоящему. Как умел. Плохо, но... э... по-настоящему. И я... э... я жалею. Обо всём. О каждом дне. О каждой бутылке. О каждом... э... каждом полёте.

Он закрыл глаза.

— Понять и простить, — повторил он. — Понять и... простить...

И мир — мёртвый, пустой, бесконечный — накрыл его своим безмолвием.

Он лежал так вечность. И будет лежать ещё дольше.

Потому что он — последний человек на Земле.

И он — бессмертен.

И он — один.

Навсегда.

---

Глава 11

ЭПИЛОГ. ОБРАТНЫЙ СДВИГ, ИЛИ ВОЗВРАЩЕНИЕ БЛУДНЫХ ТЕЛ

Часть 1. Успех Хоумлендера в Рязани

Пока Бородач уничтожал человечество, Хоумлендер — запертый в теле Александра Родионовича — строил империю.

Первые дни в Рязани были для него адом. Настоящим, неподдельным, унизительным адом. Он ненавидел это тело: слабое, больное, вечно дрожащее от похмелья. Ненавидел эту квартиру: вонючую, тесную, заваленную бутылками. Ненавидел этот город: серый, убогий, безнадёжный.

Но Хоумлендер был не просто супергероем. Он был продуктом Vought. Идеальной машиной для выживания. И его главным оружием всегда была не суперсила, а умение манипулировать людьми.

Он начал с малого.

Прекратил пить. Полностью. Жёстко. Через неделю ломки, через две недели депрессии, через месяц — ясность ума. Тело Бородача, измученное годами алкоголизма, постепенно оживало. Печень работала на пределе, но работала. Мозг, освобождённый от постоянной интоксикации, начал соображать.

Потом он занялся внешностью. Обрезал бороду — аккуратно, по-деловому. Купил нормальную одежду. Научился следить за собой. Люди начали оборачиваться: «Бородач-то как изменился! Прямо другой человек!»

Потом — работа. Он устроился охранником в тот же «Малибу». Не потому, что не мог найти лучше — мог. А потому, что это было идеальное место для старта. Клуб — это связи. Клуб — это деньги. Клуб — это информация.

За три месяца он стал начальником охраны. Ещё через три — управляющим. Он ввёл новые стандарты, наладил дисциплину, выгнал половину персонала и нанял нормальных людей. Клуб начал приносить прибыль. Алла Викторовна, прежняя директорша, смотрела на него с изумлением и благодарностью: «Бородач, ты ли это?»

Он не отвечал. Просто делал своё дело.

Через год он выкупил клуб. Через два — открыл сеть. Через три — вошёл в городскую элиту. Рязанские бизнесмены, чиновники, депутаты — все хотели иметь дело с Александром Родионовичем. Он был умён. Он был хладнокровен. Он был... другим.

Иришка — та самая, из-за которой Бородач сходил с ума, — вернулась сама. Не потому, что полюбила. А потому, что почуяла: этот человек теперь — сила. И Хоумлендер, глядя на неё, испытывал только холодное удовлетворение. Не страсть. Не любовь. Просто удовлетворение от того, что всё встало на свои места.

Лёха Свищ, который когда-то требовал с него долг, теперь работал у него водителем. Толик из «Ласточки» — сидел в тюрьме за вымогательство. Баба Зина, соседка, получила от него новую квартиру. Потому что Хоумлендер всегда платил по счетам. Всегда. Даже тем, кто этого не заслуживал.

Через пять лет Александр Родионович Бородач был одним из самых богатых и влиятельных людей Рязани. О нём писали газеты. Его уважали. Его боялись.

И никто — никто! — не знал, что внутри этого преуспевающего, хладнокровного, расчётливого человека живёт сознание супергероя из другой вселенной.

А потом случился сдвиг.

Часть 2. Обратный переход

Это произошло ночью.

Хоумлендер — теперь уже просто Александр Родионович — спал в своей роскошной квартире в центре Рязани. Рядом лежала женщина (какая-то модель из Москвы, он даже не помнил её имени). За окном шёл дождь. Всё было тихо, мирно, обычно.

А потом...

...потом мир схлопнулся.

Он почувствовал резкий рывок — как будто его выдернули из одного сосуда и перелили в другой. Боль. Вспышка. Темнота.

И — пробуждение.

Он открыл глаза.

И увидел серое небо.

Он лежал на спине, раскинув руки, на чём-то твёрдом. Земля. Выжженная, чёрная, мёртвая земля. Вокруг — руины. Пустота. Тишина.

— Что... — прохрипел он.

Голос. Его голос. Глубокий, идеальный, уверенный. Голос Хоумлендера.

Он поднял руку. Посмотрел. Его рука. Сильная, совершенная, неуязвимая. Он провёл ладонью по лицу — гладкая кожа, никакой бороды, идеальные черты.

— Я... — он сел. — Я вернулся...

Он огляделся.

Мир был мёртв.

Всё вокруг — пепел, руины, запустение. Небо серое от радиоактивной пыли. Ветер холодный, колючий. И ни души. Ни одной живой души на сотни, тысячи, миллионы километров.

— Что... — прошептал он. — Что здесь... что здесь произошло...

Он встал. Ноги слушались идеально. Сила бурлила в каждой клетке. Он чувствовал себя... богом. Снова. Впервые за пять лет — по-настоящему богом.

Но мир вокруг был мёртв.

— Эй! — крикнул он. — Есть кто-нибудь?!

Тишина.

— Я Хоумлендер! — крикнул он громче. — Я вернулся! Вы слышите?!

Тишина.

Он взлетел. Быстро, легко, без всяких усилий. Поднялся над руинами. Огляделся.

Город — огромный, мёртвый, безжизненный. Он узнал очертания. Это был Нью-Йорк. Вернее, то, что от него осталось.

— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет...

Он полетел быстрее. Над океаном — мёртвым, серым, пустым. Над Европой — выжженной, безлюдной. Над Азией — уничтоженной.

— НЕТ! — заорал он. — НЕТ! НЕТ! НЕТ!

Он летел всё быстрее и быстрее, но везде было одно и то же: смерть. Пустота. Конец.

— Это сделал он, — прошептал он. — Этот... этот пьяный ублюдок... Этот Бородач... В моём теле... Он уничтожил... ВСЁ... ВЕСЬ МИР...

Он опустился на землю. Где-то посреди пустыни, которая раньше была Сибирью.

— Пять лет, — сказал он. — Пять лет я жил в его теле. Пять лет я строил его жизнь. Пять лет я был... — он замолчал.

А что он делал в Рязани? Строил. Развивал. Поднимал. А в это время его собственное тело, управляемое пьяным русским, уничтожило планету.

— Ирония, — прошептал он. — Грёбаная ирония.

Он рассмеялся. Хрипло, безумно, в пустоте.

— Я стал человеком! — кричал он в небо. — Я научился жить без силы! Я научился работать! Я научился... я научился быть никем! А он — он, ничтожество, — он уничтожил всё! Всё, что я мог бы... всё, что я хотел бы...

Он упал на колени.

— Боже, — прошептал он. — Если ты есть... за что... за что мне это...

Ответа не было.

Только ветер. Только пепел. Только пустота.

Хоумлендер поднял голову. Посмотрел в серое небо.

— Ну что ж, — сказал он. — Похоже, я получил то, что заслужил. Мир, где я — единственный бог. И никого, кто мог бы мне поклоняться.

Он рассмеялся снова. И этот смех — безумный, надрывный, отчаянный — раскатился над мёртвой землёй, как погребальный колокол.

Часть 3. Бородач возвращается в своё тело

А в Рязани — в той самой Рязани, которая, оказывается, была совсем не той Рязанью, а какой-то другой версией реальности, — в роскошной квартире в центре города проснулся другой человек.

Он открыл глаза.

И увидел потолок. Белый, ровный, с дорогой люстрой.

— Ох, — простонал он. — Ох, г-г-господи... Голова... Голова раскалывается... И... э... сушняк... Какой же... э... сушняк...

Он сел. Огляделся.

Комната была... незнакомой. Большой, светлой, дорогой. Кровать — огромная, с шёлковым бельём. Рядом, на второй половине, — женщина. Молодая, красивая, с растрёпанными волосами. Она спала, не подозревая о его пробуждении.

— Это чё за... — прошептал он. — Это чё... где я...

Он посмотрел на свои руки. Широкие, крепкие, с короткими пальцами. На запястье — дорогие часы. На пальце — массивный перстень.

— Мои руки, — сказал он. — Это... э... мои руки! Мои! Я... я в своём теле! Я вернулся!

Он вскочил с кровати, подбежал к зеркалу.

Из зеркала на него смотрел... он. Александр Родионович Бородач. Постаревший, но ухоженный. Борода — аккуратная, подстриженная, с проседью. Лицо — гладкое, холёное, не такое опухшее, как раньше. Одежда — дорогая, стильная. На шее — золотая цепь.

— Ох, г-г-господи, — прошептал он. — Это ж... это ж я... Но какой-то... э... другой. Дорогой. Богатый. Как... э... как депутат.

Женщина на кровати пошевелилась.

— Саш? — пробормотала она. — Ты чего вскочил? Иди сюда...

— Э... — Бородач обернулся. — Я... э... я сейчас. Мне надо... э... осмотреться. Я... э... я на секунду.

— Куда? — женщина села, потянулась. — У тебя же сегодня совещание в десять. И завтрак с мэром. И ещё эта... как её... Иришка звонила. Сказала, что хочет встретиться. Ты ей опять не перезвонил.

— Иришка? — Бородач вздрогнул. — Иришка Скоробейникова? Из «Малибу»?

— Ну да, — женщина нахмурилась. — Ты чего, забыл? Она твоя... ну, ты понял. Ты же с ней... вроде как... — она замолчала, — ...в отношениях. Или уже нет? Я запуталась в твоих бабах, Саш.

Бородач смотрел на неё, не зная, что сказать.

— Так, — произнёс он наконец. — Мне нужно... э... срочно. Куда-то. По делам. Очень важным. Государственной... э... важности. Я... э... я скоро.

Он схватил со спинки стула какую-то дорогую куртку, натянул туфли, стоявшие у кровати, и выскочил из спальни.

За дверью оказался коридор. Огромный, светлый, с картинами на стенах. Бородач пробежал по нему, распахнул первую попавшуюся дверь — ванная. Закрыл. Вторая — кабинет. Третья — кухня.

На кухне он остановился. Открыл холодильник.

— Так, — сказал он. — Мне нужно... э... выпить. Срочно. И поесть. И... э... понять, что происходит.

В холодильнике была еда. Дорогая, красивая, разложенная по контейнерам. И — о чудо! — бутылка коньяка. Французского, судя по этикетке.

— О, — Бородач схватил её. — Вот это... э... то, что надо.

Он открутил крышку, сделал большой глоток прямо из горла.

— Х-х-хорошо, — выдохнул он. — Х-х-хорошо... Жизнь налаживается...

Он сел на стул, поставил бутылку на стол, огляделся.

— Значит, так, — сказал он сам себе. — Я вернулся. В своё тело. Но... э... что-то изменилось. Я... э... богатый? У меня... э... женщина? И Иришка... э... со мной? Или почти со мной? И... э... что-то ещё...

Он сделал ещё глоток.

— Хоумлендер, — прошептал он. — Это он. Он был в моём теле. Пять лет. И он... э... построил всё это. Карьеру. Деньги. Связи. А я... я в это время... — он замер.

Что он делал в это время? Он был в теле Хоумлендера. В Нью-Йорке. И он... он уничтожил мир. Ядерный апокалипсис. Всё.

— Ой, — сказал он. — Ой-ой-ой...

Он вспомнил всё. Ракеты. Взрывы. Огонь. Пепел. Пустота. Одиночество. Вечность.

— Я уничтожил его мир, — прошептал он. — А он... он построил мой. Вот это... э... поворот.

Он рассмеялся. Нервно, истерично, с надрывом.

— Ну, — сказал он, отсмеявшись, — по крайней мере, я вернулся. И теперь... э... у меня есть деньги. И женщина. И Иришка. И... э... коньяк. А что ещё нужно для счастья?

Он сделал ещё глоток.

— Надо будет... э... сходить в «Малибу», — решил он. — Посмотреть, как там. И Лёху найти. И бабу Зину. И... э... Иришку. Обязательно Иришку. Она же... э... она же меня ждёт. Ну, или не ждёт. Но... э... теперь-то я богатый. Может, хоть теперь... э... посмотрит по-другому.

Он встал, выглянул в окно.

Рязань. Его родная Рязань. Утренняя, живая, настоящая.

— Я дома, — прошептал он. — Г-г-господи, я дома... Я всё-таки дома...

Слёзы текли по его щекам. Слёзы радости. Слёзы облегчения. Слёзы ужаса от осознания того, что он натворил в другом мире.

— П-п-понять и п-п-простить, — сказал он. — П-п-понять и п-п-простить... Я... э... я всё исправлю. Начну новую жизнь. Трезвую. Ну... э... почти трезвую. Чуть-чуть... э... для настроения. И буду... э... хорошим. Богатым. Успешным. Таким, каким меня... э... сделал Хоумлендер.

Он допил коньяк.

— А пока... — он потянулся за второй бутылкой, — ...а пока надо... э... отметить возвращение. Со всем размахом. По-бородачски!

И он засмеялся. Громко, радостно, как будто не было ни ядерного апокалипсиса, ни мёртвого мира, ни вечного одиночества.

Как будто всё было хорошо.

Как будто всё только начиналось.

Часть 4. Финал

Хоумлендер стоял на руинах Нью-Йорка и смотрел на мёртвое небо.

Бородач сидел на кухне своей роскошной квартиры в Рязани и пил коньяк.

Один — бог мёртвого мира.

Другой — пьяный король живого города.

Между ними — пропасть. Океан. Реальность, которую они разрушили и построили.

И никто из них не знал, что будет дальше.

Но оба — каждый по-своему — были свободны.

И оба — каждый по-своему — были прокляты.

А где-то между мирами, в щели между реальностями, гулял ветер. Тёплый, рязанский, пахнущий пивом и осенними листьями. И он шептал одни и те же слова:

— Понять и простить. Понять и простить. Понять и...

простить.

ЭПИЛОГ 2. ВОЗВРАЩЕНИЕ ВСЁ НА КРУГИ СВОЯ, ИЛИ ПОНЯТЬ И ПРОСТИТЬ

Часть 1. Хоумлендер и пустота

Прошёл год.

Хоумлендер облетел планету триста сорок семь раз.

Он знал каждый кратер, каждую груду обломков, каждый выжженный остов того, что когда-то было городом. Он помнил названия улиц, которых больше не существовало. Помнил лица людей, которых больше не было. Помнил всё. И от этого сходил с ума.

Он пытался занять себя. Строил башни из обломков небоскрёбов. Расставлял ржавые машины в идеальные геометрические фигуры. Расчищал русла рек от радиоактивного ила. Создавал гигантские надписи на земле, видимые только с орбиты: «Я ЗДЕСЬ», «ПРОСТИТЕ», «ХОУМЛЕНДЕР БЫЛ ТУТ».

Никто не отвечал.

Потому что отвечать было некому.

Он пытался разговаривать с самим собой. Сначала тихо, потом громко, потом криком. Он придумывал себе собеседников — Мэдлин, Бутчера, Старлайт, даже Глубинного. Вёл с ними долгие, обстоятельные диалоги. Спорил. Доказывал. Иногда даже смеялся.

Но смех в пустом мире звучал как-то... неправильно. Как будто сам воздух сопротивлялся этому звуку. Как будто мёртвая земля не хотела, чтобы на ней кто-то смеялся.

Он возненавидел реальность.

Всей душой. Всем своим существом. Каждой клеткой своего неуязвимого, бессмертного, идеального тела.

— Ты пустая! — кричал он в небо. — Ты мёртвая! Ты бессмысленная! Ты... ты просто набор атомов, разбросанных по пустоте! Без жизни! Без цели! Без всего!

Реальность не отвечала.

Он сжигал леса (вернее, то, что от них осталось) лазерным зрением. Он крушил горы кулаками. Он врезался в землю на полной скорости, оставляя километровые кратеры. Он пытался хоть как-то, хоть чем-то вызвать реакцию — любую, даже негативную.

Реальность молчала.

— Я СДЕЛАЛ ЭТО! — орал он. — Я УНИЧТОЖИЛ ВСЁ! Я ДОЛЖЕН БЫТЬ НАКАЗАН! НУ ЖЕ! НАКАЖИ МЕНЯ! УДАРЬ МЕНЯ! ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ!

Тишина.

Только ветер. Только пепел. Только бесконечное, невыносимое ничто.

Он опустился на колени посреди пустыни, которая когда-то была Центральным парком Нью-Йорка.

— Почему... — прошептал он. — Почему я не могу умереть... Почему я не могу просто... перестать... существовать...

Он прижал ладони к земле. Зачерпнул горсть пыли. Посмотрел, как она утекает сквозь пальцы.

— Это всё, что осталось, — сказал он. — Пыль. И я. Пыль и я. Навсегда. Вместе.

Он закрыл глаза.

— Знаешь, что самое смешное? — спросил он у пустоты. — Я всегда хотел быть богом. Единственным. Всемогущим. Чтобы никто не стоял у меня на пути. Чтобы все смотрели на меня и трепетали. И вот... — он развёл руками, — ...я стал богом. Единственным. Всемогущим. Но смотреть на меня некому. Трепетать — некому. Даже ненавидеть — некому.

Он открыл глаза. Посмотрел в серое, равнодушное небо.

— Я ненавижу эту реальность, — сказал он. — Всей душой. Всем сердцем. Всем, что у меня осталось. Но она... — он усмехнулся, — ...она даже не знает, что я её ненавижу. Потому что ей всё равно. Потому что она — просто реальность. Мёртвая. Пустая. Бесконечная.

Он встал. Отряхнул колени. Поправил остатки костюма (который давно превратился в лохмотья, но он не мог заставить себя снять его — это было единственное, что связывало его с прошлым).

— Ну что ж, — сказал он. — Раз реальность не отвечает... я сам стану реальностью. Единственной. Настоящей. И пусть весь этот мёртвый мир... — он сжал кулаки, — ...пусть он станет моим троном. Навсегда.

И он взлетел. В небо. В пустоту. В бесконечность.

А внизу, на мёртвой земле, остались только его следы. И надпись, выжженная лазером на обгоревшем асфальте:

«ЗДЕСЬ БЫЛ БОГ. И ОН ОДИНОК».

Часть 2. Падение Бородача

А в Рязани — живой, шумной, настоящей Рязани — Александр Родионович Бородач стремительно катился вниз.

Всё началось с коньяка. Точнее, с той самой бутылки, которую он выпил в первое утро после возвращения. Потом была вторая. Потом третья. Потом он поехал в «Малибу» — посмотреть, как там дела, — и остался там на трое суток.

Империя, построенная Хоумлендером, начала разваливаться.

Сначала ушли партнёры. Они звонили, приезжали, назначали встречи — но Бородач либо не брал трубку, либо отменял всё в последний момент, либо приходил на переговоры пьяным и нёс какую-то чушь про «понять и простить» и «обстоятельства так сложились».

Потом ушла охрана. Начальник службы безопасности — суровый бывший военный, которого Хоумлендер нанял три года назад, — долго терпел. Но когда Бородач явился в офис с бутылкой «Жигулёвского» и попытался танцевать на столе, он молча положил заявление на стол и вышел.

Потом ушли клиенты. Сеть клубов — та самая, которую Хоумлендер выстраивал годами, — начала терять деньги. Бородач не вникал в отчёты, не подписывал документы, не платил налоги. Он только пил, скандалил и требовал, чтобы ему «налили ещё».

Потом ушла та женщина. Модель из Москвы. Она долго ждала, что он «образумится». Но когда он однажды ночью обоссал ей диван (прямо в её съёмной квартире, куда она его пригласила для серьёзного разговора), она собрала вещи и уехала обратно в Москву, хлопнув дверью.

Осталась только Иришка.

Она приходила. Иногда. Когда ей было скучно или когда нужны были деньги. Она сидела с ним в его роскошной квартире, пила его коньяк, смеялась над его пьяными признаниями. А потом уходила — к кому-то другому, кто был трезвее, богаче и надёжнее.

— Саш, — говорила она, глядя на него с жалостью и лёгким отвращением, — ты же был такой... такой классный. Пару лет назад. Я реально на тебя запала. Думала, ты изменился. А ты... — она качала головой, — ...ты опять тот же. Пьяный, дурной, безнадёжный. Как был в «Малибу», так и остался.

— Иришка, — отвечал он заплетающимся языком, — я же... я же для тебя... я всё для тебя... Я... э... я могу... э... всё могу... Только скажи... Я... э... я звёзды достану...

— Звёзды, — она усмехалась. — Какие звёзды, Саш? Ты даже до холодильника дойти не можешь, не споткнувшись. Какие, блин, звёзды?

— Ну... — он виновато опускал голову, — ...звёзды — это... э... сложно. Но я... э... я могу... хотя бы... э... звезду на ёлку. Достать. С антресолей. Если подставить табуретку...

Иришка вздыхала, допивала коньяк и уходила.

А он оставался. Один. В пустой, гулкой квартире, которая с каждым днём становилась всё более пустой.

Через полгода деньги кончились.

Бородач не понял, как это произошло. Просто однажды он подошёл к банкомату, вставил карточку — и увидел на экране ноль. Потом ещё ноль. И ещё. И ещё.

— Это чё... — пробормотал он. — Это чё за... э... нули? Где деньги? Где... э... мои миллионы?

Он позвонил в банк. Ему объяснили: счета заблокированы за неуплату кредитов. Имущество арестовано. Клубы проданы за долги. Квартира — заложена.

— Но... — он смотрел на телефон, не понимая, — ...но как же... Я же... э... богатый... Мне ж... э... Хоумлендер... то есть... э... я сам... всё это... э... построил... А теперь... э... нули?

Ему предложили приехать в офис банка и разобраться. Он поехал — пьяный, небритый, в мятой рубашке. В банке на него смотрели с сочувствием и лёгкой брезгливостью. Дали какие-то бумаги, которые он не читал, и велели подписать. Он подписал.

Через неделю его выселили из квартиры.

Через две — забрали машину.

Через месяц — он снова стоял на пороге съёмной комнаты на окраине Рязани, с чемоданом, в котором лежали три бутылки коньяка, мятая рубашка и фотография Иришки, вырезанная из рекламного буклета клуба.

— Ну, — сказал он, оглядывая обшарпанные стены, продавленный диван и тараканов, разбегающихся по углам, — ...ну, вот я и дома. Прямо как... э... в старые добрые времена.

Он сел на диван, открыл бутылку, сделал большой глоток.

— Всё возвращается, — произнёс он. — Всё, блин, возвращается. Я снова... э... никто. Снова... э... пьяный охранник без работы. Снова... э... Бородач. Просто Бородач.

Он засмеялся. Хрипло, горько, безнадёжно.

— А ведь был же шанс, — сказал он. — Был же... э... реальный шанс. Живи — не хочу. Деньги, власть, бабы, Иришка даже смотрела... А я... э... я всё просрал. За полгода. Полгода, блин!

Он допил бутылку, бросил её на пол, лёг на диван.

— П-п-понять и п-п-простить, — прошептал он. — П-п-понять и п-п-простить... Хотя... э... кого тут понимать... кого прощать... Себя? Ну... э... себя я давно понял. И... э... простил. Потому что... э... потому что я — это я. И другим уже не буду. Никогда.

Он закрыл глаза.

А на стене, над диваном, криво висела та самая фотография Иришки. Она улыбалась с неё — яркая, красивая, недостижимая, — как будто ничего не произошло.

Как будто всё ещё впереди.

Как будто у Бородача ещё будет шанс.

Хотя он знал: не будет.

Но всё равно — улыбался.

Потому что больше ничего не оставалось.

Часть 3. Две вселенные, два одиночества

Хоумлендер сидел на вершине горы из обломков и смотрел на закат.

Закат был... серым. Как и всё в этом мире. Солнце едва пробивалось сквозь вечные облака ядерной пыли, и его свет был тусклым, холодным, безжизненным.

— Раньше, — сказал он вслух, — раньше закаты были красивыми. Оранжевыми. Розовыми. И люди останавливались, чтобы посмотреть. Они фотографировали. Улыбались. Восхищались. А теперь... — он усмехнулся, — ...теперь даже солнце не хочет светить. Потому что знает: не для кого.

Он обвёл взглядом горизонт. Руины. Пепел. Пустота.

— Я ненавижу эту реальность, — повторил он. — Но я не могу её покинуть. И не могу её изменить. И не могу её убить — потому что она уже мертва. Остаётся только... — он помолчал, — ...только существовать. Вечно. В этой серой, мёртвой, бессмысленной бесконечности.

Он закрыл глаза.

А в Рязани, в съёмной комнате на окраине, Бородач открыл глаза.

За окном шёл дождь. Мелкий, осенний, знакомый до боли. Капли стучали по подоконнику, и этот звук был... успокаивающим. Родным. Настоящим.

— Дождь, — прошептал он. — Рязанский дождь... Как я скучал...

Он сел, потянулся, почесал бороду. Потом встал, подошёл к окну, выглянул.

Двор. Обшарпанная девятиэтажка. Лавочка у подъезда. На лавочке, несмотря на дождь, сидели двое мужиков с пивом. О чём-то спорили, размахивая руками.

— Как там, — прошептал он, — ...как в старые добрые... э... времена.

Он улыбнулся.

— Может, оно и к лучшему, — сказал он сам себе. — Что всё вернулось. Деньги, власть, эти... э... все эти штуки — они не для меня. Я ж... э... я ж простой мужик. Из Рязани. Которому нужно немного: бутылку, лавочку, да... э... да Иришку где-нибудь рядом. Хоть бы в мыслях.

Он нашёл в чемодане вторую бутылку (третью, если честно, он уже выпил ночью), открыл её, сделал глоток.

— П-п-понять и п-п-простить, — сказал он. — Вот и вся философия. Понять — себя. Простить — себя. И жить дальше. Как получится. Как выйдет. Как... э... как бог даст.

Он поднял бутылку к окну, к дождю, к серому рязанскому небу.

— За тебя, Иришка, — сказал он. — Где бы ты ни была. И за тебя, Хоумлендер. Где бы ты ни... э... витал. И за всех нас — пьяных, глупых, одиноких. Мы... э... мы ж не со зла. Мы просто... э... не умеем по-другому.

Он допил бутылку.

А в мёртвом мире, на вершине горы из обломков, Хоумлендер вдруг поднял голову.

Ему показалось, что он что-то услышал.

Какой-то далёкий, едва уловимый звук. Как будто... как будто кто-то, где-то, за миллиарды километров, поднял бутылку и произнёс:

— Понять и простить.

Он прислушался.

Тишина.

Но на губах его — впервые за долгое, очень долгое время — мелькнула тень улыбки.

— Понять и простить, — прошептал он. — Понять и... простить.

И пустота, как ни странно, показалась ему чуть менее пустой.

---

КОНЕЦ ЭПИЛОГА 2

.