Помнит только он

Пролог

Вспышка ослепила его, и дрожь прокатилась по телу, на мгновение потерявшему чувствительность.

По мере того, как глаза привыкали к темноте, в бездонном ночном небе над головой загорались всё новые холодные звёзды. Ладони покалывало, мороз пробирался сквозь рубашку и джинсы, кусая тело и конечности. Человек попробовал пошевелиться и услышал, как хрустнул под ним потревоженный снег.

Он лежал в лесу. Безмолвные силуэты деревьев кривым частоколом уходили куда-то вверх, в непроглядную тьму.

Чувства возвращались. В воздухе смешивались запахи хвои и гари. Неподалёку послышались голоса, и, повинуясь скорее инстинкту, нежели разуму, человек затаился и прислушался.

Немецкая речь. По-военному рубленые фразы…

«Получилось! У меня получилось!» — от этой мысли у него перехватило дыхание.

Выстрел безжалостным эхом прокатился в ночной тишине, путник вздрогнул и пригнулся. Сердце бешено колотилось. Он вспомнил, кто он такой и зачем он здесь.

Человек медленно поднялся, вглядываясь во мрак. Ноги слушались плохо, голова кружилась, но он должен был идти вперёд.

Туда, где только что прогремел выстрел. Навстречу опасности.

Глава первая. Семейный проект

— Не забудьте о семейных проектах, каникулы быстро пролетят! — прокричал Тихон звучно и деланно строго, — Поработайте хорошенько, поговорите с бабушками и дедушками! Они много могут вам рассказать, если задавать вопросы и слушать!

«Тогда вы увидите, что история — это то, что творит каждый из нас», — закончил он мысль про себя. Прозвенел звонок, и все, включая его, учителя, облегчённо выдохнули. Неуправляемый восьмой «В» шумно собирался на выход. Тихон взглянул в окно, отключившись от гомона пятнадцатилетних шалопаев. Совсем недавно они были робкими и послушными шестиклашками, внимали каждому его слову... «Ну, почти каждому». Теперь у них уже свои, взрослые заботы.

— До свидания, Тихон Алексеич, хорошо вам отдохнуть! — сидевший на четвёртой парте Максим Юшков уже телепортировался к выходу. «Собрался

ещё в середине урока», — Тихон усмехнулся и вспомнил свои пятнадцать: достаточно взрослый, чтобы курить, но недостаточно смекалистый, чтобы не палиться перед настоящими взрослыми.

Ладно, что он там помнит! Двадцать с лишним лет прошло с его восьмого класса. Да и не курил он, будем честны. Он вообще был, что называется, «ботаном»: сидел на первой парте, тянул руку на уроках истории и умничал. Впрочем, с ним дружили все, даже девчонки не считали его придурком. Волшебное было время! Вся жизнь была впереди, и главное — тогда у него был дедушка.

Настроение транспонировалось в минор. Уже два с половиной года прошло, но он так и не свыкся с тем, что деда больше нет. В их последнюю встречу дед почти никого не узнавал, пребывая в температурном забытье. Мысли его путались, а неестественные фиолетовые губы звали отца. «Папа, папочка мой милый... Скоро увидимся!». Тихон вздохнул и, отогнав эти мысли, с рассеянной улыбкой посмотрел на быстро пустеющий класс.

— А вы чем займётесь на каникулах, Тихон Алексеич? — не без кокетства спросила низенькая и бойкая староста класса Лерка Семихвостова, — Скучать без нас не будете?

— Чтобы не слишком убиваться в разлуке, тоже займусь семейным проектом, — весело ответил Тихон, — не только же вашими тетрадями мне заниматься!

— Сходите в кино, мы, вот, завтра в «Киргизию» всем классом идём! — серьёзно и по-взрослому сказала Лерка, — а вы девушку сводите. У вас же есть девушка, Тихон Алексеич?

— Спасибо за заботу, Лера, я обязательно над этим подумаю.

Стрельнув глазами в его сторону, Лерка кивнула и присоединилась к выходящим из класса подругам. «Становятся взрослыми, — задумался Тихон, — и пробуют свои новые, только вступающие в силу, девичьи чары. Ещё несколько лет, и будут разбивать сердца на всю катушку...»

Последние прощания, и вот уже эти дети, составляющие большую часть его жизни, растворились в гуле последней перед осенними каникулами перемены. В субботу задерживаться в школе лишнюю минуту никому не хотелось.

Он тоже решил устроить себе каникулы. Заняться, наконец, книгой. Или статьёй. Тихон пока не знал, что у него выйдет, просто решил посвятить грядущую неделю разбору старого архива — семейных фотографий, заметок деда, привившего ему любовь к фамильной истории, скудных военных документов прадеда.

Прадед — Тихон Петрович Егоров — «геройски погиб в плену», как не раз говорил дед, ссылаясь на письмо, полученное в годы войны его матерью. В сорок втором под Великими Луками его тяжело раненого захватили в плен и пытали немцы, чтобы заставить болотами вывести их из окружения. Прадед повторил подвиг Сусанина, завёл их чёрт знает куда, и сгинул в болотах вместе с ними. А дед — ему не было тогда и четырёх — ждал отца, кажется, всю оставшуюся свою жизнь. Скучал. Нет, тосковал по нему. У Тихона была и выцветшая «похоронка», и копии ответов, полученных прабабушкой из военкомата и министерства. О подробностях подвига прадеда Тихон узнал не так давно, уже после смерти деда, когда Минобороны оцифровали свои архивы. Это было его маленькое историческое открытие, которым он так и не смог поделиться со своим «учителем» — дедушкой.

Через полчаса Тихон был уже дома. Его холостяцкая берлога была совсем недалеко от школы, в пяти минутах от метро «Новогиреево». Это была угловая «однушка» с просторной кухней, где Тихон и проводил свои вечера, выпивая литры кофе и проверяя домашки. Он думал убрать разделяющую кухню и комнату стену, чтобы стало ещё просторнее, но руки у него так и не дошли. Хотя, как иронизировал он сам, руки у него растут именно так, чтобы на них ходить.

Опустившись на диван, Тихон закурил. За большими окнами быстро сгущались ноябрьские сумерки, всё отчётливее проступали на фоне серо-синего неба три столба дыма, неспешно вылетающие из труб какого-то производства через дорогу. Тихон вспомнил, какое небо было в деревне в его детстве, попытался найти хотя бы одну звезду за окном. Только серая засвеченная мгла и гул МКАДа. Он поморщился и поднялся.

Нужно приниматься за дела. Обычно вечер проходил за подготовкой к урокам и проверкой рефератов учеников, но сегодня всё будет иначе. Тихон оглядел комнату, собираясь с мыслями. С портрета на книжной полке смотрел молодой Тихон Петрович с маленьким Колей — будущим дедом — на руках. На нижних полках стояли две плотно закрытые архивные коробки. Вот они — его сокровища! Люди, сражающиеся за квадратные метры или сберкнижки покойных предков, были непонятны Тихону: для него истинной драгоценностью были семейные архивы, и в этих коробках было дедушкино наследство, доставшееся ему как «историку», старшему внуку и продолжателю увлечения деда.

Тот очень трепетно относился к старым документам, особенно тем немногим, что остались от его отца. Тихон, перечитывавший их уже бессчётное число раз, помнил обведённые дедом потускневшие строчки химического карандаша из последнего письма прадеда: «Дорогая Аннушка, береги себя и ребятишек, дорогих моих Коленьку и Тамарочку...»

Несмотря на это в дедушкином архиве не хватало научной системы, поэтому летом Тихон озаботился тем, чтобы привести своё наследство в порядок и организовать из него настоящий архив. Он отсканировал все старые документы и разложил их по «крафтовым» конвертам и коробкам, присвоив каждому архивный номер и сопроводив каждый конверт надлежащим стикером. Фонд, опись, дело, лист и его оборот...

Включив ноутбук, Тихон открыл свою электронную базу. Все отсканированные копии были теперь в ноутбуке, и можно, наконец, начать расшифровывать, параллельно выбирая нужные цитаты для будущей статьи.

С фотографии в деревянной рамке улыбался дедушка, тут ему исполнилось семьдесят, юбилей. Через три года его не стало.

Вздохнув, Тихон открыл электронную папку с источниками, и по спине пробежал неприятный холодок. Папка была пуста. «Что за хренотень», — чертыхнулся он, и к горлу подступил ком. Документов не было. Просто не было. Он посмотрел в корзине — много всякой ерунды, но документов не было и там. Паника стремительно нарастала, а в комнате будто бы стало совсем темно.

Тихон открыл строку поиска. Пальцы замерли над клавиатурой. «Похоронка» — медленно набрал он. Компьютер задумался, мигая курсором. Секунда. Две. Три... Пытаясь совладать с нарастающей тревогой, Тихон глубоко вдохнул и огляделся. Только сейчас он заметил, что сидит почти в полной темноте, освещаемый только экраном ноутбука. Ноябрь, темнеет рано, слишком рано. В нетерпении Тихон встал и включил верхний свет. Холодный колючий свет резанул по глазам, стало ещё неуютнее. Тихон закурил и склонился к монитору. «Ну, давай, давай же!..».

«Ничего не найдено». Какой-то абсурд. Его комп даже к вайфаю не подключён, да и кому может понадобиться залезать в чужой компьютер, чтобы похитить старые никому не нужные документы! Тихон затушил сигарету в чашке и, чертыхаясь, заковылял к комоду. Выдвинув ящик, где хранились его записи и ноутбук, он вытащил флешку, где хранил резервную копию самых дорогих своих документов. Вставил её в ноутбук: ошибка. Извлёк, вставил снова... Та же чертовщина.

Теперь Тихоном овладела уже нешуточная паника. Человек нервный и чувствительный, сейчас он был уже в одном шаге от отчаяния. «Спокойствие! — приказал он сам себе, — это просто стечение обстоятельств, обычная для тебя неудача, сейчас всё найдётся».

Но и в генеалогической программе, где он строил своё древо и куда методично уже лет пять заносил все найденные им документы, ничего не оказалось. Буквально ничего: всё древо, широко разросшееся стараниями его предков и его неустанными поисками, пропало.

Пытаясь вернуться к реальности, Тихон включил вайфай и, убедившись в том, что он в сети, открыл браузер и щёлкнул мышкой по закладке «Подвига народа». Он переживёт пропажу из документов, этот злосчастный баг — ерунда, в конце концов, официальные документы Минобороны выложены на сайте архива...

«Егоров Тихон Петрович, 1919 года рождения...», — бормотал он про себя, вбивая данные в строке поиска. Клавиши под его длинными пальцами клацали, казалось, громче обычного. Тихон абсолютно точно знал, какие страницы сейчас покажет ему сайт. Скан списка безвозвратных потерь на зеленоватой бумаге, копия пожелтевшего наградного листа от третьего марта 1943 года, содержание которого он помнил наизусть...

«Сержант Егоров Т. П., будучи захваченным противником, проявил исключительное мужество и героизм. Будучи под угрозой смерти принужденным вывести вражескую группу из окружения, намеренно завел противника в непроходимые болота, чем способствовал уничтожению живой силы и техники врага. Ценой собственной жизни сержант Егоров остался верен воинской присяге...»

Что-то было не так.

Ни наградного листа, ни списка невосполнимых потерь, ничего. Вообще никакого следа. Даже ничего похожего! Просто: «Ничего не найдено».

Тихон в ужасе перевёл свой взгляд на коробки и глубоко прерывисто вздохнул. Если и там не окажется документов, то он...

Не сумев продолжить эту фразу, Тихон открыл первую коробку: ровный ряд крафтовых конвертов. Его бросило в жар: слава богу, оригиналы на месте!

Он вытащил первый попавшийся конверт, и ножовка снова стала выпиливать безумные фигуры в его желудке. Он точно знал, что подписал каждый конверт, каждому присвоил свой номер, а теперь в его руках переливался коричневым блеском абсолютно чистый новый конверт. И ещё до того, как открыть его, Тихон понял: конверт пуст.

Они все пусты.

Звук вибрирующего телефона заставил Тихона буквально подскочить на месте. Он потянулся к пачке, зубами вытащил сигарету и закурил.

— Да?

— Тиша, ты что, куришь? — голос матери звучал слишком бодро и весело.

— Привет, мам! — себя он слышал словно со стороны, — Конечно, нет. Слушай, вы не заезжали ко мне сегодня?

— К тебе? Сынок, мы ещё в Светлогорске, что ты! Папа тут скорешился с одним тоже дядькой таким классным, они сейчас пошли в дартс играть, а я только вернулась с процедур, вот, думаю, как там мой Тиша, и позвонила...

Маму было не остановить, да Тихон и не пытался. Второй ключ от его квартиры был только у родителей, остался с той поры, когда у него ещё была кошка. Но родители далеко, да и зачем им нужны все его документы, тем более из компьютера... Бред какой-то.

— ...и электрофорез. Чудесный санаторий ты нам выбрал, спасибо, сыночка! — мама всё говорила. Выбрал им санаторий? Тихон перестал что-либо понимать.

— Мам, ага, отлично! — прервал он её, — слушай, ты не помнишь, я не оставлял у вас дедовы документы?

— Дедовы документы? — Голос матери резко стал насторожённым.

— Деда Николая, мам.

— Свидетельство о смерти его у папы твоего, а больше... какие ещё? У бабушки, можно спросить...

— Да причём здесь бабушка... — внезапно рассердился то ли на себя, то ли на неуместную в такой катастрофической ситуации мать. Бабушка почти ничего не помнила, сильно сдала после смерти деда, и родители пристроили её в пансионат, — мам, архивные документы! Письмо дедова отца, похоронка, о награждении! Дедовы записи!

— Какие записи? — Мать заметно растерялась. — Я не понимаю вообще, о чём ты говоришь... Ты в порядке, Тиш?

— Которые вы привезли мне, когда разбирались в дедовой квартире, мам, — внезапно устав, протянул Тихон.

— Сынок, никаких документов и записей ты нам не привозил. И не помню, чтобы мы что-то такое привозили к тебе. Прости. — Мать явно расстроилась, и Тихон почувствовал себя виноватым.

— Ладно, мамуль, прости, не хотел тебя расстроить. Потом поговорим... Вы когда обратно?.. Ой, извини, тут Даша пытается дозвониться, нужно ответить! — соврал он, чтобы поскорее закончить разговор и остаться в тишине, сосредоточиться.

— Даша? Какая Даша? — в мамином голосе послышалось любопытство.

— Мам, ну наша Даша, — нетерпеливо сказал Тихон, — сестра моя троюродная, тёти Лидина дочка, ты чего?

— Тиша... — Мама замерла, пытаясь понять, серьёзно ли говорит сын, — ты о ком? Не было у нас в семьи никакой Даши, ты шутишь что ли?

Тихон застыл. Сердце гулко стучало в груди, дыхание сбилось. «Мама не могла просто забыть Дашу, это невозможно». Он попытался вспомнить детство, как родители привозили его в деревню каждое лето, как они проводили все каникулы с Дашей — неразлучная парочка... Воспоминания будто размывались, он не мог сфокусироваться ни на одном из них, ни одна деталь не позволяла ему зацепиться за неё, чтобы вытянуть себя из этой бредовой реальности. Во рту пересохло, липкий холод захлестнул Тихона с новой силой. Он попытался сглотнуть, но ничего не вышло.

— Тиша, алло! Что ты говоришь?! — теперь мама явно беспокоилась о нём.

— Мамуль, я перезвоню, хорошо? Папе привет! — устало сказал Тихон, стараясь, чтобы голос прозвучал как можно более непринуждённо, — Всё, пока-пока, целую!

Он повесил трубку. Дотлевшая сигарета обожгла пальцы, напомнив о реальности происходящего. Тихон бросил окурок в чашку и закурил новую. Его затошнило.

Как мама могла забыть Дашу? Она не может не знать, что Даша — только одна, та самая, всеми любимая Даша. Его троюродная сестра, с которой они были так неразлучны в детстве.

Тихон взял телефон и открыл контакты. Все они были строго упорядочены, записывать фамилию и имя каждого было «пунктиком» Тихона. Исключением были всего несколько самых близких людей: дед, мама и Даша. Тихон нетерпеливо пролистал список до буквы «Д» ...

Даши не было.

— Что за чёрт? — он пролистал список снова, но Даши не было. Как будто её никогда не существовало! Тихон открыл контакты, синхронизированные с «облаком». Даши не было и там. Ощущение неминуемой иррациональной потери образовало дыру где-то внутри него, и эта дыра с космической скоростью разрасталась, поглощая все его мысли.

Открыл «ВК» — список друзей, «Да...» в поиске по списку... «Данила Миронюк, Дарья Кислова, Дашуня Иванова...» Его Даши не было!

Но ведь она была! Она существовала! Это какой-то абсурд, нелепость, бред! Сердце колотилось, пальцы рук сковал холод. К этому он был не готов, да и кто был бы готов? Сначала документы, теперь Даша... Он вдруг оказался в какой-то параллельной вселенной, из которой кто-то без всякой жалости вычёркивал всё, что было ему дороже всего.

Всё вокруг вдруг стало чужим и пугающим. Мысли метались в голове обжигающими молниями. Нужно было что-то делать.

Тихон взглянул на часы: половина седьмого вечера. Что ж, просто так он не сдастся.

Глава вторая. Путь домой

Стук колёс, запах «титана», лёгкая качка вагона и горячий воздух в пустом купе. Тихон любил поезда за то, что они дарили ему свободное время безделья, когда не надо было никуда бежать, а можно было просто лежать на верхней полке с книгой или просто спать. Сон — лучшее лекарство, часто повторял его дед, который, впрочем, вставал рано, а ложился поздно. Наверное, спящим Тихон видел деда только в последние его дни, уже в больнице. И это лекарство ему не помогло…

Поезд «Москва — Великие Луки» нёс Тихона по хорошо знакомому маршруту. Ночь в поезде, потом пригородный автобус или попутка, и уже к полудню он будет в Богатово. Обычно мелькающие за окном огоньки чернеющих полустанков, заснеженные поля, тоннели из елей создавали ощущение уюта и наводили сон, но сейчас сна не было. Тихон ворочался, а в его голове ворочались воспоминания.

Даша была старшей дочкой его двоюродной тётки Нины, единственной, которая осталась в Богатово — на малой родине деда. Дашина бабушка Тамара Тихоновна была дедовой младшей сестрой, и родилась уже после того, как погиб их папа. Безотцовщина и забота о маме, по-особенному объединяла их, делала семейные узы священными. Поступив в первый мед и устроившись в Москве в начале 1950-х, дед стал центром притяжения родственников, и все родичи всегда останавливались у него, гостили в его маленькой квартирке, отмечали праздники и делились новостями и воспоминаниями.

У деда же Тихон впервые и познакомился с Дашей. Тогда ему было, наверное, лет семь, а ей, получается, на два меньше. Бабушка Тамара с дочкой Лидой и внучкой Дашей гостили у него — дед достал тогда билеты на Ёлку в Дом Советов, и они с Дашей ходили туда вдвоём. Он вспомнил, как он, семилетний городской, перепугался ярких огней и гомона веселящейся толпы, а пятилетняя Даша решительно водила его пить газировку и танцевать хоровод.

А потом были бесконечно счастливые дни в деревне, где он неизменно проводил летние каникулы. Даша была самой главной атаманшей их разновозрастной ватаги, а он — её верным советником и генератором идей для игр и забав. Потом он поступил в институт, начались летние практики и студенческая жизнь, и видеться они стали гораздо реже, но их привязанность и теплота по отношению друг к другу сохранились до сих пор. И неизменно, когда Даша приезжала в Москву, она останавливалась у его деда, а когда того не стало — у самого Тихона. Она была ему как родная сестра, и сейчас, когда он столкнулся с опасностью потерять её, образовавшаяся брешь в сердце была чересчур ощутимой для «седьмой воды на киселе».

Тихон начал задрёмывать, глаза закрывались, и он почувствовал усталость от всего произошедшего за день. Не так он рассчитывал начать свой отпуск, но теперь… теперь он едет в своё «место силы», туда, где прошли самые счастливые годы его детства. Значит, всё будет хорошо.

Остаток пути Тихон проспал, но сон был прерывистый и беспокойный. Ему снилось, что вокруг война, а он в разведке и, кажется, ранен. Будто сквозь туман он видел, как немцы выстраивают советских солдат. Те измождены, некоторые ранены, и среди них — его прадед. Тихону нужно остановить их, спасти хотя бы одного — своего прадеда, сержанта Егорова…

И вот снова он в том же сне, пробирается сквозь лес, по колено проваливаясь в ледяную топь. Ноша на плечах давит, но её нельзя оставить. Он несёт человека, своего человека, которого нужно донести живым… Нарастает гул самолётов. «Свои?» Он не знает, но сердце колотится всё сильнее, а плечи и шея болят так, что не хватает сил терпеть… Самолёты всё ближе. Тихон хочет бежать, но ноги будто свинцовые, они не слушаются, они вонзаются в землю… В отчаянии он поднимает взгляд в небо, пытаясь уловить источник этого нарастающего гула. Земля уходит из-под ног, и он проваливается куда-то вниз. Сердце ухает, дыхания не хватает…

И он просыпается на полу.

Тихон тяжело дышит, ещё не до конца выходя из кошмара, растерянно оглядывая купе. Поезд уже стоит. За окном светло, на платформе лежит белый снежок, и это придаёт Тихону немного бодрости. На миг в нём загорается слабая надежда, что тот морок — с пропавшими документами, маминой амнезией и исчезновением Даши — тоже был частью тяжёлого сна. Но когда он снова слышит стук в дверь и требовательный голос проводницы, надежда тает.

«Великие Луки! Собираемся на выход!»

— Да-да, спасибо, я в порядке, уже выхожу! — пробует он свой голос, проводя ладонью по волосам. Плечи болят, а в голове всё ещё звучит эхо сна. Он убирает так и не раскрытую за ночь «Жизнь двенадцати Цезарей» в сумку, открывает дверь и выходит навстречу своей новой реальности.

Поднявшись на мост, ведущий от платформы в город, Тихон почувствовал, что озяб, и поспешил застегнуть молнию своей бурой кожанки, а потом достал со дна сумки лёгкий клетчатый шарф. Хоть какая-то защита для его шеи, которая так и пульсировала ноющей болью.

Обычно он ходил, воткнув в уши наушники: прогулка с аудиокнигой или подкастом казалась ему куда полезнее, чем просто пустая трата времени на дорогу. Эта привычка появилась у него к тридцати, когда он начал бегать по утрам. Так удавалось провести время с пользой и для тела, и для ума: он бежал, а в ушах звучал голос, читающий Теодора Моммзена или ещё что-нибудь полезное, на что у самого Тихона не хватало времени. Иногда, когда хотелось совсем отключиться от мыслей, он бегал под музыку, но поскольку такой музыкой был джаз, часто при смене трека сбивался и его беговой ритм. Попробуй-ка, побегай под «Take Five» Брубека!

Но сейчас восприятие окружающего мира было для него в приоритете. Он улавливал каждый звук, вглядывался в лица людей, идущих на остановку с вокзала, слушал запахи ноябрьского утра и железной дороги. Всё было иначе, чем в Москве, и это заставляло его быть настороже, по крайней мере, пока он не окажется там, куда направлялся.

Время до автобуса ещё было, и Тихон вдруг вспомнил о том, что ехать в деревню с пустыми руками по меньшей мере неприлично, а с его стороны — городского родственника — и вовсе кощунственно. Не придумав ничего лучше, он закупился в привокзальной «Пятёрочке» пряниками, чаем, а после уговорил продавщицу продать ему бутылку «Хванчкары» и Коктебельского коньяка. Выглянув на улицу, где, кажется, стало ещё холоднее, Тихон заметил оживление на остановке, а после и подкатывающий к ней старенький ЛиАЗ. Соприкосновение с повседневностью приободрило его, и он, на ходу побросав свои «гостинцы» в сумку, побежал к автобусу.

Спустя час Тихон сквозь мутное лобовое стекло заметил вдалеке свою остановку и, прочистив горло, постарался как можно громче попросить водителя остановить «у поворота на Богатово». Когда-то там даже стоял знак «Богатово — 2 км», но уже лет десять назад его кто-то свалил и унёс: то ли ураган, то ли неумелый гонщик, то ли рукастый деревенский куркуль.

Глядя автобусу вслед, Тихон поправил на шее шарф, и ещё раз подумал, что, как обычно, недооценил всё коварство ноябрьской погоды за городом. Если в Москве было сравнительно тепло, то здесь, в Псковской области, зима уже вовсю вступила в свои права. Заснеженные лапы елей были недвижимы, а студёный ветер с дороги как бы толкал Тихона поскорее скрыться в тёмной лесной арке, где, еле заметная, пролегала грунтовая дорога, ведущая в деревню. Постояв ещё с минуту на обочине, стараясь надышаться непривычно морозным и свежим воздухом, Тихон двинулся по грунтовке.

Эту дорогу он знал как свои пять пальцев. В лесу она круто поворачивала направо, делала петлю влево, потом, спустя шагов тридцать, снова круто поворачивала — теперь уже вправо, где расширялась, великодушно предоставляя путнику выбор, с какой стороны обойти огромную лужу, которая была неизменна во все времена и в любую погоду. Тихон с улыбкой вспомнил, как они с Дашей на спор прыгали в эту лужу, представляя, что, прыгнув в неё, они провалятся в потусторонний мир…

Обогнув покрытую коричневым льдом лужу, Тихон остановился, прислушиваясь к тишине. Ощущение сказочности всегда появлялось у него при виде зимнего леса: искрящиеся снежинки, скрип старой сосны на ветру, звук разбирающей свои запасы белки. Хрипло и важно где-то высоко прокаркал ворон. Тихону нравилось различать голоса птиц, этому его тоже научил дедушка во время долгих, но увлекательных прогулок по лесу. Дед умело насвистывал, поразительно точно подражая птичьим голосам, и Тихону казалось каким-то волшебством, что к ним уже через какие-то минуты подлетала любопытная гаичка или встревоженный появлением невидимого соперника зяблик.

«Что ж, лужа по крайней мере на месте!» — мысленно вернулся из воспоминаний Тихон, — «Вот уж не думал, что она станет чем-то определяющим мою реальность».

Дорога вела мимо деревенского кладбища, последний раз он был там прошлой весной, в годовщину смерти деда. Деда похоронили здесь, на родине, рядом с мамой и младшей сестрой, Дашиной бабушкой. В ту годовщину они собрались всей семьёй, и, наконец, установили памятник — общее надгробие для всех троих. Был май, птицы пели на все лады, и в их чириканье, посвистах и трелях Тихон нашёл тогда некоторое утешение. Будто бы пернатые помнили и любили его деда, и теперь принимали его в новый чудесный мир, где дедушка воссоединится с родителями. Самка зяблика — серенькая птичка, села на чёрную плиту. На верхней части её была выгравирована фотография прабабки Тихона — сухой строгой старушки с большими карими глазами и пепельного цвета волосами, подстриженными «под мальчика». «Егорова Анна Фёдоровна. 1919–1999». Ниже были фотографии Дашиной бабушки и Тихонова деда — Тамары Тихоновны и Николая Тихоновича. Первая, на фотографии — почти точная копия матери, только улыбается их общей с дедом, «отцовской» улыбкой, умерла в 2005. Дед же пережил сестру на шесть с половиной лет.

Тихон свернул на кладбище. Занесённые первым снежком оградки, кресты и могильные камни были ему хорошо знакомы: некрополистика была одним из инструментов живого генеалогического поиска, он даже составил список всех погребённых здесь родственников в своё время... Список пропал, но хотя бы могилы, как вещественное доказательство его здравомыслия, стоят на своих местах. Тихон пробирался по лабиринту оградок к большой чёрной плите дедовой могилы. Он видел его фотографию, но уже издали заметил что-то такое, отчего участился его пульс, а запястья свело лёгкой судорогой. Не всё было на своём месте...

Кто-то схватил Тихона за перекинутую через плечо сумку, он вздрогнул, инстинктивно дёрнулся вперёд, но в ту же секунду увидел, что просто зацепился ею за повалившийся на чьей-то могиле металлический крест. Тихона бросило в жар, воздуха стало не хватать...

Плита была на месте. И дед был, и прабабка. Но только никакой Дашиной бабушки не было! «Это уже мистика какая-то! Чертовщина, твою мать!» Тихон потёр пальцами виски, вытер горящий лоб. Он неуклюже переступил через оградку, споткнулся, плюхнулся на колени перед плитой, и стал смахивать ладонями прилипшие к камню пожухлые листья и снег. Глупо и без толку. Ни фотографии, ни надписи не было. Даже следов их существования. Тихон поднял взгляд: вместо прабабушки с фотографии на него смотрела девушка с большими грустными глазами. Он не понял, как это может быть, и кто она, но перевёл взгляд на выгравированную надпись...

«Егорова Анна Фёдоровна. 1919–1942».

Сорок второй год! По этой извращённой логике его прабабка умерла в сорок втором году, тогда же, когда погиб и её муж... Тётя Тамара — сорок второго года, то есть она не родилась, или умерла в младенчестве... Получается, если не было тёти Тамары, то и Даши не могло существовать!..

Тихон сидел на лавочке в крохотной клетушке могильной оградки. Большими хлопьями неспешно падал снег. Птицы, углядев нового персонажа на безлюдной кладбищенской сцене, с любопытством подлетали поближе к человеку и, наклонив голову, осторожно рассматривали его: не принёс ли он чего-нибудь съестного по старинной традиции?

Синица — «Самец большой синицы», — автоматически отметил Тихон, — подобралась к нему совсем близко, и нетерпеливо, даже требовательно чирикнула.

— Будем рассуждать логически, — обратился он к синице, и вдруг вспомнил запах Дашиных волос, её самый прекрасный на свете голос… — Даша существовала, как и её мама, её бабушка, наша прабабушка... А теперь о них помню только я. Так?

Птица наклонила голову и снова чирикнула.

— Самым правильным объяснением с точки зрения науки будет то, что я сошёл с ума. Галлюцинации — раз! Нарушение памяти — два! Помню то, чего не было, или вижу то, чего нет… — Тихон горько усмехнулся. — Впору ехать сдаваться в психушку.

Синица снова согласно чирикнула, мол, давно пора!

— И разговариваю с птицами. «Шизофрения!» — чётко и по складам произнёс Тихон, и сам поразился, как чужеродно здесь звучит его голос. Поняв, что от сидящего на лавочке человека ждать нечего, птица вспорхнула, но далеко не улетала, усевшись поодаль на соседнюю оградку.

Но нет, будь он сумасшедшим, то в этом бреде не было бы никакой системы. И уж точно, что он не стал бы анализировать себя и сомневаться в своём здравомыслии, даже если бы увидел здесь пещерного медведя вместо воробья. И не сходят с ума одним днём!..

— Насколько я знаю, конечно, — пробормотал себе под нос Тихон.

Действительно, если отбросить полную бредовость происходящего, то во всём, что случилось с ним за последние сутки, Тихон не мог не видеть поразительную системность. Реальность изменилась не вся, а только та, что касалась его семьи, и все нити вели к прадеду, в трагический сорок второй год. Привыкший искать причинно-следственные связи между событиями прошлого, он при этом практически никогда не фантазировал на тему альтернативности истории и всего такого прочего.

Конечно, он был знаком с творчеством «альтернативщиков» вроде тех, что видели во всём мировой заговор историков. С друзьями они не раз угорали над этими теориями, по которым триста лет назад злодеи-историки подделали все летописи, чтобы переписать историю. А потом, видимо, закопали по всему миру миллионы артефактов, разложив их по археологическим слоям так, чтобы даже комар носу не подточил.

Тихон точно знал, что системно фальсифицировать историю невозможно — слишком много несвязанных между собой источников нужно было бы изменить. И кому это могло бы понадобиться? Уничтожить наградные документы его прадеда, влезть к нему в дом, чтобы похитить его личные письма и фотографии, а потом ещё прибыть сюда, на это богом забытое кладбище, и провести здесь целую операцию по замене надгробного камня? Не говоря уже о том, что было бы невозможно заставить маму забыть обо всех родственниках!

Значит… «Нет, осторожно, Тихон, это ненаучная зона!». Он поднялся, отряхивая порядочно нападавший на него снег, глубоко вдохнул. Руки, покрасневшие от снега и холода, еле заметно дрожали.

Он помнил, как на одной из лекций по истории России их профессора — высоколобого и серьёзного доктора наук — кто-то спросил, по какому пути пошла бы история, если бы не трагическая гибель царского премьер-министра Столыпина в Киевском театре в 1906 году. «История не терпит сослагательного наклонения, молодой человек!» — наставительно провозгласил он, а потом заложил руки за спину, причмокнул и не без удовольствия начал рассуждать о том, что не случилось бы ни первой мировой войны, ни революции, ни большевистского переворота.

Конечно, история не просто терпит, но и нуждается во всех этих «если бы». На них держится аналитическая её функция и все причинно-следственные связи событий. Другое дело, что большинство таких связей гипотетические, и учёный обязан отделять факты от гипотез, чего дилетанты, конечно, не понимают и не делают…

Тихон приоткрыл, насколько было возможно из-за снега и листьев, калитку ограды и протиснулся в образовавшийся проём. Нужно было идти в деревню и если не найти Дашу, на что надежды у него уже не было, то по крайней мере добыть факты. Факты, которые опровергнут родившуюся в его голове безумную гипотезу.

Глава третья. Чужая деревня

Кладбище и деревню разделяла широкая полоса поля, которое, как помнил Тихон, всегда засеивали свёклой или картошкой. Но теперь, когда в деревне остались почти одни только старики, природа взяла своё, покрыв поле кустарником и тоненькими берёзками. О том, что где-то за ними, километрах в полутора, живут люди, сейчас говорили только извилистая разбитая дорога и едва слышимый аромат печного дыма.

Потянув носом воздух, Тихон ощутил новый прилив сил и воспоминаний: о деревне, бане, развешанных за занавесью печной лежанки сушиться грибах, извечных полосатых половичках и тысяче неуловимых запахов, звуков и прочих мелочей, из которых и складывался для него образ дома.

Тихону казалось, что знает здесь каждый поворот, каждый домишко, но, пока он шагал по дороге сквозь молодой пролесок, иллюзия эта рассеивалась, растворяясь в ноябрьском воздухе, как печной дым.

Итак, размышлял он, всё выглядит так, будто кто-то или что-то изменило прошлое. Звучало это безумно, но пока это была единственная его гипотеза. Берёзки отступили, и Тихон поразился, как близко оказалась деревня: он буквально наткнулся на первый забор. «Еще лет через десять лес совсем поглотит её», промелькнуло у него в голове.

Дорога шла в гору, и вся деревня сгрудилась вокруг неё на широком, стоящем дугой холме. Из редких печных труб поднимались на встречу падающему снегу тонкие струйки дыма, расцветавшие над деревней и тающие на ветру. Ребёнком деревня казалась ему гораздо больше: настолько, что он и «банда» могли позволить себе относиться к ребятам с «того конца» как к чужакам. Может быть, это было просто детское восприятие, а может быть, деревня и правда стала меньше, ведь только глухой не слышал про вымирающие сёла… Издалека послышалось рычание мотора, и в тот же момент из-за склона холма на дороге появился мотоблок с двумя ездоками. Приблизившись к нему, они чуть притормозили, как бы оценивая, какого приветствия он заслуживает. Один из них, лет шестидесяти, показался Тихону знакомым. Большой живот обтягивала серая видавшая лучшие времена олимпийка, поверх которой был накинут ватник такого же серого цвета. Тихон перевёл взгляд на его попутчика: это был молодой, лет тридцати, поджарый мужик в спортивном костюме, надетом поверх шерстяной кофты с горлом. Между ног молодой держал большой полипропиленовый мешок, из которого торчали лопаты и ломик.

Когда мотоблок поравнялся с ним, Тихон в рассеянно кивнул старшему, но тот лишь сурово посмотрел на него. Молодой поднял руку в ленивом приветствии. Взревев, машина рванулась и скрылась в молодом березняке, из которого только что вышел Тихон.

Лопаты, кладбище… могильщики, вот почему толстяк показался ему знакомым! Хорошо, что они не встретили его раньше, в минуты помешательства на кладбище. Или они могли бы что-то прояснить?

— Эй! — крикнул Тихон, — Мужики! Э-эй!

Но мотоблок уже въехал в лес, и его рёв превратился в еле слышное жужжание, а спустя миг и вовсе стих. Тихон пожал плечами. В конце концов, они вернутся, раз местные.

Войдя в деревню, он, наконец, почувствовал себя увереннее. Жилых домов, судя по печным трубам, оставалось всего ничего, но жизнь тут ещё теплилась. Тихон привычным жестом посмотрел на запястье, но часов не было. Захотелось курить, опять накатила тревога, Тихон судорожно стал вспоминать, снимал ли часы в поезде или оставил дома. Не вполне уверенный, он решил, что второй вариант ему подойдёт больше.

— Мнительный ты стал, Тихон, ой мнительный! — процитировал он вслух фразу из старого фильма, не смутившись, что героя звали совсем иначе.

Тихон достал телефон. Экранные часы показывали 11:11, а под ними была целая стопка оповещений. Двенадцать пропущенных вызовов! «Мама», снова мама... Ого, десять пропущенных от отца!» Отец Тихона терпеть не мог говорить по телефону. Конечно, он говорил, что истинное общение — это только лично, «глядя в глаза», но Тихон не сомневался, что причиной этому была обычная фобия. Он набрал номер, чтобы перезвонить, но ничего не вышло: сеть отсутствовала. Вместо индикатора уровня сигнала сурово значилось «нет сети». Батарея тоже не радовала, заряда оставалось меньше 10 %. Вздохнув, Тихон сунул телефон в карман, поправил сбившийся набок шарф и продолжил путь.

Улица шла в горку. Дашин дом был на другом конце улицы, там, где её пересекала ещё одна маленькая улочка — «слободка», как они называли её в детстве. На этом единственном деревенском перекрёстке стоял небольшой обелиск в память о подвиге Тихонова прадеда. Его поставили ещё в конце пятидесятых сами деревенские, а в 2005-м к очередному юбилею победы районные власти прислали в Богатово рабочих, которые, по выражению деда, «облагородили» памятник.

Идти было минут десять. Тихон шёл, озираясь по сторонам и выхватывая из окружающего пространства знакомые с детства детали. Водонапорная колонка над старым колодцем, в который нужно было залезать за водой, когда отключали электричество и насос не качал, по-прежнему была на месте. Наверное, и сейчас это место встреч местных обитателей, где они, стоя с вёдрами, обсуждают те незначительные деревенские новости. Маленький пожарный пруд, в котором они решетом вылавливали головастиков для Дашиной кошки, было почти не видно из-за вымахавших перед ним тополей. Мостки, где они сиживали, давно сгнили, и только торчащие из воды чёрные деревянные сваи напоминали об их существовании. Тихон прошёл мимо дома своего детского «врага» — Петьки Морозова, и отметил, что дом ещё жил: белые, недавно крашеные, наличники, чистые стёкла и аккуратные занавески на окнах, новое кирпичное крыльцо. Где-то через три дома загоготали гуси, встревоженные его появлением.

Несмотря на эти признаки жизни, деревня, конечно, сдала. Те дома, что он помнил, выцвели и захирели, двух изб, где на его памяти доживали свой век старухи, теперь не было вовсе. Тихон прошёл мимо почерневшего скелета сгоревшей избы и, наконец, добрался до вершины холма, с которого его взору открылся вид на вторую, его, половину деревни.

Обелиск так и стоял на месте, обновлённый, увенчанный красной звездой, возле него Тихон заприметил группку местных жителей — двух женщин в платках и низкорослого мужичка в дутой куртке. Наискосок от обелиска — и тут Тихон облегчённо выдохнул — стоял Дашин дом: та самая изба с потускневшими голубыми ставнями, окружённая сливовыми деревьями. Перед забором стоял «пазик» и белая «Волга». Дашиного «купера», купленного в прошлом году в кредит, видно не было...

Тихон ускорил шаг, и чем ближе он подходил, тем тревожнее стучало его сердце. Дом был тот, сомнений в этом не было, но что-то снова было не так, не то. Снова мелочи, которые улавливал его взгляд, подавали слабые, но усиливавшиеся с каждым его шагом сигналы, от которых сжимался в комок желудок и начинали гореть уши.

Выйдя к перекрёстку, Тихон уже был взвинчен и потерян. Вместо металлических столбов и сетки, которые они с отцом вкапывали и натягивали два с половиной года назад, участок был окружён старым, бесцветным забором. Рядом с открытой настежь калиткой висел ржавый почтовый ящик, а сам дом — Тихон думал, что ему показалось издали, но сейчас стало ещё заметнее — как бы наклонился одним боком к земле. Замершая в неуклюжей позе чужая изба глядела на него чернеющим под крышей оконцем, скалилась перекошенными мёртвыми окнами.

Напротив дома по-прежнему стояли две женщины в платах и невысокий мужичок лет шестидесяти. Одна из женщин, невысокая высохшая старуха, опиралась на толстую палку, больше похожую на посох, чем на трость. Вторая, крупная и широкоплечая тётка с рыжими коротко стриженными волосами, придерживала старушку под локоть и что-то говорила мужичку, который флегматично смотрел на калитку, покуривая папиросу. Затуманенный взгляд его, вздувшиеся вены на шее и сетка капилляров, покрывавшая небритое грубое лицо, выдавали в нём человека выпивающего.

— Да понял, я, Гал, ну едрён-батон! — Растягивая слова, проговорил он с папиросой в зубах. Перевёл взгляд на Тихона и кивнул в его сторону. — Тут вот...

Галя перевела взгляд с мужичка на Тихона. Сдвинувшиеся к переносице тонкие брови её взлетели вверх, сменив выражение лица с грозного на трагическое.

— Тиша, дорогой! — воскликнула она поразительно тонким для своей комплекции голосом, — Приехал-таки! Ох, слава тебе, Господи!

Галя бросилась было к Тихону, но старушка опасно качнулась, потеряв опору, и она вернулась на место, подхватив её.

— Мама, ну чего ты! — с досадой упрекнула Галя старушку и тут же ласковым с ноткой печали голосом добавила, наклонившись к самому её уху: — Тихон-младший приехал, Лёшкин сын. Николая, слыш? Николая внук-то!

Старушка вцепилась в Тихона взглядом чёрных блестящих глаз и закивала. Тихону стало совсем не по себе: он не узнавал ни старушку, ни Галю, ни мужичка. Он растерянно огляделся и только сейчас заметил жёлтую картонную табличку на грязном лобовом стекле стоявшего тут же «пазика»: «Ритуал»...

«Не может быть, только не Даша!..» — страшная мысль родилась в его голове.

— Тёть Лида тут живёт ещё? Васильева? — выдохнул он с надеждой, но на лице Гали читалось недоумение, а глаза мужичка говорил как бы «ну ты и учудил, едрён-батон!». Время будто остановилось, незнакомые лица перед глазами Тихона помутнели, виски сковала сверлящая боль, а к горлу поднялся ком, парализовав голосовые связки. Всё кончено. Ни Даши, ни её мамы, ни бабушки...

— Егоровых это дом! — ни с того ни с сего рубанула старуха басом, — деда-то чего забыл?

— Ну как… — Тихон сглотнул ком в горле, — вот, приехал сегодня...

— Приехал, да поздно-о! — вдруг заголосила Галя, из глаз её буквально брызнули слёзы, она решительно поднесла к лицу пухлые кулаки и принялась остервенело тереть глаза.

— Простите, я не понимаю… — со стороны услышал свой голос Тихон. Всё выглядело абсурдом. Деда не было в живых, даже в этой, новой, реальности, он же был на его могиле не больше часа назад... Тихон совсем сконфузился и посмотрел на мужичка, но тот только сплюнул, не глядя на Тихона, стал рыться в карманах куртки. Нашёл мягкую пачку «Явы», вытянул зубами новую папиросу и снова стал копаться в карманах в поисках зажигалки...

На смену растерянности в мозгу Тихона пришло раздражение. «Дом! Ну конечно, зачем вообще я веду этот бестолковый диалог? — с досадой подумал он и рванулся к калитке.

— Нинка-то одна тут управлялась, а вы...! — проговорила старуха ему вослед, — что отец, то и сын!..

Заросший сухой крапивой участок был присыпан снегом и был совсем не таким, каким помнил его Тихон, но взгляд его лишь скользнул по участку. Перед крыльцом курили двое крупных немолодых коротко стриженных крупных мужчин, о чём-то едва слышно посмеиваясь. Как только в калитку вошёл Тихон, он обернулись на него, и лёгкие усмешки на их лицах сменились на скорбные мины. Мужчины расступились, и Тихон увидел стоящий на трёх табуретках открытый гроб. В гробу лежал его дедушка.

Тихон как во сне подошёл ближе, всё это не могло быть реальностью. Он вглядывался в лежащего в этом дешёвом грубом гробу мертвеца, и первый шок проходил. Нет, это был не дедушка. Похож на него, поразительно похож: тот же высокий лоб, благородный греческий нос, правильные черты. Но не он: скулы широкие, глаза куда меньше и ближе посажены. На нём был старый, по-видимому, двубортный, серый пиджак и простая голубая рубашка, застёгнутая на все пуговицы. Планки орденов монотонно покрывались снежинками. Белая редкая борода покойника почти сливалась с кожей и снегом...

Кто-то вышел из избы на крыльцо, и Тихон увидел старичка-священника с пепельной окладистой бородой и густыми бровями. Выходя, тот оступился, но выходивший за ним следом мужчина придержал его за рукав тонкого ношеного пальто. Тёмная дублёнка, кожаный картуз, осунувшееся лицо с серебристой щетиной... Папа.

— Здравствуй, Тиша! — отец попытался улыбнуться, — Умер Тихон Петрович... Прадедушка твой.

Глава четвёртая. Похороны

«На сегодня, пожалуй, хватит неожиданностей», — подумал Тихон.

Они тряслись по ухабам деревенской дороги, сидя в передней части ритуального «пазика» вместе с Галей, её мужем и двумя ритуальщиками. Один из них — здоровяк с розовыми щёчками — сидел позади и рукой придерживал установленный на «корме» автобуса гроб. Несмотря на это Тихона не покидало смутное опасение, что на очередном ухабе гроб тряханёт настолько, что покойник выкинет из него руку или перевернётся, и разрушит подсознательную иллюзию спящего старика, превратившись просто в труп.

Тихона била дрожь. То ли от пережитых впечатлений, то ли просто от холода. Всё выглядело до крайности нелепым, даже если принять реальность последних суток как дефолтную. Он вдруг вспомнил о «Коктебеле» в сумке и, остановившись, достал бутылку. Коньяк — вот что ему сейчас поможет!

Он глянул на сидящего рядом отца. Тот постарел с их последней встречи: виски были совсем седыми, морщины углубились и стали заметнее. Тихон открыл бутылку.

— Ты как, пап? — он протянул коньяк отцу.

— Коньяк? — отец сделал глоток, шумно выдохнул, поёжился и вернул бутылку, — Да ничего, сын. Это хорошо, что ты приехал. Я тебе звонил, думал, может, подхватить тебя в городе.

— А… да я на автобусе, — Тихон постарался не подать виду, что озадачен тем, что отец из Калининграда оказался в деревне раньше него. Почему мама во вчерашнем разговоре ничего не сказала про прадеда, он даже не стал задумываться. Тихон отхлебнул коньяку, и по телу стало разливаться умиротворяющее тепло. Коньяк, как свет старой лампочки, создал внутри у него чувство безопасности и уюта. Повернувшись к окну, за которым хлопья снега сменились летящей параллельно земле снежной крошкой, Тихон решил, что удивляться больше сегодня не будет.

— Как там мать? — вдруг спросил папа. Тихон поднял бровь, в его вселенной это была скорее его реплика. Отец заметил его недоумение и, как бы оправдываясь, добавил: — Знаешь, когда такое происходит, старые обиды уходят на второй план… Наворотил я дел, знаю, нужно было хоть попытаться тогда вас сохранить, но мы с твоей мамой оба молодые были, горячие…

Отец замолчал. На лице Тихона так и застыла озадаченно взлетевшая бровь.

— Ты помнишь, как ты, когда был маленький… Лет шесть тебе было, как раз накануне нашего с мамой развода, мы тебя с дедом Колей сюда привезли. Ты такой счастливый был, в первый раз в деревне! — отец улыбнулся, — Ещё с прадедом всё спорил: «Ты не Тиша, — ты ему говорил, — Тиша это я!» Смеялись тогда…

— Пап, я этого совсем не помню… к сожалению, — серьёзно произнёс Тихон. Выходило, что у него прошла целая жизнь, тридцать лет, а он помнил что-то совсем другое.

— Ну ты мелкий ещё был, забылось, — отец поджал губы и нахмурился. — Жалко, конечно. Если б я попытался хоть удержать Аллу… маму твою от развода, поговорить там, сделать что-то, то иначе бы всё было. А так, вот, считай, нашей семьи-то особо и не было в твоей жизни. Только мамина… — он тяжело вздохнул. У Тихона защемило сердце. «Ну как не было! А дед! Ведь он так его любил…»

— Так я, получается, — осторожно заговорил он, — больше и не бывал здесь, в деревне?

— Ну, получается, так. Вот лето двадцать с лишним лет назад тут провёл, перед школой, а потом мамка тебя увезла в Москву, и всё, больше не пускала… Да это я, брат, виноват! — с горечью сказал отец и многозначительно хлопнул тыльной стороной ладони себя по воротнику.

— Жалко это, пап. Ну что поделать…

— А дед Тихон-то как о тебе потом говорил! «Всю жизнь мою, — говорил, — у меня выспросил! Сыщиком будет!», да… — отец ещё помолчал, задумавшись, — А ты-то какой отсюда приехал! Мать твоя прям чуть не жаловалась на тебя! — отец хрипло хохотнул, — «Сын твой, — говорит, — Всю дорогу свистит! Дед Тиша, мол, научил». Вроде как с птицами ты разговаривал…

Тихону вновь стало неуютно. Воспоминания в его голове расслаивались и таяли, явь будто пересекалась с воображением. Он часто вспоминал, как дед «разговаривал» с птицами, а теперь вдруг усомнился в самых непреложных, заложенных ещё в детстве, вещах. «Или это не дед был? — думалось ему. — Да, наверное, это был прадед…». Отец молчал, глядя влажными глазами куда-то сквозь пространство, а Тихон из последних оставшихся сил старался упорядочить плавающие в сознании мысли. Он снова открыл бутылку и только поднёс горлышко к губам, как его качнуло вперёд: автобус затормозил.

— Кладбище, приехали! — лениво гаркнул водитель, крякнул ручником и открыл двери. Морозный воздух ворвался в «пазик» и мигом развеял тяжёлую тишину. Кряхтя, поднялась с сиденья Галя, открыла глаза задремавшая старуха Майя. Отец хлопнул Тихона по плечу и тоже поднялся. Короткая поездка кончилась, и начались похоронные хлопоты — обычный способ деятельно отложить печальные мысли, сожаления и воспоминания.

Прадеда похоронили там же на кладбище, где лежали его жена и сын. Под высокими елями, среди зимней сказочной тишины, нарушаемой редкими птичьими голосами. Когда, после непродолжительного прощания могильщики закрыли гроб крышкой, Тихону стало страшно и тоскливо одновременно. На его жизнь пришлось ещё совсем немного похорон, и он не знал, можно ли привыкнуть к этому соприкосновению со смертью. Молоток похоронщика привычно застучал, забивая первый, второй гвоздь, и глухой звук каждого удара как бы ставил точку, проводил почти осязаемую черту между человеком, который просто лежал с закрытыми глазами, и мёртвым телом.

Гроб опустили в вырытую могилу. Сердце Тихона забилось неровно, через запятую делая неожиданные паузы. Он вдруг подумал, как много он упустил. У него могло быть столько лет, полных встреч, задушевных разговоров и прогулок с прадедом, о котором он только слышал от дедушки… И вот он, его герой, выживший, но одновременно ушедший в небытие.

Старуха Майя, сгорбившись ещё больше, захватила негнущейся кистью горсть мёрзлой земли и бросила в могилу. Перекрестилась, одними губами пробормотав что-то похожее на «упокой, Господи, раба твоего». Земля с тяжёлым стуком упала на гроб. «Вот и всё», — подумал Тихон, бросив горсть земли вниз. Потревоженная могильщиками уже заснувшая к зиме земля, была влажная и холодная, она ударилась в крышку гроба и рассыпалась коричневой крошкой. В такие моменты, как этот, где-то внутри человека обрывается последняя струна, на которой, может быть, ещё держалась хлипкая и иррациональная надежда на то, что смерть не заберёт близкого человека. Когда закапывают гроб, понимаешь, что человека больше нет, а там, внизу — лишь ящик с дорогим твоему сердцу предметом. Но не человек.

От этих мыслей отвлекла Тихона Галя, окликнувшая его. Оказалось, что он стоит перед могилой один, если не считать могильщиков: остальные, включая отца, уже шли, пусть и очень медленно, к дороге. Тихон поёжился, ещё раз взглянул на памятник и лежащий около него большой деревянный крест с простой табличкой, и, отряхивая на ходу руки, поспешил за деревенскими.

Ни речей, ни слёз, всё было скомкано и обыденно. Тихон невольно подумал, что так бывает, когда ты или привык хоронить, или вовсе не знаешь, как должны быть устроены похороны. «Может быть, так и лучше», — решил он, но, взглянув на отца, заметил, как покраснели его глаза. Дрожащей рукой отец прикуривал папиросу, протянутую ему Галиным мужем. Он оглянулся на подошедшего сына и улыбнулся, часто заморгав, как будто пытаясь стряхнуть слёзы с глаз.

— А, Тиша, сынок! — отец шагнул навстречу, и они обнялись. Было в этом жесте что-то настолько щемящее и искреннее, что Тихон почувствовал комок в горле, защипало в глазах.

— Ничего, папа, ничего… — сказал он, — я с тобой.

До деревни шли пешком. Митрич — так звали старшего могильщика — оказался то ли племянником, то ли ещё каким-то родственником старухи Майи, и, оставив своего младшего партнёра на кладбище собирать их нехитрый скарб, увёз тётушку на своём драндулете в деревню. Остальные шли почти в полном молчании. Галя время от времени вздыхала, охала и всхлипывала, мужики курили.

— Куда теперь? — спросил Тихон отца. Он вдруг понял, что совсем не представляет, где заночует. Пока была хоть какая-то надежда на то, что Даша или хотя бы тётя Лида здесь, он не беспокоился ни о тарелке наваристого, по-деревенски щедрого борща, ни о крыше над головой и тёплой постели с лоскутным одеялом. Но теперь это была всё та же деревня, но совсем чужая. Дашин дом был тем же домом, в котором он так любил топить печь и лазить по чердаку, но теперь Тихон силился представить, что скрывается за его покосившимися стенами. Не получалось.

— Сейчас дойдём до дома, — отец тяжело дышал, идти в горку ему было тяжело, — посидим, помянем дедушку… А завтра поедешь. — тон его вдруг стал беспокойным, — Или ты сейчас хотел ехать? Темнеет уже…

— Завтра так завтра, пап, — успокоил Тихон, — я не спешу. Посидим.

— Ну вот и хорошо, — отец, кажется, обрадовался, — там Людка, помнишь её? Тёть Галина дочка, твоя ровесница, приехала с мужем, на стол помогла накрыть, так что посидим…

Тихон, конечно же, не помнил Галиной дочки. Пока они шли через деревню, уже стемнело, и небо приобрело такой цвет, какой бывает, когда ребёнку вдумается смешать все акварельные краски сразу. Единственный на слободке фонарь издавал жужжание и освещал хирургически белым светом обелиск, часть дороги и забор прадедова дома. Забор, который показался бесцветным днём, сейчас, в свете дроссельной лампы, оказался голубым. Голубая краска — видимо, та же, которой были покрашены наличники — от времени и ветров потемнела и разошлась сотнями трещинок, так что о цвете можно было судить только по отдельным её чешуйкам.

В доме, который произвёл на Тихона такое тяжелое впечатление своим запущенным фасадом, было холодно и сыро. Первой в дом вошла Галя, старательно потопав перед входом ногами, за ней — отец. Пока он поднимался на крыльцо, Тихон придержал скрипучую входную дверь и огляделся. Планировка была ему хорошо знакома: налево с крыльца — терраса, прямо — сени. Узкая и с мутными стёклами решетчатых окон терраска была холодной и нежилой. Вся нехитрая обстановка её — железная кровать, маленькая трёхногая этажерка и тюки с каким-то тряпьём — была сдвинута к дальней стене, и посередине было неестественно много места. Тихону стало не по себе от мысли, для чего было предназначено это пустое пространство: очевидно, именно здесь до выноса из дома стоял гроб.

Отец тем временем поднялся по ступеням и, пригнувшись, прошёл прямо — туда, где была настежь открыта тяжелая кованая дверь, ведущая в сени. Половицы заскрипели, и каждый шаг отзывался глухим вздохом старого дома. Сени были холодные и сырые, но висевшая там же стоваттная лампочка заливала их тёплым светом, создающим ощущение безопасности, знакомое человечеству со времён первобытного костра.

Тихон вошёл вслед за отцом, обстукивая ботинки о ступени. Пригнулся, но всё же ударился теменем о притолоку, тихо чертыхнулся. Владимир Петрович (так представился Тихону Галин молчаливый муж) остался на улице «докурить». Сени, судя по стоявшему тут же старенькому холодильнику и вбитым в стены гвоздям с висящими на них тулупами, когда-то выполняли функции кухни и прихожей одновременно. Здесь тоже было заметно, как просел с одной стороны дом: с одной стороны доски были как бы утоплены в пол, а с другой — выпирали из него чуть ли не на ладонь. Слева была добротная, хоть и потрёпанная временем, обитая синтепоном и засаленной тканью дверь, а напротив неё — шесть широких деревяный ступеней, ведущих к ещё одной двери — почти под потолком — и лестнице на чердак.

Дверь слева, низкая, почти квадратная, со скрипом отворилась. В дыхнувший печным теплом проём высунулось веснушчатое лицо молодой женщины, показавшееся ему знакомым.

«Видно, это и есть Людка!» — решил Тихон, подумав, что он определённо был с ней знаком, но знакомство это было настолько детским и неблизким, что осталось в его воспоминаниях только едва уловимыми штрихами.

— Привет! — сказал он и нарисовал на лице улыбку, — я Тихон-младший. А ты Люда?

— Ага! — кивнула она деловито, — Привет и тебе. Здрасьте, дядь Лёш! Разувайтесь тут, проходите. Тепло уходит! — «пуфф!», и дверь захлопнулась.

Отец скинул сапоги и поставил их у стены рядом с распахнутой дверью. Доски в том месте провисли так, что ступать туда было бы опасно. Помешкав пару секунд, Тихон огляделся, в поисках скамьи или стула, куда можно присесть, но ничего подходящего не нашлось, и он присел на ступеньку лестницы, ведущей к дверце напротив входа в горницу. Сумку поставил там же. Отец переминался с ноги на ногу, пока Тихон пытался стащить с ног ботинки. Как назло, зашнурованы они были крепко, и, как часто бывает с теми, кто спешит, шнурки затянулись в тугой нераспутываемый узелок в самый неподходящий момент. Кое-как справившись с этим, Тихон рывком встал на ледяной пол, и холод пробрал его вдоль всего позвоночника. Он поёжился и открыл низкую дверь, пропуская вперёд отца.

Горница была натоплена и прибрана. Запах, свойственный жилищам одиноких стариков, смешивался здесь с печным дымком берёзовых дров, церковного воска и ещё бог его знает чего. Правую половину избы занимала большая русская печь и — в ближнем к окну углу — спальное место, задёрнутое сейчас занавеской. В левой части стоял стол, накрытый белой скатертью, по обе стороны которого стояли две скамейки и пара хлипких деревянных стульев с похожими на бублики спинками.

Старуха Майя и её племянник уже сидели за столом, Галя суетилась у печи.

— Тиша, давай-давай, проходи, — затараторила она, — Люд, ну где батя-то твой?

— Курит он, — ответил Тихон, снимая куртку. «Надо было там снять, — подумалось ему, — в сенях», и он направился обратно к двери, но столкнулся с Владимиром Петровичем.

— О, вот и Петрович, наконец! — неуместно весело провозгласил Митрич, — ну что, все что ли?

Галя упёрла руки в бока и оглядела стол. Блины, кутья с изюмом, мёд. Обычная поминальная трапеза. И водка, которую уже открывал Митрич. Люда поставила на стол тарелку с небрежно нарезанным сыром и докторской колбасой.

— Садитесь уже! — сказала она и села на скамейку возле бабки Майи.

Повесив по примеру отца куртку на гвоздь, вбитый в комод у входа, Тихон нахмурился, стараясь уловить хоть какую-то мысль. Всё происходило будто бы не с ним, а он, как зритель в кинотеатре, просто смотрел странный документальный фильм, не в силах выйти из зала.

Отец подтолкнул его к столу, и Тихон опомнился, уже сидя напротив Людмилы. Справа от него наливал в рюмки водку Митрич, а слева уселся отец. Глаза его бегали от одного гостя к другому, как бы пытаясь ухватиться за что-то внешнее, лишь бы не оказаться один на один с потерей.

Все расселись. С минуту передавали рюмки, наполненные водкой. Потом все выжидательно посмотрели на Тихонова отца.

— Ну что… — выдохнул он и посмотрел на собравшихся, — давайте помянем деда Тихона. — голос звучал неуверенно и глухо, — Царствие тебе Небесное, Тихон Петрович!

— Царствие Небесное! — прошептали Майя и Галя. Тихон посмотрел в потолок.

Все выпили. Нескладность момента никуда не исчезла. Митрич начал наполнять по второй, старуха Майя смотрела на Тихона блестящими глазками.

— По блинку хоть скушайте, за помин души Тихона Петровича, — заговорила Галя, — Люська сама пекла!

Тихон положил себе блин. Блин был тонкий, мягкий и пористый — как он любил. Потянулся к стоявшей пиалке с мёдом, но Люда опередила его, и уже поливала мёдом свой блинчик. Он посмотрел на неё. Низкого роста, коренастая и плотная, Люда не производила впечатления толстухи: всё в ней казалось гармоничным и пропорциональным. Грубые черты лица — нос «картошкой», полные губы — оттенялись большими тёмными глазами, какие рисуют у восточных красавиц в сказочных книгах. Сейчас эти глаза посмотрели как будто ему в самую душу, и внутри Тихона что-то ёкнуло, и, когда Люда протянула пиалку с мёдом ему, он (довольно глупо, как ему показалось) засмеялся и тут же почувствовал на себе взгляды собравшихся. Он сделал вид, что закашлялся, глянул на Люду, отметив про себя, что в уголках её глаз мелькнули смеющиеся искорки, прочистил горло и встал.

— Я предлагаю вспомнить прадедушку! — он оглядел собравшихся, — К сожалению, я почти совсем не знал его, но по рассказам моего деда, он был самым замечательным человеком на свете, лучшим папой… — Тихон посмотрел на отца, тот сидел и смотрел будто бы сквозь него, — Я обязан прадеду, в честь которого меня назвали. И не только своим именем, но и тем, кем я стал.

Тихон вспомнил, что рассказал ему сегодня отец.

— Мой папа сегодня сказал мне, что, когда я был маленьким и гостил здесь, я буквально изводил прадедушку своими расспросами о нём, о семье, о том, что ему пришлось пережить… Так, что прадедушка предрекал мне стать сыщиком. И в некотором роде я им стал, — Тихон грустно улыбнулся и посмотрел на отца, тот ободряюще кивнул, — я историк, а это тоже своего рода детективная работа. Только я расследую тайны, произошедшие давным-давно… — он откашлялся, собираясь с мыслями. — Мне, откровенно говоря, очень горько. Очень горько оттого, что я не знал моего прадеда так, как мог бы знать, а теперь… теперь уже поздно, и я не смогу ни поговорить с ним, ни расспросить его о многих событиях, которым он был свидетелем и участником. Но все вы, — он обвёл сидящих за столом поднятой с рюмкой рукой, — знали Тихона Петровича, будете помнить его и, надеюсь, поделитесь со мной вашей памятью о нём. За вас!

Тихон протянул свою рюмку, и сидящие за столом подняли свои. Отец стукнул своим стаканом по рюмке Тихона и издал какой-то всхлип, глаза его были на мокром месте. Выпили.

— Да, Тиша, хорошо ты сказал! — похвалил он, — Дим, налей-ка, и я скажу!

Митрич открыл новую бутылку и разлил. Галя прикрыла свою рюмку рукой, мол, всё, хватит. И толкнула своего мужа в бок, но тот сделал вид, что не заметил этого, сосредоточенно внимая Алексею.

— Вот мы похоронили деда, — надтреснутым голосом начал он, — и это очень печальное дело, да. Но дед-то мой пожил! Хорошо пожил, он ведь девятнадцатого года был, да! — с гордостью поднял вверх палец Алексей, — всю войну прошёл, два ранения получил, до Кёнигсберга дошёл!.. И потом вернулся, а тут… один сынок только у него остался… папка мой…

Голос Алексея дрогнул, он громко всхлипнул, поднёс грубую ладонь ко рту, провёл пальцами по складкам у рта.

— Но ничего, на ноги встал и сына вырастил. — закончил он. Все закивали и выпили.

— Да, пожил будь здоров, — протянул Владимир, глубокомысленно закивал, сдвинув брови, — Лёх, дед-то твой и сына пережил, и жену…

— Царствие Небесное! — пробормотала старая Майя.

— Ага, — поглядел на неё Владимир и торопливо совершил что-то похожее на незаконченное крестное знамение. — Я это чего? Недавно-то, вот, например, Шурупа схоронили!

— Сашку? — изумился Алексей, — Старшинова?

— Его! — протянул Владимир, — А лет-то ему было сколько? Как нам! Нас твой дед ещё пацанами гонял по полю-то, помнишь?

— Когда скирды-то мы жгли?

— Точно так! «Я вас, — говорит, — сучьих детей на что тут поставил коров пасти?»… И матерко-ом, — восхищённо закончил он, понизив голос, — етить вашу мать так-растак!

Майя крякнула и, когда Митрич повернулся к ней, крючковатым пальцем постучала по краю пустой рюмки перед ней. Тот кивнул, подняв вверх ладони, и наполнил её стопку.

— Я вот что хочу сказать… — раздельно и строго проговорила старуха. — Молодёжь! — зычно гаркнула она, и её зять с Алексеем, предавшиеся воспоминаниям детства, тут же утихли, пытаясь сфокусировать взгляды на ней.

— Нут-ка, внученька, — бабка опёрлась на плечо Людмилы и, пошатываясь, попыталась встать, но рухнула на стул. — Ох! Силы оставили! — прикрыв ладонью рот, хихикнула она.

— Ба, да сиди уже, чего ты! — громко шепнула ей Людмила.

— Ладно! — снова громовым голосом гаркнула Майя, — Вот ты, Лёшка, говоришь, на ноги сына, папку твоего, Тихон Петрович поставил и вырастил. — Алексей закивал, — А я тебе так скажу, что ничего б не вышло у него, кабы не Нина Осиповна, царствие ей Небесное!

Все закивали. «Нина. Снова Нина…», — мелькнуло в Тихоновой затуманенной «Коктебелем» и водкой голове.

— Нина была для него всем! — сказала старуха торжественно, — Я была ещё девчонкой, когда мы тут поселились, а она ненамного старше меня была. И помню, как она за Колькой малым ходила, когда матери евойной не стало, а Тихон на фронте был. Она ему как мать и сестра была, хоть сама-то — девочка ещё. — Майя вздохнула, — и потом, после войны уже, сколько она горя-то с ним, с Тихоном тож, натерпелась. Он и пил, и с ума сходил, и безобразил… Она всё стерпела, потому что… — старуха сделала многозначительную паузу, — то любовь была настоящая!

— Да, баб Нина, конечно, была… — Алексей уважительно покачал головой, но так и не подобрал слова, поэтому глубокомысленно нахмурился и вздохнул.

— А я её совсем не помню, — вдруг произнес Тихон.

— Ну не мудрено, — сварливо проговорила Майя, повернувшись к нему, — она-то с тобой нянчилась, только ты малой совсем был! Лет пять что ли было, а потом всё…

— Шесть, баб Май, — сказал Алексей, поспешно поднялся и уже громко провозгласил, — Ну давайте! За бабу Нину! Теперь они там, — он головой показал вверх, — снова вместе! Так что за Тихона Петровича можно быть спокойными!

— Царствие Небесное! — сказала Майя и опрокинула в себя стопку. Все снова выпили.

Тихону вдруг страшно захотелось курить. Голова его кружилась, щёки горели то ли от выпитого, то ли он просто наконец-то согрелся. Он подхватил вилкой квашеной капусты, сунул её в рот и встал. Сделав пару шагов, Тихон понял, что выпил лишнего: его пошатывало, веки были тяжелыми, голова гудела. Голоса сидящих за столом сливались в однородный шум. Он подхватил свою куртку, пробормотал что-то про «покурить» и вышел.

На улице стоял плотный туман и была непривычная для горожанина тишина, только где-то в середине деревни перекликались собаки. Тихон сунул в рот сигарету, но к горлу подкатил ком, и он подумал, что закурить сейчас — не лучшая идея. Втянул носом морозный воздух и посмотрел вверх в надежде увидеть звёзды. Небо было затянуто серой пеленой.

«Сыщик! — усмехнулся он про себя, — вот уж действительно, приходится блуждать в потёмках, собирая историю семьи по крупицам. А ведь ещё вчера был уверен, что знаю каждую дату и каждое имя!..»

Но теперь прабабки Анны не было, она лежала на кладбище уже семьдесят лет, а прадед прожил целую неизвестную Тихону жизнь с Ниной. Кем была она ему? И как связана она со смерью прабабушки, исчезновением Даши?

Тихон вдруг вспомнил страшные истории про ведьм, которые колдовством привораживали мужчин, разрушали семьи проклятьями и всё в том же духе. Ему представилась Нина в образе панночки из гоголевского «Вия»: вот она в белом балахоне с чёрными распущенными волосами стоит перед крыльцом и шепчет заветные слова, вертится вокруг себя и плюёт на восток…

Скрипнула дверь, и до Тихона донёсся гул нетрезвых голосов.

— Тихон, тут? — услышал он голос Людмилы за спиной.

— А? — он обернулся. Людмила была в куртке и шарфе. Она обернулась и крикнула в дом: «Он на улице!» — и вышла.

— Потеряли тебя, — голос Люды был хрипловатый.

— Вот как, — хмыкнул Тихон, — да я тут, курю.

— Да я вижу, — хохотнула Люда, — Мама говорит, что мы играли в детстве, но я этого не помню, а ты?

— Я, честно говоря, вообще ничего не помню, — произнёс Тихон с долей понятной только ему самоиронии, — Ты здесь живёшь?

— Да, вот в этом доме, — она показала рукой силуэт дома по соседству. — Родители живут на горе, ну, в середине деревни, а бабуля здесь. Ну и я с ней, то-сё, помогаю.

— Понятно! — Тихон помолчал, — Работаешь? В городе?

— Да нет, — Люда закурила и выпустила дым, — Тут и работаю, фельдшером.

«Как Даша», — грустно подумал Тихон. Из сеней послышался гул голосов и скрип половиц.

— Я чего вышла-то… — спохватилась Люда.

— Покурить?

— Ну это тоже, — она засмеялась, — Пойдём мы уже! Наготовили мы с мамкой, а что-то никто ничего не съел!

— Ой, слушай, спасибо вам огромное… И блины, и всё… было очень вкусно!

— Да ничто и съели! — продолжила Люда, — Ох, и напились там все!

— Бывает!

— Ты сам-то ничего? Сможешь мне помочь бабулю дотащить?

— Само-собой! Сейчас?

— Люда, бабушка готова! — крикнула Галя из сеней, — забирайте!

— Сейчас! — ответила Люда Тихону, и они вошли в дом.

Старуха Майя сидела на ступенях в сенях закутанная в платок и в распахнутом настежь пальто. Люда подхватила её с одной стороны, Тихон с другой, и, опершись на их руки, старушка поднялась на ноги и потребовала свою палку. Люда заметалась по сеням, заглянула в избу, наконец, палка нашлась, и Майя вцепилась в неё мёртвой хваткой.

— Люд, помоги мне со стола прибрать, и пойдём! — попросила Галя. В дверной проём горницы было видно, как отец, Митрич и Владимир продолжают сидеть за столом. Тихону они напомнили сонных мух, которые просто не могут двигаться с обычным проворством. Владимир тяжёлым языком что-то вещал про своего знакомого, который отправился в отпуск на Донбасс, про «вертушки» и Новороссию. «Интересная ночка нам предстоит!» — подумал Тихон, но из задумчивости его вывел по-прежнему громоподобный голос Майи, которая крепко держала его левой рукой за рукав.

— Пошли что ли? — вопросила она.

— А Люда… — он посмотрел по сторонам в поисках девушки.

— Не маленькие, на кой нам Люська? — объявила старуха, — Идём! По ступенькам мне помоги только.

Тихон помог старушке влезть в сапоги, спуститься с крыльца. Он был даже рад чем-то заняться и снова выйти на улицу: перспектива пьяных бессвязных разговоров его не прельщала.

Медленно и спотыкаясь они вышли на дорогу и доковыляли до калитки соседнего участка.

— Вот и моя усадьба! — переводя дух произнесла Майя. Дом был как будто зеркальным отражением дома Егоровых, только выглядел гораздо опрятнее. Старуха проследила за взглядом Тихона и добавила, — Нинкин был дом. Тут она родилась и жила, пока они с Тихоном не съехались.

Они подошли к крыльцу, старушка остановилась и сильнее оперлась на Тихонову руку.

— Погоди с минутку! — она тяжело дышала, — Бабке уже девятый десяток, ух. Раньше-то я любого мужика перепить могла! — она захихикала, потом нахмурилась, — Ты на крылечко мне помоги взобраться ещё, а там уж я дальше сама.

Майя открыла дверь и, держась обеими руками за деревянные стенки узкой лестницы, стала подниматься на террасу. Тихон неуклюже шёл за ней, реагируя на каждое отклонение в сторону.

— Свет-то зажги! — приказала Майя, — Там, слева.

Тихон нащупал старый выключатель, на террасе загорелась лампа в бумажном абажуре.

Терраска была маленькая и опрятная. У внешнего окна, выходящего на дорогу, стояла металлическая кровать, в углу рядом с ней — трёхэтажный старый шкаф со стеклянными дверцами, внутри которого выстроились в ряд фарфоровые поросята, хрустальные салатницы и старые фотографии. Перед кроватью стоял покрытый кружевной скатертью круглый стол и несколько таких же старых, как и у Егоровых, стульев. Охнув, старуха села на большой кованный сундук у входа.

— Ну вот и дошли, Господи помилуй! — выдохнула Майя и стала стряхивать с ног тяжелые сапоги. Взгляд Тихона скользнул по содержимому шкафа и остановился на выцветшей чёрно-белой фотографии: молодой — лет тридцати, не больше — Тихон Петрович с Колькой. Но внимание Тихона привлекла молодая женщина, которую обнимал прадед и к которой прильнул маленький Коля.

— Можно? — спросил Тихон Майю, и не дожидаясь ответа, отодвинул стеклянную створку и достал фотографию. На обороте каллиграфическим почерком было выведено: «Майке от Нины Егоровой на добрую память. 5/VII 1947 г.».

«Так вот ты какая, Нина!», — подумал Тихон, рассматривая девушку на фотографии. Совсем не панночка. Тёмное платье в горошек с белым воротничком, яркие губы и обведённые тушью большие глаза, блестящие светлые волосы заплетены в две тугие косы, правильной формы красивые брови, чуть вздёрнутый нос, пухлые щёки с ямочками…

— Ниночка моя, — вдруг проговорила старуха, и Тихон с удивлением взглянул на неё, — золотой был человечек!

В голосе Майи сквозила неподдельная нежность, глаза её заблестели.

— Как они познакомились с прадедом? — неожиданно для себя спросил Тихон, и старушка посмотрела на него так, будто только сейчас обнаружила его присутствие.

— Как-как! — крякнула она, — тут все друг-друга знали! А они соседями были. До войны-то у каждого своя семья была, а после… — Майя протяжно вздохнула, — охо-хо-хо-хо! Родители Ниночкины померли, остался только братишка-дурачок, и того-то фашисты… — старуха махнула рукой и пожевала губами. Тихон напряжённо ждал продолжения. За окном скрипнула дверь Егоровского дома, послышались голоса Владимира и Митрича, потом ругань Гали…

— Я-то только в сорок седьмом году тут поселилась, но то, что Нина рассказывала… да и не только Нина! Лютовали тут фашисты, половину деревни пожгли, и баб, и детей малых, никого не жалели! Потом-то их самих, как собак бешеных, всех побили, но не осталось ни у Нины, ни у Тихона никого, кроме Кольки — деда твоего то есть. И стала она ему вроде как старшей сестрой, а потом и мачехой. Она ж его и растила, Нина! — ударила себя старуха кулаком в грудь, — Тихон-то когда вернулся, он совсем не свой был из-за жены-то, всё себя винил в том, что не уберёг…

— Как же он мог уберечь, когда на фронте был? — осторожно спросил Тихон, уже зная ответ. Уберечь он должен был ценой собственной жизни, да только что-то пошло не так…

— Да вот мог бы, втемяшил себе в голову… Я-то почему знаю ещё? Нина сильная была, но без слёз-то всё одно никак, так она мне душу-то и раскрывала. Нечасто, но бывало, да! Так вот…

Хлопнула дверь, и Люда в три шага поднялась по ступенькам.

— Уф! Ну вот и я! — бодро сказала она, — Вы не сильно-то продвинулись! — она окинула взглядом Тихона с фотографией и бабку в одном сапоге. — Болтаете, значит?

Старуха поджала губы и стала стаскивать с себя второй сапог. Тихону стало неловко.

— Давайте, помогу, — Тихон положил фотографию на стол и кинулся стаскивать сапог с Майиной ноги. Управился он быстро, и, выпрямившись с сапогом в руках, чуть не налетел на Люду. — Вот! — пробормотал он и почувствовал, как покраснели щёки.

— Спасибо, Тихон! — Людмила отступила на шаг и взяла из его рук сапог. — Дальше мы сами, — и, увидев его замешательство, многозначительно добавила: — тебе там тоже есть, кого уложить!

— Бабуль, спать-то не пора? — она наклонилась к Майе.

— Пора, внучка. Мы тут Ниночку вспомнили, какая она золотая была, сколько всего на её долюшку выпало… — старуха зевнула, а Тихон поразился, как смиренно и даже по-детски говорила с Людой эта суровая женщина.

— Ну я пошёл тогда… — сказал Тихон и вдруг вспомнил про фотографию, — Баба Майя, можно я одолжу эту фотку?

— С возвратом! — проскрипела Майя. Тихон сунул фото в карман и помог ей подняться, подхватив с одной стороны.

— Всё-всё, дальше сами! — ещё раз повторила Людмила, — спасибо за помощь!

— Да… Тебе спасибо! Доброй ночи!

— Увидимся!

Вернувшись в дом, Тихон обнаружил, что все уже разошлись, а за занавеской вовсю храпит отец. Вечером он не заметил маленький потёртый горчичного цвета диван в углу избы, но теперь увидел, что он застелен чистой постелью. На диванчике, явно коротком, лежала пара подушек и огромное пуховое одеяло. Мысленно поблагодарив Галю, он разделся, нашёл выключатель, чтобы погасить свет и лёг.

Постель была теплая, но отсыревшая. Как ни старался Тихон, он долго не мог принять хоть сколько-нибудь удобное положение и вытянуть ноги. Все суставы его ныли, а стоило закрыть глаза — голова начинала бешено кружиться. Ворочаясь, он думал о Нине, о внезапно выжившем прадеде, похоронах, словах отца, Люде… Затуманенный мозг его пытался соединить всё новое воедино, старался понять, что же произошло в том далеком сорок втором году, из-за чего же сейчас Тихон лишился привычной ему жизни и семьи.

«Нужно будет обязательно расспросить бабку Майю о Нине и о том, что же произошло с моей прабабкой, — думал он, — завтра, первым же делом».

Отец всхрапнул так, что, казалось, затряслись старые стены сруба. Но Тихон уже провалился в сон, томительный и беспокойный.

Глава пятая. Нина

Какая красивая Нина была в тот июньский день сорок пятого! Было солнечное и безоблачное воскресенье. Колька ворвался к ней с громким восторженным криком «Нина-а! Бежим папку встречать!», а она, как назло, именно сегодня заспалась!

— Не галди, Колька, — сонно крикнула она мальчику, по-кошачьи потянулась и, в мгновенье стряхнув остатки сна, вскочила на ноги, — бегу уже!

Нужно было спешить, а то Колька ещё убежит без неё. Шесть лет, а такой прыткий, что сладу с ним нет! С тех пор, как по радио объявили победу, они с Колькой каждый её выходной ходят к лесу «встречать». Нина с трепетом ждала дня, когда Колькин папа — Тихон Петрович — вернётся. Что-то будет? Как они с Колькой?

За последние два с лишком года они — девятнадцатилетняя Нинка и соседский мальчишка Колька — много пережили горя и стали неразлучными, потому что больше друг у друга никого у них и не было.

Нинка поспешно нырнула в тёмно-синее в белый горошек платьице, натянула чулки, впрыгнула в лакированные ботиночки и на миг остановилась перед зеркалом, застёгивая жемчужную пуговку на белом воротничке. Красивая она? Пухлые губки, блестящие карие глаза, изогнутые правильной дугой брови… Ресницы только могли бы быть и подлиннее, вот хоть, как у Кольки…

— Ни-ин! Догоняй! — уже стукнул в окно за белой занавеской Колька, — А не догонишь, всем скажу, что ты тетёха!

— Сам ты тетёха! — прыснула Нинка. Посмотрела на доставшиеся по наследству от мамы блестящие коричневые туфельки, на секунду замешкалась, впрыгнула в старые калоши и выбежала на улицу.

Колька убежал вперёд, и Нинка ускорила шаг. Дорога шла по деревне, вверх на холм, и Колька уже добежал до середины и остановился. Он стоял и переминался с ноги на ногу.

«Гусей боится», — хихикнула про себя Нинка. Через пару минут она нагнала мальчика. Он стоял и смотрел вперёд — туда, где между рядами изб открывался вид с холма на поле до леса.

Нина прикрыла глаза от слепившего глаза солнца. От затенённой стены леса отделился крошечный силуэт и стал пробираться сквозь зелёную реку молодого овса. Мужчина в солдатской шинели, мешок за широкими плечами… Даже издали она узнала статную его фигуру, поворот головы и то, как он еле заметно поводит плечами при ходьбе... Она почувствовала, как защипало глаза. «Ну, дура, не вздумай реветь!»

Колька неуверенно теребил рукой оборки Нинкиной юбки. Девушка взяла его ладошку в свою.

— Ну чего же ты, Колька! Папка твой вернулся! — она смахнула слёзы и состроила хитрую весёлую морду, — Бежим?

Босоногий мальчишка и девушка в старых калошах, поднимая пыль, бежали с холма. Колька кричал «Папка! Папка-а-а!», он хотел, чтобы все-все-все знали о его счастье, и тоже были счастливы так же, как и он в этот солнечный и ветреный июньский день!

Солдат тоже увидел их и побежал навстречу.

На краю деревни, там, где за двумя сгоревшим избами простиралось зелёное поле, они встретились. Колька с разбегу прыгнул вперед, и отец подхватил его, прижал к себе и закружил. Нина, остановившаяся в двух шагах, нерешительно остановилась, принимая какое-то решение, ещё раз смахнула слёзы и с улыбкой прерывисто вздохнула.

Теперь у Кольки всё будет хорошо... «И у Тихона Петровича тоже, — прозвучал голосок где-то у неё в голове, — найдёт себе новую жену-красавицу. А ты, Нинка, живи себе дальше сохни…». Дурацкие, совсем не подходящие к встрече мысли лезли ей в голову. Сердце предательски трепыхалось в груди, и Нинка вдруг поняла, как дорог ей был этот высокий сильный солдат с широкой улыбкой. Она не раз представляла себе, будто не Аннушка его жена, а она, Нина, и как он приходит с работы домой, целует, говорит «Ну здравствуй, Нинуша моя...»

Ей хотелось обнять его так же крепко, как Колька, прижаться к нему всем телом и никогда не отпускать.

— Здравствуй, Нина! — услышала она голос Тихона. Он смотрел на неё и улыбался, как будто всё понимал. В его глазах была и радость, и тоска одновременно. Нина подошла ближе и тихо обняла их с Колькой. Она ощутила, как тёплая тяжёлая рука Тихона легла на её спину, и сама крепко-накрепко прильнула к нему. Теперь она точно знала, что дальше у них всё будет только хорошо.

* * *

Голова трещала так, что Тихону захотелось тут же опять забыться сном, но уже не получалось. Его мутило. Он приоткрыл глаза: было темно и тихо, если не считать сопения отца за занавеской. О том, чтобы заснуть, не было и речи, его организм, пропитанный алкоголем, требовал срочно найти туалет и воды. Тихон вылез из-под тяжёлого одеяла и посмотрел на часы: семь утра. Он натянул джинсы, сунул ноги в первые попавшиеся растоптанные ботинки и, накинув куртку, выбежал в сени. Тут его ожидал сюрприз, потому что туалета, каким он помнил его в своей прошлой жизни, не было: выбежав в низкую дверцу справа от лестницы, он оказался в тёмном сарае с запертой на засов амбарной дверью. Чертыхаясь, Тихон вернулся в сени и выбежал из дома на крыльцо. Терпеть уже не было сил, и, озираясь по сторонам в непроглядной темноте, он справил нужду прямо со ступеней. Стало легче.

Небо ещё было тёмное, а снег, казавшийся вчера таким постоянным, сошёл на нет. Тихо моросил дождь, с голых ветвей деревьев скатывалась и ударялась о землю вода, и везде — сверху, слева, справа, в двух шагах и издалека — слышался шум множества капель.

Единственный фонарь освещал дорогу и часть сада, отделяя еле заметные тени от тёмного сырого ковра травы.

Тихон, зная, что сигарета ударит в голову, всё же не смог устоять перед искушением и закурил. Чуда не произошло, первая же затяжка вызвала тошноту и головную боль. Он вдохнул сырой утренний воздух и вышел из-под навеса. Крошечные капли мороси освежали, ему стало легче. Он сделал несколько шагов к изгороди и увидел за ней, в свете уличного фонаря обелиск.

Он знал его, этот памятник его прадеду, спасшему деревню… Спасшему ли? Тихон вышел за калитку и ускорил шаг. Чем ближе он подходил к монументу, тем яснее ему становилась новая картина произошедшего здесь семьдесят лет назад.

Прошлое изменилось, в шестерёнки истории попала какая-то песчинка, которая затормозила и изменила весь ход её механизма. Прадед выжил, но ценой этому стали жизни его односельчан. Прадед не стал героем, не увёл проклятых фашистов на болота, и они пришли сюда… Тихон подошёл к белому увенчанному красной звездой обелиску.

«Жителям деревни Богатово, павшим в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками», — прочитал он. Дальше шёл длинный список из двух с лишним десятков фамилий, и Тихон мигом увидел среди них имя прабабки: «Егорова А. Ф.»…

«Знать бы фамилию Нины, наверное, и её семья тоже тут…» — покачал головой потрясённый Тихон. Он дотронулся рукой до выбитых на обелиске букв, желая убедиться в том, что глаза не обманывают его. Значит, всё вокруг — правда, реальность… И только он один — то ли чокнутый, то ли какой-то аномальный артефакт из другой реальности, параллельной истории. Голова кружилась, во рту было сухо и гадко.

Тихон почувствовал на себе чей-то взгляд и обернулся. Пятна света от фонаря лежали на покосившемся заборе, высвечивали отдельные голые ветки и деревянную клетку окон веранды Майиного дома. Старуха Майя наблюдала за ним из темноты своей террасы. Её лицо было серым, в сумеречном полумраке оно было еле различимо. Заметив, что Тихон увидел её, старуха коротко стукнула костяшками пальцев в стекло и поманила его скрюченной ладонью.

Тихон поднял согнутую руку над головой, кивнул и подошёл к калитке. Старуха знаками пригласила его зайти и подойти к двери. «Там же ступеньки, — сообразил он, — она не может спуститься!».

— Доброе утро! — произнёс он, открывая дверь веранды, и поразился, насколько хриплый у него голос.

— Доброе! — проскрипела Майя, — Принеси водички, внучок? — она кивнула на два пластиковых ведра, стоявшие там же на веранде.

— Конечно! — сказал Тихон и подхватил вёдра одной рукой, — колонка… — он кивнул в противоположную обелиску сторону и вопросительно поднял бровь.

— Там, там, — кивнула старуха, — напротив Игнатьевых дома.

Колонка была просто спасением. Наполнив вёдра, Тихон напился ледяной воды сам, потом еще минуты две умывался, отфыркиваясь и сморкаясь, после чего, наконец, почувствовал себя свежим и живым. Притащив вёдра, он поднял их в дом и поставил в сенях, куда показала Майя.

— От спасибо, — похвалила она, — теперича чаю попьём, у меня тут печенья есть, прянички мятные, или хочешь бутерброд с сыром-колбаской?

При мыслях о еде Тихона снова замутило.

— Да нет, спасибо, ничего не надо!

— Ну хоть чаю попьём! — Майя вылила в чайник второй жестяной стакан воды, закрыла крышкой и с первой же спички зажгла огонь, — Люська-то на вызов уехала ещё часов в шесть, в Титовскую, а я тут без воды осталась…

— Как уехала? — спросил Тихон первое, что пришло в голову. Титовская была в пяти-семи километрах отсюда, там и был фельдшерский пункт.

— Так и уехала, — сказала Майя, — на машине. Ужель ты вчера её не приметил?

— Признаться, нет… Темно было…

— Эх, темно! Скажешь тоже, я в твои годы в темноте блох ловила, а ты «Козлик» еёйный не заприметил! Вовка, отец-то, ей отдал. — старуха нахмурилась и желчно добавила: — Ему-то без нужды, всё равно каждый день пьяный! — она смягчилась, — Ну да ты проходи, не стой. Разувайся здесь, и заходи в горницу.

Тихон разулся, снял с себя куртку, оставшись в одной футболке, и подумал, что хорошо, что Людмилы нет, потому что выглядел он неважно.

В доме было тепло и уютно, часть комнаты за русской печью была также отгорожена импровизированной занавеской с вышитыми на ней «богатырями» Васнецова.

— Это мой уголок, — сказала Майя, заходя вслед за Тихоном и передавая ему чайник с вышитой петухами прихваткой. Вдоль другой стены стоял шкаф-купе с зеркалом, впритык к нему — книжный шкаф и письменный стол с ноутбуком в углу. У окон стоял сложенный диван, где, видно, и спала Людмила.

Тихон отметил, как два угла избы разделяют два поколения: в левом — ноутбук, в правом — образа и лампадка.

Сели за стол, покрытый голубой скатеркой. Старуха достала откуда-то жестяную банку из-под печенья и высыпала в хлебную корзинку её нехитрое содержимое — ассорти из разнокалиберных печеньев, конфеток и пряников.

Пока чай заваривался в маленьком фарфоровом чайнике «под Гжель», Майя расспросила Тихона о том, чем он занимается, одобрила учительство, пригласила его перебираться к ним в Титовскую школу и тут же понимающе покачала головой, мол, куда сельским зарплатам до московских. Тихон вёл беседу, но мысли его были заняты обелиском, Ниной и судьбой прабабки.

— Майя… простите, я не знаю вашего отчества, — начал он. Старуха отмахнулась.

— Майя Егоровна я, но для всех баба Майя, так и зови!

— Майя Его… Баба Майя, я вчера одолжил у вас фотографию с Ниной и моими дедушкой и прадедом…

— Ты мне карточку верни, не увези с собой! — тут же забеспокоилась она.

— Конечно, верну, она с собой у меня, в куртке! — он было подскочил, но старушка жестом остановила его. — Я хотел спросить вас о Нине.

Старушка шумно отхлебнула чаю и выжидающе уставилась на него.

— Мне стыдно, но я почти ничего… да, собственно, совсем ничего не знаю ни о Нине…

— Осиповне!

— Ни о Нине Осиповне, ни о том, что произошло здесь во время войны.

— Ох! — Майя протяжно вздохнула, и пальцы её поправили мягкий воротник байкового халата. — Ну что тебе сказать… Ниночка, Нина Осиповна, была золотым человечком. Она каждому завсегда готова была помочь, сердце у неё было большое… Может, потому-то в конце концов встретила она своего человека, Тихона-то, и прожила с ним душа в душу шестьдесят лет, — старушка перекрестилась на икону в углу, — Господь Бог так управил за все испытания, что в молодости-то ей пришлось пережить…

Всё война! До неё было у Нинки всё, будто в другой жизни. Были у неё и мама Катерина Петровна, и папа Осип Григорьевич, и два младших братишки — Никита и Илья. А потом загрохотала война, папку на фронте сразу убили, маманя тоже ненамного его пережила — замаялась, работала за двоих, трёх детей да бабку тянула, а здоровья-то не было, заболела она сильно и сгорела, как спичка, за одну только зиму. Осталась Нина одна ходить за братьями и бабкой. Работала вместо мамы на фабрике, потихоньку выменивала своё приданое на хлеб, хлопотала по хозяйству.

В огороде младший брат Никита помогал, но по весне, как семнадцать стукнуло, сбежал на фронт. Плакала Нина, а Илюшка-пятилетка и вовсе убивался, но ничего не поделаешь. Получила Нина в мае от Никиты письмо, мол, не волнуйся, сестрёнка, со мной всё хорошо, еду уже бить гадов-фашистов.

Так остались они с бабушкой лежачей и Илюшкой. А он был особенный — дурачок. Говорить не умел, только плакал или улыбался. Спасибо, соседка, Аня Егорова — Тихонова жена, приглядывала за Илюшкой и за бабушкой, пока Нина на работу ходила. И Коля, четырёхлетний сын их, с Илюшкой игрался, вроде как братца себе нашёл.

Тогда же появились в деревне немцы. Из домов всё повыносили, ни крошки не оставили. Перевернули всю деревню, искали партизан и коммунистов. Да кого там, все уже на фронт ушли, из мужчин были только дети малые и старый доктор Лукич. Страху они тогда натерпелись, но немцы дальше ушли, а пришёл за ними голод. Только лес и поле их кормильцами были. Что нашли, то и съели. Из травы — оладьи, из прошлогодней репы — суп. Тогда и бабушку схоронили.

А потом, под конец ноября, случилось страшное. Наши немцев били, обступали со всех сторон, гнали на запад, и вышли недобитки фашистские на их деревню. Двадцать три человека, из леса, где ночью бой стрекотал. Озверелые были немцы, в избы ломились, выволакивали баб да детей, орали что-то по-своему. Проводника хотели, который вывел бы их к своим по болотам, а с леса уже наши на пятки им наступали, и померещилось фашистам что-то — никто и не знает, что, — только избу крайнюю они подожгли, а тех, кто сумеет выбраться — стреляли.

Нинка тогда с братом у Анютки Егоровой были, та уже на сносях была, тяжело ей было. И — Нина не сомневалась, что от потрясений — в ту ночь у неё роды начались. Лукич прибежал, заохал, заахал. «Плохо дело, — сказал, — ножками идёт, воды отошли, времени мало, нужно операцию делать!»

И сделал бы он ту операцию, если бы не собаки-фашисты. Дальше быстро всё случилось, а вспоминалось Нине после, как тягучий страшный сон…

Сначала постучали, чуть слышно, а потом, и секунды не прошло, на дверь обрушился сильный удар. Ещё один. Дверь распахнулась, в избу пахнуло холодом и сыростью. Согнувшись, в дверной проём втиснулся длинный немец. Глаза его из-под каски чернели провалами, а лицо было мертвенно-синим. Нина в ужасе натянула одеяло на голову спящего Илюшки, инстинктивно желая спрятать его от опасности. Анютка глухо застонала. Лукич обернулся и на лице его читалась смесь страха и возмущения.

За Синелицым в горницу вошли ещё двое, они заполнили собой всё пространство, воздуха стало не хватать.

— Доктор? — то ли спросил, то ли утвердил Синелицый, обращаясь к Лукичу, — Вы говорить немецкий?

— Что вам угодно? — нетерпеливо и неожиданно громко воскликнул Лукич, вытирая со лба выступившую испарину.

— Вы идёте с нами, — объявил Синелицый и тут же сделал знак своим спутникам, — живо! У нас раненый.

— Да вы что, не видите, что ли! — воскликнул Лукич, поднимая руки прямо к носу Синелицего и указывая на лежащую в забытьи Анютку, — я нужен здесь! Женщина рожает! Тяжёлые роды, понимаете?..

Двое других подхватили Лукича с двух сторон и толкнули к двери, потащили из хаты. Анютка застонала. Завозился под своим одеялом в углу спящий Колька. Нина сидела, ни жива, ни мертва. Тонкие губы первого немца скривились в ухмылке.

— Доктор закончил работу здесь, — тщательно чеканя каждое слово, проговорил немец и потянулся к кобуре с «Вальтером». Нина, обезумев от страха, взметнулась к нему и грохнулась на колени, стараясь схватить за руку, за полы шинели... «Пощадите, дяденька немец! Не троньте!» — не своим голосом запричитала она. Сердце бухало в груди так, что казалось, вот-вот выскочит наружу.

Синелицый брезгливо отдёрнул руку и отступил на шаг. Ему хотелось бы, чтобы этих людей — детей, голосящих баб, рожениц и пропахших кровью, потом и мочой стариков — просто не было. Сжав тонкие губы, он резко развернулся и вышел из избы.

Новый стон Анютки вырвал Нину из шока. Она вскочила на ноги и кинулась к роженице. Кровь, кровь, много крови... Нина зажмурилась, накатила тошнота. Ей вдруг стало очень холодно и жутко. Она совсем не знала, что делать, совсем!

«А и чёрт с ним со всем! — воскликнула в отчаянии Нинка и бросилась вон из избы. Без доктора никуда, даже подсказать некому. Она выбежала со двора и побежала вдоль улицы, озираясь и судорожно думая, где искать помощи. Дома застыли чернеющими окнами. Впереди полыхала изба, занималась следующая, слышались громкие крики. На фоне окрашенной огнём дороги Нинка увидела четыре тёмных силуэта: высокий, даже неестественно длинный Синелицый, двое громил и скрючившийся в три погибели доктор.

Нинка быстро нагнала их, закричала им «Стойте! Подождите, дайте хотя бы спросить...». Немцы шли, толкая вперёд Лукича. Когда он обернулся и попытался остановиться, чтобы что-то ей сказать, головорез по правую руку от него прокричал что-то по-немецки и сильно двинул доктора прикладом автомата по спине. Лукич охнул, чуть не упал вперёд, и пошёл дальше.

На неё никто не обратил внимания, будто её и не было. А Нинке нужно-то было просто спросить Лукича, что делать, а там уж она сама, она справится! Осмелевшая после своего спасения в избе, Нинка подбежала к доктору и попыталась схватить его за руку...

Синелицый резко обернулся и в одно мгновение схватил Нинку рукой за косу, больно ударив тяжёлым сапогом по голени. Девочка грохнулась на землю, двое конвойных заржали. Синелицый, не выпуская косы из рук, присел и вплотную подвинул своё лицо к Нинкиному. На неё пахнуло кислой вонью и спиртом. Губы немца снова скривились в улыбке, и он с силой потянул девочку за волосы к самой земле. Нинка ощутила, как затрещали волосы на её затылке, из глаз брызнули слёзы...

Вдруг она услышала глухое рычание и шлёпанье маленьких босых ног по мёрзлой земле. Илюшка! «Вот дура ты, дура, — промелькнуло в её голове, — оставила его, а он, как хвостик, за тобой побежал!»

Автоматная очередь. Тишина. Немец больше не держал её. Глаза девочки застилала пелена слёз, она моргнула, и огромные капли упали с её ресниц. Над ней стоял Синелицый, взгляд его был пустой, он посмотрел на неё, повернулся к конвойным и махнул рукой: «Пошли!»

Нина в ужасе обернулась. На дороге в паре метров от неё совсем неподвижно лежало маленькое тельце Илюшки в его любимой ситцевой рубашке с синими ромбиками. Девочка на четвереньках подбежала к брату, он не дышал, просто лежал так тихо-тихо, а в шее его зияла рана, из которой текла и текла кровь. Убили братика её маленького, защитника её единственного во всём свете... Села Нинка рядышком с ним, взяла его на руки, прижала его к груди так, как спать укачивала, и гладила, гладила по пшеничным волосам. «Спи, Илюшенька, ангелочек мой дорогой, ничего не бойся», — шептала Нинка сквозь слёзы. Губы её дрожали, рыдания где-то в глубине её рвались наружу.

Девочка осторожно поднялась на ноги с Илюшкой на руках и пошла обратно в избу. В голове у неё уже не было никаких мыслей. Поднявшись на крыльцо, она положила Илюшку на сундук, который стоял в сенях, и накрыла его висевшей тут же телогрейкой, подоткнув её, как одеяло. Постояв с полминуты, стараясь собраться духом, она открыла дверь избы. На Нину хлынули жар, духота и запах железа. Внутри всё так же гудела печь, сопел Колька в углу, жужжала лампочка, отбрасывая тусклый жёлтый свет. Анюта лежала на полу, неестественно бледная, приоткрытый рот не издавал ни звука... Анюта умерла.

Глава шестая. Старый дом

— Так-то вот, Тишенька! — всхлипнула старуха и вытерла покрасневшие глаза скомканным платком, — Тихон-то, прадед твой, того не знал, да и мы не знали, куда писать. Ниночка за Колей ходила, а он ей помогал, чем мог — рано пришлось повзрослеть ему.

Светало, где-то за домом прокричал петух. — Ну, пора мне скотинку кормить! — Майя с трудом поднялась на ноги, — Ох, вспомнила всё, и сердце зашлось!

— Баб Майя, может, помогу чем? — Тихон был в растерянности и под впечатлением её рассказа.

— Да ничего, ничего. Уляжется, не впервой!

— Вы уж простите меня, что заставил вспомнить…

— Вспоминать-то полезно, забывать нельзя, как оно, счастье-то, досталось. Все мы калечные той войной… даже те, кто на фронте-то не был…

Тихон поднялся вслед за старушкой, собрал чашки.

— Да ты иди, я тут сама, — махнула старушка рукой, и он послушно поставил посуду на стол.

— Спасибо вам!

— Ничто и съел!

Когда Тихон вернулся, отец уже не спал.

— Доброе утро, Тиша, — сказал он ему, сидя на кровати и тщетно пытаясь нашарить ногой носок.

— Привет, пап, ты как?

— Я-то? Да ничего, сойдёт для сельской местности. Голова только трещит. Давно встал?

— Да уж воды натаскал и чаю с соседкой попил. Давай что ли завтрак какой приготовлю? — предложил Тихон, даже не зная, на чём и из чего, но ему хотелось позаботиться об отце.

— Да не нужно, там, на мосту в холодильнике глянь, со вчерашнего-то стола что осталось. А я чайку нам сварганю!

— А кофе нет? — с надеждой спросил Тихон.

— Посмотри там, в холодильнике. Было бы неплохо! — хрипло сказал отец, — как там ты говоришь, «кофе и сигарета — солдатский завтрак»?

— Это Ремарк говорил, — улыбнулся Тихон, выходя в сени.

Через десять минут они сидели за столом и пили чай. Цикорий, запасённый у прадеда в избытке, они оставили нетронутым.

— Какие планы? Когда в Москву?

— Да не знаю пока… А у тебя?

— Сегодня в город надо, так что могу тебя подбросить до вокзала.

Тихон взглянул на отца: опухшее лицо, покрасневшие глаза…

— Пап, а ты когда ехать собираешься?

— Да сейчас перекусим, и двинемся! — говорил отец бодро, даже слишком бодро, как бывает с людьми, которые всеми силами стараются не выдать глубокой тоски или тяжёлого похмелья.

Тихон оглядел комнату. Сейчас, когда изба не была полна людьми и суетой, она казалась пустой и нежилой. Тихон невольно сравнивал скупое убранство прадедового дома с простым уютом Майиного жилища. Кроме шифоньера у входа, в пустое чрево которого отец свалил кучей спальное бельё, кровати и крошечной изъеденной молью софы (при взгляде на неё у Тихона вновь заныла спина), в углу прямо на полу стоял маленький пузатый телевизор, а у стены напротив печки накренился на один бок старый берёзовый сервант. За стёклами его витрин не красовалось хрусталя или собраний книг по подписке: только стопки тарелок, несколько стаканов, вымытых вчера Галей, и графин. На верхней полке лежал «файлик» с документами. Ни фотографий, ни открыток, какие обычно Тихон видел в таких сервантах, видно не было.

— Это дедовы? — кивнул Тихон на документы.

— Его!

— Я сфоткаю? — он открыл стеклянную дверцу и достал документы. Отец кивнул и сделал жест рукой, мол, давай.

В «файлике были только прадедов паспорт и свидетельство о смерти. Тихон вытащил из кармана телефон и выругался: он разрядился ещё вчера!

— Сейчас, только заряжусь… — пробормотал он, откладывая документы на стол.

Поставив телефон на зарядку, он снова присел к столу и перевёл взгляд на нижние дверцы.

— Пап, слушай, — как можно небрежнее сказал он, — а были какие-то старые фотографии, документы, письма? Я бы взял их, если можно? — Отец нахмурился, и Тихон поспешно добавил, — Я отсканирую, сделаю копии себе и отдам тебе оригиналы!

— Да бери, конечно, — отец пожал плечами, — можешь у себя оставить даже, пусть у тебя хранятся, как у последнего Егорова. Документов не припомню, а фотографии там, в нижнем отделении серванта, в альбоме должны быть.

— Супер! — Тихон развернулся на стуле и потянул за ручку дверцы. Створки подались вперёд и со скрипом открылись. К его ногам из ящика съехала стопка журналов «Работница» и сложенных газетных вырезок. Поверх них лежал толстый альбом для фотографий в тяжёлой картонной обложке, обклеенной синим бархатом. Тихон взял альбом в руки.

— Этот?

Отец кивнул, подошёл к шифоньеру и снял с гвоздя свою куртку.

— Пойдём, перекурим?

Хотя отказываться было бы неудобно, Тихон уже загорелся желанием исследовать новую находку и вряд ли что-то могло бы оторвать его от неё сейчас.

— Да я курил недавно, не хочется, — сказал он, изобразив сожаление, — ты иди, я тут пока пошарюсь!

Отец хмыкнул и вышел, а Тихон нетерпеливо открыл альбом. Страницы его были из Толстого серого картона с прорезями, куда вставлялись углы фотографий. Несколько снимков выпали, и Тихон бережно поднял их, положив на стол. Он смахнул со стола невидимые глазом крошки, отодвинул на безопасное расстояние чашку и с трепетом положил альбом на стол.

Любительские чёрно-белые снимки изображали незнакомых Тихону людей, и далеко не на каждой из фотографий ему удавалось узнать кого-то из своих. Вот традиционная для семейных фотосессий фотография похорон. Человек пятнадцать стояли перед гробом с крошечной незнакомой старушкой. Третим справа был прадед, одетый в рубашку и широкий пиджак, на висках его была седина, две глубокие морщины соединяли крылья носа и подбородок. В стоящим рядом с ним Тихон узнал своего деда — лет двадцати, он выглядел точь-в-точь как на других своих снимках времён студенчества. Одной рукой его обнимала Нина — заметно старше, чем на фотографии Майи, но всё такая же красивая…

Несколько фотографий, видимо, с работы: группа мужчин и женщин стояли на фоне комбайна. Снимок не в фокусе, но широкая улыбка одного из мужчин, стоящего в обнимку с женщиной в косынке, — их фамильная, и Тихон сразу узнал лицо прадеда. А улыбающейся женщиной рядом с ним была, конечно же, Нина. Ещё одна фотография, выцветшая и засвеченная, но одного взгляда на неё хватило, чтобы понять, как были счастливы эти двое — пятнадцатилетний Коля и его отец. По пояс голые, загорелые и атлетичные, они шли по пшеничному полю с удочками. На лицах улыбки, в ведре, наверное, отличный улов.

Цветная фотография с семейного праздника: все стояли здесь, перед верандой дома. Седовласый Тихон Петрович и Нина в красивом пиджаке и убранными в пучок серыми волосами держали на руках девочку не старше двух лет, а рядом с ними стояли его собственные мама и папа… Сердце Тихона совершило лёгкий кульбит, когда он понял, что на руках у Нины — не какая-то незнакомая девочка, а он сам — Тихон Алексеевич.

— Ух ты! — выдохнул он, отводя взгляд от снимка. Шея затекла, и он покрутил головой влево-вправо, собираясь с мыслями. В конце концов, на снимке ему максимум два-два с половиной года, и он имел право ничего не помнить, а то, что было в его памяти — скорее всего, результат рассказов взрослых, так что…

«Ничего необычного здесь нет! — сказал он сам себе, — просто я этого не помню!»

Тихон стал листать дальше. Он был напряжён и цеплялся глазами за каждое лицо, каждый предмет на снимках.

Листая страницу за страницей, Тихон с грустью отметил, что многих снимков нет на своих местах. Он заглянул в последний разворот — часто фотографии в таких альбомах просто запихивают за обложку, чтобы разобрать потом — но там было пусто.

— Маловато для целой жизни, — протянул Тихон и невольно снова заглянул в сервант, не осталось ли там ещё чего-нибудь? Но кроме журналов и коробки с каким-то мелким барахлом, там больше ничего не было. Он взял в руки пачку выпавших карточек и стал неспешно перебирать их. Нина, Нина с отцом и мамой, Первомай, дед в распахнутом кителе в обнимку с прадедом, рядом мама Тихона с детской коляской…

За окном послышались голоса. Отец переговаривался с каким-то мужчиной. Скрипнула дверь, и отец заглянул в комнату.

— Тиш, я это… Там дядя Вова…

— Здорово, Тихон! — за спиной у отца показался Галин муж. Тихон махнул ему рукой.

— Короче, я отойду на часок. Ты как, не спешишь? — отец с надеждой посмотрел на него, — помогу там ему и сразу поедем. Добро?

— Добро! — Тихон почувствовал облегчение, он почему-то хотел остаться один на один со своими мыслями и старым домом. Прийти в себя, переварить всё увиденное.

Дверь закрылась, в комнате воцарилась тишина.

Убедившись, что ничего не упустил, Тихон заложил вывалившиеся снимки под обложку альбома, закрыл его и убрал в свою сумку. Проверил, зарядился ли телефон. 35 %, но сети по-прежнему не было. «Сойдёт», — решил Тихон и сунул телефон в карман.

Ему очень хотелось кофе, пить его утром и вечером настолько вошло у него в привычку, что, не ощутив горький вкус робусты во рту, он не мог поставить галочку в графе «день начался». Но день был, а кофе не было.

Сделав последний глоток остывшего чая, Тихон встал и несколько мгновений озирался по сторонам. Его глаза шарили по комнате, тщетно пытаясь зацепиться хоть за что-нибудь, что пролило бы еще немного света на неизвестные ему страницы прошлого. Он склонился к серванту и разворошил журналы. Улыбающиеся работницы в косынках и модных комбинезонах смотрели с обложек, приглашая его оценить лучшие выкройки семьдесят шестого. Не более того. Он подскочил к шифоньеру и стал перерывать ящик за ящиком. Запах нафталина, одежда, бельё, ножницы и прочая утварь. Ничего. У печи тоже было только самое необходимое: рукомойник, посудник с тремя тарелками за простенькой занавеской. На печных «полатях» за ширмой Тихон нашёл несколько алюминиевых тазиков, пластмассовый кувшин, пару газет, свёрнутый пыльный коврик…

Тихон в растерянности огляделся. Поверить в то, что в доме, в котором прожили как минимум три поколения, не осталось практически ничего о них напоминающего, было невозможно.

Захотелось курить, но снова выходить в промозглую морось улицы не было никакого желания. «Почему бы не покурить тут?» — подумалось Тихону, и тут же в памяти его всплыла картинка из юности. Он вспомнил, как шестнадцатилетним подростком нашёл в ящике комода целый блок сигарет «Кент». Сигареты были такие старые, что практически рассыпались в руках: они лежали в комоде всеми забытые ещё с тех времён, когда дед получил их по талонам и оставил, ведь в деревне они наравне с водкой были тогда вполне себе твёрдой валютой.

Желая втайне выкурить этот «Кент», Тихон не нашел ничего лучше, чем забраться туда, где мог бы остаться незамеченным для дедушкиных глаз, туда, где он любил часами сидеть, читая старые газеты — на чердак.

«Чердак! — с ностальгией и новым приливом азарта кладоискателя подумал он, — нужно посмотреть на чердаке, там вечно чего только не найдёшь!».

Тихон накинул куртку и выйдя в сени, вдруг сообразил, что в доме есть ещё одно место, куда он пока не заглядывал. Тётя Лида называла его «светёлкой», и именно там в тёплые летние ночи укладывали спать его и деда. Светёлка располагалась в холодной части дома, напротив горницы — это была маленькая комнатка с одним единственным оконцем под потолком.

В два шага преодолев деревянные ступеньки в сенях, Тихон толкнул квадратную перекошенную дверь и шагнул через порог. Свет из мутного окошка едва освещал крохотную комнату, которая, судя по всему, служила теперь чуланом. Стукнувшись головой о потолочную балку, Тихон выругался и пригнулся, сделал ещё шаг и больно ударился коленкой о массивный кованный сундук. Помимо него в светёлке стоял ещё один сундук поменьше, остов металлической кровати, заставленный вёдрами, и старый книжный шкаф. Нащупав у двери выключатель, Тихон щёлкнул им без особой надежды, но прямо перед его носом загорелась жёлтая лампочка с плоским абажуром-тарелкой. При свете комната показалось ещё меньше, но теперь он мог всё как следует рассмотреть. Сундуки были наполнены пустотой, пылью и старыми сапогами, и принесли Тихону только приступ чихания. Книжный шкаф был интереснее: набитый книгами, он манил его к себе, ведь в каждой книжке могла быть скрыта тайна или кусочек «пазла»!

Задыхаясь от трухи и старой бумаги, чихая и то и дело вытирая салфеткой текущие из носа сопли, Тихон перебрал всё содержимое шкафа. Здесь были книги на любой вкус, и не будь он так озабочен решением своей проблемы, он набрал бы себе целую стопку книг и забыл бы обо всём, пока не насладился ими до последней страницы. Медицинские справочники, исторические романы и учебники, все тома Малой советской энциклопедии, географические карты, женские романы, детективы Чейза и Агаты Кристи, несколько книг про Тарзана, история Второй мировой войны, и прочее, и прочее…

Не считая нескольких дарственных надписей («Коле Егорову в день окончания восьмого класса» и тому подобного), ничего интересного для семейной истории Тихон не нашёл. Оставался чердак. Тем более, что желание закурить становилось всё настойчивее, а глаза и нос страшно чесались от пыли.

Тихон снова вышел в сени и полез по чердачной лестнице. Встав на последнюю ступеньку, он вынырнул в проём чердака и огляделся. Через хлипкие с виду потолочины сеней лежал мостик из двух толстых досок, лежащих между добротными, усыпанными землёй и ельником частей потолка над избой и светёлкой.

Тихон огляделся. На улице взошло солнце, и теперь в его лучах, пробивавшихся сквозь чердачное окно, плясали потревоженные появлением человека пылинки. Он перемахнул через бревно, разделяющее потолок сеней от светёлки, и с облегчением ощутил под ногами твёрдый настил из сухих листьев, опилок и земли. Здесь, в самом тёмном углу чердака, лежали потемневшие от времени и будто иссохшие чемоданы, короба и корзины разных размеров. Потратив минут десять на их беглый осмотр, Тихон не обнаружил ничего стоящего, кроме старой подковы и маленькой плетёной веретеницы со старым веретеном внутри. Решив взять всё это богатство в качестве сувениров, он положил их на бревно у чердачного люка, чтобы захватить при спуске.

Он окинул взглядом вторую — большую — часть чердака, где между двумя выдающимися из-под потолочной насыпи брёвен-воронцов выходил кирпичный столб печной трубы. Несколько больших пузатых бутылей, пыльная корзина и — точь-в-точь как в его памяти — с десяток туго стянутых бечёвкой стопок старых газет, лежащих в переднем углу под кровлей.

Тихон шагнул на мостик и, почувствовав, как согнулись под его тяжестью доски, поспешил перебежать на твёрдую поверхность, споткнулся о бревно и шлёпнулся на газетные стопки.

— Уфф, — он перевёл дыхание и поднялся. Ближайшая к нему кипа газет рассыпалась, и Тихон наклонился, чтобы её собрать.

С верхней газеты улыбался, подняв руку в приветствии, Сталин. Из любопытства Тихон взял газету в руки. Он расправил пожелтевший газетный лист и, будто освободившись от многолетнего гнёта, из складки страниц выпорхнули и упали к его ногам два серых сложенных треугольником листка. Сердце на краткий миг будто остановилось: Тихон сразу узнал характерную форму солдатских писем.

— Ого! — воскликнул он, — вот вы куда забрались!

Заложенные невесть когда между газетами старые солдатские письма, всего два, но ради них он готов был продираться сквозь тонны пыли хоть весь день напролёт! Это была настоящая удача, и Тихон, встряхнув и отбросив газету в сторону, подобрал два драгоценных треугольника.

Оба адресованы «Егоровой А. Ф.» — его прабабушке. Тихон пригляделся к штемпелям с датами отправки: одно письмо было датировано ноябрём сорок второго, второе — январём сорок третьего. Он присел на одну из газетных кип и, повернувшись так к слабому свету, осторожно развернул первый треугольник и замер. Дыхание перехватило. Это было то самое письмо, с пропажи которого начались его злоключения — последнее письмо прадеда, написанное перед отправкой на передовую.

«Здравствуй, дорогая моя Аннушка!

До части своей добрался без приключений, а завтра уже едем на фронт. Получил только здесь твои письма, где ты пишешь мне о своём положении. Чувствую, что это будет девочка, так что назови её в честь моей любимой бабушки — Тамарой. Береги себя и Тамарочку, а Николай пусть заботится о тебе, пока я не вернусь!

Ну а я буду бить немцев, скоро зададим им перца и вернёмся домой!

Как приеду в расположение, напишу тебе адрес, а пока не пиши и не беспокойся обо мне.

Высылаю тебе к празднику 20 рублей. Если будет туго с деньгами, продавай моё барахло, вернусь — ещё наживём!

Дорогая Аннушка, береги себя и ребятишек, дорогих моих Коленьку и Тамарочку! Привет передавай всем нашим. Как там Нинка справляется? Есть ли вести от Никиты? Целую вас крепко!

Остаюсь твой, Тихон».

Тихон помнил его наизусть, и оно было точно таким, каким он столько раз перечитывал его. Отличала его только блеклость букв. «Правильно, — ответил он сам себе, — это письмо никто не нашёл, не сохранил как реликвию. Бог знает, сколько оно пролежало здесь всеми забытое, и заботливая дедова рука не обвела каждый тускнеющий штрих…»

Теперь это письмо уже не было последним. Тихон посмотрел на второй треугольник — это был пожелтевший от времени разлинованный тетрадный лист, исписанный знакомым ему почерком прадеда.

«Отправлено в январе, — ещё раз отметил Тихон, — значит, уже после его спасения!»

— Ну, Тихон Петрович, что же с тобой приключилось? — дрожащим от волнения голосом пробормотал Тихон и развернул письмо.

«Здравствуй, дорогая моя Аннушка и мои детки Колька и Тамарочка!

Пишу вам снова из госпиталя, куда я попал 12/XII 42. Со мной теперь уже всё хорошо, не хватает пары рёбер, но это пустяки, скоро опять на фронт. Кому рассказать, не поверят, и сам бы я не поверил тому, что пришлось пережить мне в ноябре.

30/XI 42 ходили мы в разведку под Великими Луками, у Титовки. Я и еще шесть ребят попали на немцев. Двоих моих на месте убили, я меня ранили в кисть левой руки. Так попали мы в плен, да только немцам самим идти было некуда, со всех сторон уже наши их окружили. Немцам нужен был один местный, чтобы тропы знал, а такой был я один. Устроили они допрос с пристрастием. Что скажу, не люди, а звери. Старший фашист бил меня и смеялся. Навсегда я запомню его синюшнее лицо с гадкой улыбочкой. Я уже думал, что раз не миновать смерти, так хоть и их с собой утащу, отведу в топь или на наших прямо. Но в тот момент произошло кое-что такое, что я до сих пор себе объяснить не могу.

Шагах в ста от меня, пониже за деревьями, вспыхнул яркий свет, и из него как бы ниоткуда появился человек или, как я тогда подумал, ангел. Лет тридцати на вид, ладный, хорошо сложенный, в белой рубахе. Нас охраняли два немца, а мы связанные сидели прямо на земле. Ангел перестал светиться, упал и пропал. Я думал, что померещилось, потому что я был ранен, и побит, и с головой было не всё уже хорошо. Но через час или меньше, один из моих товарищей попытался напасть на охранника, и в это самое время мой ангел очутился прямо около меня, как-то подкатился под меня и встал со мной на спине. Я у него как мешок был. Встал и тут же побежал сквозь лес. Там уж немцы стали вслед стрелять, и пулемёт забил. Мы с моим спасителем пуль похватали.

Ты, Аня, прости, что я тебе так подробно всё это пишу. Но я на бумаге оставлю — и легче становится. А кончилось всё благополучно.

Спаситель мой назвался Виктором Зариповым, меня откуда-то знает, хоть я его раньше и не помню, чтобы видел. Ему пуля насквозь ногу прошила, а мне спину и грудь зацепило. Перевязку мне сделал, и сутки или больше таскались мы с ним по лесу, пока не вышли на наших часовых. Так я в госпитале оказался, а Виктор куда делся — не знаю. Ты поспрашивай по знакомым, может, кто знает его, потому что меня он знает, и деревню нашу. Запомнил его слова: «рано тебе, Тихон, помирать, тебя дома сын ждёт». Так вот.

Со дня на день снова на фронт бить бешеных собак — немцев. Ты пиши, как вы? Здоровы ли? Как Колька? Как наша девочка у тебя под сердцем? Вспоминаю о тебе всё время.

Привет всем родным и соседям!

Посылаю тебе 10 руб. к Новому году. Пиши!

Твой Тихон».

Виктор Зарипов. Человек, который спас его прадеда и изменил ход истории. Тихон провёл рукой по листку, будто стряхивая пыль, перечитал снова бледные буквы. Ошибки быть не могло, оба письма написаны одним и тем же человеком — его прадедом Тихоном Петровичем Егоровым.

Он прошёлся из угла в угол, пытаясь осмыслить прочитанное, и под ногами тихо захрустел ельник. Его прадед, Тихон Петрович должен был погибнуть вместе с синелицым фашистом и его отрядом и спасти от смерти, не ведая того, свою жену и нерождённую дочку — будущую бабушку Даши…

Тихон остановился под слуховым оконцем и прерывисто выдохнул. Всё должно было случиться именно так, но в ход истории вмешался Виктор, возникший ниоткуда… И теперь прадед жив, а Даши не существует. Он невесело усмехнулся, поймав себя на странной мысли — он считает прадеда живым, хотя сам ещё вчера был на его похоронах.

А может, всё так и должно быть? И прадед, и его новая жена, и — самое главное — дед Николай прожили счастливые жизни. А Тихон… что ж, он придёт в себя и начнёт заново узнавать мир вокруг и свою старую-новую семью.

Внизу скрипнула калитка, хлопнула дверь и загромыхали половицы сеней.

— Тиша, готов? — крикнул отец.

— Я здесь! — Как бы со стороны услышал он свой голос, — на чердаке! Уже спускаюсь!

— Поспеши! Я тут совсем завозился с Вовкиным драндулетом, а мне на смену сегодня! — сказал отец и зашел в горницу.

Голова кружилась, щёки и уши Тихона горели, во рту было сухо. Он сложил оба письма и, перемахнув через опасно шатающиеся доски, чуть ли не кубарем скатился по лестнице в сени.

Дверь горницы открылась, на пороге стоял отец.

— Готов? Держи! — он протянул Тихону его сумку, — твою зарядку я туда положил. Ничего больше не забыл?

Тихон попытался сосредоточиться и вспомнить, не забыл ли он чего-то важного. «Веретеница и подкова? Да и бог с ними!» — махнул он рукой и взял у отца сумку.

— Вроде готов! — неуверенно сказал он. В голове вертелась тысяча мыслей, но ни одну он не мог ухватить за хвост.

Они вышли из дома, и Тихон, наконец, закурил. Он курил и понимал, что у него совсем мало времени, что если остались вопросы, то на то, чтобы задать их, у него есть всего несколько минут, пока отец закрывает дом…

Он посмотрел на окна соседского дома. Уазика Люды ещё не было.

— Пап, ещё минутку! Я только к баб Майе забегу, не попрощался! — крикнул он, выбегая из калитки.

— Баба Майя! — позвал Тихон через пару мгновений. Чуть не свалившись с крыльца Майиного дома, он влетел на её веранду, — Майя Егоровна!

Ответа не было. Он скинул обувь, и затопал по ледяному полу сеней к горнице. Постучал по косяку и, приоткрыв дверь, позвал снова.

— Тихон, ты что ли, господи помилуй! — Еле слышно ответила старуха, — чего стряслось-то?

Тихон зашёл в избу и тут же оторопел, потому что Майя, одетая в пёстрый халат, лежала на кровати с закрытыми глазами.

— Ой… — стушевался Тихон, — Простите, баб Май. У вас всё в порядке?

— В порядке! — проскрипела старуха, не открывая глаз, — отдыхаю я.

— Я просто попрощаться хотел, уезжаем мы…

— Ну доброй дороги! Когда приедешь теперь?

— Да не знаю, может, зимой заеду, на Новый год… Баб Май! Я спросить хотел… Можно?

— Спрашивай, за спрос не бьют.

— Не слышали вы ничего про такого Виктора Зарипова?

— Как ты сказал?

— Виктора Зарипова. Он прадеда моего спас в войну. В сорок втором.

— Виктора… — старуха задумалась. Каждая секунда её молчания будто падала дополнительной ношей на Тихоновы плечи.

— Нет, — наконец ответила она, по-прежнему не размыкая век, — Знаю, что вытащил его еле живого какой-то человек, но кто он… нет, не знаю. Не отсюда он, и никогда о нём не слыхивала. Как ты сказал его звали?

— Виктор, Виктор Зарипов! — Тихон опустил руки.

— Виктор… — протянула старуха, — буду знать теперь. Поставлю свечку ему.

— Ну… Поехал я тогда.

— Поезжай с Богом!

— Берегите себя, баба Майя. Людмиле привет от меня! Спасибо!

Тихон вышел. Отец уже выгнал машину, и она стояла в клубах пара. Тихон оглянулся на дом последний раз, сел рядом с отцом и захлопнул дверцу. Ему очень хотелось домой.

Глава седьмая. В поисках Виктора

Тихон сбросил сумку на диван и огляделся. В квартире всё было так же, как и пару дней назад. «Пара дней!» — изумился он. Ему казалось, что с момента его отъезда прошёл десяток лет, так он устал. Голова его пухла от количества событий собственной — не прожитой — жизни. Как бы то ни было, теперь его жизнь и его прошлое именно такое, и с этим багажом ему нужно жить дальше.

Поставив чайник, Тихон машинально заглянул в холодильник, в котором не было ничего, кроме несвежего салата из кулинарии, куска масла и завёрнутого в полиэтиленовый пакетик нарезанного хлеба. В дверце маячили три яйца. «Давно ли я их сюда положил? И я ли?» — подумал Тихон и криво улыбнулся. Последние дни он постоянно ощущал себя в каком-то бредовом сне, и сейчас, будучи на своей полупустой, но знакомой, кухне, он мог расслабиться. Загадки, которые так растревожили его здесь в субботу, сейчас были объяснимы и разгаданы. Вероятно, с ним всё же случилось какое-то помешательство от перенапряжения или ещё от чего-то, мало ли в психиатрии терминов! Наведённая память, тоска по дедушке, работа в архивах — всё это могло как-то повлиять на него. Нужно показаться врачу, попить каких-нибудь таблеток, витаминов и йода для памяти, и всё будет в порядке…

«А Даша? Её тоже не было? Или ты забыл её так же, как забыл о жизни прадедушки?»

Нет, версия про помешательство всё же была слабовата. «Совсем никакая», — согласился сам с собой Тихон. Кто-то, непонятно откуда взявшийся Виктор Зарипов, взял и изменил в чёрт-те каком году ход его семейной истории и всю его, Тихона, жизнь. Звучит как бред. Но даже если не бред, то что он может сделать? Найти его забытую могилу и потребовать объяснений?..

Чайник вовсю шумел, а Тихон стоял перед раскалившейся докрасна плитой. Он же собирался пожарить яичницу! Он поспешно поставил на плиту сковороду, кинул масло и стал смотреть, как белый кусочек тает и начинает медленно тонуть в жёлтом масляном озерце.

Как всякий человек, Тихон терпеть не мог неизвестности. То, что он просто будет жить как ни в чём не бывало, так и не разобравшись во всём, не расставив все точки над «и», было невыносимо.

Он разбил яйца в сковороду, два желтка из трёх удалось оставить целыми. Яичница заскворчала, а Тихон, вспомнив о чайнике, всыпал в любимую кружку кофе прямо из банки и залил кипятком. Без молока растворимый кофе он терпеть не мог, поэтому безрадостно взглянув в пустой холодильник снова, вздохнул и снова переключился на яичницу.

Терпением Тихон не отличался, а яичница, казалось, вообще не готовилась. Стоять у плиты, чтобы уловить момент, когда белки прожарятся, а желтки останутся жидкие внутри было очень томительно и скучно, поэтому Тихон снова погрузился в свои мысли.

А мысли, как вода по старому руслу, текли в одном направлении — к вопросу о том, что делать дальше. В принципе, жизнь его была не слишком богата на события и радости. Дом, работа, снова дом, дача родителей… А есть ли теперь у родителей дача? А что за «папу» имела в виду мама в разговоре с ним? Подумав, что надо позвонить маме и «заново познакомиться», Тихон решил заняться тем, что он умел и любил больше всего — систематизацией семейной истории. «Новой семейной истории», — уточнил он.

Выключив плиту, Тихон отправился распаковывать привезённые из деревни артефакты. Есть уже не хотелось.

— Итак, приступим! — бодро произнёс Тихон, открывая ноутбук и бережно открывая папку-уголок со старыми письмами.

«Спаситель мой назвался Виктором Зариповым», — выхватил его взгляд строчку из письма.

— Кто же ты был такой, Виктор? — обратился Тихон к письму и запустил браузер. Закладки, слава богу, были на месте. Курсор мигал в строке интернет-поиска.

«Интересно, знаю ли я свои собственные пароли теперь?» — задумался Тихон, а пальцы уже машинально вводили в строку имя и фамилию таинственного спасителя.

Каков запрос — таков и ответ. Фамилия оказалась весьма распространённой, и «Яндекс» выдал Тихону Викторов Зариповых на любой вкус и цвет: профиль «ВКонтакте» студента из Казанского университета, отзывы о работе сексолога из Краснодара, ещё отзывы, профили в «Одноклассниках», карточки индивидуальных предпринимателей на бизнес-порталах…

Тихон зашёл на сайт архива Минобороны с данными участников и героев Великой Отечественной. Что он, собственно, знает? Имя, фамилия, примерный возраст — 30 лет, Калининский фронт. Он ввёл в строку поиска по документам архива и стал методично просматривать страницу за страницей, отсекая слишком молодых, слишком старых, сужая географию поиска. Безрезультатно.

Он потянулся к телефону и с опаской открыл контакты. После исчезновения Даши открывать контакты ему было страшновато — вдруг ещё кого-то никогда не существовало в его жизни?

Миша Кузнецов был, и Тихон облегчённо выдохнул.

— Да, Тихон Алексеевич, — после пары гудков услышал он знакомый глубокий баритон, — здравствуй, дорогой!

— Привет, Михаил Николаевич, — с первой студенческой педпрактики они с Мишкой традиционно приветствовали друг-друга таким «учительским» образом.

Это приветствие, такой родной голос ближайшего своего друга будто окутали Тихона ощущением тепла и безопасности. Значит, что-то в его жизни всё-таки было на самом деле и осталось! Перед глазами Тихона появились картины их студенческих «вписок», где они так весело зажигали. Миша был душой компании и любимцем девушек, брал гитару и рубил блюз, а Тихон вторил его баритону на губной гармонике…

— Тиш, что хотел-то? — напомнил о себе Мишаня, — я всегда рад тебя слышать, но я тут на работе сейчас…

— Ах ты ж, точно! — Тихон совсем забыл, что выходные прошли, а на Центральный военный архив, где работал друг, школьные каникулы не распространялись. — Слушай, у меня тут такой вопрос возник по генеалогии…

— Ну-у, братец… — разочарованно протянул Мишаня, — я-то надеялся, что ты девчонку себе нашёл и тебе нужен совет бывалого ловеласа, а ты всё копаешься в семейных склепах! Ладно, так что за вопрос?

— Я тут разбираю архив прадеда…

— Тихону Петровичу от меня поклон! — прокомментировал Миша.

— Э-э… — Тихон на секунду сбился с мысли, осознав, что Миша почему-то знал его прадеда как живого человека, — Да, так вот… В письме он упоминает боевого товарища… Знакомого, так скажем. Их знакомство произошло в ноябре сорок второго, потом прадед попал в госпиталь и больше о его судьбе он ничего не слышал…

— Так, и что же? В «Подвиге народа» смотрел?

— Да, смотрел, в том-то и дело, — горячо заговорил Тихон, — никаких следов его нигде не нашёл. Не призывался, не был ни ранен, ни убит, ни награждён…

— Он воевал? На Калининском фронте? Где он с прадедом твоим пересёкся? — включился в мозговой штурм Миша. Тихон вдруг подумал о том, что Виктор-то был вроде бы и не в форме, не военный, значит?

— Вообще я тут подумал, что он может, и не служил даже. Он моего прадеда вывел из окружения, к своим.

— И ни откуда он появился, ни куда делся — неясно? Фамилию, имя… хоть что-то тебе известно?

— Виктор Зарипов! — выпалил Тихон. С этого и надо было начинать, а то за всеми этими жидкими фактами он даже не сказал главного, — лет тридцати на вид.

— Всё?

— Боюсь, что всё…

— Ну давай подытожим, — обстоятельно сказал Миша, — у нас есть некий Виктор Зарипов, тридцати лет… то есть примерно двенадцатого, плюс-минус, года рождения. Гражданский, появляется ниоткуда и выходит от фашистских позиций к нашим. Так?

— Да, как-то так.

Миша несколько мгновений помолчал, размышляя. Слышно было, как несколько раз щёлкнула мышка и он забарабанил по клавиатуре компьютера.

— Ну по моему опыту, — заговорил Миша, что-то печатая, — такого человека брали в оборот особисты. Контрразведка. Допрашивали, проверяли документы, там. Могли и на месте расстрелять… СМЕРШ он такой…

— Он вроде в сорок третьем году только появился, нет?

— Как СМЕРШ — да, но суть та же… Обычно отправляли в ПФЛ — проверочно-фильтрационный лагерь, там проверяли и через какое-то время отправляли в военкомат или прямо в расположение части… — пробормотал Миша, и через секунду торжествующе гаркнул: — Ага, вот ты где! Нашёл!

— Нашёл? — переспросил Тихон.

— Да, братец, нашёл! Зарипов Виктор Павлович, 1914 года рождения… Он, думаешь?

— Может быть! — Тихон затаил дыхание, — что там?

— Да карточка в базе фильтрационных лагерей, особо ничего… Родился в Москве, попал в проверочно-фильтрационный лагерь 28 декабря 1942 года… Вердикт: Направлен УМГБ для активной разработки…

— Куда? — Не слишком сильный в новейшей истории, уточнил Тихон.

— В управление госбезопасности. Не понравился твой Виктор Павлович особистам. Так что надежды на то, что он дальше жил долго и счастливо… О! — снова воскликнул Миша, — выписка из протокола допроса в лагере ещё есть!

— Огонь! — Тихон заёрзал от нетерпения, — Что пишут?

— Посмотрим, — протянул Миша, но в этот момент послышались ещё какие-то голоса на заднем плане, и он глухо и поспешно проговорил в трубку: — Тихон Алексеевич, у меня тут рабочий процесс, совещание, нужно бежать… Я тебе ссылочку кину, сам посмотришь, окей?

— Да, конечно, дружище! Ты очень помог, спасибо тебе!

— Да не за что! Обнимаю! — Тихон услышал, как Миша широко улыбнулся.

— Пока!

— Созвонимся!

Миша повесил трубку, и Тихон уставился в потолок. «Так, пожалуй, даже лучше», — подумал он: на слух он воспринимал информацию гораздо хуже, чем глазами. Завибрировал телефон: «Новое письмо». Тихон нетерпеливо разблокировал экран, письмо от Миши было лаконичным — только ссылка на интернет-базу репрессированных, которую уже десятилетиями вели энтузиасты одной из крупнейших и уважаемых общественных историко-культурных организаций.

Документа не было, только расшифровка. Тихон уткнулся носом в телефон и стал читать.

«№ 15 Протокол допроса В. Т.Зарипова

Я, оперуполномоченный В.-Лукского РО МГБ Лизанов, допросил Зарипова Виктора, не имеющего документов, с его слов:

1914 года рождения, уроженца и жителя города Москвы, из крестьян, б/партийного, образование высшее, холостого, по национальности русского, работающего лаборантом в производственном тресте «Визкар».

Об ответственности за дачу ложных показаний по ст. 95 УК РСФСР предупреждён…»

Тихон на минуту задумался. Что-то его смутило уже с самого начала. Он попытался представить себе, как происходил этот далёкий допрос. Как сидел напротив оперуполномоченного этот Виктор — худой парень, моложе его сегодняшнего, вытащивший его прадеда из фашистских лап, чудом спасшийся сам…

Тихону снова пришла в голову его безумная гипотеза о «человеке из ниоткуда», изменившем ход истории, и он очень надеялся, что теперь, познакомившись с ним, пусть и таким, источниковедческим, способом, он сам сможет, наконец, принять свою новую реальность и выбросить из головы всю фантастику.

«Вопрос: чем вы занимались до войны СССР с Германией?

ОТВЕТ: работал в научно-исследовательской лаборатории производственного треста «Визкар» в Москве по адресу Рижский переулок, дом 16.

Вопрос: чем занимались в лаборатории?

ОТВЕТ: служил лаборантом в физической лаборатории. От ответа на вопрос отказался.

Вопрос: как оказались за линией фронта в районе д. Богатово Великолукского района?

ОТВЕТ: 6 июня 1941 вышел в отпуск и приехал в деревню к дальним родственникам перед войной, попал в оккупацию.

Вопрос: сообщите адрес родственников, как зовут и кем приходятся вам.

ОТВЕТ: деревня Богатово, дом не могу назвать, могу только показать, на слободке. Родственница — троюродная…»

Тихона пробил озноб, руки затряслись так, что телефон чуть не выпал из рук на стол. Он резким движением схватил его, и экран погас.

«Троюродная сестра Дарья Ильинична Васильева».

Его троюродная сестра. Его Даша. Этого не могло быть… «Просто нелепое совпадение!» — строго сказал себе Тихон, но тут же предательский голос шепнул ему: «Столько совпадений? Да ты просто чокнулся!»

Он разблокировал телефон и нашёл строчку, где остановился.

«Имена и кем приходятся вам…

ОТВЕТ: троюродная сестра Дарья Ильинична Васильева».

Тихон перечитал этот ответ ещё раз. «Ильинична», — он вспомнил, как он в шутку говорил Даше, что если произносить её имя отчество, то представляется старушка, а никак не весёлая девушка.

Совладав с собой, он, как голодный охотничий пёс, стал слово за словом пожирать глазами текст дальше.

«Вопрос: где, в каких лагерях и какой период времени содержались на оккупированной территории, чем там занимались?

ОТВЕТ: на советской оккупированной территории я ни в каких лагерях не был. Оказавшись в деревне, прятался в погребе на участке у родственницы.

Вопрос: С кем, находясь в деревне, поддерживали связь?

ОТВЕТ: ни с кем не поддерживал связь и не общался. Родственницы, которой принадлежал дом, там не было, но я об этом не знал».

«Значит, Даши там не было», — облегчённо вздохнул Тихон и тут же нервно засмеялся: «А откуда ей там взяться, конечно, не было!.. Или была?..» Источникам верить никогда нельзя, критическое отношение к ним — основа основ исторической науки. Основываться на логике в этом абсурдном деле вообще было бы ошибкой, а чем дальше Тихон читал, тем больше ему казалось, что весь допрос соткан из несоответствий и ложных сведений. Какая-то компиляция, но кому и зачем она могла понадобиться? Тем более среди сотен, если не тысяч, таких вот документов!

«Вопрос: как оказались вместе с советским военнопленным Егоровым Т.?

ОТВЕТ: пошёл в лес, предполагая выйти к советскому патрулю, но ошибся и столкнулся с группой немцев численностью около 20 человек, удерживающими 6 раненных красноармейцев. Удалось остаться незамеченным. Оценив обстановку, вывел в лес красноармейца, оказавшегося в последствии тов. Егоровым.

Вопрос: как удалось вывести тов. Егорова, находящегося под охраной вооружённого неприятеля?

ОТВЕТ: непосредственно охраной пленных занимались два фашиста. Ещё несколько человек занимали землянку и сооружение типа дота. Один немец, по моему суждению, офицер, проводил допрос пленных. Мне удалось улучить момент, когда один пленный выхватил нож, видимо, предварительно закопанный им, и напал на офицера. Воспользовавшись тем, что он отвлек на себя внимание охраны, я выбежал из своего укрытия и схватил ближайшего ко мне пленного.

Вопрос: что можете ещё дополнить?

ОТВЕТ: дополнить больше ничего не могу. Протокол допроса составлен с моих слов верно и мне прочитан.

Подпись. Допросил: оперуполномоченный В.-Лукского РО МГБ Лизанов.»

Вот и всё. Тихон откинулся на спинку стула и положил телефон на стол. Кроме откровенных нелепостей и совпадений ничего нового он не узнал. Документ, который, как он рассчитывал, расставит все точки над «и», только ещё больше запутал и возбудил его. Хорошо, может быть, этот Виктор успел обменяться какими-то контактами с прадедом, зачем-то назвался его дальним родственником, но почему тогда не присвоил себе другого имени? И откуда он, чёрт возьми, в сорок втором году знал Дашу, если она родилась («Или не родилась?») в девяностом?

Тихон вскочил на ноги, достал из кармана куртки мятую пачку «Кента» и, закурив, стал расхаживать по комнате.

— Предположим, что Даша с Виктором были знакомы, — стал рассуждать вслух Тихон, будто репетируя школьный урок, — какие у этого могут быть логические объяснения?

Тихон отлично знал всю семейную историю, всех братьев, сестёр, тёток и дядек своих предков по этой линии. Ни Дашиной полной тёзки, ни тем более некоего Виктора Павловича среди них и близко не было.

— Если это совпадение имён или путаница с документами, — рассуждал Тихон, — то, как объяснить слова Виктора, что они родственники? И почему снова Богатово? Опять волшебное совпадение?

Тихон вдруг вспомнил, что Дашиной бабушки — весёлой и простой бабы Томы — в этой его новой реальности не существовало. Значит, и Даши тоже?

— Если только не… — вдруг пришла ему на ум шокирующая мысль, — а что, если Даша и отправилась в прошлое?..

Идея захватила его, он стал судорожно распутывать в уме клубок разномастных мыслей, увязанных этим новым предположением.

«Даша как-то попадает в прошлое», — вертелось у него в голове, — «а как она туда попадает?.. Ладно, допустим, как-то попадает, что дальше?..»

Он потушил сигарету, схватил сковородку с давно остывшей яичницей и стал поспешно и машинально есть, вновь перечитывая открытый в телефоне текст протокола. «Виктор Зарипов — Даша — Богатово — Москва», — крутилась в его мозгу карусель.

Тихон отставил сковородку в сторону, вновь вскочил и, вытащив из ящика свой блокнот для записей и ручку, уселся за стол и уставил на чистый лист.

— Итак, вот у нас есть сорок второй год, — он нарисовал горизонтальную черту и поставил в её начале жирную точку, — тут у нас есть Виктор Зарипов, спасший моего прадеда…

«Зарипов, 1942», — надписал он рядом, потом нарисовал ещё одну точку, в середине линии и тоже подписал «Р. Даша 1990», а затем ещё одну, в конце — «2014».

— Это у нас неизменённая история, — сказал Тихон и, вздохнув, подписал последнюю точку «всё ОК».

В 2014-м он, помешкав, нарисовал белый кружок с буквой «Д» посередине — Дашу.

— Итак, фантастическим способом Даша попадает в прошлое, — Тихон нарисовал стрелку, ведущую от кружка «Д» влево, — куда-то до сорок второго года. Там она встречает Виктора и…

Тихон смутился. Неприятная мысль о романтических отношениях Даши где-то в параллельном мире вызвала у него раздражение и необъяснимую обиду. «Глупость какая-то, он ей в прадеды годится… годился», — отмахнулся он. Что-то не сходилось, он это чувствовал, но продолжал упорствовать, чтобы довести идею до конца.

— Каким-то образом она влияет на Виктора, скорее всего, случайно, и он оказывается… там, где оказывается. Спасает Тихона, тот, в свою очередь, не спасает деревню, его жена погибает, — говорил он всё быстрее, черкая в блокноте, — не рождается Тамара, не рождается Лида, не рождается Даша… И Даша исчезает.

Тихон зачеркнул кружок «Д» и посмотрел на блокнотный лист. «Если Даша даже не рождается, то как она попадает в прошлое?» — задал он сам себе вполне здравый вопрос, — «И если всё, включая Виктора и Дашу, сходится на Богатово, то там должны остаться хоть какие-то зацепки, малейшие следы её существования…»

Но их не было. Ни в письмах, ни на фотографиях, ни в чьих бы то ни было воспоминаниях Даши не было, и Тихон снова почувствовал себя в тупике. Глубоко вздохнув, он окинул кухню взглядом.

— Так-с, — протянул он, собираясь с мыслями и потирая по-прежнему ноющую шею, — мы в тупике. Но почему-то этот Виктор сказал на допросе и про Дашу, и про деревню. Почему? Зачем? Неужели просто случайность и совпадение?

В совпадения Тихон не сильно верил. Впрочем, и фантастику он не жаловал, а тут или одно, или другое. «Или всё сразу», — подумал он, — «совпадение фантастических совпадений!»

Тихон попытался рассмеяться собственному каламбуру, но получилась только вялая ухмылка. «Что же, тогда зайдём с другой стороны!» — решил он, — «попробуем накопать ещё что-нибудь про этого Виктора».

— Но сначала нужно отвлечься и проветриться, — провозгласил Тихон учительским тоном, накинул куртку и вышел.

Улица встретила его колючей моросью, шумом машин и всеми оттенками серости, какие только можно наблюдать на окраине Москвы в конце ноября. Тихон поёжился, застегнул до воротника куртку и решительно зашагал вдоль дороги, стараясь не наступать на раскинувшиеся тут и там грязно-снежные лужи. Вспомнив, что собирался позвонить маме, он вытащил из тёплого кармана телефон, и рука мгновенно стала коченеть от холода.

— Привет, мам! Ну как дела?

— Здравствуй, Тишенька! — в голос мамы послышалось облегчение, — Как ты, сыночек? Совсем не звонил, я беспокоилась!

— Да я в деревню ездил, а там и сети не было, и немного не до того было.

— В какую деревню? К нам, в Быково?

— Нет, почему в Быково, — Не подавая вида, что ничего не знает ни о каком Быкове, хватит с него прошлого разговора с признаками сумасшествия, — в Богатово.

— Чего это ты туда поехал? — насторожилась мать, — отца видел?

— Видел, мам. Там… — Тихон почувствовал в горле ком, — на похоронах был, дедушка Тихон умер!

— Да ты что? — изумилась мать, и Тихон не понял, показались ли ему нотки восторга в её голосе, — Сколько ему было-то? Лет сто уже, небось!

— Девятнадцатого года он, — Тихон хорошо запоминал даты, а вот с возрастами у него всегда были трудности.

— Ну пожил — не каждому столько бог дал! — она вздохнула, — Век прожил, да ничего не нажил… сын непутёвый вырос, внук, отец твой, тоже недалеко от него ушёл… ну да ладно, царствие ему там небесное! — произнесла мать и поспешно добавила уже другим, деловым тоном, — Так ты там ещё?

Тихона поразила такая неприкрытая неприязнь мамы к отцу: в его сознании и памяти они души друг в друге не чаяли, даже спустя тридцать с лишним лет со свадьбы. А деда мама, сама рано потерявшая отца, всегда называла не иначе как «папой». А тут — «непутёвый»!

— Мам, мне жаль, что ты так говоришь, — откровенно сказал Тихон, — я любил деда, и мне жаль, что с его отцом я не смог…

— Ну правильно! Обвиняй мать! — возмущённо воскликнула мама, — плохая мама отняла мальчика у доброго папы! Папочка твой, чтоб ты знал, то в рейсах был, то пил беспробудно! Деду твоему, как выясняется, любимому, дела до тебя не было, ну как же, он с конференции на конференцию, по миру колесил, а прадеду твоему…

— Мам, не надо, пожалуйста… — попытался прервать этот поток желчи Тихон, вдруг почувствовал себя абсолютно опустошённым.

— …прадеду твоему, царствие ему небесное, я бы тебя не доверила! — мать сбавила темп, — Он, конечно, человек был хороший, ничего не скажу… Да и жена его, как её звали-то… тётя Нина, тоже хорошая тётка была. Но, Тиш, куда им с тобой-то возиться было, а на отца твоего и деда надежды у меня не было никакой. — закончила она уже будто извиняющимся тоном.

— Я и не думал тебя ни в чём обвинять, мам, — спокойно сказал Тихон и, чтобы перевести разговор на другую тему, спросил: — Вы приехали уже с… гм… папой?

Как и он сам, мать заводилась с пол-оборота, но надолго её сил не хватало. Вот и сейчас, выдав гневную тираду, она тяжело выдохнула, как будто одолела крутой подъём.

— Нет, мы же только неделю в санатории, а путёвка у нас на две! Тут так замечательно, ты бы знал! Надо бы тебе тоже с нами поехать хоть на несколько дней! Это батянька твой тоже мне говорит «что же Тихон с нами-то не поехал? В следующий раз обязательно нужно с нами его взять»! Так что ты смотри, может, весной с нами… — мать затараторила как будто ни в чём не бывало.

«Папа», «батянька»… Тихона так и подмывало узнать, что за второй папа у него обнаружился. Нужно было спросить как-то невзначай, издалека, например…

— Мамуль, прости, перебью тебя, но ты напомнишь мне, как вы с папой познакомились?

— С папой Папой или… — переспросила мать.

— С папой, который сейчас отдыхает с тобой в санатории.

— Ага, — Тихон будто увидел, как она удовлетворённо кивнула, — ну так-то мы познакомились с ним ещё в стройотряде, в восемьдесят третьем. Он на курс старше меня учился, но до этого мы не общались… Но тогда он мне не понравился, вот… Ну потом в одном конструкторском бюро работали, потом ты родился, он так радовался! Он говорит сейчас, что так рад был, будто это у него сын родился, а не у Лёшки…

Мама захихикала в трубку. Тихон тем временем уже дошёл до ближайшего магазина и теперь нарезал вокруг него круги, чтобы не стоять на одном месте, продуваемый всеми ветрами.

— Ну вот… — говорила мать. — А потом Лёшка, ну отец твой, совсем стал из дома пропадать, а это уже девяностые были, Тиш, тяжело было мне, по сути, одной тебя тащить…

Тихон помнил всё совершенно иначе. В его памяти всплывали счастливые и яркие картины из детства. Канун Нового года, ему пять лет. Папа с мамой купили ему первые коньки, и ничего, что девчачьи, белые! Главное, теперь они катаются втроём. Падает пушистый снег, а он стоит на своих новых коньках, а родители смеются, держа его за руки с двух сторон. Тихон закрыл глаза и попытался вспомнить тот момент — как радостно и страшно одновременно было ему, как звонко смеялась какой-то папиной шутке мама, с какой добротой смотрели они друг на друга и на него…

— Потом развелись, — продолжала мама. — А Витя со мной тогда работал, ну и посмотрел, как я мыкаюсь, помогал нам: то достанет чего, то домой проводит, то тебя из школы заберёт… Ну и завертелось. В один вечер мне прямо сказал: «Люблю тебя, — говорит, — с третьего курса, но я не признавался, ты же с Лёшкой была. А теперь ты женщина свободная, так вот выходи за меня»…

— Как ты сказала? — Тихону показалось, что он может упустить что-то важное.

— Что? Я говорю, сделал мне предложение. Ты слушаешь?

— Да-да, я слушаю внимательно! — подтвердил Тихон, — И сделал тебе предложение. И стали вы жить-поживать…

— И добра наживать! — засмеялась мама. — А в тебе Витя души не чаял, да и сейчас только про тебя и спрашивает!

— Витя? — насторожился Тихон.

— Ну папа. Виктор Павлович! — пояснила мама. Тихон почувствовал, как внутри снова нарастает тревога. Уши его запылали, а во рту пересохло. «Это просто совпадение. Пусть это будет лишь нелепым совпадением!» — взмолился мысленно Тихон.

— А фамилию ты папину взяла?

— Ну ты и сам знаешь, сынок, осталась Егоровой. Чтобы проще было тебе, ты же в школу шёл!

— А больше не хотела поменять? Как бы звучало: «Алла Александровна…» — он помедлил, чтобы мать назвала, наконец фамилию.

— Да ну тебя, сын! — хохотнула мать, — Алла Александровна Анохина? Нет уж, я к своей привыкла!

Рука с телефоном уже замёрзла, колючая морось постепенно превратилась в полноценный ледяной дождь, но у Тихона отлегло от сердца. Виктор Павлович, его новоиспечённый «батянька» к этому сумасшествию отношения не имеет.

— Ладно, мам, — облегчённо улыбнулся Тихон, — рад был тебя услышать, но я тут под дождём стою перед магазином, так что буду прощаться! Счастливого вам электрофореза или что там у вас по плану!

— Скажешь тоже! Люблю тебя, сыночек!

— И я тебя, мам. — Тихон повесил трубку и добавил: — хотя мы, кажется, едва знакомы.

Ходить в супермаркет голодным — дело крайне затратное. Впрочем, Тихон, набравший два пакета всевозможных припасов, не беспокоился о состоянии своего банковского счёта: для непритязательного холостяка его зарплаты более чем хватало. Да и что ему нужно? Главное, чтобы были кофе, сахар и молоко.

Разобрав пакеты и тут же, благо некому напомнить ему о правильном питании, закинув в себя пару тёплых коричных булочек, он заварил себе крепкого и сладкого кофе, обильно сдобрил его молоком и, сытый и довольный сел с кружкой перед компьютером.

Собрать наиполнейшее досье на Виктора Зарипова — вот что Тихон намеревался сделать. Досье на человека, спасшего его прадеда. На человека, которого в известной ему, Тихону, версии истории не было.

«Что руководило им? — спрашивал себя Тихон, — зачем, ради чего Виктор рискнул своей жизнью?» Это решение коренным образом изменило судьбы многих людей. Тихон почти не сомневался в том, что изменения куда обширнее, чем те, что он может наблюдать лично…

А почему он, Тихон, а не кто-то другой? Впервые эта мысль достаточно чётко прозвучала в его голове. Действительно, для всех, кого он встретил и с кем поговорил, реальность и прошлое — хорошие или плохие — были единственными, и только Тихон помнил другую историю. «Другую, но правильную», — сказал он сам себе, но тут же по старой привычке, заложенной на истфаке, усомнился и в этом.

Может быть, он всё-таки сумасшедший?

На сей раз Тихон куда решительнее отверг это предположение. «Если никакой Даши не было, и мои воспоминания — просто результат попыток больного мозга компенсировать внезапную амнезию, то откуда взялась моя Даша в старом протоколе, который я увидел сегодня впервые?» — не без самодовольства заключил он и отхлебнул кофе.

Открыв ноутбук, Тихон первым делом проверил, не вернулись ли на свои места пропавшие в пятницу записи. Нет, чуда не произошло: на семейном древе по-прежнему не было ни одной ветки. Тихон сделал глоток кофе и взглянул на лежащий на столе блокнот.

«Что-то намудрил я! — подумалось ему, — Про Дашу ведь говорил только Виктор, единственный источник, и то, не сказать, что надёжный... А вот о том, что там — в сорок втором — внезапно появился сам Виктор, свидетельствуют по крайней мере два независимых источника!»

— Откуда же ты появился, Виктор? — пробормотал Тихон, запуская браузер. Скорее по привычке, чем намеренно, он снова впечатал в окне поиска «Виктор Павлович Зарипов», и сеть тут же отозвалась списком профилей соцсетей и упоминаний в бизнес-реестрах.

Вдруг взгляд его зацепился за знакомое откуда-то название — «НПК «Визкар»». Тихон щёлкнул по ссылке, и через несколько секунд браузер показал сайт-«одностраничник».

«Научно-производственная компания ВИЗКАР», — гласил крупный заголовок справа от логотипа в виде панциря черепахи, в середине которого, если Тихон правильно понял, была нарисована молекула ДНК. Ниже шло описание: «НПК «Визкар» основана в 1996 году. Ведущий национальный научно-технический центр, специализирующийся на решении наукоёмких задач в области медицины, биоинженерии и биофизики. Компания ведёт поисковые и прикладные исследования в сфере биотехнологий…»

Тихон поморщился от такого казённого и туманного описания. Дальше шли фотографии, видимо, призванные проиллюстрировать работу компании: молодой человек в кресле, весь обвешанный датчиками, а над ним участливо склонился полный мужчина в белом халате; групповое фото людей в белых халатах перед высоким серым зданием семидесятых годов постройки, и тот же толстяк в центре группы…

— «Визкар»… — пробормотал Тихон, и вдруг вся его расслабленность в один миг исчезла, — Виктор Зарипов! Производственный трест «Визкар». Он работал там до войны лаборантом!

От возбуждения, которое так знакомо напавшему на след исследователю, Тихон потёр руки и широко улыбнулся. Ниже, под заголовком «Наша команда» снова была фотография толстяка в белом халате. Ухоженное гладко выбритое лицо его выглядело чужим на обширном туловище. Очки без оправы белыми бликами скрывали узко-посаженные глаза, шёлковый красный галстук лежал на необъятном, судя по портретному фото, животе.

«Зарипов Виктор Павлович, кандидат физ.-мат. наук. Основатель, генеральный директор и научный руководитель НПК «Визкар» — говорила подпись под фотографией.

Как это «основатель»? Тихон открыл схватил телефон и снова открыл протокол допроса Зарипова.

«ОТВЕТ: работал в научно-исследовательской лаборатории производственного треста «Визкар» в Москве по адресу Рижский переулок, дом 16».

Тихон перечитал текст и там, и там. Ошибки быть не могло, похоже, это и впрямь одно и то же предприятие. И даже если современный «Визкар» всего лишь «новодел», то каков шанс на полное совпадение имён? Толстяк с фотографии никак не выглядел старше шестидесяти лет, так что представить, что он родился сто с лишним лет назад, прошёл войну и лагеря, было просто невозможно.

Тихон почувствовал, как снова падает в бездну необъяснимого. Может быть, этот Виктор Зарипов действительно дожил до наших дней, а его компания, как и он, значительно старше, чем написано на сайте? Чем они занимаются из описания было непонятно, но если предположить, что это какой-то проект по продлению жизни или вроде того…

— Жизни кого? — придрался сам к себе Тихон, — Виктора Зарипова?

Звучало действительно нелепо. Чтобы такой проект просуществовал с довоенных времён и даже пережил Советский Союз, нужно было по крайней мере сделать долгожителями пару-тройку генеральных секретарей. Тихон вдруг испугался. Он так сосредоточился на своих сугубо личных заботах, что совсем забыл о государстве. Затаив дыхание, он открыл вкладку новостей браузера…

«Президент России Владимир Путин дал правительству ряд поручений “в целях усиления контроля за реализацией программы развития авиатранспортного комплекса” …» — выхватил его взгляд до боли знакомую фамилию. Тихон выдохнул со смесью облегчения и разочарования: по-крайней мере глобально всё было по-прежнему.

Он попытался поискать «Визкар» в интернете, но поисковик не выдал ему ничего нового: компания основана в 1996 году; занимается научными исследованиями; генеральный директор Виктор Зарипов. Он было залез в старые справочники, но и там никаких трестов не было, да и быть не могло. Поиск по фондам архивов предприятий тоже не дал никаких результатов. «Генетика — наука мракобесов», — вдруг всплыл сталинский лозунг в его голове.

«Наука, действительно! — осенило его, — на сайте «Визкара» может быть сколь угодно размытая информация, но Виктор-то кандидат наук — значит, можно посмотреть, чем он там занимался!»

Тихон открыл базу научных статей и вбил в поиск фамилию и имя. Через секунду перед ним был короткий список статей Виктора Зарипова:

«Зарипов В. П. Квантовые подходы к молекулярной модификации живых организмов.

Зарипов В. П. Трансомы и квантовые эффекты применения метода экстремального охлаждения атомов.

Зарипов В. П., Левина М. Е. Предварительные результаты эксперименты по переносу Paramécium caudatum методом ультрахолодных атомов.

Зарипов В. П., Миронец Л. П., Левина М. Е. Облако трансомов как инструмент молекулярного перемещения живых организмов р. Caudatum.

Зарипов В. П., Миронец Л. П., Левина М. Е., Коновалов Н. С. Эксперимент по молекулярной пересборке крысы в лабораторных условиях.

Зарипов В. П. «Поле искажения» и его природа. Результаты наблюдений в условиях эксперимента над крысами».

Тихон ощутил прилив сил, он был уверен, что напал на след чего-то важного. Доступа к статьям не было, но — как это водится в научных изданиях — можно было прочитать аннотации. Он открыл краткое резюме статьи о «молекулярной пересборке крыс».

«В статье приведены предварительные результаты исследования экспериментального препарата «Моветранс», проведённого на лабораторных крысах. Основой действия препарата является эффект экстремального охлаждения атомов молекул испытуемого объекта, в результате которого изменяется энергетическое состояние его атомов и формируется «облако трансомов» — новых сверхмалых частиц, вызывающее поле искажения состояния объекта. Препарат был введён в сверхмалых контролируемых дозах лабораторным крысам. Оценивались физиологические и пространственные показатели испытуемых. В результате эксперимента наблюдалось видимое перемещение в пространстве испытуемых объектов без значимых физиологических и психомоторных изменений».

— Вот оно! — возбуждённо вскрикнул Тихон. В физике, тем паче квантовой, он не слишком смыслил, но ключевую мысль ухватил, как ему казалось, верно. Где перемещения в пространстве — там и до путешествий во времени рукой подать.

Пазл сложился. Сердце Тихона яростно билось от возбуждения. Он чувствовал себя как никогда уверенно, все сомнения в собственной адекватности покинули его, нужно было действовать.

Тихон снова открыл сайт «Визкара» и щёлкнул на кнопку «Контакты». Москва, московский номер. Адрес точно совпадал с названным тем Виктором на допросе.

— Эх, чем чёрт не шутит! — решительно произнёс наш герой и набрал номер. Вместо гудков в трубке заиграла бодрая музыка в исполнении оркестра Поля Мориа, Тихон узнал знакомую с детства мелодию: это была одна из любимых пластинок его отца.

— Алло? — ответил приятный женский голос.

— Добрый день! — решительно начал Тихон, но голос его «дал петуха». Он откашлялся и взглянул в сторону окна. Короткий ноябрьский день уже подходил к концу: бледно-серое небо окрасилось в грязно-малиновый цвет, зажглись жёлтые натриевые фонари.

— Добрый вечер, — поправился Тихон, — это «Визкар»?

— Здравствуйте. Да, это НПК «Визкар». Чем могу вам помочь? — ответил женский голос.

— Да, здравствуйте. Я… гхм… — Тихон замешкался, он вдруг понял, что совсем не знает, с чего начать, — Меня зовут Тихон Егоров… Я бы хотел переговорить с Виктором Павловичем.

— Вы знаете, Виктор Павлович уже уехал, у него вечернее совещание, — сказала девушка. — А вы по какому вопросу?

— Я… Видите ли, я генеалог, историк. Занимаюсь семейной историей и, по всей видимости, я нашёл одного из родственников Виктора Павловича…

— Вы договаривались с Виктором Павловичем? — прервала его собеседница, явно не имея желания вдаваться в подробности.

— Да, — зачем-то соврал Тихон. — То есть нет, что я говорю? Я хотел бы договориться о встрече и небольшом интервью…

— Вы журналист? — недоверчиво и холодно прозвучал женский голос.

— Нет-нет, я в том смысле… просто хотел обсудить с Виктором Павловичем несколько вопросов семейной истории, весьма важных!

— Позвоните завтра после десяти! — потеряв к нему всякий интерес отрезала девушка, явно намереваясь повесить трубку.

— Может быть, вы дадите мне его мобильный? Я могу как-то с ним связаться сегодня? — в голосе Тихона было слышно отчаяние.

— Извините, но нет, — кажется, с сочувствием ответила девушка, — Я не имею права раскрывать личную информацию.

— Понял вас. Значит, завтра?

— Да, позвоните завтра, как я вам сказала, — уже с теплом произнесла собеседница, — вы не переживайте, я уверена, Виктор Павлович сможет найти для вас время завтра. Тем более, он тоже увлекается этой… ну, семейным древом.

— Вы меня ободрили, — он и правда снова обрёл уверенность, — спасибо! Тогда до встречи!

— Не за что! Звоните! — девушка повесила трубку.

Тихон посмотрел на часы: было начало девятого. Он встал, включил верхний свет и оглядел комнату. Пустые коробки личного архива так и стояли в углу. На стеллаже с книгами по-прежнему стояла фотография деда. Только теперь дед счастливо улыбался, обнимая за плечи сидящего перед собой старичка — живого Тихона Петровича. Где-то за окном монотонно гудел МКАД. С минуту Тихон постоял, собираясь с мыслями, потом пожал плечами.

— Так-с, — сказал он и хлопнул в ладоши. К разговору с Виктором нужно было хорошо подготовиться: вряд ли тот выложит все свои секреты первому встречному. «Пусть даже и генеалогу», — усмехнулся Тихон. Поужинать, заварить покрепче кофе и собрать всё необходимое. Завтра он поедет сразу туда, в этот таинственный «Визкар», а позвонит уже с дороги. Личного общения, как говорил его отец («Или уже не говорил?»), ничто не заменит.

Допоздна Тихон сидел с документами, выписывал фразы из писем, подбирал фразы для завтрашнего разговора. Ничего не клеилось, слова казались неубедительными, а то и вовсе бредовыми, а самое главное — никакой связи Виктора или его компании ни с Богатово, ни с Егоровыми он так и не нашёл. Разумеется, кроме той единственной короткой встречи Виктора с Тихоном Петровичем.

Намаявшись, Тихон выключил свет и, наспех кинув на диван подушку и одеяло, лёг спать. Несмотря на дикую усталость, заснул он не сразу и ещё долго ворочался, подбивал подушку и гнал все беспокоящие его мысли прочь. Далёкий гул МКАДа то и дело разрезали резкие звуки мчащихся на тот свет лихачей, а в комнате — на контрасте с деревней — даже с выключенным светом было светло от уличных огней.

Наконец, потеряв уже всякую надежду на то, чтобы утром проснуться бодрым и полным сил, Тихон заснул. Сон был тревожный и беспокойный. Казалось, всё то, что он узнал за последние три дня, начало заселяться в его голове, дождавшись, наконец, времени отдыха. Мысли и пережитые чувства поднимались в его мозгу по лестницам, спорили за право занять лучшие квадратные метры, сходились и расходились в коридорах Тихонова сознания.

А потом он увидел сон. Яркий, как будто и не сон вовсе.

Ему снилось, что он инженер. Накинув поверх синего рабочего халата пуховик, он бежал по широкому бетонному полю, продуваемый всеми ветрами. Небо над ним было иссиня чёрное, но тут, на полигоне, было светло, как днём. По периметру, там, где за высоким сплошным забором покачивались верхушки сосен, на шестиметровых блестящих мачтах висели мощные прожекторы, освещая весь полигон. То ли от слепящего света, то ли от дувшего прямо в лицо ветра, на глазах наворачивались слёзы, но Тихон уверенно двигался вперёд.

Откуда-то сзади раздался резкий гудок и послышалось рычание приближающегося автомобиля. Не оборачиваясь, Тихон ускорил шаг. Он бежал, и ему становилось жарко, он слышал, как тяжело и громко он дышит, как стучит где-то в ушах сердце. Под ногами мелькала нанесённая белой краской разметка. Метр за метром Тихон бежал. Теперь он сосредоточился на белых линиях: во что бы то ни стало ему нужно было не ступать на них.

Снова гудок, теперь уже нетерпеливый. И вот с урчанием слева его обогнало нечто, похожее на синий гольфмобиль. В нём сидели двое — мужчина и женщина. Мужчину за рулём Тихон узнал сразу: это же Виктор Зарипов! Толстяк был одет в массивный пуховик с меховой оторочкой, из-под которого тоже торчали полы халата, но не синего, как у Тихона, а белого. Зарипов что-то кричал ему, но Тихон не мог разобрать, что именно. Машина проехала ещё метров тридцать вперёд и затормозила у низкого кирпичного здания с плоской крышей. Тихон замедлил шаг. Зарипов не без труда, поочерёдно выставляя короткие ножки в синих узких джинсах наружу, вылез из гольфмобиля, обошёл его и помог выйти женщине.

Когда Тихон приблизился к ним, женщина — ей было не больше тридцати — поёжилась и закрыла тёмно-рыжие волосы капюшоном красной стёганой куртки. Она посмотрела на него вполоборота и засмеялась.

— Тихон Алексеич! — звонко и задиристо крикнула она, — мы выиграли! А ты говорил, быстрее меня будешь!

Она смеялась, откинув голову назад, и Тихон заметил её большой, выдающийся вперёд, живот. Ему стало неловко и почему-то стыдно. Он хотел что-то сказать, но вместо этого стоял как вкопанный.

— Ничего-ничего, — смеясь, сказала девушка, — ещё пару месяцев поезжу на этой повозке, а когда в мае рожу, сделаю тебя уже на своих двоих! Не дразни мастера спорта! — игриво она погрозила ему рукой в бордовой вязаной митенке.

— Ну полно, Марина! — недовольно прервал её Зарипов. Пока Тихон догонял их, он выгружал из гольфмобиля какие-то вещи, и теперь стоял, держа в одной руке металлический чемодан, а в другой — что-то похожее на увесистый лыжный чехол. В тонких туфлях Зарипов переминался с ноги на ногу и неодобрительно смотрел на Тихона.

— Тихон, не нужно было бежать! — упрекнул он его, — Пульс должен быть в низкой зоне, а ты, небось, до 150 его догнал. Ехал бы с нами!

Продолжая ворчать, он повернулся и, переваливаясь, засеменил в сторону небольшой двери в углублении здания.

— Ну что, пошли? — улыбнулась Марина, а Тихон смотрел на неё и застыл, не в силах отвести взгляда от больших бирюзовых в свете прожекторов глаз. Мгновение — и её лицо скрылось под капюшоном, Марина посмотрела на часы. — Пора!

Марина пригласительно махнула ему рукой и пошла к зданию вслед за Виктором. Тихон стоял и смотрел на неё, пока она не исчезла в проёме здания. Неожиданно тишину нарушил похожий на заводской, протяжный гудок. Тихон вздрогнул от неожиданности, попытался сделать шаг, но ноги не его не слушались. Сигнал гудел так, что казалось, барабанные перепонки лопнут. Тихон хотел зажать уши руками, но руки были будто были не его — чужие, неподвижные и невыносимо тяжёлые. Сердце бешено забилось, всё вокруг закружилось вокруг него. Ревел гудок, прожекторы слепили глаза, а Тихон кричал и не слышал собственного голоса.

И тут он проснулся.

Глава восьмая. НПК «Визкар»

Тихон месил ногами слякоть московской улицы. Восстав после тяжелого сна ещё до восьми, он успел принять душ и вообще привести себя в божеский вид, но теперь, после пятнадцати минут пешего пути от метро до пункта своего назначения вся нижняя половина его представительного образа была в брызгах грязного снега, а промокшие насквозь ботинки неприятно чавкали при каждом шаге. «Визкар» располагался в одном из тех московских райончиков, куда можно очень легко добраться на всех видах транспорта, но найти в котором нужный дом совершенно невозможно. Вот и сейчас Тихон нарезал уже второй круг среди гаражей, полузаброшенных строений начала прошлого века и строящихся гигантов века нынешнего.

Наткнувшись на очередной забор, отделяющий его от расположенной в метрах ста цели, срезав несколько углов по сухой листве и чуть не потревожив целое семейство бродячих собак, Тихон, наконец, вышел на небольшую стихийную парковку. С одной её стороны была железнодорожная насыпь, а с другой — въезд на территорию, обнесённую бетонным ограждением, с которым Тихон сегодня уже несколько раз сталкивался. Дальше, за забором, можно было разглядеть несколько ангаров и двухэтажных построек, над которыми возвышалось высокое десятиэтажное здание семидесятых годов. Рядом со шлагбаумом расположилась маленькая проходная, и, подойдя ближе, Тихон увидел разномастные таблички с названиями компаний-арендаторов этого укромного уголка. Среди них он с облегчением нашёл и «НПК «Визкар».

На часах было начало одиннадцатого, так что Тихон решил, что все условия вчерашней договорённости соблюдены, и можно звонить. Вариант, что никто не возьмёт трубку, он не рассматривал, потому что занять себя здесь, в этом богом забытом тупике, случайному прохожему было совершенно нечем.

Тихон набрал вчерашний номер и в ожидании ответа вгляделся в десятиэтажку. «Где-то там, — думал он, глядя на ряды окон в серых бетонных плитах, — расположены секретные суперлаборатории Визкара…»

В трубке снова заиграла несерьёзная музыка. Вместе с откровенно упадочным видом строения она не позволяла Тихону представить себе, как же выглядят эти самые «суперлаборатории». Может быть, за этими неприметными стенами и немытыми окнами действительно творится будущее науки и техники, но с виду такого было не сказать.

— Да, алло? — девушка на том конце провода будто бежала к трубке, — Слушаю вас!

— Доброе утро, это снова Тихон Егоров. Историк. Вы просили меня перезвонить сегодня. Насчёт встречи с Виктором Павловичем!

— С Виктором Павловичем, — повторила девушка, вспоминая, — Ах, да! Конечно, по поводу… генеалогии?

— Именно, — улыбнулся Тихон тому, как неуверенно она произнесла последнее слово, — я совершенно случайно оказался в ваших краях, поэтому могу хоть сейчас…

— В наших краях? — не поняла собеседница.

— Да, я тут, у вас. Вы же в Рижском переулке, верно?

— Да-да… — девушка была явно озадачена, несколько секунд она будто принимала какое-то решение, — Хорошо, я вас поняла. Я сейчас переговорю с Виктором Павловичем и перезвоню вам. Это же ваш номер телефона у меня определился? — она назвала номер, и Тихон подтвердил, что он его. На том конце послышался мужской голос.

— Подождите, не кладите трубку, — попросила она, — тут как раз Виктор Павлович, я сейчас его спрошу!

« — Что такое?», — Тихон услышал, как на фоне загудел мужской голос, по-видимому, это и был Виктор Павлович.

— Тут человек, Тихон Егоров, историк, занимается вашим семейным древом или типа того… — начала объяснять девушка.

— Моим? — прогудел баритон, — давай не сегодня!

— Говорит, что дело важное…

— Ерунда какая-то! — сказал мужчина и взял трубку, — Алло!

— Алло! — откликнулся Тихон.

— Зарипов Виктор Павлович. С кем имею честь?

— Егоров Тихон Алексеевич, — представился Тихон, — Виктор Павлович, я занимаюсь изучением семейной истории…

— Моей? — изумился Зарипов.

— Нет, — мягко возразил Тихон, — Своей собственной. Но, — поспешил добавить он, — она неожиданно для меня пересеклась с вашей. И не только с вашей, но и с историей вашей компании.

— Интересно, но совершенно непонятно! У вас кто-то работал на меня? В девяностые? Как, вы сказали, ваша фамилия?

— Моя фамилия Егоров, но дело тут не совсем в этом… — все заготовленные вчера фразы вылетели из головы, — Видите ли, изучая архивные дела, я наткнулся на вашего полного тёзку из сороковых годов, и хотел бы обсудить это с вами…

— Хм! — Зарипов задумался. Своих тёзок в прошлом он не знал. — Скорее всего, это просто тёзка.

— …и этот тёзка ещё до войны работал в компании «Визкар»! — предъявил свой козырь Тихон.

— Ну, это совершенно невозможно!

— Вот и я так думаю. Поэтому хотел бы обсудить с вами свою гипотезу…

— Гипотезу? Какую ещё гипотезу? — в голосе Зарипова прозвучало беспокойство.

— Это не телефонный разговор, — загадочно произнёс Тихон, понимая, что это, возможно, последняя возможность понять, в чём же дело, — думаю, дело в «Моветрансе».

— Вы это серьёзно?

— Всего десять минут вашего времени, Виктор Павлович!

— Ерунда какая-то! — снова повторил Зарипов, — ну хорошо. Продиктуйте моей помощнице вашу фамилию, она объяснит, куда идти. — и передал трубку помощнице.

— Алло! — снова услышал он женский голос. — Паспорт у вас с собой? Сейчас я закажу на вас пропуск, на проходной предъявите паспорт, а там я вас встречу.

Внутри Тихона всё ликовало. Он чувствовал себя охотником, который после долгих скитаний по осеннему лесу вдруг заметил дичь. «И промочил ноги!» — добавил дёгтя к своему ликованию Тихон.

Проходная представляла собой сырое помещение с узким коридорчиком, турникетом и отгороженной большим окном комнатой охраны. Большой радиатор, висевший над дверью, в которую вошёл Тихон, работал во всю мощь, в горячем воздухе висел запах несвежей постели и старых носков.

Тихон подошёл к стеклу, за которым сидел охранник — плотный мужчина с круглыми навыкате глазами и неимоверно широким ртом. Он оторвал взгляд от телефона и сонно посмотрел на Тихона.

— Куда идём?

— В НПК «Визкар».

— Пропуск заказали? — охранник говорил слова медленно, и Тихон невольно отметил, как тот похож на жабу, впавшую в зимний анабиоз.

— Меня встретят.

— Паспорт? — не меняя интонации проговорил охранник и протянул короткую ладонь.

Тихон спохватился и неловко стал рыться в сумке. «Надеюсь, я его взял!» — не без волнения подумал он, перебирая многочисленные карманы сумки, где лежали блокнот, ручки, флешки и прочая мелочь, которая накапливалась там с начала учебного года. Паспорт был, и Тихон с облегчением протянул его охраннику.

Получив документ, человек-амфибия неспешно пролистал его и начал медленно заполнять журнал, кажется, полностью отдавшись этому занятию. Тихон расстегнул куртку и теперь стоял, глядя на большие круглые часы, висящие у входа. Секундная стрелка двигалась так же неторопливо, как и переписывающий паспортные данные охранник. Казалось, каждый шаг давался стрелке с большим трудом, но она преодолевала одно деление за другим. «Время никуда не спешит, — подумал Тихон, — оно просто идёт вперёд, что бы не происходило с нами…».

В тот момент, когда стрелка часов натужно перешагнула двенадцатичасовое деление и пошла на второй круг, дверь за турникетом открылась и вместе с потоком холодного воздуха впустила девушку. Тихон повернул голову и оторопел.

— Вы Тихон? — обратилась к нему девушка, но он просто смотрел на неё и чувствовал, что теряет связь с реальностью. Красная куртка, наброшенная на клетчатую рубашку, тёмно-рыжее каре и главное — те же, что и в его сне, пронзительные бирюзовые глаза…

Громкий стук по стеклу проходной вернул его в реальность: это охранник напомнил о себе и протянул Тихону паспорт и ламинированный пропуск. Красный огонёк турникета сменился на зелёный.

— Тихон Егоров? — повторила девушка, делая шаг навстречу.

— Да-да, это я! — опомнился Тихон и толкнул турникет.

— Ещё раз здравствуйте! — девушка протянула руку. — Ой, и не представилась даже! Я помощница Виктора Павловича…

— Марина… — неожиданно для себя продолжил фразу Тихон, пожал ей руку и тут же почувствовал, как покраснели его уши.

Девушка подняла бровь и слегка наклонила голову, всем видом показав, что удивлена, и тут же рассмеялась лёгким и вполне дружелюбным смехом.

— Угадали! Марина Евгеньевна Левина, — с озорной улыбкой кивнула она. — но можно просто Марина!

Разве сны могут быть вещими? Тихон никогда в такое не верил и был убеждён в том, что сны — это только то, что подкидывает нам собственное сознание. Знакомые образы, известные люди, впечатления. Но он, хоть убей, не помнил, чтобы встречал или даже видел Марину до сегодняшнего дня. Тихон открыл дверь на территорию и жестом пропустил девушку вперёд, окинув её взглядом. Живота у неё не было, хотя это открытие никак не повлияло на его чувство смятения от внезапного дежавю. «Ну правильно, — решил он, — сейчас ноябрь, а роды у неё были в мае… Ох, что за чушь у меня в голове!»

Они пересекли двор с разбитым асфальтом, обошли два — по виду заброшенных — склада и подошли к подъезду десятиэтажного здания.

— Вот здесь мы и располагаемся! — объявила Марина, открывая двери.

— Это всё ваше? — Тихон покрутил головой, показывая на здание и ангары.

— О, нет! — хихикнула Марина, — у нас только один этаж. В советское время это был лабораторный корпус одного НИИ, но в девяностые здесь всё приватизировали и стали сдавать разным конторам. В том числе и нам!

Они вошли в холл с высоким, метров пять, потолком. Холл разительно отличался от внешних стен здания: всё свидетельствовало о недавнем ремонте и регулярной уборке. Гранитные полы были устелены резиновыми ковриками, два больших лифта блестели стальными створками дверей, а стены были увешаны высокими зеркалами. О советском прошлом здесь напоминали только фикусы в кадках у окна, разросшиеся до каких-то монструозных размеров.

— А всё-такие вы журналист! — тихо и будто шутя упрекнула Тихона Марина, когда они оказались в лифте.

— Вовсе нет! — бурно запротестовал Тихон. — Почему вы так решили?

— А откуда узнали, как меня зовут? — Марина прищурила глаза.

— Просто угадал! Вот вам крест! — Тихон размашисто перекрестился и улыбнулся их фамильной «егоровской» улыбкой, перед которой, по словам Даши, вряд ли могла устоять даже самая суровая девушка.

— Ну-ну! — она погрозила ему пальцем точь-в-точь как во сне, — Допустим! Что вы там разузнали про нашего Виктор Палыча?

— В двух словах не расскажешь! — вздохнул Тихон, — тут совершенно фантастическая история, а мне бы не хотелось, чтобы вы сочли меня сумасшедшим. По крайне мере до того, как я поговорю с вашим начальником.

— Настолько фантастическая? — девушка, казалось, насторожилась. — Вы же не буйный? — она нервно хихикнула.

— Пока замечен за таким не был, — пожал плечами Тихон, — а там посмотрим!

Марина хотела что-то сказать, но лифт остановился на четвёртом этаже, и она сменила тон на деловой.

— Приехали, прошу за мной! — они прошли через залитый светом холл в длинный тёмный коридор с множеством дверей по обе стороны. Здесь потолки были низкие, а чуть ли не единственным источником света была висящая на стене квадратная табличка, на которой большими синими буквами значилось: «НПК ВИЗКАР».

Из глубины коридора появился брюнет в толстовке и синем лабораторном халате, приветственно помахал Марине.

— Привет, Никит! — ответила девушка, и брюнет, окинув взглядом Тихона, нырнул в одно из помещений. Марина уверенно зашагала по коридору к единственной приоткрытой двери, и Тихон последовал за ней.

Дверь вела в длинный «предбанник», казавшийся очень узким из-за стоявших вдоль обеих стен металлических шкафов и ящиков. Прямо напротив входа была открытая дверь просторного светлого помещения с длинным столом посередине. Стол был разделён на несколько секций высокими стеклянными перегородками. Окон не было, но большие встроенные в потолок световые панели равномерно освещали всю комнату холодным белым светом. Тихон было направился туда, но Марина остановила его.

— Нет-нет, это моя лаборатория, — она коснулась Тихонова плеча и показала на вторую, в глубине «предбанника» дверь, — а нам туда!

Перед дверью она обернулась, и он снова взглянул ей прямо в глаза, которые в полутьме коридора казались какими-то потусторонними, неземными и невероятно красивыми. Тихон ощутил лёгкое головокружение, ноги его стали ватными, и на мгновение грань между сном и реальностью стала для него едва различимой...

— Виктор Палыч, — Марина громко постучала в дверь и, не дожидаясь ответа, открыла её. — к вам! — она пропустила Тихона вперёд, а когда он вошёл, закрыла дверь и встала по его левую руку.

Если вообразить себе нечто среднее между кабинетом терапевта в дорогой московской клинике, оранжереей и антикварной лавкой, то получится как раз кабинет, в котором оказался Тихон. Добротный ореховый книжный шкаф со стеклянными дверцами служил витриной для обширной научной библиотеки и иллюстрацией интересов своего владельца. Словари, справочники, подарочные издания в богатых переплётах важно блестели золочёными корешками на латыни. Посередине длинного, но довольно узкого — метра три в ширину — кабинета стоял тяжёлый стол для совещаний, на дальнем конце которого были сосредоточены стопки больших офисных папок с документами, а посередине стояла старинная с виду лампа с зелёным абажуром, напомнившая Тихону многочисленные фотографии кремлёвских вождей за кабинетной работой.

В дальнем конце кабинета, напротив огромного трёхстворчатого окна, уставленного горшками с коренастыми суккулентами, драценами и аглаонемами, стоял офисный буквой «Г» стол, заваленный бумагами и заставленный горшками с кактусами всевозможных размеров и форм, среди которых с трудом можно было заметить монитор компьютера и различить за ним самого хозяина кабинета.

Виктор крякнул и деловито приподнялся с большого кожаного кресла и указал на кресло поменьше, стоящее перед столом, предназначенное для посетителей.

— Здравствуйте, — сказал он отрывисто. — прошу вас, присаживайтесь.

Тихон прошёл через кабинет и на несколько мгновений замешкался, решая, сесть или начать разговор стоя — сверху вниз.

— Ну садитесь, садитесь! — нетерпеливо поторопил его Виктор, и Тихон сел, отметив, что руки Виктор ему не подал. Марина присела на краешек кресла у совещательного стола, достала висевший на шнурке вместе с бейджем телефон и, казалось, потеряла всякий интерес к гостю.

— Виктор Павлович, — начал Тихон, стараясь совладать с волнением, — я к вам вот по какому делу. Суть его может прозвучать довольно безумно, но я буду очень благодарен, если вы сможете помочь мне найти разумное объяснение моему… — он пожевал губами, подбирая слово, — открытию.

— Молодой человек, — Виктор говорил резко и торопливо, — у меня не больше пятнадцати минут, так что прошу, излагайте ваше дело без лишних слов. Как говорится, начните сразу с конца!

— С конца так с конца! — вздохнул Тихон. — Мой прадед, Тихон Егоров, погиб на фронте в сорок втором году. Это было абсолютно точно известно и подтверждено источниками. Но! — во рту пересохло и говорить было трудно, — но несколько дней назад я выяснил, и для меня это стало, мягко говоря, неожиданностью, что известный мне ход истории изменился и… и прадед вовсе не погиб.

— Ну… Поздравляю, это очень хорошо, наверное, да? Или что? — Виктор барабанил пальцами по столу, — Пока не вижу никакого вопроса, который касался бы меня или нашей компании. Вы сказали что-то про наш экспериментальный препарат…

— Сейчас, через минуту я до этого дойду! — поднял ладонь Тихон, — Исторические документы, которые раньше подтверждали службу моего прадеда, его подвиги и гибель, исчезли или изменились. Я выяснил, что он был спасён, как он сам пишет в письме, «молодым человеком, внезапно появившимся из ниоткуда». То есть материализовавшимся…

— В сорок втором году? — впервые улыбнулся Виктор, — Я понимаю, кажется, к чему вы клоните с этим «внезапно материализовавшимся» человеком. — он неприятно хохотнул и повернулся к Марине, которая, как оказалось, внимательно слушала их беседу, пристально глядя на Тихона.

— Послушайте, — Виктор заговорил по-отечески ласково, — дорогой Тихон… Тихон, как вас по батюшке?

— Алексеевич. Виктор Павлович, я не договорил…

— Дорогой мой Тихон Алексеевич! — настойчиво и предельно ласково продолжил Виктор, — мне очень лестно, что вы читали мои, — он взглянул на Марину и поправил себя, — наши работы. Понимаю, что возможность молекулярного квантового переноса вас впечатлила, но… — он закатил глаза и поднял голову к потолку, и Тихон ещё раз отметил, как странно смотрится его худое лицо и длинная шея на таком полном и крепком туловище, — но есть, как говорится, нюанс!..

— Да послушайте же! — горячо воскликнул Тихон. Он открыл сумку и нервно достал папку с подготовленными документами. — Какой может быть нюанс, если вы не даёте мне договорить!

Марина обеспокоено перевела взгляд с гостя на начальника. Виктор поднял брови и снова приподнялся в своём кресле. Тихон протянул ему письмо прадеда.

— Вот, посмотрите! — взволнованно проговорил он. — Это письмо моего прадеда, он написал его из госпиталя.

— Я не понимаю, зачем это… — сердито проговорил Виктор, но всё же осторожно взял пожелтевший лист тонкими пальцами и взглянул на него поверх очков.

— Вот, вот здесь! — Тихон вскочил, и Виктор вздрогнул, но тот лишь указал на место в письме. — Вот, на пятой строчке, видите?

— «взялся ниоткуда… светился, как будто ангел…» — зачитал вслух Виктор. Гладко выбритые щёки его покраснели, меж бровей залегли две сердитые складки. — И что вы хотите от меня?!

— Дальше прочтите, — спокойно сказал Тихон. — как звали ангела.

— «Звали его…», — начал Виктор, но замолчал на полуслове и перевёл взгляд с письма на Тихона. Что-то изменилось в его взгляде, но Тихон не мог уловить, что именно.

— Виктор Зарипов! — торжествующе закончил за него Тихон и тут же протянул следующий документ. — А это, уважаемый Виктор Павлович, официальный документ — протокол допроса этого самого Виктора Павловича Зарипова!

Виктор аккуратно положил письмо в сторону и принял в руки листок протокола.

— Обратите внимание на дату! — теперь Тихон говорил уверенно и даже повелительно, чувствуя себя учителем, выступающим перед классом. — Тысяча девятьсот сорок второй год. А теперь, — он взглянул на Марину, но в её глазах не читалось ни капли восхищения. — теперь посмотрите, где работал наш герой до войны!

Виктор поискал глазами нужное место, и, прочтя, нахмурился и будто даже надулся.

— Ну это уже положительно невозможно! — возмутился он, всплеснув руками.

— Вот именно! Невозможно! — Рассмеялся Тихон. — Поразительное совпадение, правда? В сорок втором году оказывается Виктор Зарипов, работающий в компании «Визкар»! И именно эта компания разработала технологию перемещения во времени и пространстве!

Тихон ошибочно и преждевременно принял изумление собеседника за согласие. Виктор и не думал сдаваться, и теперь лицо его налилось краской, и он резко, особенно для своей комплекции, вскочил на ноги.

— Разумеется, невозможно! — сердито заговорил он. — Это полнейший бред! Вы являетесь сюда, приносите мне какие-то… какие-то бумажки… Что это такое? — уже закричал он, потрясая перед Тихоном протоколом. — Откуда мне знать, что это не фальсификация?!

— Какая фальсификация? Я пришёл к вам с тем, что меня самого…

— Довольно! — перебил его вышедший из себя Зарипов. — Я не знаю, что это за документы и откуда они взялись! Мне неизвестно ничего, я подчёркиваю, ни-че-го, ни об этих документах, ни о Викторе Зарипове из сорок второго года!

Зарипов тяжело дышал, этот яростный взрыв, видимо, стоил для него немалых сил. Он повалился в кресло и на мгновение прикрыл глаза, переводя дыхание. Тихон, не зная, верить этой сцене или нет, недоуменно стоял перед столом. Внезапная ярость Зарипова казалось совершенно искренней, и теперь Тихон пытался найти хоть какую-то подсказку тому, что говорить и делать дальше. «Визкар» был его единственной ниточкой к выходу из этого лабиринта, а теперь, когда он уже практически увидел свет в конце тоннеля, неожиданный камнепад вновь погрузил его в беспросветный мрак и неизвестность.

— Послушайте, Виктор Павлович, — заговорил Тихон в тишине, которую нарушало только тяжёлое дыхание Зарипова. — Я не подделывал никаких документов, так же, как и не выдумывал ничего из головы. Моя история действительно звучит безумно, но я не сумасшедший.

Виктор всё ещё тяжело дышал. Он поднял взгляд и посмотрел на Тихона, как бы оценивая, стоит ли ожидать от него не только слов, но и чего-то более опасного.

— Прошу вас, — продолжал Тихон, глядя Зарипову прямо в глаза. — хотя бы допустите, что ваш экспериментальный препарат перенёс вас на семьдесят лет назад в Псковскую область. Как это случилось? — Виктор нахмурился, и Тихон быстро исправился. — Как это могло случиться? И можно ли что-то исправить?..

Тихон и сам слышал, как жалко и беспомощно звучали его призывы и аргументы. Отрицая саму возможность — намеренно или нет — Виктор за несколько минут уничтожил всю теорию и все надежды Тихона.

— Хорошо. — вдруг ответил Зарипов. — Давайте рассмотрим вашу теорию. А после этого вы уйдёте, и я очень надеюсь, что больше мы с вами не увидимся.

Виктор тяжело поднялся с кресла и вышел из-за стола. Теперь он стоял, держа руки в карманах джинсов и покачиваясь на каблуках блестящих лакированных туфель.

— Даже и не знаю, с чего начать! — он пожал плечами и взглянул на Марину, которая по-прежнему сидела и пронзительно смотрела своими бирюзовыми глазами на Тихона. Почувствовав взгляд Виктора, она повернулась к нему.

— Начну, собственно, с конца. Я считаю, — Зарипов говорил раздельно, и его баритон звенел. — что ваш Виктор Зарипов и «Визкар», если даже документы подлинные — всего лишь поразительное совпадение. Ну в самом деле! — он виновато усмехнулся. — Посмотрите на меня! Я совсем не похож на вашего героя. Нет, дорогой мой, я никого не смог бы вытащить из фашистского плена, даже будь я лет на двадцать моложе себя теперешнего! У меня лишний вес, — он выпятил свой необъятный живот в качестве подтверждения словам. — у меня диабет, слабое зрение и я… — Зарипов снова посмотрел на Марину. — я, как бы это сказать, трусоват для таких дел.

Марина понимающе улыбнулась Виктору одними губами и, подперев щёку рукой, уставилась в книжный шкаф.

— Это не говоря о том, что я ничего такого не помню! — повысив голос, добавил Виктор. — Ну разве возможно такое, что я, отправившись куда-то, начисто это забыл? Да меня бы и не было здесь! А я… — Зарипов картинно похлопал себя по бокам. — вот он я! Тут, а не в сорок втором году!

Тихону нечего было ответить. Он понял, что дело его плохо, и с каждым словом Виктора его гипотеза всё больше походила на наскоро слепленный песочный замок, размываемый набегающими волнами.

— Но даже не в этом дело, — продолжил Зарипов. — Вот вы говорите про наш препарат. Да, у нас есть экспериментальная разработка. «Моветранс». Секретная, между прочим. Так вот, уверяю вас, я ни за что и никогда не стал бы испытывать его на себе. Марина, ну так ведь?

— Виктор Павлович — руководитель этой работы, — прочистив горло, спокойно пояснила Марина. — а не испытуемый. И препарат мы на людях ещё не испытывали, в нынешних условиях это пока ещё слишком опасно…

— Конечно! — С жаром воскликнул Зарипов. — Мы вам не какая-то шарашкина контора! У нас всё серьёзно. Теоретические исследования, разработка методов испытаний, их утверждение… Нет, пока мы испытывали «Моветранс» только на крысах. У вас там, — нервно засмеялся он. — никаких крыс в сорок второй не попадало?

Тихон снова почувствовал себя в тупике, но вместо того, чтобы опустить руки, он лихорадочно соображал. Заевшие было шестерёнки его мозга, преодолев преграду, ожесточённо крутились, перемалывая новую информацию. Если Виктор не врал, то испытаний не было. Не было в прошлом!

— Вы не испытывали препарат на людях, — вдруг пришла ему спасительная идея. — но в будущем это произойдёт! Поэтому-то вы ещё здесь и ничего не помните! Вам только предстоит это сделать — вы отправитесь в прошлое из будущего, которое ещё не наступило!

Он вдруг вспомнил свой сегодняшний сон. А что, если этот сон приснился ему не просто так? Что, если это было подсказкой? Ведь именно во сне он узнал имя Марины ещё до знакомства с ней, так, может быть, и остальные детали сна так же верны, как и её имя? Тихон взглянул на своих собеседников. Марина смотрела на него с едва скрываемой жалостью, Виктор же скрестил руки на груди и покачал головой.

— Дорогой мой Тихон Алексеевич, — снова почти ласково произнёс он и протянул руку, явно желая похлопать Тихона по плечу. — Мне кажется, вы преувеличиваете наши возможности. Наш препарат — это не машина времени, поймите же!

Он коснулся Тихонова плеча, тот нервно дёрнулся, и Зарипов с опаской спрятал руку за спину.

— Давайте вы успокоитесь, выпьете воды… — стал уговаривать он Тихона.

— Спасибо, — пробормотал Тихон. — этого не нужно.

— Поймите, это только в фантастических рассказах и теориях заговора бывает всё так легко! — терпеливо объяснял Виктор. — Но у нас всё не так. Наш препарат, «Моветранс» — это, как бы вам объяснить… это не машина времени, а всего лишь… — он задумался, подбирая аналогию. — телепорт. Тоже из области фантастики, но не настолько, насколько бы устроило вас.

Тихон недоверчиво посмотрел на Виктора, медленно перевёл взгляд на Марину, та кивнула и пожала плечами.

— Ну давайте я вам, замечу, по большому секрету, продемонстрирую! — хлопнул в ладоши Виктор и снова уселся за свой стол. Пощёлкал мышкой и вновь обратился к Тихону, замершему у его стола. — Подойдите сюда, посмотрите!

Тихон подошёл ближе и заглянул в монитор. На экране было изображение, снятое сверху: широкая тёмная площадка с нарисованными на ней белыми кругами и отметками, напоминающая мишень. В центре мишени сидела белая лабораторная крыса.

— Смотрите, — сказал Виктор, — это одна из наших видеозаписей эксперимента. Мы ввели — ну, вы читали в нашей статье — микроскопическую дозу препарата этой лабораторной крысе и… — он включил воспроизведение видео, — вот результат.

Тихон внимательно смотрел на экран. Какое-то время крыса дрожала в центре «мишени», потом вспыхнула ярким светом и мгновенно появилась в другом месте, вверху, в третьем от центра круге. Кадр сменился. Снова крыса в центре. Снова вспышка — и крыса появилась в третьем круге, но уже снизу.

— Видите? — спокойно сказал Зарипов, остановив видео. — Никакого перемещения во времени. Только в пространстве. Причём пока в случайном направлении, да… — он почесал в затылке и выжидающе уставился на Тихона.

— Да, вижу… — нахмурился и закивал Тихон. Ошибки быть не могло, однако его не покидало ощущение, что он прав, и они все просто что-то упустили из виду, — но, может быть, с человеком произошёл какой-то… неконтролируемый побочный эффект?

— О, Господи! — вскричал Виктор, — Ну какой эффект? С каким человеком!? Для кого я тут распинался? Да не было никакого человека, Тихон Алексеевич! Чего вы хотите-то, собственно говоря?

«И правда, — подумал Тихон, — чего я, собственно, пытаюсь добиться? Чтобы они не проводили эксперимент?». Сон так и не покидал Тихонова сознания. Вот и сейчас, глядя на белые отметки, между которыми телепортировалась крыса на экране, он вспомнил разметку на бетонном полигоне из сна…

— Я видел, видел этот эксперимент! — вдруг в отчаянии рубанул он. «Пропади всё пропадом! Пусть лучше буду сумасшедшим, но сделаю всё, что могу, чтобы исправить то, что случилось». — Я видел всё, как вижу сейчас вас. Я знал, что мы на полигоне, что Марина — это Марина! Помните, что я сказал, что просто угадал ваше имя? — крикнул он ей. — Так вот нет, я не угадал: я видел вас раньше.

— Где видели? — Испуганно спросила Марина. — Я не понимаю…

— Это был сон… — Тихон понимал, что выглядит помешанным, но не мог остановиться. — Какой-то флешбек! Это была ранняя весна, я видел полигон, расчерченный этими вашими белыми кругами… Видел вас, Виктор Павлович, видел вас, Марина… вы были беременны, роды назначены на май…

Тихон замолчал и закрыл лицо ладонями. Марина ошарашенно смотрела на него, Виктор тоже выглядел растерянным. Совладав с первым испугом, он облизал сухие губы и, посмотрев на часы, заговорил, стараясь, чтобы голос его был жёстким и начальственным.

— Ну, достаточно. — Виктор откашлялся и вышел из-за стола. — Мы вас послушали, и я всё сказал, что знал и что мог сказать. У меня было десять минут, а прошли все полчаса, а то и больше.

Марина встала и открыла дверь. Виктор протянул Тихону его сумку, и крепко взял его под локоть.

— На этом давайте закончим наш разговор. — сказал он твёрдо. — И не принимайте всё так близко к сердцу. Так и голову, — он боязливо посмотрел на Тихона, — можно потерять. Вы же человек разумный, верно?

Тихон кивнул. Он был совершенно сокрушён. Пожалуй, до этого разговора он ни разу не был так близок к самому очевидному объяснению всего, что с ним происходило, теперь же он почти не сомневался в том, что он попросту сошёл с ума. Сбрендил. Свихнулся.

Тихон глубоко вдохнул и поднял голову.

— Прошу прощения за эти беспокойства, — произнёс он сдержанно. — Если я обидел вас, Виктор Павлович, или вас, Марина, извините.

Виктор похлопал Тихон по спине и проводил до двери.

— Ничего, дорогой мой, ничего! У вас измождённый вид, так что отдохните и выспитесь, и будете как новенький! А с тревожностями нужно работать, могу вам дать телефончик хорошего специалиста, моего знакомого…

— Спасибо, — проговорил Тихон. Вокруг всё было, как в тумане, и он хотел сейчас только одного — как можно скорее уйти отсюда и от этих людей, сбежать как можно дальше от своего позора и забыть обо всём.

Глава девятая. Марина

Марина стояла перед окном и смотрела, как далеко внизу пересекал двор «Визкара» Тихон. Он шёл к проходной, втянув голову в плечи и слегка пошатываясь, и казалось, что сейчас его может сбить с ног даже порыв ветра. «Странный человек», — подумала она и поёжилась. Девушка была расстроена: харизматичный брюнет ей сначала понравился, было интересно его слушать, наблюдать за ним: так не похож Тихон был на обычных её коллег и знакомых. А потом этот интересный историк («с отличной задницей!») сдулся, устроил истерику и оказался обычным городским сумасшедшим.

«Беременна!» — Марина закатила глаза и покачала головой, поражаясь тому, какой бред могут выдавать люди, от которых ничего такого не ожидаешь. Беременной она не была, и это было абсолютно точно. Как и то, что секса у неё не было уже шесть месяцев с тех пор, как она выставила из квартиры Игоря. «Этого самоуверенного козла», — мысленно внесла она важное уточнение и вновь посмотрела в окно. Тихона уже не было. Марине стало не по себе от мысли, что он не вышел через проходную, а затаился где-нибудь, чтобы ночью пробраться в лабораторию и отправиться в прошлое, будущее или куда он там собирался.

Отмахнувшись от этих мыслей, девушка попыталась сосредоточиться на работе. Последняя неделя в «Визкаре» выдалась беспокойной и насыщенной: пришло время отчитываться о двухлетнем проекте, а ведущим специалистом по нему была именно она. Зарипов и его зам Миронец терзали её нещадно. Первый ждал подробной многостраничной заявки на следующий грант, чтобы приступать к исследованию влияния препарата на человека, а второй взвалил на неё составление двухлетнего отчёта по завершённой работе. Марина уже который день засиживалась на работе до позднего вечера, и, глядя на бодрых начальников, всё сильнее чувствовала накопившуюся усталость и раздражение. Особенно её раздражал Зарипов, который с каждым днём становился всё более одержимым испытаниями на человеке. Идея эта Марине очень не нравилась, она сильно сомневалась, что они были к ним готовы. «Через год, может, два — да, но в ближайшие месяцы…»

Марина села за свой стол и разблокировала компьютер. Сначала — отчёт, а уж потом она подумает над сомнительным продолжением проекта. Гудел включённый на обогрев кондиционер, за окном то и дело гудели поезда, будто устроив перекличку. Девушка надела наушники, чтобы отключиться от всего внешнего мира и полностью погрузиться в отчёт, но тут дверь приоткрылась, и в кабинет заглянула Вера — кудрявая брюнетка средних лет в роговых очках. Марина приподняла один наушник.

— Привет! — махнула рукой Вера, — Виктор Палыч на совещание вызывает!

— Привет! Сейчас? — подняла брови Марина, и Вера кивнула, — Окей, уже иду!

Вера снова кивнула, закрыла дверь, но тут же показалась опять, смущённо улыбаясь:

— Чуть не забыла! Телефон! — она кивнула на Маринин стол, и Марина сделала жест рукой, — Спасибо, что прикрыла, Мариш!

С этими словами она на цыпочках подбежала к столу, взяла трубку радиотелефона и выпорхнула из кабинета.

Марина вздохнула. Учитывая, что кабинет Зарипова был прямо за стенкой, и он обычно то и дело заходил к ней сам справиться о ходе работы или дать очередное поручение, приглашать её на совещание через Веру, сидящую в конце коридора, было довольно комично. Впрочем, официально Вера работала за троих — бухгалтера, секретаря и юриста, поэтому если нужен был официоз, то Зарипов всегда использовал для назначения встреч именно Веру. «Уже боится лишний раз меня трогать, — усмехнулась в душе Марина, — ну и правильно делает!».

Девушка снова заблокировала компьютер, сняла наушники и вышла. Вставив в замочную скважину ключ, она секунду поколебалась, но вспомнила о Тихоне и решительно повернула его. Дважды.

В кабинете Зарипова ждали только её.

— Опаздываешь, Марина, — протянул замдиректора Миронец.

— Простите, Леонид Петрович, — пожала плечами девушка, — Виктор Павлович в последний момент навалил кучу новых задач, — она укоризненно посмотрела на Зарипова, восседавшего за своим столом.

— Ладно! — прикрикнул тот, — никакие это задачи не новые, давно уже висят, не прибедняйся! Так! — он обвёл взглядом кабинет, — Все в сборе?

Марина отодвинула крайний стул и присела за переговорный стол. Миронец стрельнул глазами по сторонам и пожевал губами, отчего его козлиная бородка ощетинилась седыми иголками. Благообразный начальник первого отдела Сан Саныч Ломов пожал плечами, мол, не я всех собрал — не мне и решать, все ли собрались.

— Отлично, — удовлетворённо произнес Виктор и, ловко ухватив своё кресло, поставил его во главе переговорного столика, сел. — Марин, тогда ты протоколируй.

— Виктор Павлович, может Вера? — предложила та, — давайте я её позову!

Зарипов нахмурился и замотал головой:

— Не надо, у Веры там полно работы, да и не нужно ей тут… — он не закончил фразу. Сан Саныч прикрыл глаза и кивнул. «У меня-то, конечно работы нет…», — мысленно возмутилась Марина, но пододвинула к себе лист бумаги для ведения протокола.

— Ну-с, — деловитым тоном начал Виктор, — на повестке дня у нас два ключевых вопроса: отчёт по проекту, — на этом месте Миронец сдержанно и улыбнулся, — и, собственно, продолжение проекта. Наши, так сказать, перспективы. Тут я попросил Александра Александровича закинуть удочку. Ну начнём с первого, с отчёта. Как у нас со сроками, Леонид Петрович?

Миронец прищурил глаза и подался вперёд, опершись на стол обеими руками.

— Виктор Павлович, коллеги! — начал он так, будто выступал на симпозиуме, — Отчёт в Минобразования по проекту «Моветранс» мы должны сдать до пятнадцатого декабря. — Он кашлянул и по-дирижёрски повёл короткой ладонью, — Я переговорил, так, неформально, с Богдановым, предоставил ему черновики и кое-какие наши материалы, чтобы узнать его мнение…

— И как? — спросил Зарипов.

— Он не видит никаких препятствий к тому, чтобы принять работу, так что за все выделенные по гранту деньги мы отчитаемся.

— Ну и отлично! — повеселел Зарипов, — по отчёту у вас всё в порядке? Всего хватает?

— Разумеется, всё в полном порядке и уже, можно сказать, готово! Нужно ещё кое-что поправить стилистически, но я скажу Марине Евгеньевне, там сущие пустяки! — Миронец откинулся на спинку кресла и снисходительно посмотрел на Марину. Девушка отвела взгляд в сторону и фыркнула. «Позёр! — подумала она, — только и пускает пыль в глаза, какое там готово?»

— А что по продолжению работы? — спросил Зарипов. Миронец закряхтел и заёрзал на стуле. Посмотрел на Ломова, но лицо его оставалось непроницаемым. — Леонид?

— Тут возникли некоторые проблемы… — поджав губы, наконец, ответил Миронец, — по всей видимости, финансирования на следующие два года от Минобра не будет…

— Как не будет? — ахнул Зарипов и покраснел, — ты же сам мне говорил про конкурс, про грант, который у нас в кармане!

— Виктор Павлович, у них там в министерстве сейчас серьёзные пертурбации идут, политический момент, сами понимаете… — забормотал осипшим голосом Миронец.

— Да мне насрать на эти их политические пер… — почти закричал Зарипов. Марина наклонила голову, чтобы скрыть улыбку, а Ломов поднял правую бровь, — тьфу ты! Конкурс будет или как?

— Конкурс будет, будет! — поспешил ответить Миронец, бородка его дрожала, — просто его пока отложили до конца марта!

— Конца марта!? — Виктор разъярился. На раскрасневшемся лице его вздулись вены, на лбу заблестели капельки пота. «Слишком много потрясений для одного толстяка за день», — мелькнула крамольная мысль в Марининой голове.

— Может, оно и к лучшему, Виктор Павлович, — спокойно подлила она масла в огонь.

— Конечно, лучше! — тут же горячо поддержал её Миронец, — тем более, нам ещё нужно заложить базу, так сказать, задел… Следующий этап — это испытания на человеке, а это с бухты-барахты не осуществишь, нужно тщательно подготовить методику, найти испытуемых, подыскать полигон, договориться с индустриальным партнёром…

— Да подожди ты, Лёня! — устало отмахнулся Зарипов, — и ты тоже, Марина, тебе всё рано! Работать надо!

Он встал и прошёлся по кабинету, кинул взгляд за окно, обернулся. Марина чувствовала какую-то недосказанность, но не могла уловить, откуда взялось это ощущение. Она подняла взгляд и посмотрела на Ломова. Гладко выбритое его лицо было непроницаемым и невозмутимым. Рядом с ним она всегда ощущала себя не в своей тарелке.

— Александр Александрович, обратился к нему Зарипов, совладав с собой, — вы говорили, что у вас были какие-то завязки по полигону?

Ломов сдержанно улыбнулся одними губами и едва заметно склонил голову набок.

— Да, коллеги, — голос его был мягким и холодным, — действительно. Я могу сказать, что переговорил о продолжении наших работ с одной серьёзной организацией, — он многозначительно, словно всем всё должно быть понятно и без лишних слов, обвёл собравшихся взглядом, — так вот, товарищи выразили интерес к проекту. Готовы предоставить нам необходимый испытательный полигон и обеспечить финансирование следующего этапа работ.

Внутри Марины что-то оборвалось, ей стало не по себе. От слов Ломова, от того, как он их произнёс, повеяло чем-то нехорошим, опасным, даже зловещим. Ломов всегда говорил как бы свысока, и при этом доверительно, может быть, это сказывалось его прошлое в органах безопасности, но Марина не удивилась бы, если бы после любой своей фразы он добавлял бы «а теперь мне придётся вас убить».

— Прекрасно-прекрасно! — хлопнул в ладоши Зарипов, но Ломов только приподнял подбородок, давая понять, что он ещё не закончил.

— Финансирование будет проходить через подрядчика, и с этим никаких трудностей не возникнет, мне это гарантировали, но… — он многозначительно взглянул на Зарипова, — есть ряд обязательных условий.

Миронец закатил глаза, а Марине пришла в голову история о Фаусте, и она невольно произнесла про себя «Фауст Павлович». Зарипов же только кивнул и покосился на своих сотрудников, мол, можно ли при них?

— Во-первых, все дальнейшие материалы и отчёты должны быть под грифом «секретно».

— Ну, тут нам повезло, что у нас есть вы, Сан Саныч, — улыбнулся Виктор, — Вы же сможете это обеспечить, верно?

— Конечно, — Ломов кивнул, — но это подразумевает, что не будет никаких публикаций, выступлений на конференциях и прочего. Включая диссертационные работы, — он повернулся к Марине, и она открыла рот.

— Что ж, это понятно, — тут же сказал Зарипов, опередив её возражения, — Мариночка, ну мы что-нибудь с вами придумаем, ничего. Ещё что-нибудь? — он снова повернулся к Ломову.

— Да, — тот изобразил подобие сочувственной улыбки, — самое непростое. Приступить нужно будет уже в этом году.

«С ума сойти! — подумала Марина, — это просто невозможно!». Зарипов возвёл глаза к потолку и шумно выдохнул.

— Ну это просто смешно! — фыркнул Миронец, — уже середина ноября! До конца года осталось-то!

— Тем не менее, — Ломов отстранённо пожал плечами, — мне дали понять это вполне категорично.

— Но тут одних бумаг подготовить нужно такое количество… — начала Марина, но Ломов мягко прервал её на полуслове.

— Об этом не стоит беспокоиться, — он приподнял ладони со стола, неподвижно лежащие с начала совещания, — всё будет проходить без избыточных формальностей…

«Мутная схема, которая загубит всю нашу работу», — внутри девушки закипала обида и злость.

— Так, — неестественно бодро сказал Зарипов, — что ж, это хорошая новость. Конечно, есть некоторое беспокойство по поводу сроков…

— Да уж есть! — ехидно вставила Марина.

— Но я почти уверен, — Виктор сделал упор на последнее слово и выразительно посмотрел на неё, — что и эту задачу мы решим. Что скажете, Леонид Петрович?

— Ну… — Миронец потеребил пальцами бородку, — да! Вполне справимся. Отчёт для Минобра практически окончен, думаю завтра-послезавтра мы передадим его Вере для проверки… Да, Марина Евгеньевна? — та пожала плечами, — и приступим к методике испытаний.

— Ну и отлично! — заключил Зарипов, — тогда заканчивайте с отчётом, пусть Вера его оформляет и отправляет в министерство, и… с глаз долой — из сердца вон! — он нервно хохотнул, — и приступайте. Леонид Петрович, вы тогда начинаете методику проведения испытаний, а вы, Марина, начинайте заниматься испытателями.

— В смысле «испытателями»? — не поняла девушка.

— Готовьте требования к испытуемым, рассчитывайте дозы препарата, допустимые отклонения… ну мне что, учить тебя, Марин?

— Поняла вас, — холодно ответила она, — закончу отчёт и займусь.

— Не затягивай! — добавил Зарипов и встал, — Что ж, тогда разлетелись. Сан Саныч, задержитесь ещё на несколько минут.

Марина встала, сверкнула глазами, и первая вышла из кабинета.

Длинный список приложений к отчёту уже двоился у Марины в глазах. Курсор мигал на одном месте минут пять, но она сидела, бездумно уставившись в монитор не в силах сосредоточиться. Гудок очередного поезда за окном вырвал её из оцепенения, она вздрогнула и перевела взгляд на окно. На фоне тёмного неба ярким пятном светилось отражение её монитора.

Марина сохранила документ и встала, чтобы размять затёкшие конечности. Сколько она просидела с этим отчётом? Три часа? Пять? Она взглянула на часы: было уже начало восьмого. На столе стояла кружка с заваренным ещё после совещания чаем. Чай, конечно, остыл, а его нетронутая поверхность затянулась радужной плёнкой. Марина сделала глоток-другой, чтобы взбодриться, холодный или горячий — кофеин он и в Африке кофеин.

Погрузившись в работу, она совсем потеряла связь с реальностью. Удивительно, но больше сегодня её никто не дёргал. Она сделала несколько шагов по лаборатории, подошла к двери, выглянула в коридор и прислушалась. Остался тут кто-нибудь живой, кроме неё?

Коридор был уже тёмным, только их с Зариповым «отсек» освещался холодными люминесцентными лампами. Дверь в кабинет директора была приоткрыта, свет у него горел. После нескольких часов молчания наедине с отчётом Марине хотелось перекинуться с кем-нибудь хотя бы парой слов, но Зарипов сейчас был последним, с кем бы она желала общаться.

«Пусть сидит, — решила она, — а мне пора бежать». Начало восьмого. До дома и уютной кроватки — полтора, а то и два часа тряски в метро и маршрутке. Марина поморщилась. Одна мысль о долгой дороге вытягивала последние силы. Ей хотелось просто оказаться дома и прилечь.

«И почему до сих пор не изобрели телепорт…» — подумала она и тут же улыбнулась, вспомнив о том, что нечто похожее на него и составляет результат их собственной работы. Стремясь ещё хоть на несколько минут отложить начало долгого пути, девушка снова села за стол и посмотрела в экран. Не так уж много ей оставалось доделать, по сути — только проверить ссылки приложений на дополнительные материалы. Может быть, не откладывать на завтра, а покончить с этим сегодня?

— Ладно, — решительно сказала она, — что у нас там дальше? «Приложение 21. Видеофайлы испытаний…» — Маринины пальцы забегали по клавиатуре, — так, видео, видео… где у нас видео? — бормотала она, проверяя путь к файлам.

Видеозаписи были там, где им и следовало, в папке «Приложение 21. Видео».

Пальцы на автомате дважды щёлкнули мышкой на первом файле, и запустился видеопроигрыватель. На экране появилась подопытная крыса в экспериментальном поле, внизу экрана отображались постоянно меняющиеся показатели её состояния и шкала времени. Марина видела эти ролики уже десятки, а может, и сотни, раз. Она устало опустила ладонь на клавишу пробела, и видео остановилось. Марина потянулась к мышке, чтобы закрыть окно проигрывателя и, кинув взгляд на экран, замерла.

Сердце замерло, по позвоночнику пробежал электрический разряд.

— Что за… — ошеломлённо пробормотала Марина, вглядываясь в стоп-кадр. Что-то было не так.

Даже не «что-то»! Не так было абсолютно всё. Вместо одного грызуна, замершего в центре размеченного полигона, на экране было целых два. Одна крыса — на прежнем месте, в стартовой точке, вторая — в то же самое время — в точке перемещения.

Девушка нажала пробел, видео запустилось, и первый подопытный исчез.

— Спокойно, Марина, — как будто уговаривала она сама себя, — просто так отображается видео!

Всё так и должно быть. Грызун получил микродозу препарата, исчез из одного места и появился в другом.

«Крыса исчезла и появилась, как и задумано», — как мантру повторила Марина, отмотала видео на несколько секунд назад и остановила на стоп-кадре, где крыса снова сидела в стартовой точке.

Положив руку на клавиши вперёд-назад, девушка почувствовала, что ладони вспотели, а пальцы стали липкими.

Клацнула клавиша «вперёд», стоп-кадр изменился — подопытный дёрнулся, всё ещё оставаясь в той же точке.

«Клац-клац», — кадры менялись, всё было в порядке. Марина нажала «вперёд» ещё раз, и от затылка внизу к копчику побежали мурашки.

Один грызун по-прежнему был в точке старта, но недалеко от круга с отметкой «500 мм» теперь появилось светящееся пятно. Ещё один клик — и внутри пятна появился тёмный силуэт. Ещё один кадр вперёд — очертания приобрели форму крысы.

— Охренеть! — выдохнула Марина. Первая крыса ещё была на своём месте, её контур только начинал высвечиваться, а точная её копия уже была в пятидесяти сантиметрах от первой.

Она перемотала видео ещё раз, снова повторила свои манипуляции, но факт оставался фактом: крыса появлялась раньше, чем исчезала.

«Неужели никто этого не заметил? Как это вообще возможно?» — мысли бились в голове Марины, на неё накатывала волна паники. Она открыла следующее видео, третье, четвёртое… И в каждом эффект повторялся. Куда бы и насколько далеко ни перемещался подопытный объект, он всегда — где-то чуть раньше, где-то позже — появлялся раньше, чем пропадал.

Девушка закрыла глаза и попыталась успокоиться, но сердце билось так, что казалось, вот-вот выломает рёбра. Вся их работа была сырой, она знала это, но то, что она увидела сейчас, требовало кардинального пересмотра всего проекта.

Это было перемещение во времени.

Один короткий стук в дверь, и Марина влетела в кабинет Зарипова.

— Виктор Павлович, — задыхаясь сказала она, — хорошо, что вы ещё здесь!

Зарипов сидел за своим столом и что-то читал с монитора, медленно прокручивая колёсико мышки. «Ленинская» лампа освещала кабинет тёплым светом, в сочетании с общим полумраком создавая атмосферу спокойствия и уюта. Зарипов поднял на неё рассеянный взгляд, машинально потянувшись за лежащими на клавиатуре очками.

— А, Марина, ты тут ещё? Заходи! — дружелюбно разрешил он, хотя Марина и так уже была чуть ли не перед его столом.

Неожиданный покой и полумрак директорского кабинета сбили её с толку. Марина глубоко прерывисто вдохнула и пошла в атаку.

— Виктор Павлович, я сделала отчёт, но есть кое-что, что вы должны увидеть прямо сейчас!

— Так-таки прямо сейчас? — поднял брови и невольно улыбнулся Зарипов.

— Да, прямо сейчас, — щёки Марины горели, — у вас же есть на компьютере видеофайлы эксперимента с крысами? Откройте, пожалуйста.

Зарипов поджал губы и почесал нос, недоуменно разглядывая Марину.

— У тебя они тоже должны быть, — сказал он мягко, — и мы видели их тысячу раз.

— Или с моими файлами что-то не так, — голос Марины дрогнул, — и тогда я хочу увидеть ваши, или… — она ещё раз вздохнула, ей не хватало воздуха, — или что-то не так со всем нашим экспериментом!

Зарипов снова улыбнулся и пожал плечами:

— Что ж, — он щёлкнул мышкой, чтобы свернуть открытые на монитор окна, — давай посмотрим, раз такой вопрос на кону!

Зарипов было хохотнул, но увидел нервозность подчинённой и подавил смешок, издав какой-то фыркающий звук.

— Так, ну вот эти файлы, — Зарипов открыл папку, — какой тебе нужен?

— Любой!

— Ну любой так любой, — спокойно сказал Зарипов, щёлкая на первом попавшемся. Открылся проигрыватель, на экране появилась знакомая картина с грызуном посреди экспериментальной площадки. Марина напряглась всем телом, будто приготовилось прыгнуть в монитор.

— Здесь! — резко выкрикнула она, но Зарипов только вздрогнул. Крыса на экране переместилась. — Перемотайте назад и остановите! Нужен момент прыжка!

Обескураженный Виктор стал возиться с мышкой. Марине казалось, что он делает всё слишком медленно, будто специально испытывает её.

— Можно? — она втиснулась в узкое пространство перед столом директора и перехватила его руку с мышкой.

— Пожалуйста! — флегматично ответил Зарипов и отодвинулся. Девушка поставила ползунок плеера в нужное место и стала листать кадр да кадром. Вот контур подопытного охватило едва заметное свечение, клавиша щёлкнула, и в зоне «550 мм» появилась копия животного.

— Вот! Видите? — воскликнула Марина, подаваясь назад, чтобы не заслонять для Виктора монитор. Её голос сорвался. — И так во всех файлах!

Зарипов подвинулся к экрану, отщёлкал на пару кадров назад, чтобы второй грызун пропал, а потом снова пролистал вперёд.

Несколько секунд он молчал, и слышалось только его сопение. Наконец, он перемотал и запустил видео на нормальной скорости. Когда подопытный «переместился», Зарипов повернулся к Марине, нависавшей над ним в ожидании.

— Ну и что ты, собственно говоря, хочешь сказать? — спокойно и даже холодно произнёс он.

Внутри у Марины что-то сжалось, в горле появился ком, а глаза защипало.

— Вы разве не видите? — проговорила она, — крыса не просто переместилась, она…

— Что она?

— Она переместилась во времени! Назад во времени, понимаете?!

Голос Марины дрожал. При всей своей упёртости Виктор не мог не видеть того же, что видела она.

— Марина, успокойся! — спокойно потребовал Зарипов. Она посмотрела на него, ей хотелось проникнуть в голову директора, понять, о чём он думает, как объясняет себе увиденное. Но Виктор надел безмятежную маску мудрого руководителя.

— Виктор Павлович, вы же тоже видите, что подопытный образец… точнее, квантовая копия подопытного образца появляется раньше, чем исчезает оригинал? Мы не замечали этого раньше, но сейчас мы просто обязаны изучить этот феномен! Это же… — Марина пыталась справиться с эмоциями, — это же настоящий прорыв!

Зарипов тяжело поднялся и деликатно дотронулся до Марининых плеч так, что ей пришлось сделать шаг назад, освободив для него пространство.

— Марина, я понимаю, что ты взволнована, — вкрадчиво начал Виктор, — это и правда… выглядит впечатляюще. Но!

Марина вздрогнула и почувствовала, как ледяная волна прокатилась по её спине, как запылали щёки и уши. «Что значит „но“?» — подумала она, сжав зубы, и посмотрела ему прямо в глаза.

— Но я не думаю, что это так серьёзно, как тебе думается! — Виктор делал усилие, чтобы говорить как можно доверительнее и с чувством, — такой феномен и прорыв мы не проморгали бы ещё на теоретическом этапе! Подумай сама! Ты же у нас главный по биологии, ты сама делала все расчёты, ну?

— Мы могли ошибиться, — глухо возразила она, — могли не учесть что-то важное…

— Ну что ты, мы же не слепые котята, Марин! — он говорил с ней, как с маленькой девочкой, которую родители уговаривают кушать невкусную кашу.

«Слепые котята! — поразило Марину сравнение, — именно они мы и есть. Тычемся носами куда-то в темноте, сами не зная, куда… И при этом уверены, что видим и знаем всё!»

— А что? Что мы тогда только что видели? — снова попыталась возразить она, и тут же почувствовала себя школьницей, пытающейся доказать свою правоту учителю.

Зарипов пожал плечами.

— Просто особенность съёмки, я полагаю. Частота кадров, вот и всё! — сказал он и, заметив недоверчивый взгляд раскрасневшейся Марины добавил: — ты просто устала, Марина. Сегодня был долгий, тяжёлый день, да?

— Виктор Павлович, я почти уверена, что дело не в этом. Просто нужно проверить. — её голос зазвучал увереннее, глаза блестели, — Я проверю расчёты, на это не потребуется слишком много времени…

— Не нужно, — мягко, но с нажимом сказал Зарипов, — я не сомневаюсь в том, что наши… твои расчёты были правильными. Ты закончила отчёт?

— Да, но…

— Вот и молодец! — Виктор улыбнулся, но улыбка больше напоминала усмешку, — теперь мы можем заняться подготовкой следующего этапа. А тянуть с ним… Ты же помнишь, что говорил сегодня Ломов? Тянуть с этим нельзя!

Марина уже сталкивалась с этим мягким, но неуклонным сопротивлением Виктора, и теперь она понимала, что его не переубедить, даже если самой переместиться во времени у него на глазах. Отчаяние и обида переполняли её, она чувствовала бесконечную усталость, как тонущий человек, которого покинули силы в морской глубине.

— Но если всё это, — Марина устало махнула рукой в сторону монитора, — имеет значение… то дальнейшие испытания могут привести к страшным и непредсказуемым результатам!

— Всё будет под контролем, я ни капли не сомневаюсь! А твоя задача, — Зарипов взял её за плечи и заглянул прямо в глаза, — обеспечить безукоризненную подготовку к испытаниям на человеческом объекте. Я на тебя рассчитываю, понимаешь?

Девушка опустила плечи и покачала головой. «Этот человек, — пришла ей в голову печальная мысль, — кажется, настолько одержим продолжением своего проекта, что даже если весь мир вокруг его лаборатории рухнет, он и глазом не моргнёт. Всё он видит и всё понимает…».

Зарипов по-своему истолковал её молчание и, видимо, решил закончить разговор на позитивной ноте, поэтому приобнял Марину одной рукой и показал на экран.

— Кстати говоря! Знаешь, что я рассматривал, когда ты зашла? — Как ни в чём не бывало спросил Зарипов. Марина промолчала. Этот кабинет, слова и жесты Виктора вызывали у неё почти физическое отторжение и тошноту. Сейчас ей ужасно хотелось домой и больше ничего.

— Сан Саныч прислал мне любопытный документ! — торжественно говорил Зарипов, — это характеристики нашего нового испытательного полигона. Это просто фантастика, Марина! Расположен на какой-то закрытой военной базе в Псковской области, там есть всё, что нам нужно!

Он уселся за свой стол, открыл свёрнутую вкладку с документом.

— Кое-что нужно будет, конечно, доделать, — продолжал ворковать Зарипов, — но в целом, по моему мнению, можно хоть сейчас начинать!..

Марина вдруг вспомнила Тихона, которого этим утром они с Виктором записали в сумасшедшие. Сейчас она почему-то почувствовала себя на его месте, ей хотелось просто уйти домой, оказаться в одиночестве, разобрать и собрать свои мысли заново, чтобы понять, что же происходит.

— Ты посмотри! — продолжал радоваться Зарипов как ни в чём не бывало, — Великолукский район, деревня Титовская. Красота! Нужно будет поехать посмотреть, что там и как… Ты со мной, будь готова! — он посмотрел на Марину, и весёлость его мигом пропала, будто в этой маске больше не было нужды.

Зарипов встал, подошёл к сгорбленной девушке и, снова обняв за плечи, повёл к двери.

— Мариночка, мне кажется, ты уже переработала. Сроки у нас поджимают, но я думаю, что денёк-другой тебе будет полезно отдохнуть. Расслабиться, поспать, в конце-концов, да?

Она молча кивнула.

— Ну вот и славно! — ласково сказал Виктор, — пару дней мы без тебя тут перетерпим, а ты отдыхай. Поезжай домой и не думай — слышишь? Не думай о работе, экспериментах, отчётах и прочем! Хорошо?

— Хорошо, — не своим голосом ответила Марина, — до свидания, Виктор Павлович.

— До свидания, дорогая моя, доброй ночи.

Марина закрыла за собой дверь, машинально, не чувствуя ног, дошла до своего кабинета и остановилась. «Не думать о проекте? — она ощутила, как на смену оцепенению приходит злость, — ну уж нет! Не на ту напали!»

Вместо того, чтобы зайти в свой кабинет, девушка свернула в темноту направо. Шаги гулко разносились по пустому тёмному коридору. Достав из шкафчика на стене связку ключей с биркой «секр.», она вошла в небольшой тамбур и отперла дверь секретариата.

Звонко щёлкнул в тишине тамбура замок, скрипнула дверь. Подойдя к широкому столу, девушка сняла трубку радиотелефона. В темноте кабинета загоревшийся дисплей отбросил на её лицо слабое оранжевое свечение.

Недавние звонки. Определившиеся номера. К счастью, за сегодняшнее утро был только один звонок с мобильного. Вот он. В 10:12.

Марина вытащила из кармана свой телефон и переписала номер. Телефон предложил создать новый контакт, и она написала имя: «Тихон Егоров».

Глава десятая. Заговорщики

Будильник зазвонил в пять тридцать. Марина с трудом разлепила глаза, но смогла проснуться, чтобы отличить подсунутую телефоном обманку — яркую кнопку «отложить будильник» — от невзрачной «отключить». Рано встать, выпить стакан воды, пробежаться по только расстающимся с ночной свежестью улицам и бодрой вбежать в начало нового прекрасного дня. Такова была Марина…

Но не сегодня. В ноябре вставать тяжело даже такому жаворонку, как она. Девушка привычно вылезла из-под одеяла и прошлёпала босыми ногами в ванную. Засунув зубную щётку в рот, взглянула на своё отражение в зеркале. «Поднять подняли, а разбудить забыли», — так, кажется, говорила в таких случаях её мама.

Умывшись, она почувствовала себя вполне бодрой и выспавшейся. Марина кинула капсулу в кофеварку, включила чайник и, плюхнувшись на стул с мягкой кофейного цвета обивкой, взяла в руку телефон. Таск-менеджер напоминал о необходимости сдать отчёт, и Марину захлестнули воспоминания о вчерашнем вечере.

Выскочив с работы, Марина несколько раз пыталась дозвониться Тихону, но трубку никто не брал. Марина даже не знала, что именно хотела ему сказать, скорее, чувствовала необходимость в нём как в союзнике, но то, что Тихон не ответил ни на один из звонков, вызывало у неё беспокойство. Она снова вспомнила, в каком состоянии он ушёл, и какое-то глубинное чувство ответственности за это тянуло где-то внутри неё. Но потом, когда она спустилась в метро и заглушила эмоции изрядной дозой музыки из любимого «бегового» плейлиста, мысли о Тихоне покинули её, и их место занял вопрос появления аномалии.

Аномалия — так она назвала про себя обнаруженный и так впечатливший её побочный эффект экспериментального препарата. Качаясь в душном вагоне метро, Марина мысленно перебирала все вероятные отклонения, которые могли привести к появлению аномалии.

«Препарат воздействует на атомы объекта, — размышляла она, — и переводит их в ультрахолодное состояние, что вызывает эффект квантового перемещения в пространстве... в случайном направлении. Почему случайном? Мы не знаем, — с горечью подумала она, — это всего лишь гипотеза!»

А теперь к этой, необъяснимой пока случайности, добавилась ещё одна — и какая! Что, если перемещение во времени — не просто аномалия, а неотделимая часть того процесса и состояния, которое они наблюдали? Просто гораздо менее заметная, но существующая. В этом Марина не сомневалась...

Её мысли прервало умолкнувшее ворчание кофеварки. Звуки стихли, и Марина снова оказалась в тишине своей гостиной, в футболке «Сочи 2014» и с босыми ногами. Нужно было кое-что проверить. Прямо сейчас.

Марина сделала глоток горячего эспрессо и потянулась к ноутбуку. В нём были все материалы, и меньше, чем через минуту перед её глазами снова пропадали и появлялись крысы. Внизу экрана была написана дата и время испытания, номер образца — подопытного, его вес, частота пульса, параметры окружающей среды.

Файлы были упорядочены по времени записи, поэтому Марина отыскала среди приложений к отчёту сводную таблицу испытаний и отсортировала записи по массе образцов. Самая маленькая крыса — Марина помнила её, она пожалела её, и эксперимент в тот раз проводил Никита — весила всего 198 граммов. Самым крупным образцом был упитанный агрессивный самец весом больше полкило.

В других приложениях были более подробные характеристики испытуемых, но сейчас Марине хватало и этого: от массы она отталкивалась, рассчитывая дозу препарата. Вводимые дозы шли в соседнем столбце таблицы, а ещё правее значились результаты перемещения, указанные в миллиметрах:

«198 г — 15,84 мкл — 433;

312 г — 24,96 мкл — 491;

354 г — 28,32 мкл — 530;

367 г — 29,3 мкл — 542…»

С увеличением дозы препарата росла — пусть и не совсем линейно — дальность перемещения. Масса тоже влияла на результат, хоть и не так предсказуемо: более тяжёлые объекты иногда телепортировались на меньшие расстояния, чем более лёгкие при одинаковых дозах препарата. Впрочем, всё это Марина знала прекрасно, она с закрытыми глазами могла бы нарисовать график этой зависимости, но сейчас её занимал другой, новый, параметр.

Она добавила в таблицу ещё три столбца, и подписала «t1», «t2» и «dt». Азарт исследователя подстёгивал её, сердце учащённо билось, во рту пересохло, но времени, чтобы дойти до кухни и выпить воды, было жалко.

Марина открыла первое видео, перемотала его до момента появления «копии испытуемого» и записала время в первый добавленный столбец. Пролистала всего несколько кадров до исчезновения образца из начальной точки, и заполнила ячейку «t2».

Одно видео за другим она открывала файлы, и с каждым проделывала одно и то же, занося время в таблицу. Миллисекунды и кадры записей эксперимента полностью увлекли её. Мерный шум ноутбука сливался с тихим пощёлкиванием клавиш, забытый кофе остыл. Марина потеряла счёт времени. Если бы она взглянула на себя сейчас, она наверняка увидела бы себя такой же, как в детстве — семилетней девочкой, которую мама тщетно пыталась отправить спать, а она не могла оторваться от любимых раскрасок. Только сейчас вместо диснеевских принцесс была таблица, а вместо новых фломастеров, подаренных папой, — данные.

Когда от неудобного положения начала ныть спина, Марина выпрямила позвоночник и, выдохнув, посмотрела в потолок. Она закончила. Ещё один-другой взмах её тонких пальцев по сенсорной панели ноутбука — и третий столбец заполнился вычисленными значениями времени, на которое переместились назад образцы.

— Охохо! — с восторгом выкрикнула Марина, — вот это поворот!

Картина, представшая перед ней, до разговора с Виктором вызвала бы у неё как минимум оторопь, но сейчас она была исследовательницей, подтвердившей свою гипотезу. Она была права, и учёный внутри неё торжествовал. Схватив ноутбук одной рукой, она вспорхнула с постели, добежала до кухни и, плеснув в стакан прохладной воды, подняла его с тостом.

— За вас, Марина Евгеньевна! — засмеялась она, — И за всех первооткрывательниц, стремящихся к звёздам, невзирая на мизогинию и сексизм в науке!

Марина выпила залпом воду, села за кухонный стол и вернулась к экрану.

— А давай-ка мы теперь посмотрим, какой получится график… — возбуждённо проговорила она, и пальцы её снова забегали по тачпаду и клавиатуре.

— Вот ты какой, северный олень! — с придыханием и торжественно проговорила она через несколько минут. На экране возникли оси координат, между которыми бежала кривая. Едва заметная вначале, она стелилась на близких к нулю значениях, а потом резко и стремительно улетала вверх, стремясь куда-то к границе секундной оси.

Марина медленно откинулась на стуле. То, что она видела перед собой на экране могло означать одно из двух. Или она тоже сошла с ума, или Тихон мог быть прав.

«Тихон! — в памяти Марины снова всплыл его понурый силуэт во дворе, — надо попробовать снова дозвониться до него! Но что я скажу?..» Она потянулась к трубке.

Звонок телефона прозвучал резко и требовательно, едва Марина коснулась трубки кончиками пальцев. От неожиданности она вздрогнула. Будильник, всего лишь резервный будильник, заведённый на 6:30 утра.

Марина сжала телефон в руке. Для звонка было рановато, но с другой стороны… «В конце-концов, — решила она, — после вчерашних откровений Тихона можно не связывать себя правилами этикета!»

Набрав номер, она приложила телефон к уху. Гудки. «По крайней мере телефон работает» — сказала она себе.

Звонок сбросился, и она машинально позвонила снова, включив громкую связь. Марина поднялась и направилась в комнату приготовить ещё один кофе. С кухни ей вслед приглушённо летели длинные гудки.

« — Алло?» — требовательно прозвучал баритон из трубки. Марина замерла с кофейной чашкой в руке, — Я слушаю! Алло!»

— Да-да! — крикнула Марина и бросилась на кухню. Чуть не грохнув телефон на пол, она выключила громкую связь и поднесла трубку к уху, — Алло! Здравствуйте! Тихон?

Молчание. После секундной паузы из динамика донеслось:

— Алло! Кто это? — телефон искажал звук, и голос показался Марине глубже и приятнее, чем вчера вживую.

— Тихон, здравствуйте! — заговорила она, не зная, что говорить, — Это Марина из «Визкара», мы встречались вчера, вы помните?

— О-о! — пророкотал баритон, скатываясь на бас, — Та самая Марина! Тихон вас ещё как помнит!

Марина вздрогнула. Голос прозвучал насмешливо? Или ей показалось? Собеседник, кажется, угадал её волнение и примирительно добавил:

— Извините, Марина. Тихон сейчас не может подойти, но вы так настойчиво звонили ему, что я взял на себя смелость ответить! — голос и правда был совсем не похож на Тихонов, — я его друг. Как он говорит, лучший друг. Михаил. Хотя сейчас, — он хмыкнул, — я скорее просто нянька.

— А что… — Марина захотела спросить, всё ли в порядке с Тихоном, по почему-то этот простой вопрос выговорить было невероятно сложно.

— С Тишей? — с полуслова понял её Миша, — ну как вам сказать… Тихон впал в Раскол! — он сделал паузу, но Марина лишь молча ждала продолжения, — Извините, исторический юмор. Ха-ха!

— Он здоров? — выдавила из себя Марина, — я бы хотела сказать ему…

— Что он вам безумно понравился и теперь вы терзаетесь, что выгнали его взашей из вашей секретной лаборатории? — иронично провозгласил Миша, и тут же, понизив голос, добавил: — Ничего не выйдет. Он спит беспробудным сном. Так бывает с каждым, чьё сердце разбито настолько, что его осколки поражают печень!

Марина замешкалась. Каламбуры и прибаутки звучали для неё сейчас чужеродно и неуместно.

— Вы не могли бы передать ему, что я звонила? Марина из «Визкара»…

— Марина из «Визкара»! — повторил Миша, — хорошо, передам.

— Я не знаю, что конкретно он сказал вам, — сказала Марина, — но могу себе представить.

— Да уж! Но он не в обиде, Марина. Другое дело, что после встречи с вами он совершенно потерял голову! — Марине показалось, что Миша усмехнулся, но тон его тут же стал серьёзным, — Кроме шуток. Он уверен, что он сошёл с ума.

— Я как раз хотела ему сказать…

— Между нами, он и правда не в себе. — сказал Миша, но тут же спохватился: — Надеюсь, я не испортил ваше о нём впечатление! На самом деле он прекрасный чувак. Чересчур эмоциональный и чувствительный только…

— Да я не считаю его сумасшедшим! — убеждённо воскликнула Марина, желая прервать, наконец, поток Мишиного красноречия. — передайте, пожалуйста, что я звонила. И что у меня есть новости, которые ему будет интересно услышать.

— Хорошо, — послушно сказал собеседник. Последовала короткая пауза, словно он принимал какое-то решение, — Марина!

— Да?

— Вы извините меня ещё раз, но… собственно, если бы вы могли приехать, я был бы вам очень признателен!

— Приехать? — не поняла она, — куда?

— Сюда, к Тихону, — виновато произнёс Миша, — я понимаю, что вы с ним едва знакомы, а со мной незнакомы вовсе, но… поверьте, он совершенно безобиден. Особенно сейчас!

— Вы приглашаете меня к спящему другу? — уточнила Марина, не понимая, шутка это или нет.

— Ну… — заколебался Миша, — в общем, да. Я просто должен, кровь из носу, быть сегодня на работе, а оставить его не могу. И не на кого, как назло!

— Это как-то странно, вы не находите?

— Странно, — согласился Миша, — но с вами, я так понял, в принципе творятся сплошные странности! — он коротко хохотнул и тут же добавил: — Простите, нервное. Вы же хотели с ним поговорить? Ну вот! Это и ему поможет, я уверен. А я обещаю привести его в какое-то более-менее удобоваримое состояние!

Странного и правда было много. Ещё сутки назад Марина бы просто послала этого навязчивого Мишу, да так, что он бы потом с восхищением рассказывал друзьям, но сегодня…

«Может быть, и правда поехать? — подумала она, — „делай что должен, и будь, что будет“… А Тихону я и правда, кажется, должна»

— Ну так как, сможете приехать? — с надеждой спросил Миша.

Марина посмотрела на улетающую вверх кривую графика и застывших на мониторе грызунов. Кинула взгляд на часы — почти семь. Она беззвучно сделала глубокий вдох, как перед прыжком с высоты.

— Кофе у вас есть зерновой? — с металлом в голосе спросила она.

— У этого кофемана какого только нет, он только им, кажется, и питается! — засмеялся собеседник.

— Диктуйте адрес! — решительно приказала Марина.

Холодные капли стекали по окнам маршрутки. Воздух внутри был спёртым и влажным, пахло резиной и несвежим бельём. Марина прислонилась лбом к прохладному запотевшему окну.

«Едешь по приглашению незнакомого мужика, поверив его дурацкому рассказу? Молодец, Марина! — говорила она себе, — не удивляйся потом, когда увидишь себя в сводках криминальных новостей!»

За запотевшим оконным стеклом мелькали серые здания, грязные машины плотным потоком неслись в сторону Москвы.

Марина сунула руку в карман и нащупала пальцами кнопку баллончика, стало чуть спокойнее.

«Тихон знает что-то о планах Зарипова, — убеждала она себя, — ехать к нему было безумием, но я должна хотя бы попытаться узнать, что ему известно!»

Поток машин уплотнился. Миновав развязку и перебравшись через МКАД, маршрутка Марины въехала на узкую однополосную улицу и встала в череде ожидающих зелёного сигнала машин. Марина посмотрела на экран телефона: изогнутая полоса улицы в навигаторе горела красным.

— Встряли! — ни к кому не обращаясь, закряхтел водитель.

Девушка снова взглянула на экран: оставалось что-то около километра пути. Ей вдруг стало душно и нечем дышать. Захотелось выйти и вдохнуть воздуха.

«Нет, Марина, ты просто дура! — сказала она себе, — а если это ловушка? Если Тихона там даже нет? Если его… если его вообще уже нет?»

Марина поморщилась и покачала головой, словно пытаясь освободить голову от мысленного мусора. Маршрутка дёрнулась, сдвинулась на один маршруточный шаг и снова стала. Марина посмотрела в окно, впереди, метрах в двадцати была остановка.

«Нет, в дом я не пойду. Позвоню. В конце концов, Тихон пьян, а не парализован. Если сможет говорить — поговорим на нейтральной территории», — вновь поменяла решение Марина. Она подалась вперёд, как будто устремилась всем телом к остановке и сказала водителю:

— У остановки остановите, пожалуйста! — маршрутка сделала ещё несколько толчков вперёд, и Марина, не в силах больше ждать, воскликнула: — Здесь можно выйти?

Дверь открылась, и Марина выскочила на улицу. Промозглый ветер и дождь со снегом тут же напомнили ей, что на дворе ноябрь. Она накинула капюшон и застегнула молнию куртки, и через грязные коричневые лужи выбралась с проезжей части на тротуар. Идти было минут десять.

Марина сжала в руке телефон. «Так, Михаил, — она представила, как он снимает трубку, и она говорит ему со всей решительностью, — я у вашего дома, жду вас с Тихоном на улице. Нет, в квартиру я не поднимусь, я вас совсем не знаю!»

Вроде бы неплохо. Она посмотрела по сторонам. По левую руку был серый бетонный забор, по правую — один за другим стояли одинаково неуютные с виду старые бетонные многоквартирники.

Марина набрала последний номер и нажала на вызов, готовая с первой же фразы оборвать Мишино многословие.

— Да, Марина? — услышала она слабый голос Тихона. Этого она не ожидала. Чувство облегчения вырвалось у неё с лёгким выдохом, и тут же сменилось раздражением.

— Тихон, здравствуйте! Вы пришли в себя?

— Да, я в порядке, — голос его был слабым, но признаков опьянения вроде бы не не было. Язык у него по крайней мере не заплетался, — простите, что так…

— Понятно! — резко отрезала Марина, — Значит, слушайте. Я подъехала, минут через пять буду у вашего дома. Выходите, встретимся на улице. Это вам под силу? — она даже не пыталась скрыть досаду и всё разрастающееся внутри раздражение — на Тихона, на Михаила, на саму себя за эту абсурдную поездку. Всё казалось нелепым и неправильным.

«К чему был этот спектакль? Этот Миша, чёрт бы его побрал? — накручивала она себя ещё больше, — хочешь поговорить, звони! Но нет! Я ещё ехать должна чёрт знает куда!..»

Она вдруг осознала, что это не Тихон, а она, Марина, хотела поговорить с ним, услышать его… Кажется, было что-то ещё, иррациональное, на уровне эмоций, никак не связанное с её открытием, но она не придала этому значения: покопается в своей голове в другой раз.

— Хорошо, — просто ответил Тихон, — буду ждать вас. И простите, что потревожил вас.

Марина повесила трубку.

— «Простите, что потревожил»! — зло передразнила она Тихона и сама удивилась своим чувствам. — Спокойно, Марина. У тебя всё под контролем! Под контролем, ты поняла?

Встречный прохожий испуганно посмотрел неё и шарахнулся в сторону, наступив одной ногой в грязную кучу мокрого снега.

— Простите! — буркнула Марина в его сторону и ускорила шаг. Выпалив извинения прохожему, она вдруг ощутила, как напряжение внутри спало, дышать стало легче, она почувствовала, что и правда контролирует ситуацию.

Марина обогнула парковку у продуктового магазина и увидела через дорогу Тихона. Он сидел на автобусной остановке, опершись на колени локтями, но, увидев её, поднялся и помахал рукой. Марине показалось, что он даже улыбнулся ей. Рядом с ним на остановке стоял крупный — выше и шире Тихона — мужчина с окладистой бородой и в оранжевой шапчонке, напомнившей Марине любимую в детстве телепередачу «Одиссея команды Кусто». Миша — Марина решила, что это был он — ёжился от холода и нетерпеливо топтался у остановки, засунув руки в карманы короткой дутой куртки.

Марина перешла дорогу, прикладывая усилия, чтобы не побежать, а идти с достоинством и характером.

Тихон шагнул ей навстречу. Он и правда улыбался. Улыбка у него была необыкновенная и вызывала симпатию, даже несмотря на то, что видок у него был потрёпанный. Одет он был точно так же, как и вчера, даже, наверное, в то же, судя по несвежей уже мятой рубашке и джинсам с засохшими брызгами грязи.

— Доброе утро! — сказал он самым виноватым тоном и, будто без слов нельзя было понять его чувства, прибавил: — простите, что вам пришлось ехать! Я говорил Мишке, что не нужно…

— Да что ты там говорил-то? «Бе-бе-бе», ничего не разберёшь! — Михаил, усмехаясь, подошёл ближе. — Спасибо, что выручили, Марин, — здоровяк улыбнулся и отвесил ей лёгкий поклон, — значит, ключи от квартиры у него в… — он на секунду задумался, и тут же, хлопнув себя ладонью по лбу, вытянул из заднего кармана своих брюк связку ключей и протянул их Марине, — они вот! Кофе сварен, клиент приведён в кондицию, жилище этого австралопитека прибрано… Что ещё?

Он так усердно перечислял сделанное за утро, что Марина невольно улыбнулась.

— Спасибо, этого вполне достаточно! — смягчившись, произнесла она, но ключей не взяла. Ей не хотелось трогать чужие вещи и тем более брать что-то у незнакомца.

— Так, дальше… — продолжил Михаил, но перехватил Маринин взгляд, брошенный на ключи, — Ключи-то возьмите!

— Ладно, Миш, ты уже перебарщиваешь! — с раздражением человека с мигренью проворчал Тихон и взял ключи, но тут же слабо улыбнулся и с чувством сказал, — Спасибо тебе, дружище! Ты меня спас!

— Я реально его спас! — чуть ли не с восторгом воскликнул Миша, поворачиваясь к Марине, но Тихон положил руку ему на плечо:

— Но пусть эта тёмная страница останется в рамках нашей с тобой истории, ага?

— Понял-принял! — согласился бородач и сделал шаг назад, разведя руками, — Ну что ж, мне пора. Опаздываю страшно, а у нас за такое недолго и премии лишиться!

Марина сдержанно улыбнулась и кивнула. Шипя и рассекая лужи, к остановке причалил автобус.

— Ладно! Удачи, ребята! — крикнул Миша, вскочил на подножку и поднял сжатый кулак. Двери закрылись, и автобус уехал.

— Вы простите, я плохо помню вчерашний вечер и половину утра, — нарушил молчание Тихон, — я вчера устроил у вас… — он поморщился, — просто последние несколько дней со мной происходит невесть что. Это не оправдывает меня, конечно…

— Да всё нормально, проехали! — пожала плечами Марина.

Тихон тоже пожал плечами, покачал головой и и закатил глаза.

— Напился вчера… — протянул он, — как последний забулдыга! Хорошо, Мишка из Подольска приехал, он там в архиве работает… Кстати, это он мне вашего Виктора нашёл! То есть, конечно, не вашего, извините… — Тихон стушевался.

— Вы знаете, — Марина сделал паузу, решаясь, говорить или нет, — вполне может быть, что и правда нашего.

Тихон поднял брови и сложил губы буквой «у». Он по-птичьи наклонил голову, и Марина нашла бы это забавным, если бы её мысли не были заняты тщательным подбором слов.

— Да, Тихон. — она кивнула, — вчера после вашего ухода много всего произошло, не буду вдаваться в подробности… пока, по крайней мере. — она поняла, что говорит всё сбивчивей, набрала побольше воздуха в лёгкие и начала сначала: — короче говоря! Препарат, который мы разрабатываем, действительно способен переместить человека назад во времени! — это прозвучало так фантастически, что Марина по-детски обрадовалась произведённому эффекту. Тихон разинул рот и взъерошил волосы:

— Однако-о! — протянул он, и Марина засмеялась. Почему-то он вызывал у неё симпатию и вызывал доверие.

— Холодновато! — она поёжилась и натянула повыше капюшон, — сейчас не помешал бы горячий кофе!

— Тут неподалёку есть «Шоколадница», — сказал Тихон довольно бодро, — правда, не помню уже, есть ли там кофе…

— Тихон! Вы произвели на меня впечатление сообразительного человека, не портите его! — проговорила Марина, голос её прозвучал ниже обычного, — угостите меня кофе, сваренным Михаилом?

— Конечно! — рассмеялся он и провернул на пальце связку ключей, — Пойдёмте!

Кофе у Тихона был не просто вкусный, а самый Маринин любимый — колумбийский. Девушка, наконец, согрелась и повеселела. Она сидела на диванчике в холостяцкой конуре Тихона, держа двумя руками большую пузатую кружку, расписанную традиционным орнаментом нивхов — её Тихону в своё время привёз с Сахалина Миша.

— Тоже во сне увидел? — с лёгкой иронией спросила Марина. Пока варился кофе они перешли на «ты». Стена между ними стремительно таяла.

— Что? — не понял Тихон.

— Про кофе. Что я люблю именно Медельин? М-м! — Марина вдохнула аромат кофе и прикрыла глаза.

— О-о, нет, во сне ты имела разряд по лёгкой атлетике и была на сносях, — грустно улыбнулся Тихон, — а колумбийский кофе я просто сам люблю!

Марина почувствовала, как от шеи вниз по спине пробежали мурашки.

— У меня и правда разряд по лёгкой атлетике! — она прищурила глаза и пристально взглянула на него, — вот скажи мне, Тихон, ты шпион или телепат?

— А ты бы кого предпочла? — спросил он серьёзно и выразительно поднял бровь. Тихон совсем отошёл от похмельного состояния, успел переодеться в свежую рубашку и брюки, и теперь стоял перед ней с чашечкой кофе в руке.

— Я, честно говоря, терпеть не могу ни тех, ни других! — призналась она и засмеялась.

— Да? Это почему?

— Не люблю обманщиков. — легко ответила она и торжественно добавила: — Я же искательница истины!

— Надо же, как мне повезло встретить тебя! Ведь больше всего на свете я люблю именно ищущих истину! — подыграл он ей, а потом деланно встал на одно колено и произнёс: — Выходи за меня!

Было ясно, что это шутка, но сердце Марины сделало какой-то невиданный кульбит, а дыхание сбилось. «Марина, ты в своём уме там?» — требовательно постучалась она мысленно сама к себе.

— Первый встречный искатель истины? — подыграла она ему, встала и оценивающе оглядела его с головы до ног, — Заманчиво! Я подумаю! — отшутилась она, рассмеялась и плюхнулась обратно на диван.

«А задница у него и правда ничего! — промелькнула в голове мысль, — у меня глаз-алмаз!»

Тихон тоже рассмеялся, но Марина заметила, что он будто бы снова загрустил. «Неужели он это всерьёз? — вдруг подумала она, — Если так, то я приехала зря — он всё-таки сумасшедший!»

Тихон допил свой кофе и, пододвинув под себя табурет, сел перед Мариной, положив локти на колени и скрестив длинные пальцы. Марина посмотрела на его руки и тут же отвела взгляд: оголённые закатанными рукавами рубашки предплечья были одновременно утончёнными и мужественными, ей такие нравились.

— Ну-с, Марина, — сказал Тихон учительским, но самым дружественным тоном, — что ты хотела мне показать?

— Да! Чуть не забыла! — хохотнула она, отставила кружку и вытащила из сумки ноутбук, — сейчас покажу тебе магию.

Марина включила компьютер и спустя несколько секунд уже повернула экраном к Тихону, чтобы продемонстрировать, как телепортируются крысы.

— Так, — Тихон почесал подбородок, — это те видео, что мне показывал твой Виктор Палыч, да?

Марина пропустила мимо ушей колкое «твой Виктор Палыч», и запустила видео с замедленной скоростью.

— Ну а теперь как? — она скрестила руки на груди, — ничего не замечаешь?

Ей хотелось, чтобы он увидел сам, и их выводы сошлись. Тихон разинул рот.

— Ничего себе мышиный поезд старика Зарипова! — медленно сказал он и присвистнул, — эта крыса… она же… прыгнула как бы назад во времени? Или у тебя что-то с плеером?

— Я думаю, что прыгнула во времени.

— И ты молчала? Ведь я так и говорил вчера!..

— Вчера я об этом не знала! — возмутилась Марина, — я обнаружила это практически случайно… а потом открыла ещё одно видео, ещё и ещё… и везде такой эффект! Понимаешь?

Тихон неуверенно кивнул.

— Смотри! — Марина открыла график, который построила утром, — это зависимость времени, на которое отбрасывался подопытный, от величины дозы препарата.

Тихон пододвинулся к ней на своём табурете, и Марина ткнула пальцем на кривую:

— Видишь? Вот здесь дельта времени минимальная, практически незаметная для глаза, а тут, — Марина указала на крутой подъём линии, — при совсем незначительном увеличении дозы идёт экспонентный рост времени перемещения.

Тихон как заворожённый смотрел на экран. Сейчас, поросший щетиной, он напомнил ей Индиану Джонса, нашедшего Грааль.

— Офигеть! — сказал Тихон спустя пару мгновений, — и ты говоришь, ни ты, ни твой начальник, никто из вас этого не заметил? Как это возможно?

— Очевидным и заметным это выглядит только сейчас, на графике, — терпеливо ответила Марина и убрала упавшую на лоб прядь рыжих волос, — но речь-то идёт о долях секунды! Посмотри, — она указала на верхнюю точку, — самый сильный временной сдвиг — меньше секунды! Никто просто не обратил внимания. Мы даже не думали об этом, пока… — Марина замолчала.

— Пока…? — подбодрил её Тихон.

— …пока у нас в офисе не появился странный человек, одержимый путешествиями во времени. — закончила она фразу и быстро посмотрела на Тихона: не обидела ли?

— Попросту говоря, чокнутый! — весело ответил он.

— На всю голову! — она улыбнулась и покачала головой.

— Может, это всё-таки результат обработки видео? — осторожно предположил Тихон, — или что-то с записью?

Марина посмотрела на него, подняв брови и наклонив голову:

— Эй, ты на чьей стороне? — словно возмутилась она, — Зарипов, вчера тоже так сказал… — она секунду помедлила и вспомнила своё разочарование в начальнике, — правда, он был категоричен… Нет! Во-первых, это не «баг», потому что эта фигня есть во всех файлах, а они сняты в разное время, в разных обстоятельствах… Даже карты памяти разные! — Марина говорила всё более возбуждённо, прядь волос упала ей на лоб, и она нетерпеливо отмахнулась, — во-вторых, это не какая-то дешёвая камера видеонаблюдения, которая снимает со скоростью ноль один кадр в минуту, тут двадцать пять кадров в одной секунде! И я вчера отсмотрела каждый из них! Каждый, понимаешь?

— Хорошо-хорошо, — примирительно сказал Тихон. За окном разъяснилось, и в комнате стало светлее, — Я по-прежнему на твоей стороне. Просто, когда без пяти минут записал себя в ненормальные, хочется прочных оснований для выписки из сумасшедшего дома.

Марина кивнула. Сейчас, когда она поделилась своим открытием и мыслями с Тихоном, а он услышал и согласился с её доводами, она почувствовала, что не одинока, и ей стало как будто легче дышать. «Ну или мы оба съехали с катушек», — тут же откликнулась часть её сознания, отвечающая за скепсис и критику.

— Ты знаешь, почему я сегодня здесь? — вдруг серьёзно спросила она.

— Потому что тебе понравился несчастный историк и ты забеспокоилась, не наложил ли он на себя руки? — усмехнулся Тихон.

«Блин, а ведь так оно и есть, — сформулированная Тихоном мысль будто отделилась от клубка, не отрефлексированного в её сознании, но тут же она приказала себе: — Так, Марина! Стоп! Думай о деле!»

— Да, но я не о том, — Марина хмыкнула и сложила ноутбук, — Почему я здесь, а не на работе?

Тихон пожал плечами и шире распахнул глаза, показывая, что он готов услышать ответ.

— Потому что Зарипов отправил меня, как он сказал, отдохнуть пару дней и не думать о работе! — воскликнула она. Тихон нахмурился:

— Это после того, как ты показала ему эту… — он указал на экран, пытаясь подобрать слово.

— Аномалию! — подсказала она, — Да, именно! Он разнёс — не слишком профессионально, кстати — мою гипотезу, и отправил меня отдыхать. Даже отчёт, который у нас «горит», сказал не открывать!

— Слушай, ну это странно… Может, он в курсе этой твоей аномалии, и для него она и не аномалия? Может, так всё и задумано им изначально?

— Стоп-стоп-стоп! — запротестовала Марина, — Не так быстро!

— Или он просто беспокоится о твоём душевном состоянии! — сказал Тихон с улыбкой.

— Ну это точно нет! — Марина выразительно покачала головой, — Скорее я поверю в то, что он путешествует во времени, чем в это!.. На самом деле я не знаю… — она задумалась, Тихон просто смотрел на неё и ждал продолжения, — мне кажется, что он не знал об этом. Единственное, что его заботит, это его «Моветранс» — мгновенный телепорт. Он занимается этим чуть ли не с института и реально болеет за своё открытие. Конечно, он мало смыслит в биоинженерии и всяком таком, для этого у него есть я, но физик он первоклассный. Был, по крайней мере.

— А давно ты работаешь с ним?

— Уже почти шесть лет, — на секунду задумавшись, ответила Марина, — с тех пор, как он пришёл к тому, что в этом деле не обойтись без молекулярных модификаций и воздействовать на объект перемещения изнутри, а не строить условную телепортационную дверь.

Она помолчала немного и вздохнула.

— Тогда я и пришла в «Визкар». Я была аспирантом, а ему нужны были молодые таланты, открытые к чему-то новому. Ну и пошло-поехало… Так-то я не заведующая лабораторией, у Виктора для этого есть один… — она фыркнула, — кандидат технических наук, его приятель. Но по факту… я не хвастаюсь, конечно, но лабораторию организовала я. И препарат в том виде, в котором он есть — тоже я.

Марина вдруг осознала, что сама, практически своими руками, создала этот злосчастный «Моветранс». Руки её безвольно опустились, челюсти нехорошо свело. «Ну ты расплачься ещё» — фыркнула саркастичная Марина в голове.

— Слушай, так это же прекрасно! — ободряюще сказал Тихон.

— Ага, лучше не бывает! — девушка выпятила нижнюю губу, — и теперь вместо того, чтобы исследовать новый научный феномен, поставят на поток производство волшебного снадобья для телепортации с лёгким побочным эффектом перемещения во времени на сто лет назад!

— Ну подожди, почему поставят на поток… Есть же всякие там роспотребнадзоры, Онищенко и всякие всемирные организации здравоохранения…

— Ну да, правда, — согласилась Марина, но тут же вспомнила лёгкую усмешку Ломова и его «серьёзных товарищей», — тут ты прав. Только проект собираются засекретить, и этим вот-вот будет заниматься некая «серьёзная организация». Не знаю, кто там, но помнишь, кого я не люблю больше всего?

— Шпионов и шарлатанов?

— Ну вот! — Марина скривилась, — А всё идёт к тому, что к ним-то и попадёт моя волшебная микстура. И что они там уже будут с ней творить… Мы даже не узнаем!

— Ну тогда нужно, наоборот, предупредить эту твою «серьёзную организацию» о серьёзном побочном эффекте! — решил Тихон, — они же не дураки там, наверное!

— Не дураки, наверное, — с сомнением сказала Марина, — только не думаю, что это их отпугнёт. Скорее, наоборот… — она вспомнила кабинет Ломова с советским вымпелом на стене и бюстиком Дзержинского в «красном углу», — представь, как можно будет использовать этот побочный эффект! Тебе никогда не хотелось изменить прошлое?

Лицо Тихона сделалось серьёзным, он как-то странно посмотрел на Марину, словно сомневаясь, может ли он ей открыться. Он помолчал:

— Знаешь… хотелось. В локальном, конечно, масштабе. Не то, чтобы я хотел отправиться в прошлое, чтобы убить Гитлера или что-то такое… Но я всю жизнь видел, как тоскует мой дед по своему папе, моему прадедушке, тому самому Тихону Петровичу. Я часто представлял себе раньше… — он сделал паузу, — да что там раньше! Я до недавнего времени постоянно воображал себе, как было бы, если мы мой прадед не погиб на войне, как был бы счастлив мой дед… Он — дедушка — был очень хорошим. И если бы я мог, думал я, то вернулся бы в прошлое и всеми силами попытался спасти его отца.

Тихон грустно кивнул в сторону книжного шкафа, и Марина повернула голову, следуя его жесту. На полочке стояла обрамлённая в деревянную рамку старая фотография красивого, совсем молодого мужчины и мальчика лет пяти.

— Вот так вот! — третий раз вздохнул Тихон, горько улыбнулся и посмотрел Марине в глаза, — Бойтесь своих желаний, так говорится, да? Моё желание исполнилось — прадед выжил, и дед прожил счастливую жизнь. Наверное… Я вряд ли это узнаю. Но ты даже не представляешь себе, сколько всего сверх этого изменилось и пошло не так!

Он говорил спокойно, устало, но то ли в голосе, то ли во взгляде Марина почувствовала тоску, граничащую с отчаянием. Сердце заныло, словно все это приключилось с ней, а не с Тихоном. Ей вдруг захотелось обнять его, прижаться к нему всем телом, чтобы передать хоть немного тепла и спокойствия, дать ему знать, что по крайней мере она — с ним и сопереживает ему. Саркастичная Марина молчала.

— Так что вот! — Тихон выпрямился и расправил плечи, словно стараясь выглядеть легкомысленным и весёлым, — Хотите узнать о последствиях изменения истории? Спросите Тихона!

Марина улыбнулась. «Слава Богу, обошлось без моих утешений, — облегчённо подумала она, — это было бы неловко».

— А вообще это жесть какая-то! — Тихон запрокинул голову и посмотрел в потолок, — Когда «Моветранс» попадёт в дурные руки, он станет таким оружием, что страшно даже подумать! — он провёл рукой по волосам, — Политики, знаешь ли, всё время говорят об истории, но ничему у неё не учатся. А если дать им возможность сделать её такой, какой они хотят, это может стать сущим кошмаром! — он помолчал, — Даже в самых благих целях невозможно изменить её ход, ничего не сломав.

— И что будем делать? — спросила Марина.

— Понятия не имею! — Тихон встал и, принявшись ходить по комнате, начал рассуждать: — Итак, что мы имеем? Ты изобрела препарат, который способен перемещать человека во времени, так?

— Мы изобрели. Зарипов. — уточнила Марина, — я только сделала то, что смог бы, наверное, любой биолог моего уровня.

— Мне кажется, что ты прибедняешься, но ладно. Суть-то верна?

Марина кивнула. Тихон вдруг остановился, задумался и провёл тыльной стороной ладони по небритой щеке.

— Подожди-ка, — сказал он то ли ей, то ли сам себе, — если я правильно понял, то в твоих… ваших экспериментах речь шла о долях секунды. Даже не о минутах! А до сорок второго года от нас семьдесят два года! Это… сколько? Э-э…

— Сотни миллиардов секунд, — утвердительно кивнула Марина, — я поняла, куда ты клонишь. Мол, для этого нужны целые литры препарата?

— Типа того! Разве нет?

— Совсем нет, судя по всему, — Марина сложила руки на груди, — ты же видел график? Конечно, это надо будет ещё просчитать, но судя по тому, как быстро растёт величина временного перемещения при совсем небольшом повышении дозы… тут может хватить чуть ли не одной ампулы чистого препарата.

— Но ведь для подготовки такого эксперимента нужно много времени, правильно?

— В идеале — да, но! Препарат у нас есть, нужно, по сути, только рассчитать дозы и найти группу здоровых добровольцев. Даже полигон для испытаний нам предоставят. Какая-то бывшая военная часть под Псковом.

— Под Псковом? — насторожился Тихон.

— Да, где-то в лесах, — рассеянно сказала Марина, — деревня Титово, кажется.

— Титовская?

— Может, и так. Да, точно, Титовская. Под Великими Луками.

Марина не успела договорить, как Тихон схватился руками за голову и вытаращил глаза:

— Титовская! Вот тебе и ответ!

— Ответ?

— Прости, — уже спокойнее сказал Тихон, — Титовская это соседняя деревня, в нескольких километрах от деревни, где жил прадед. И, что важнее в нашем случае, где он встретился с Виктором Зариповым.

— Фига себе! Получается, что сходится… Только…

— Только что?

— Прости, но я не понимаю, почему ты считаешь, что Виктор Зарипов должен попасть в прошлое и тем более спасти твоего деда!

Тихон нахмурился, и Марина исправилась:

— Прадеда. Прости. Виктор туда не собирается, да и не таков он, чтобы рисковать собой ради других.

Тихон почесал подбородок.

— Вообще, это, конечно, странно. И как я могу исправить то, что ещё не произошло, но уже произошло… Ох, блин! Я что-то уже запутался.

Он снова стал мерять шагами комнату. Тихо поскрипывал ламинат. За окном зарядил дождь, чертя на стекле косые водяные дорожки. Марина залюбовалась его фигурой и поняла, что теряет нить разговора. «Марина, твою мать! — сказала она себе, — соберись!»

— Так, ну давай вместе разберёмся, — предложила Марина, — Ты полагаешь, что Виктор Павлович Зарипов, толстый и самовлюблённый сумасшедший учёный… — она произнесла это не без удовольствия, ведь ей всегда было приятно называть вещи своими именами, — в ближайшем будущем отправится на семьдесят два года назад в прошлое, где изменит настоящее. Так?

— В целом, так. — Подтвердил Тихон.

— А тебя не смущает, что настоящее уже изменилось, хотя будущее, где он отправится в прошлое, ещё не наступило?

Тихон внимательно смотрел на неё, близоруко сощурив глаза и нахмурив брови.

— Что, скажи мне, — продолжала Марина, — должно произойти такого, чтобы не произошло того, что уже произошло? Уф! — она выдохнула и покачала головой. В животе у неё заурчало, но Тихон, кажется, этого не услышал, весь поглощённый перевариванием новых вводных.

— Что… что ты хочешь сказать? — наконец спросил он.

— Я хочу сказать, что кто-то уже изменил прошлое. То, что ты помнишь как «первоначальную» реальность, осталось только в твоей памяти. А это, — Марина развела руки, — уже другой, изменённый мир!

— И если Виктор… или ещё кто-то вернётся в прошлое, он создаст ещё одну, третью параллельную реальность с новым 2014 годом?

— Ну типа того.

— Это сколько же параллельных временных реальностей может существовать? — воскликнул Тихон.

— Мы вряд ли это узнаем, но, раз ты помнишь ту, первую, значит, она всего одна. Наверное, — задумчиво сказала Марина, — это как поезд — один единственный — едет по железной дороге. Кто-то переключает стрелку, и поезд уже на другом пути…

— А поезд всего один, — кивнул Тихон, — значит мы снова пришли к тому, что Виктор…

— Или не Виктор, кто знает? Виктор был в той, первой реальности! — напомнила ему Марина.

— Да, хорошо! — нетерпеливо сказал Тихон, — получается, что реальность уже такая, какая есть. Ни мне, никому другому уже не исправить того, что наворотил Виктор…

— Только если вернуться в прошлое, сотворить ещё одну, третью, реальность вместо нынешней и надеяться на то, что она станет точно такой же, как и первая.

Тихон повернулся к окну и, заложив руки за спину, замолчал. Марина видела, что он потрясён и растерян, как человек, который долгое время жил надеждой, а потом узнал, что надеяться не на что. «Наверное, он потерял в той реальности куда больше, чем рассказывал», — с горечью подумала Марина. И тут же на неё нахлынула волна беспокойства, она вдруг представила, что он решится попробовать изменить настоящее и отправится в прошлое вместо Виктора.

— А что ты скажешь, — прервал Тихон молчание, — на то, чтобы сделать испытуемым меня?

Ужас в её глазах, наверное, было трудно скрыть, потому что Тихон тут же успокоительно добавил:

— Не переживай, я же историк!

«Ну и самомнение у этого персонажа, — поразилась Марина, — типа если он историк, то он ничего не сломает?».

Тихон, похоже, и сам понял, что его слова могут быть истолкованы по-всякому, поэтому сел рядом с Мариной и, положив руку ей на плечо — очень деликатно, но Марину будто ущипнуло слабым электроразрядом, — медленно, по-учительски сказал:

— Марина, я историк. А настоящий историк понимает, что изменить прошлое невозможно... — он на секунду задумался, и потом уже куда энергичнее добавил: — ладно, в нашем случае возможно, тогда так: настоящий историк знает, что переписывать историю — недопустимо!

— Зачем же тебе тогда быть испытуемым? — недоверчиво спросила Марина.

— Ну как? Чтобы быть ближе к тебе! — он улыбнулся своей очаровательной улыбкой, глядя ей прямо в глаза. «Издевается надо мной что ли?», — подумала она, но не отвела взгляда.

— А серьёзно? — нахмурилась она.

— Ну правда! К тебе и к Виктору. Присмотрим за ним вдвоём. И сорвём испытания.

«Сорвём испытания!» — эхом пронеслось в Марининой голове. Легко сказать! Марина почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног.

Пять с половиной лет — полторы тысячи дней работы, в которую было вложено столько её сил, времени, переживаний… И что теперь, всё пустить под откос? Закончить саботажем, чтобы похерить свою научную жизнь, карьеру и диссертацию? Но что-то внутри, какая-то нить её благодарной привязанности к Виктору, оборвалась вчера. «Марина, делай, что должно! — потребовала она сама от себя, — ты умная и профессиональная, ты всего добьёшься сама. Без безумных планов на путешествия во времени в компании с Зариповым, Ломовым и их "серьёзными людьми"!»

Рыдания засели в горле комом, и им на помощь спешила отчаянная ярость. Она посмотрела на Тихона и почувствовала, что глаза её стали влажными. Она что, плачет? Такого не было с ней уже, наверное, лет пять!

Тихон сделал едва заметное движение ей навстречу, и этого хватило на то, чтобы всё накопленное за последние сутки напряжение прорвалось наружу: слёзы хлынули у неё из глаз, и она устремилась к нему, совсем не думая, что видит его сегодня второй раз в жизни. Тихон обнял её, и Марина почувствовала, что в этих руках она может ничего не бояться. Даже своих собственных слёз.

— Всю рубашку тебе заплакала, — пробормотала она, отстраняясь от него через какое-то время и поспешно вытирая глаза.

— Ничего, у меня ещё есть, — улыбнулся Тихон, — правда, мятые… Всё хорошо?

— Лучше и быть не может, — проворчала Марина и, стараясь вернуть энергичный тон, сказала: — так какой план?

— Так, дай подумать, — сказал он, — Что мы имеем? Миру вот-вот угрожает пространственно-временной коллапс, и только мы двое осознаём серьёзность положения… Думаю, самое время заказать пиццу, пока ещё не поздно!

— План надёжный, как швейцарские часы! — хихикнула Марина, — а потом?

— А потом что-нибудь придумаем!

— Ну что скажешь насчёт моего участия? — спросил Тихон. Они, сытые и повеселевшие, сидели на широком, как столешница, подоконнике его кухни. Скворчала кофеварка, и в воздухе витал аромат только что смолотого кофе. — Думаешь, получится включить меня в список испытуемых?

Марина с сомнением покачала головой. Она не представляла, как это можно устроить, не говоря уже о том, что её не покидало смутное опасение, что Тихон в последнюю минуту решится на какое-нибудь безумство.

— Может быть, оставим это как запасной вариант? — осторожно спросила она и тут же поймала на себе его неодобрительный взгляд. Одно мгновение, и он смягчился: «понял, что план и правда не самый надёжный», — решила Марина.

Предложить Виктору Тихона, который ещё вчера махал руками и обвинял Зарипова во всех смертных грехах, казалось Марине опрометчивым. Она скрестила на груди руки и повернулась к окну.

Вопрос «что делать» повис в воздухе. Только вчера она доказывала Виктору, что результаты сырые и нуждаются в дополнительных расчётах, проверке и, может быть, испытаниях, но совсем не думала о закрытии проекта. Мысль о том, что приходится выбирать между возможными катастрофическими последствиями и прекращением её многолетней работы, пугала Марину.

Какая-то часть Марины по-прежнему отказывалась это принимать. «Неужели нет другого выхода? Виктор Павлович же не злодей из шпионского кино, он просто учёный! Он поймёт и будет осторожен!» — отчаянно цеплялась она за последнюю надежду. Но перед глазами встал вчерашний Зарипов, свысока отметавший её возражения, снисходительно смеющийся над опасениями… Марина поморщилась, ощутив лёгкий приступ тошноты.

Нет, нить, которая когда-то связывала её и Зарипова, оборвалась. Она уже приняла решение, ещё вчера, просто боялась признаться себе в этом. Эксперимент нужно остановить. И сделать это сможет только она.

Марина выпрямилась и отвела взгляд от окна. Тихон сидел рядом и зачарованно смотрел на неё. По телу разлилось тепло, и она, противясь неуместному чувству, грубовато сказала:

— Ну что молчишь?

Тихон поднял бровь и открыл было рот что-то сказать, но в последний момент, видимо, счёл фразу неподходящей и просто пожал плечами.

— Короче, так, — начала она, сделав вид, что ничего не заметила, — Послезавтра мой мини-отпуск закончится, и я буду в «Визкаре». Я попробую ещё раз поговорить с Зариповым… — в этот момент Тихон снова открыл рот, но Марина сделала жест рукой, и он не стал перебивать её, — покажу ему свои расчёты и график. Если они его не убедят, то…

«То что, Марина? — в сознание вновь вернулась саркастичная Марина, — Ликвидируешь Зарипова? Обратишься в ВОЗ и Лигу наций?»

Не в её привычках было действовать спонтанно. Девушка любила чёткие планы, списки и алгоритмы. Но ничего из этого у них по-прежнему не было.

— То ты постараешься затянуть подготовку, — сказал Тихон, — настолько, насколько это возможно. Я же правильно понял, что кроме тебя никто не сможет рассчитать экспериментальные дозы?

Марина кивнула. Какая-то неопределённость в будущих действиях вызывала внутри у неё тревогу.

— Виктор сможет, наверное, — с сомнением сказала она, — но для этого ему нужно будет подробно изучить всё, что я делала последние два с лишним года.

— Значит, тут у нас есть козырь.

Марина покачала головой и прикусила губу. Что-то было не так. Она попыталась уловить мысль, вызывающую сомнения. На то, чтобы подготовить эксперимент, и правда нужно время. Много времени, даже для неё, погружённой в это дело на все сто. И она предупреждала об этом Зарипова.

Она вспомнила выражение его пунцового лица и резкое «Работать надо!», брошенное на совещании. Вот оно!

— Виктору не нужно будет высчитывать дозы, — произнесла она пойманную мысль вслух и, увидев немой вопрос в глазах Тихона, пояснила: — Ты знаешь, вчера у нас было совещание, и мы обсуждали как раз продолжение работы. Если до конца года мы не продемонстрируем видимые результаты на людях…

— Вы не получите финансирования, и проект закроют. Да, ты говорила.

— Да, — Марина сделала паузу, собираясь с мыслями, — Так вот что меня смущает. Мне кажется, Зарипов уже не думает о чистоте эксперимента. Для него это вопрос выживания проекта как такового.

За окном бушевал ветер, разрывая дым котельной через дорогу на мелкие серые клочки. Марина поёжилась, ей вдруг стало холодно и неуютно. Наверное, заметив это, Тихон всем корпусом повернулся к ней, и его ладонь легла на Маринино плечо. Марина прикрыла глаза. Сомнения и тревоги, связанные с Зариповым и предстоящими трудностями, казались непреодолимыми, но вдруг, от одного прикосновения этой тёплой ладони, стали призрачными и далёкими. Каждая клеточка её тела отозвалась на его касание требовательными мурашками… «Марина-Марина!» — укоризненно произнесла прагматичная её часть и замолчала. Губы Тихона были так близко, что она почти физически чувствовала их вкус…

Резкий звонок телефона вырвал Марину из этого умопомрачения. Она дёрнулась и вскочила с подоконника. Щёки пылали, она старалась не смотреть на Тихона. Он тоже поднялся, вид у него был испуганный.

— Прости, я просто… — растерянно сказал он, но Марина уже бросилась в комнату, где была её куртка и телефон.

Вытащив из кармана трубку, она успела увидеть только уведомление о пропущенном вызове от Миронца. «Не так уж и страшно, — сказала она себе, — этот подождёт, поволноваться ему полезно!» Сердце Марины бешено колотилось, щёки горели.

— Марин… — позвал Тихон, входя в комнату, — Я хотел сказать, что тебе не стоит… не стоит так переживать. Ведь чем хуже положение у Зарипова, тем лучше… — Он стушевался и посмотрел на неё, как пёс, виноватый перед хозяином.

Марина понимала, что он прав, но его слова резанули её по больному.

— Я хочу сказать… — Тихон всё пытался выразить свои мысли, — Тебе достаточно будет попытаться затянуть процесс подготовки, и всё.

— Я так и сказала. — Марина услышала, что голос её прозвучал холоднее, чем хотелось бы.

— Ну да! — виновато улыбнулся Тихон, — Кофе готов. Будешь?

Никакого кофе Марине уже не хотелось: пропало настроение. Она сама удивилась своей непоследовательности, но саморефлексия не уходила в список привычных ей занятий. Телефон всё ещё был у неё в руке, и она надавила кнопку разблокировки экрана, чтобы взглянуть на часы. Почему-то она надеялась, что уже поздно, и можно сослаться на что угодно, чтобы уехать.

«Сначала хотела остаться с этим первым встречным, а теперь рвёшься убежать в свою конуру? — усмехнулась другая Марина, — Определись уже, чего ты хочешь!»

На часах было начало второго. «Как быстро пролетела половина дня!» — поразилась Марина.

— Марина? — напомнил о себе Тихон. Он стоял как ни в чем не было и улыбался. Может быть, выглядел слегка озадаченным, но не более того.

«Надеюсь, он и правда такой болван, что ничего не заметил, — подумала она, вспомнив свой внезапный порыв, — с ума сойти, чуть было не поцеловала незнакомца!»

«Почему незнакомца? — тут же саркастично возразила она себе, — это Тихон Егоров, сумасшедший историк, с которым вы познакомились вчера, так что можешь делать, что хочешь! Роди от него пару детей, например, или перепиши на него свою однушку в Балашихе!»

Марина помотала головой, отгоняя ненужные мысли, и сказала:

— Да! То есть нет, кофе не буду, спасибо!

— Ладно, — протянул Тихон, — а я выпью!

Вновь зазвонивший телефон избавил Марину от необходимости что-либо отвечать. Снова звонил Миронец.

— Да, Леонид Петрович?

— Алло, Марина! — услышала она в динамике раздражённый голос, — Я тебе звоню, звоню… Ты на работе?

«А ты зайди ко мне в кабинет и проверь, это всего десять шагов!» — подумала она, но ответила просто:

— Нет. Меня Виктор Павлович отпустил.

— Вот как! — произнёс Миронец, и Марина представила, как он недовольно поджал свою бородку к носу, — А я не в курсе! Ты больна?

— Нет, просто устала!

— Ну, знаешь… — Миронец запыхтел, как дореволюционный паровоз, — Виктор собирает совещание, просил и тебя быть!

— Ну, здрасьте, приехали! — Марина невзначай произнесла то, что подумала, — он же меня сам отпустил! Когда?

— Через два часа!

Марина покосилась на Тихона. Миронец говорил очень громко, его голос буквально бил по ушам. То ли у него что-то с микрофоном, то ли он и правда кричал в трубку, но Тихон, очевидно, всё слышал и сейчас подбадривающе кивал ей головой.

— Я не в Москве, Леонид Петрович! — Ехать в офис очень не хотелось. «Марина, откладывать всё равно долго не получится! — сказала она себе мысленно, — Пока ты будешь отсиживаться, они и эксперимент проведут!». Она недовольно скривилась:

— Давайте хотя бы в половине пятого? — и тут же представила лицо Миронца, который позже пяти старался не задерживаться.

— Э-э… Ну хорошо. Я переговорю с Виктором. В половине пятого!

— Ага! — сказала Марина, повесила трубку, а потом повернулась к Тихону и пожала плечами: — Никакого покоя! Надо ехать!

— Прямо сейчас? — спросил Тихон, и Марина кивнула. Он понимающе кивнул в ответ: — Спасибо тебе, что приехала!

— Да не за что! Мы же союзники! — рассмеялась Марина. Он поднял с кресла её куртку и помог ей одеться.

Обувшись, Марина обернулась к нему, и сердце у неё вновь затрепетало.

— Ну… пока? — она сжала пальцами дверную ручку, но что-то не позволяло ей открыть дверь и просто уйти. Ноги словно приросли к полу. В горле пересохло. Марина подняла взгляд на Тихона и в его глазах она увидела трогательное отражение собственной нерешительности. Он сделал едва заметное движение ей навстречу, настолько незначительное, что можно было представить, что ничего не было. Он был так близко, что Марина чувствовала на своих ресницах тепло его дыхания. Она качнулась вперёд. Так же незаметно, почти неощутимо.

— До встречи! — тихо выдохнул Тихон. Его губы коснулись её губ нежно, осторожно, как бы спрашивая разрешения. Марина ответила на поцелуй, и в этом ответе было всё — и заговорщический азарт, и жертвенная решимость идти до конца, и что-то ещё, о чём она даже боялась задуматься.

Глава одиннадцатая. Виктор

Виктор с силой закрыл дверцу своего внедорожника и удовлетворённо кивнул, когда вместо громкого хлопка послышалось только лёгкое движение воздуха. Кожаное сиденье было тёплым, и он подумал, как немного нужно человеку для сиюминутного счастья: иногда достаточно просто подогрева сиденья, трёхсот лошадей под капотом и приятной музыки. Он включил радио, взглянул на Николая Чудотворца, миролюбиво приглядывавшего за ним в пути, и плавно надавил на газ.

Ночь выдалась тяжёлой: во сне его терзали то Ломов, то Марина, то какая-то женщина, утверждавшая, что она его жена. В итоге будильник прозвенел вхолостую, а разбудили его крики индоуток с соседского участка. Не самое приятное пробуждение.

— Проклятые птицы! — проворчал Виктор, выруливая на шоссе в сторону Москвы. Таких уродливых созданий он ещё не видел, хотя на вкус, как он слышал, они были весьма хороши. «Поздно выехал, — огорчился Виктор, глядя на вереницу попутных машин, — до кольца бы доехать без пробок!»

Опаздывать в планы не входило. Без его постоянного контроля в «Визкаре», кажется, вообще все били баклуши. А сейчас, когда решается вопрос о существовании их ключевого проекта, тем более нужно быть настороже!

«И из-за чего! Из-за денег!» — он крепче сжал руль. Всю свою жизнь, все пятьдесят с небольшим лет, он только и делал, что доставал деньги, искал финансирование, уговаривал и умасливал спонсоров, заказчиков, чиновников, которые, если говорить откровенно, и в подмётки ему не годились.

Показалось солнце. Оно высветило впереди бледную колоколенку церкви, раскрасив её в яркий лазоревый цвет. Взгляд зацепился за эту неожиданную доминанту, и рука сама оторвалась от руля, чтобы выполнить что-то отдалённо напоминающее крестное знамение. Церковь улетела вправо, солнце, словно выполнив свою задачу, скрылось, а Виктор погрузился в ностальгию. Годы юности всплыли в его сознании. Не как обычно, за стаканом виски со старыми приятелями, а просто так, сами по себе.

Тогда он не думал, что будет предпринимателем. И не хотел этого. На втором курсе физтеха, впервые ощутив в себе силы учёного, он заболел физикой. А ещё раньше — научной фантастикой. Зачитываясь Азимовым, Беляевым и Уэллсом, он поражался, почему никто до сих пор не придумал ничего, похожего на телепорт. Изучал свойства материалов, посещал все спецкурсы и дополнительные лекции, которые читались в его и других московских институтах. Впитывал, учился, аккумулировал знания…

Стало жарко. Виктор потянулся к кнопке климат-контроля, но остановился, посмотрев в окно. Справа медленно надвигались дымящиеся трубы какого-то завода. Его светящиеся люминесценцией окна были похожи на огромную фантастическую грибницу и напомнили Виктору НИИ, в который он пришел работать, когда был аспирантом.

Он вздохнул. Директор его НИИ, в одночасье превратившийся из назначенного советским министерством начальника в капиталиста-собственника, всё просрал — и огромные лаборатории, и опытный завод…

Хорошо, что Виктор успел тогда защититься. Именно тогда он закончил теоретические исследования и сформулировал свою концепцию трансомов и квантового перехода. Успел до того, как всё рухнуло.

Лицо Виктора озарилось усмешкой. Когда он защищал кандидатскую, его вчерашний профессор и оппонент чуть не свалился с сердечным приступом. «Теорию автора, — написал он тогда в отзыве, — не представляется возможным проверить экспериментально, и её практическое применение вызывает обоснованные сомнения».

Сомнения! Именно в тот момент Виктор поклялся себе, что реализует свою идею во что бы то ни стало. Пусть даже придётся заложить свою душу дьяволу.

Он метнул опасливый взгляд на иконку святого Николая. За окнами стало темнее: машина влетела в коридор шумозащитных конструкций, и шоссе превратилось в ребристый тоннель, сводом которому служило низкое ноябрьское небо.

Когда Виктор оказался фактически без работы, все его однокурсники уже по второму разу женились и имели фирмы. Кто-то торговал сигаретами, кто-то — импортными автомобилями. Несколько человек пропали: один выпал из окна, трое спились, ещё одного расстреляли в подъезде. Соваться в бизнес было страшно, но у Виктора была цель — осуществить идею телепорта, которой он горел. Эта идея владела им всё так же, как и в годы юности, но теперь у него были знания и чёткий, научно-обоснованный план.

Поток машин уплотнялся, движение замедлялось. Виктор прищурился, стараясь разобрать, что стало причиной заминки. Строительство! Снова взялись строить какую-то развязку. По левую руку на обочине возвышались навалы грунта и песка, увенчанные выпавшим ночью снегом, как миниатюра горного хребта.

— Сучья ты лапа! — выругался Виктор на дорожников, из-за которых образовался затор, — столько денег гробят на эти дороги, а толку — никакого!

За последние десять лет он узнал, наверное, все способы добычи денег. Набирал кредиты и давал в кредит, дважды банкротился и снова всплывал. Он обзавёлся нужными знакомствами «наверху» и приблизил друзей, которые могли бы стать полезными. Кровью и потом построил он свой «Визкар» и, наладив бесперебойное финансирование, смог позволить себе заниматься тем, чем мечтал — настоящей наукой и изобретательством.

Но вот, когда он создал современную, не уступающую западным, лабораторию и подошёл так близко к своей мечте, всё снова повисло на волоске.

Лэнд Ровер медленно объехал огороженное треугольниками место дорожных работ, но Виктор испытал не облегчение, а жгучую ненависть и обиду — на этих рабочих, на министерства и ничего не понимающих бюрократов, на неблагодарных и глупых сотрудников. На его гладковыбритом лице заходили желваки. Руки в бессильной злобе ударили по колесу руля, и машина издала возмущённый гудок.

Дорога расчистилась, за окном снова замелькали окна высоких стен шумозащиты, где-то впереди всё громче слышался гул кольцевой дороги.

Виктор посмотрел на монитор. Бортовой компьютер показывал 9:40. Опаздывает! «Начальство не опаздывает, — услышал он скрипучий голос своего однокурсника Лёни Миронца, — начальство задерживается!» Виктор сухо сплюнул. Лёнька был дорог ему, как память, как бесполезный, но верный пёс. Он был вторым с их курса, кто в мутные девяностые годы, как и он, не оставил науку. Как исследователь Лёня перестал быть полезным с того момента, как Виктор сосредоточился на молекулярном, медицинском воплощении своей идеи. Но ему нашлось применение: мастерски пуская пыль в глаза, он разговаривал с чиновниками на безупречном канцелярите и добывал гранты.

До последнего случая.

Он чуть было не уехал в сторону Медведково. Резко крутанул руль и перестроился в левый ряд в самый последний момент. Позади кто-то недовольно просигналил.

— Пошёл ты на х..! — прошипел Виктор сквозь зубы и недовольно цыкнул языком. Теперь, из-за Лёни и его долбанного министерства, им придётся иметь дело с Ломовскими «товарищами». Виктор представил, как тот многозначительно кивает.

«Известно, что это за товарищи!» — раздосадовано подумал Виктор. Он не любил Ломова и ему подобных. Всех этих «бывших безопасников», которых «бывших не бывает». От их манеры наклонять голову и вкрадчиво говорить у него всегда бежали мурашки по спине, и начиналась тахикардия. Размышляя о причинах этого иррационального страха, он склонялся к тому, что это что-то генетическое, передавшееся ему от депортированного из Крыма прадеда. Но, может быть, он просто опасался, что, согласившись на предложенный Ломовым вариант, потеряет не только свободу распоряжаться своим изобретением, но и что-то гораздо большее.

Он вдруг представил себе саркастичное лицо Марины. Она укоризненно смотрела на него, знала, что он понимает, что то, что он делает — нечестно, ненаучно, а, может быть, и преступно… Но необходимо.

— Ну а что делать! — крикнул он куда-то в сторону выстроившимся впереди тусклым московским многоэтажкам. Они надвигались навстречу, как марширующие на параде призраки советской архитектуры. У Виктора защемило где-то в груди.

Поток машин вновь стал плотнее, машина то и дело притормаживала, двигаясь в общем судорожном ритме утреннего Проспекта Мира.

— Ничего, Мариночка, — хрипло засмеялся Виктор, — разделаемся с ломовскими приятелями, дадим им, что они хотят… расплатимся с кредитами, и всё сделаем, как положено!

Он, казалось, убеждал самого себя. Справа остался оптовый гипермаркет, и Виктор подумал, что давно уже в нём не бывал. Сейчас бы, как раньше — зарулить туда, купить ящик шампанского и охлаждённой ягнятины, развернуться и уехать домой, оставив заботу о делах на Миронце или Марине…

Но нет, нельзя. Он опаздывал уже на час, и беспокойство всё сильнее давило на грудь. Машина, наконец, свернула с окончательно вставшего в пробке проспекта, и дышать стало легче. Через пятнадцать минут Виктор будет в офисе, но эту четверть часа он может ни о чём не думать, а просто наслаждаться чистой дорогой и комфортом.

Шлагбаум открылся, и машина вкатилась на знакомую площадку. Привычное место возле входа в здание было занято. Виктор сердито выпятил челюсть и припарковал машину в свободной лакуне подальше. Он недовольно вылез из салона. Ветер, как дотошный охранник, мгновенно пробежался ледяными ладонями под одеждой. Виктор поёжился и, разминая затекшие конечности, поспешил к подъезду.

Когда он поднялся на свой этаж, то уже сбросил с себя всё недовольство, сомнения и усталость. Решительно распахнул дверь лифтового холла и энергичной походкой направился через свои владения. Из дальнего кабинета ему навстречу зацокала каблуками Вера с дежурной улыбкой.

— Доброе утро, Виктор Павлович! — В руке она сжимала трубку радиотелефона: с тех пор, как он возложил на неё обязанности секретаря, она не расставалась с ней ни на минуту.

— Доброе! — улыбнулся он на ходу, — Марина уже на месте?

Вера неопределённо помотала головой:

— Кажется, нет… Но она прислала отчёт по проекту минобразования!

— Вот как? — То, что Марина уже подготовила отчёт, определённо радовало. Раз уж министерство не сможет обеспечивать их дальше, со своими обязательствами хотелось покончить как можно скорее, — а Миронец его видел?

Вера пожала плечами:

— Она послала отчёт вам и ему. И мне в копии… Так мне распечатать его или вы так посмотрите?

Виктор вошёл в их с Мариной общий тамбур, надавил ручку Марининой двери. Заперто.

«Я же её отпустил! — нахмурился он, — как некстати!». Марина была ценным сотрудником, большой умницей, и её вчерашний срыв если не расстроил его, то испортил и без того не лучшее настроение. Всё это вредило делу.

С ворчанием он направился дальше, к своему кабинету, на ходу доставая ключи. За его спиной маячила Вера, которая показалась ему похожей на испуганную птицу, случайно залетевшую в комнату.

— Виктор Павлович?

«А, точно, отчёт!» Он открыл дверь кабинета и бросил ей:

— Да, Вера, распечатайте! И пригласите ко мне минут через десять Миронца.

Вера послушно кивнула.

— И сделайте чаю! — крикнул он, уже закрывая за собой дверь.

В кабинете было душно и пахло цветами и застоявшейся водой. Рубашка моментально стала липнуть к спине. Виктор прошёл через кабинет и открыл окно на микропроветривание. Из образовавшейся щели моментально потянуло холодом. Поколебавшись, он махнул рукой и взял в руки миниатюрную леечку.

Растения были его отдушиной, «зелёной семьёй». Секретаршу, место которой заняла Вера, он уволил два месяца назад. Тогда он вернулся из отпуска и обнаружил гибель своей любимой аглаонемы с розовым узором на больших тропических листьях. Секретарша уверяла, что поливала растения исправно, но разве тогда случилось бы непоправимое?

Он наполнил леечку из стоящей тут же пятилитровой бутыли и принялся поливать своих любимцев. За окном простирались «Сокольники». Пепельно-серые деревья с пожелтевшими, как усы курильщика, верхушками, стояли плотной стеной между ним и далёкими высотками цивилизации. Глядя, как увлажняется от полива земля, он всегда ласково разговаривал со своими любимцами. «Растения куда лучше людей, с ними гораздо проще договориться...»

В этом ежедневном ритуале Виктор находил свой «дзен», но сегодня было иначе. Неприятный осадок после вчерашней сцены не давал ему расслабиться и держал в напряжении. Он попытался уловить, что же не так. Что-то, сказанное Мариной вчера? Нет, не то… Взгляд! Разочарование в её взгляде.

«Марина — отрезанный ломоть. Рано или поздно она уйдёт. Но пока без неё не обойтись…», — Виктор вздохнул и уселся за стол.

В почте действительно был отчёт Марины. Он загрузил архив, но открывать не стал — незачем, если она его отправила, значит, он был готов. Что подумают в министерстве, Виктору было наплевать, лишь бы работу приняли. А за это отвечал Леонид, хотя и в нём в последнее время Виктору пришлось разочароваться.

В дверь постучали и, не дожидаясь ответа, заглянул Миронец:

— Виктор Палыч, можно? — интонация была скорее утвердительная. Виктор кивнул и жестом пригласил его войти. Он вдруг осознал, что дико устал. Ещё только утро, он ничего не делал, а уже устал!

— Ваш чай, Виктор Павлович! — в дверной проём протиснулась Вера с блестящим подносом в руках.

— Леонид, чаю? — Зарипов кивнул на Веру. Это было скорее данью вежливости, чем предложением. Миронец, знавший его уже сотню лет, отказался. Он сел в кресло напротив и уже через секунду принялся ёрзать и беспокойно поводить плечами из-за сквозняка.

Виктор поднёс к губам чашку, чтобы скрыть улыбку, и ничего предпринимать не стал. «Пусть скажет», — он отхлебнул чаю и причмокнул:

— Ну что? Видел отчёт по проекту?

«Если Миронец ещё не проверял почту, то неловкость ещё больше усилится», — Виктор едва подавил улыбку.

— Да, Виктор Палыч! — Миронец откашлялся и поднял брови, — В целом, на первый взгляд, так сказать, всё в порядке. Марина учла те моменты, которые меня беспокоили…

«Беспокоили?» — Виктор вновь вспомнил вчерашний разговор с Мариной, и по его жилам потекла холодная ярость. Он посмотрел на Миронца:

— А тебя не смутил временной лаг на видео с крысами?

— Временной… что? — не понял тот. Виктор ощутил почти физическую неприязнь к старому товарищу.

— Марина вчера показала мне видео. Некоторые образцы там как будто переносятся во времени.

— Переносятся во времени? — глупо переспросил Миронец.

— Во времени. Крыса сначала появляется в точке переноса, и только спустя секунду — исчезает из стартовой. Не видел?

— Э-э… — на Миронца было жалко смотреть.

— Видел или нет? — резко спросил Виктор, — Это как объяснить?

— Виктор Павлович… — Миронец собрался, подбородок выдвинулся вперёд, — вы уже меня извините, но ничего такого ни я, ни Богданов не видели. Что значит «переместилась во времени»? Это просто невозможно!

— А вот Марина, — возразил Виктор, с каждым словом всё повышая тон, — утверждает, что возможно! Что это «аномалия», которую нужно изучить, просчитать и ещё хер знает что с ней сделать!

На лице Миронца читались одновременно испуг, недоумение и облегчение. Понятно, что Виктор обвиняет Марину, а он — как её начальник — попал, что называется, «под горячую руку».

— Ну это глупость какая-то! — выдавил из себя смешок он, — Марина, конечно, талантливая девушка, но это уже какие-то её фантазии! Если хотите, Виктор Павлович, я, конечно, посмотрю ещё раз…

— Конечно, посмотри! — Виктор выразительно выпучил глаза, — изучи хорошенько! — он перевёл дух, дышать стало тяжело, — А потом расскажешь нам всем, что же это за аномалия такая… из-за которой мы теперь не можем работать и останемся на улице без последних штанов!

Миронец будто не заметил его выпада. Лицо его ожесточилось, тяжёлые носогубные складки опустились навстречу бородке:

— Да что там изучать! Отчёт написан, в министерстве удовлетворены… Нужно двигаться дальше!

— Двигаться дальше… — Виктор задумчиво побарабанил пальцами по поверхности стола. Какое-то злое удовлетворение теплом распространялось по телу. Он ослабил галстук, вытянув шею.

— Тогда будь так любезен, Леонид. — он говорил спокойно, почти ласково, — Когда Марина появится, бери её и займитесь делом. Делом, слышишь? И сделай так, чтобы она не тратила время на разную фантастическую ерунду. Хорошо?

Миронец кивнул и с прищуром посмотрел на Виктора. «Пытается понять, чего я от него хочу», — решил Виктор и пояснил:

— На той неделе встретимся с новым заказчиком. Нужно будет представить чёткий план подготовки и проведения тестового эксперимента. До конца года, Леонид, ты помнишь? — тот кивнул, — так что без сюрпризов. Думаю, миллионов пятнадцать на три года получим от них. И когда получим, сможем сделать всё, как нужно. И с Мариниными вопросами разберёмся.

— Пятнадцать миллионов? — Миронец присвистнул и удовлетворённо кивнул, — Хорошо! Тогда поручу Марине готовить план.

— Поручи. Так, сегодня у нас… — он посмотрел на настенный календарь, — девятнадцатое… Пять недель до конца года. Успеете?

— Ну а куда мы денемся? Успеем!

— Давайте тогда в пятницу чтобы был план. Вот здесь! — он похлопал ладонью по своему столу.

— Будет! А… — Миронец беспокойно дёрнул себя за бородку, — помещение предоставит заказчик, правильно я понял?

— Целый полигон! — Виктор покровительственно улыбнулся.

— А испытуемых? Учитывая сроки… Хорошо бы, чтобы заказчик дал нам человек десять солдатиков, если у него такая возможность есть, а?

Виктор поморщился и повернулся к окну. Вот так вот — деньгами, оборудованием, полигоном, людьми — и происходит экспансия. Не успеешь глазом моргнуть — и дело твоей жизни уже в чужих руках.

— Сами справимся! — грубовато отрезал он и, смягчившись, закончил разговор: — Ладно, Леонид Петрович. Ступай, проверь ещё раз отчёт, завизируй и готовьте с Верой для министерства. Ты сам повезёшь?

— Вера должна…

— Ладно, пусть Вера, — махнул он рукой.

Миронец крякнул, поднялся и потащился к двери. «А ведь мы ровесники!», — посмотрел вслед бывшему приятелю Виктор. На его фоне он почувствовал себя полным сил и усмехнулся.

Запиликал внутренний телефон.

— Слушаю! — устало отозвался Виктор.

— Виктор Палыч, — услышал он деловитый Верин голос, — к вам Сан Саныч.

— Разрешите, Виктор Павлович? — коротко постучав, Ломов приоткрыл дверь.

— Заходи, Александр Александрович! — Виктор с улыбкой встал, чтобы поприветствовать Ломова. Тот держался подчёркнуто выдержанно, улыбка только чуть коснулась его будто воскового лица.

Зарипов вышел из-за своего стола и пригласил Ломова за переговорный. Тот сел, и Виктор устроился напротив.

— Ну-с… — Он приподнял ладони, демонстрируя готовность выслушать гостя. Каждый раз, когда Ломов входил к нему по собственной инициативе, Виктор подсознательно нервничал: материи, с которыми работал тот, были для него чем-то неизведанным и устрашающим. Ломов, по-видимому, прекрасно это осознавал, поэтому всегда напускал туману в свою простую, казалось бы, речь.

— Значит, докладываю, — начал Ломов, — договорился о встрече с Борисовым Валерием Сергеевичем, директором управления в конторе, — он сделал паузу, желая убедиться, что Виктор его правильно понимает.

Виктор кивнул, но Ломов всё же пояснил:

— Валерий Сергеевич курирует научно-технические проекты и выразил интерес к нашему препарату. Он мой бывший сослуживец, поэтому у меня была возможность к нему пробиться по старой, так сказать, памяти.

— Я это очень ценю, Александр Александрович. Не хотелось, конечно, тревожить вашего э-э… товарища, — откровенно замялся Виктор, — но сами видите, как вышло с министерством.

Ломов кивнул:

— Леонид Петрович сделал, что мог.

— Да-да, конечно! — суетливо отмахнулся от собственного раздражения на Миронца Зарипов, — так вы говорите, что договорились о встрече?

— Да, именно так. Удалось договориться о встрече сегодня в половине пятого, у нас.

— Сегодня? — это было неожиданно.

— Да, Валерий Сергеевич может только сегодня, на следующей неделе у него запланирована рабочая поездка, и вся неделя будет занята, — пояснил Ломов. В тоне прозвучали извиняющиеся нотки, — У него большое хозяйство в подчинении…

Виктор хлопнул в ладоши, чтобы взбодриться.

— Так-с, — нарочито весело сказал он, — ну что ж, встретимся, обсудим. Раньше сядем — раньше выйдем, верно, Александр Александрович?

Ломов чуть наклонил голову набок и улыбнулся краешками губ.

— Тогда что? — сказал Виктор, — кто нам нужен? Мы с вами, Миронец…

— Марина Евгеньевна, — с лёгким нажимом сказал Ломов. Виктор поморщился и провёл рукой по подбородку:

— У неё сегодня дела, так что не уверен, что она будет…

— Валерий Сергеевич отдельно просил, чтобы она была, — на лице Ломова нарисовалась скабрезная улыбка. Виктора передёрнуло от внезапно пробежавших по шее мурашек.

— Ну что ж, — рассыпался смехом он и поднялся, — значит, постараемся обеспечить ему и Марину. Ломов тоже встал и положил под мышку свою вечную чёрную папку.

— Удалось вам посмотреть план полигона? — спросил он, — Валерий Сергеевич наверняка спросит об этом.

— Да, посмотрел. Всё отлично! Далековато, конечно!..

— В Подмосковье свободных объектов не было, там совсем другие уровни доступа… — прикрыв веки, объяснил Ломов.

— Но в худые времена радуешься и чёрствому хлебу! — весело сказал Виктор и протянул руку, — спасибо, Александр Александрович!

Ломов церемониально кивнул и пожал протянутую Виктором руку. Ладонь Ломова была холодная и мягкая, рукопожатия не было. Виктор как будто пожал руку резиновому манекену, и неприятный холодок вновь пробежал по его спине.

Когда Ломов вышел, Виктор мог больше не скрывать своего волнения. Он прошёлся по кабинету, пальцами касаясь листьев своей «зелёной семьи», потом открыл пошире окно, уселся за свой стол и снял трубку внутреннего телефона.

— Вера? Пригласите ко мне Миронца. Да, снова!

Глава двенадцатая. Совещание

Марина опаздывала. Она механически перепрыгивала лужи во дворе «Визкара», а мысли её всё ещё витали где-то там, в однушке Тихона. Рациональная часть её требовала собраться и думать, думать о работе, о предстоящем эксперименте, но щёки её всё ещё горели от его щетины, а сердце трепетало за рёбрами, как после первого свидания. Лифт ехал неспешно, и девушка успела отдышаться и поправить всклокоченные ветром волосы.

— Марина! — Вера бежала ей навстречу по коридору, — Давай скорей! На совещание!

— Опоздала?

— Все уже собрались! Коньяк пьют.

Не ради коньяка же её выдернули? Она замедлила шаг и насмешливо посмотрела на Веру:

— Что у вас тут случилось? Палыч меня отпустил вчера, а сегодня это…

— Приехал заказчик! — громким шёпотом ответила Вера, — какой-то фээсбэшник.

Марина не сомневалась, что так и было, но всё же не удержалась от вопроса:

— Почему фээсбэшник?

Вера пожала плечами. Она вошли в тамбур, из кабинета Зарипова доносился его зычный голос. «Поёт дифирамбы своему изобретению!», — поняла Марина, доставая ключи от своего кабинета.

— Нет-нет, — Вера остановила её руку, — сказали сразу туда!

— Ну я хоть разденусь, Вер! — но та уже постучала в соседний кабинет и, открыв дверь, сказала:

— Виктор Палыч, Марина Евгеньевна тут!

Марина закатила глаза, беззвучно выругалась и зашла в свой кабинет, сняла и бережно положила на стол сумку с ноутбуком, кинула на кресло куртку.

— Пригласите Марину… Евгеньевну к нам! — услышала она голос Зарипова.

В кабинете пахло сыростью, коньяком и одеколоном. За столом сидели всё те же, что и вчера, но сегодня к ним прибавился ещё один господин. Лет шестидесяти, с высоким выпуклым лбом, окаймлённым крашенными каштановыми волосами. Чёрные бусины глаз и крупная бородавка над тонкими, почти отсутствующими губами, рисовали на лице правильный треугольник.

Когда Марина вошла, гость встал, и за ним поспешил подняться Зарипов.

— Вот, Марина Евгеньевна Левина, наш ведущий специалист! — представил её Зарипов. Миронец и Ломов сдержанно и торжественно улыбались. Под взглядами присутствующих она одёрнула край рубашки, чувствуя себя витринным образцом.

— А это Валерий Сергеевич…

— Борисов! — неприятно улыбнулся бородавчатый и протянул Марине руку, — директор Центра инновационных разработок.

— Здравствуйте, — Марина коснулась его руки, ожидая рукопожатия, но Борисов взял её ладонь в свою и потянулся через стол, чтобы поцеловать. Не дотянулся.

— Рад знакомству. Садитесь, Марина Евгеньевна, — кивнул Борисов. Улыбка его была холодной, и по спине Марины пробежал холодок.

Все сели.

— Хотите коньяку? — гость приподнял бутылку, — хороший, армянский.

— Нет, — сказала Марина, и, как будто этого было недостаточно, помотала головой, — мне ещё работать.

— С холодной головой и горячим сердцем! Это похвально! — бородавчатый оглянулся на Зарипова, перед которым стоял бокал. Тот улыбнулся и кивнул, бокал наполнился.

Марина теперь пригляделась к начальнику. Может быть, постороннему этого было не видно, но она заметила, что Зарипов взвинчен. Короткие смешки, нервные взгляды… Руки Виктора, обычно порхавшие в воздухе при разговоре, сейчас были намертво сцеплены в замок.

— Спасибо, что присоединились, Марина Евгеньевна! — начал Виктор торжественно, — Мы как раз рассказывали Валерию Сергеевичу о результатах вашего эксперимента и о дальнейших перспективах работы.

— И это звучит многообещающе! — бородавчатый хищно улыбнулся, обнажив тонкие зубы.

— Ох, спасибо! — Зарипов отвесил гостю поклон, — и Валерий Сергеевич… то есть компания Валерия Сергеевича готова поддержать нашу работу.

Гость снова кивнул и по-барски посмотрел на Марину. «Ждёт какого-то восхищения или что?», — она сделала вид, что не чувствует этого взгляда, продолжая внимать начальнику.

— Компания Валерия Сергеевича предоставила и уже приготовила под наши задачи испытательный полигон, и пообещала нам полную финансовую поддержку!

— Ничего себе! — пробормотала Марина.

— И мы очень благодарны за это Валерию Сергеевичу! — громко и с нажимом сказал Виктор, выразительно сверкнув глазами в сторону Марины, мол, хоть «спасибо» скажи!

— Это очень щедро с вашей стороны, — Марина изобразила вежливую улыбку и на мгновение повернулась к гостю.

— Щедрость тут ни при чём! — тут же отозвался тот, — мы постоянно находимся в поиске новых НИРов и берём под своё крыло доказавшие свою перспективу…

— За что мы очень благодарны… — вставил Виктор. «Как попугай! — невольно подумала Марина».

Гость даже не взглянул на него, продолжая сверлить взглядом Марину.

— Благодарностей у меня и без вашей достаточно. Хватит и одной, от Юрия Владимировича, — и пояснил для Марины: — Андропова.

На девушку это, впрочем, впечатления не произвело. Она деликатно наклонила голову, ожидая, что ещё скажет гость.

— Так вот, Марина Евгеньевна! Я говорил вашему начальнику, что для оценки перспективности проекта и, соответственно, принятия решения о целесообразности его финансирования… — Борисов говорил на таком сложном языке, что понимать его удавалось с трудом, — …нам необходимо убедиться в возможности применения вашего экспериментального препарата на человеческом организме.

«Ах вот ты о чём! — Марина медленно выпрямилась в кресле, — тут у меня есть, что сказать!»

— Соответственно, хотел бы услышать от вас, — тут бородавчатый сделал паузу и подался всем корпусом в её сторону, — готовы ли вы провести испытания на человеке?

В кабинете повисла тяжёлая тишина. Серые облака за окном постепенно растворялись в темнеющем небе. Откуда-то со стороны зелёных зарослей на подоконнике доносился мерный звук капающей воды. Девушка не сразу поняла, что все сидящие за столом смотрят на неё, ожидая ответа.

— Марина? — требовательно произнёс Виктор.

— Ну… — она шумно выдохнула и посмотрела прямо на Зарипова, руки предательски задрожали, — я считаю, что нам нужно ещё по крайней мере полгода.

Зарипов закатил глаза, на его бледном лице появились красные, словно нарисованные, пятна. Миронец заёрзал в кресле и уставился на стол.

— Полгода как минимум! — уже увереннее сказала она и с вызовом повернулась к Борисову.

Его чёрные глаза-бусины с секунду недвижимо смотрели, казалось, прямо ей в душу. Марина внезапно вспомнила, как читала где-то, что если смотреть на переносицу собеседника, у того появится ощущение «пристального взгляда прямо в глаза».

— Полгода… — задумчиво протянул, наконец, Борисов. В его голосе не было ни разочарования, ни сомнений — просто констатация. — Что ж, полгода у вас обязательно будут, Марина Евгеньевна.

Марина слышала, как стучит в ушах. Неужели всё? Она посмотрела на своего начальника: на лбу Виктора блестели капли пота, раскрасневшееся лицо выражало облегчение.

— Будет и больше. Сколько потребуется? — монотонно продолжил гость, — год? Три года?

Бусины продолжали буравить Марину взглядом. Она с готовностью и даже жаром закивала:

— Да, трёх лет… трёх лет более, чем достаточно для качественного изучения нашего фено… — не дав ей договорить, Борисов поднял свою ладонь, показывая, что вопрос был лишь риторический, и он не закончил. Марина заметила, что пальцы на его руке короткие и практически одной длины.

— Будет вам и три года, Марина Евгеньевна, — он сухо и неестественно хохотнул, и Марина поняла, что сейчас будет «но», — но для того, чтобы вложиться в вашу работу, мы должны точно знать, что она стоит наших денег и времени.

Борисов встал и, заложив руки за спину, подошёл к окну. Визкаровцы молча проследовали за ним взглядами. Несколько мгновений гость молчал и чуть покачивался на каблуках, глядя на ноябрьские Сокольники. Потом, будто вспомнив о совещании, обернулся и легко бросил:

— Какой красивый вид тут у вас! — с этими словами он медленно подошёл к сидящему Зарипову и положил руку на спинку его кресла. Марина видела, как тот, подобно черепахе, выбирающейся из панциря, вытянул свою шею, чтобы обернуться на гостя.

— Жалко было бы расстаться с таким прекрасным кабинетом, да, Виктор Павлович? — Борисов снова издал сухой смешок, — Так вот, Марина Евгеньевна, о чём я говорил? Ах да! Мы должны убедиться в том, что ваша работа стоит свеч. А для этого, — он вновь посмотрел прямо ей в глаза, и во взгляде не были ни капли изображаемой им лёгкости, — вы должны надлежащим образом провести демонстрацию.

— Демонстрацию?

— Да, Марина Евгеньевна, — бородавчатый оторвался от спинки Зариповского кресла и снова сел, — вы и ваши коллеги должны продемонстрировать нам… мне, если вам угодно, работу вашего препарата.

— Я так понимаю, что видео наших экспериментов вам не показывали?

— Почему же? Александр Александрович передал мне ваши видеоматериалы, и я их с интересом просмотрел. Это… гм, впечатляет, но это всего лишь видео. Мне этого недостаточно.

«Видео ему недостаточно! Министерству достаточно, а этому сморчку — нет?» Бурлившая в Марине ещё со вчерашнего вечера злость разгоралась с новой силой.

— Тогда мы сможем продемонстрировать вам этот эксперимент вживую, — этот был выход, и голос её стал жёстче, она метнула взгляд на начальника: — Виктор Палыч, давайте повторим для нашего гостя? Я могу подготовить всё буквально за пару дней!

Что-то было не так. Во взгляде Зарипова, в том, как он едва заметно покачал головой и шумно — через «тру-тру-тру» — выдохнул, Марине почудилось сожаление или даже жалость. «Дурочка, — как бы говорил этот взгляд, — неужели ты думаешь, что я сам бы до этого не додумался?»

— Этого недостаточно, Марина Евгеньевна, — холодно отчеканил Борисов, — вы, кажется, меня не поняли.

Он обвёл ледяным взглядом всех за столом, потом посмотрел на свои руки, сложенные «домиком» на столе, и снова остановил цепкие глаза на Марине:

— Я уже говорил это вашим коллегам. Александру Александровичу, затем Виктору Палычу. Я надеялся, что хотя бы вы — молодая и горячая — поймёте меня с полуслова. Ну же, Марина Евгеньевна! — Марина ошарашенно смотрела на него, брови её были нахмурены.

Конечно, она понимала, к чему он ведёт, понимала, но не хотела даже слышать, что он скажет дальше. Борисов картинно поднял глаза к потолку, и девушка поймала себя на мысли, что он похож на карикатурного святошу.

— Мне нет дела до крыс. Больше того! Буду с вами откровенен: мне и ваши исследования малоинтересны. Что есть, то есть! Мне, Марина Евгеньевна, нужен результат. А результат, — голос его звенел металлом, — результат для меня — возможность мгновенного перемещения человека в пространстве! Я же правильно понял то, что докладывал мне ваш коллега? — он наклонил ладошку в сторону Ломова, — или я что-то не так понял?

— Да, теоретически так оно и есть… — неуверенно прогудел Зарипов, но бородавчатый даже ухом не повёл. Чёрные точки глаз на его практически белом, как у киношной мумии, лице, не отрывались от Марины.

Ей было не по себе. Тошнота подкатывала к горлу, по телу пробежал озноб, и она поёжилась. Обхватив плечи руками, девушка выпрямила шею и, стараясь, чтобы голос не дрожал, сказала:

— Да, теоретически и это возможно, но… — Марина мельком посмотрела на Зарипова, — но я обнаружила серьёзный побочный эффект препарата.

— Ну Марина, господи боже! — Простонал Зарипов и всплеснул руками, — ну мы же обсуждали это! Валерий Сергеевич, у Марины просто имеется некая гипотеза…

— Совершенно преувеличенная фантазия! — вмешался в разговор Миронец.

Это было ожидаемо, но обида всё равно захлестнула Марину. Она повысила голос, по-прежнему обращаясь к гостю:

— Это не гипотеза, а наблюдение! Гипотезы можно строить любые, но сейчас мне очевидно, что препарат может представлять для человека серьёзную и непредсказуемую пока опасность! — она уже почти кричала, но на фоне гомона голосов коллег не заметила этого, — Именно поэтому я настаиваю на том, чтобы предварительно изучить этот побочный эффект, а на это требуется по крайней мере несколько месяцев!

Только закончив фразу, она заметила, что уже стоит, и упала обратно в кресло. Борисов молчал, сжав тонкие губы. Виктор и Миронец синхронно повернулись к нему, боясь пропустить хоть слово. Ломов сидел рядом с ним, рассматривая узор лежащего на животе галстука.

— Марина Евгеньевна, — наконец, нарушил тишину Борисов, — вы хотите изучать этот эффект, о котором вы говорите? Изучайте. Но на это вам нужна работа и деньги, так?

Марина уставилась в одну точку перед собой. Она дала этот бой, но гость, по всей видимости, был ещё упрямее и циничнее, чем её Зарипов.

— Условие остаётся прежним, товарищи! — надтреснутым голосом объявил Борисов, — вы демонстрируете нам действие на человеке, мы убеждаемся в том, что потенциал есть, и выделяем финансирование.

— Но послушайте! — слабо попыталась возразить Марина, — вы же всё равно ставите нереалистичные сроки!

— Почему нереалистичные?

— Сан Саныч, — обратилась Марина к Ломову, который, услышав своё имя, будто проснулся, — вы же говорили про условие провести эксперимент до конца года?

— Ах это! — не дав соседу ответить, воскликнул Борисов, — а что же нереалистичного? Мне ваши коллеги сказали, что всё вполне можно устроить!

«Ну и коллеги! Вот же мерзавцы!» — Марина снова ощутила раздражение и силу.

— Мои коллеги, — ядовито заговорила она, — видимо, не приняли во внимание, что на подбор группы кандидатов-испытателей, их подготовку и обследование нужно время!

— Марина, достаточно! — Зарипов властно и холодно махнул рукой, — Ты говоришь, о чём не знаешь. Сан Саныч, дорогой, вы говорили о том, что сможете подобрать испытуемых?

Ломов открыл рот, чтобы ответить, но его снова опередил Борисов.

— Нет, тут вам придётся обойтись собственными силами! — холодно сказал он Зарипову, и Ломов закашлялся, — Я действительно передавал через Александра Александровича, что готов дать вам своих людей, но после заявления Марины Евгеньевны… Прошу прощения, но я считаю это неоправданным риском.

Виктор побледнел. Миронец, кажется, сделался ниже, проваливаясь куда-то под стол, а Марине внезапно стало смешно: «доёрзался, и протёр дыру!» Она еле сдержала смех, только нервно передёрнула плечами.

— Не всё так страшно, товарищи учёные, — мягко произнёс бородавчатый, — это должна быть всего лишь демонстрация. Один испытуемый, одно испытание. Всё на моём полигоне, без документации и посторонних глаз. Это не научная работа, а всего лишь небольшое действо!

В уголках его глаз Марина заметила весёлые искорки морщинок. «Для него это просто шутка какая-то! “Всего один испытуемый”! Подумаешь, один человек отправится на сто лет назад!»

— В конце-концов, почему я должен вас уговаривать? — рассмеялся гость, но смех был невесёлый, — это может быть и один из вас. Вот вы, например! — он указал ладошкой на сидевшего напротив Миронца, и тот вздрогнули ещё глубже погрузился в кресло.

— Я, к сожалению, не подхожу по здоровью, — пролепетал он, хлопая себя по груди, где под рубашкой мигал еле-заметный огонёк холтера.

— Ну не вы! — снова рассмеялся Борисов и повернулся к Марине, будто приглашая её разделить с ним юмор ситуации, — Марина Евгеньевна, ну разве вы не сможете найти хотя бы одного испытуемого?

Все повернули головы к ней. Марина подумала, как просто будет сказать «нет» и покончить с этим. Что произойдёт дальше? Её, понятное дело, уволят, но что будет с экспериментом? Борисов плюнет и уйдёт, с ним уйдут и деньги, сдуется работа, и всё. Всё ли? «Если бы проект не был нужен бородавчатому, он ушёл бы ещё полчаса назад. Но он не ушёл, значит, не важно, что она ответит — они всё равно придут к испытаниям. Вопрос только — с ней или без неё? Сможет ли она провалить демонстрацию?» Марина посмотрела на Зарипова. Тот молча и испытующе смотрел на неё, ожидая ответа.

«А что ты скажешь на то, чтобы сделать испытуемым меня?» — она вспомнила горящие глаза Тихона, — «Чтобы быть ближе к тебе. К тебе и к Виктору. Приглядывать за ним и сорвать испытания!» И здесь он всё знал наперёд? У Марины неожиданно защипало глаза. Это было совсем не в тему. Что ж, Тихон Алексеич, твой выход!»

— Да, думаю, один человек есть у меня на примете! — услышала она себя будто со стороны, — молодой, здоровый и готовый принять участие.

Она ухмыльнулась и с вызовом посмотрела на Виктора. Брови его поползли вверх:

— Марина Евгеньевна, ты же не…

— Нет, это не я, Виктор Палыч, — со смешком бросила она начальнику, — это мой товарищ, с которым вы тоже уже знакомы.

Виктор нахмурился, но всё равно было видно, что тяжесть упала с его плеч. Даже воздух, казалось, разрядился. В комнате стало светлее, в гнетущую тишину стали робко входить звуки окружающей жизни: свисток поезда и шум ветра за окном, далёкий звук перфоратора где-то в здании…

Борисов удовлетворённо улыбнулся и медленно одобрительно кивнул:

— Вот это по-нашему, Марина Евгеньевна! — он оглянулся на Виктора: — Виктор Палыч, хорошая смена нашему поколению подрастает!

На лице Ломова появился еле заметный румянец, он, наконец, мягко сказал:

— Марина Евгеньевна — решительная дама у нас!

— Не то слово, — облегчённо выдохнул Миронец. Он тоже выглядел повеселевшим. Зарипов ослабил узел галстука, его пальцы нащупали пузатый коньячный бокал.

— Да, я впечатлён! — он внимательно посмотрел на неё и прочистил горло, — предлагаю выпить за нашу Марину!

— Марина Евгеньевна, за вас! — Борисов тоже поднял свой бокал и, не чокаясь, опрокинул его содержимое в открывшееся отверстие рта. Виктор выпил и, крякнув, закашлялся. Миронец сморщился и поднёс сжатый кулак к губам.

Марина всё ещё сидела за столом, но ей казалось, что всё это происходит где-то на экране, будто она — не участник этого совещания, а просто зритель. Внутри у неё образовалась пустота, которая теперь наполнялась тревогой и отчаянием. «Ты всё сделала и сказала правильно!» — нашёптывала ей на ухо рациональная Марина. Но она вся — с ног до кончиков волос — была полна смятения и неуверенности.

— Что ж, коллеги! — объявил Борисов, посмотрев на часы, — учитывая, что всё необходимое у вас есть, и Марина Евгеньевна имеет всё необходимое… — его чёрные горошины глаз сделались совсем крошечными, — думаю, можно сократить сроки подготовки!

Это оказалось неожиданным даже для Виктора. Только успевшие облегчённо выдохнуть Визкаровцы снова подобрались и занервничали.

— Как сократить? — пробормотала Марина, не узнавая свой голос.

— Я, как вам, должен был сообщить Александр Александрович, должен уехать в ночь на двадцать девятое. На сколько — не скажу, сам не знаю. Поэтому желательно сделать всё до двадцать восьмого!

Марина прищурилась и посмотрела на календарь, висевший за столом Зарипова. На нём было девятнадцатое ноября. «Полторы недели?!» Впрочем, безумием было проводить эксперимент в любом случае, неделя или месяц — всё равно.

— Предлагаю вам прибыть на полигон через неделю. Это у нас будет, — Борисов сверился с календариком в электронных часах, — среда, двадцать шестое. День на настройку вашего оборудования или что там вам потребуется, и успеете до моего отъезда. Ну как?

Марина молчала. Она чувствовала себя полностью опустошённой, ей хотелось назад, к Тихону, его вкусному кофе и крепким мягким рукам, в которых ей было почти не стыдно плакать…

Миронец отстранённо пожал плечами. Зарипов скосил глаза на Ломова, тот кивнул — незаметно, одними веками.

— Согласны! — Зарипов выпятил нижнюю челюсть вперёд и не без усилия улыбнулся.

— Ну вот и отлично!

Оба встали и пожали друг другу руки. Марина вдруг представила, как Зарипов протягивает руку, а бородавка тянет к ней не руку, а свои тонкие губы. «Дотянулся бы! — она почти хихикнула, — хотя тут скорее Палыч бросится его лобызать!» Марина зажмурилась, отгоняя абсурдные мысли.

— Тогда, я думаю, мы можем отпустить Марину Евгеньевну, да, Валерий Сергеевич? — услышала она голос Зарипова.

— Да, разумеется! — отозвался гость и, всё ещё стоя, повернулся к ней: — спасибо, Марина Евгеньевна. Я впечатлён!

Она встала. Ноги, оказывается, у неё ватные! Голову слегка повело, но усилием девушка не подала виду и кивнула коллегам, глядя на своего начальника.

— Ступай, готовь своего подопытного! — мягко, даже как будто ласково сказал он ей. Марина слабо улыбнулась и вышла.

— Валерий Сергеевич, расскажите теперь, какие дальше наши действия… — донесся до неё деловитый голос Зарипова.

Она закрыла дверь, сделала три шага и прислонилась к прохладной стене спиной. Сердце в груди сбоило, мысли, лишённые необходимости отражать атаки, теперь путались в голове.

Отдышавшись, она вышла из тамбура в коридор.

Пальцы сами нащупали телефон в кармане. Она с опаской оглянулась на кабинет Виктора. Последний набранный номер…

— Да? — Тихон подошёл сразу, как будто ждал её звонка.

— Тихон, — медленно проговорила Марина, подбирая слова, — эксперимент назначили…

— Ты в порядке? — в его голосе слышалась тревога, и ей вдруг стало тепло. «Что это, забота?»

— Да что со мной будет! — отмахнулась она, — звоню сказать тебе, что его назначили на следующую неделю… — говорить было трудно, — и ты… ты в деле. Прости, кажется, другого выхода не было…

— Ну и отлично! — он говорил легко и даже весело.

— Ну такое себе…

— Ничего, разберёмся! Ты ещё на работе?

— Да… я только вышла с совещания.

— Ого, и сразу позвонила мне? Это приятно! — по-доброму рассмеялся Тихон, и Марина вспомнила, какая у него улыбка, — а теперь что планируешь делать?

— Нужно работать, но… — она замялась, — хочется послать всё к чертям собачьим. Можно я… приеду к тебе? — ей стало неловко и стыдно, и она тут же добавила: — как раз всё обсудим!

— Конечно! — у него был голос, как у затеявшего шалость ребёнка, — спускайся, я жду тебя у проходной!

— У какой проходной?

— А у вас их несколько? Ну… знаешь, у той, где мы встретились с тобой вчера!

Марина улыбнулась. Впереди маячила неизвестность — возможно, провал, возможно смертельная опасность или что-то ещё хуже. Но пока она ехала в лифте, на ходу надевая куртку, в груди теплилось странное, почти забытое предвкушение чего-то лёгкого и приятного. Чувство, с которым она когда-то бежала на первое в жизни свидание.

Глава тринадцатая. Снова в пути

За окном микроавтобуса пролетали серые неуютные поля. Моросил дождь, и мерное покачивание, монотонный шум шоссе убаюкивали Тихона. Он прислонился виском к прохладному запотевшему стеклу. Волоколамск — Ржев — Великие Луки.

Микроавтобус двигался в потоке других машин, летящих на запад по асфальту. «Как странно, — подумал Тихон, — ежедневно тысячи людей мчатся по этому шоссе, и никто не задумывается, что буквально каждый метр этого пути полит и пропитан кровью целого поколения…»

Его взгляд выхватил указатель «Ржев», и губы сами беззвучно зашептали Твардовского. Пронзительное «Я убит подо Ржевом…», которое Тихон помнил ещё со школы, и которое никогда не мог прочитать свободно — боль сковывала его грудь, и голос срывался. Слишком личными для него были эти строки, слишком хорошо он соотносил своё личное семейное горе с народным горем той войны.

Глаза увлажнились, и он часто заморгал, чтобы стряхнуть слезу. Двигаться не хотелось: на его плече, рядом с ним безмятежно спала Марина. Неделя — слишком малый срок, чтобы привыкнуть к аромату её волос, теплу прикосновений, очаровательным веснушкам и пронзительным изумрудным глазам — но всё это стало для него родным и таким знакомым, словно было с ним всегда. Но прошедшая неделя — возможно, всё, что у них было.

От мысли, что уже завтра он может всё это потерять, у Тихона перехватило дыхание. Ему было страшно представить себе, что в любой момент он откроет глаза и узнает, что Марины нет и никогда не было.

Как Даши.

Он по-прежнему помнил Дашу. Их детство, встречи, но как ни старался, уже не мог вспомнить, когда и где виделся с ней в последний раз. Даша словно существовала в параллельном мире, все связи с которым были оборваны, и только её образ ещё время от времени всплывал у него в памяти. Тогда у него щемило сердце, и к горлу подступал ком.

Впереди через сиденье громко всхрапнул Никита — Маринин лаборант, который повстречался Тихону в коридоре в его первый визит в «Визкар». Тихон вздрогнул и тут же с тревогой посмотрел, не проснулась ли Марина. Она спала. «Пусть поспит», — его ладонь бережно погладила её плечо.

Марина почти не отдыхала, мало спала, целыми днями пропадая в своей лаборатории. К её всегдашней ответственности прибавлялась теперь тревога за испытуемого, и она, не в силах избежать эксперимента, изо всех сил старалась сделать его как можно более контролируемым. Вновь и вновь повторяла она эксперимент на крысах, анализировала корреляции и рассчитывала безопасные для Тихона дозы препарата.

Всё это он знал из долгих ночных разговоров. Он мало что мог разобрать в привычных для неё терминах, но с живым интересом слушал и спрашивал. Литры кофе, инструктаж и зубрёжка методики — так проходили их вечера.

Зато теперь Тихон ясно понимал, что должен делать. Он выучил все Маринины инструкции наизусть, и это сыграло свою роль, когда состоялась его неизбежная встреча с Зариповым.

Тихон беззвучно хихикнул, вспомнив, как театрально Марина предъявила его начальнику, какое очумевшее было у него лицо. Ещё бы: узнать, что последняя надежда на успех — вчерашний сумасшедший, бросавшийся на него с безумными обвинениями.

Марина поручилась за Тихона, но тесты — и психологические, и физические — ему пришлось проходить под пристальным наблюдением Виктора, а после этого ещё и доказывать точное знание инструкций.

— Эксперимент проходит в два этапа, — вспомнил Тихон, глядя в окно. Он мог повторить инструкцию даже во сне — настолько въелись в память все эти «контрольные точки», «микродозы» и прочее. Сначала ему предстояло пройти медосмотр и короткое тестирование, потом, если всё в порядке, ему введут внутривенный катетер, а дальше — с перерывами на оценку состояния — начнут вливать дозы «Моветранса».

По числу доз тоже был спор с Виктором. Марина считала, что даже одной дозы будет много, Виктор настаивал на десяти. В итоге они сошлись на трёх.

Тихон улыбнулся, вспомнив, как чеканил текст инструкции перед красным от раздражения Виктором, а Марина, стоя у того за спиной, едва сдерживала довольную улыбку: так улыбался он сам, слушая доклады своих лучших учеников.

После этого Виктор сдался и отправил Тихона к секретарше, где тот подписал документы, снимающие с «Визкара» ответственность за любые последствия, и обязывающие Тихона хранить всё в строжайшей тайне.

И вот он сидел в машине, летящей на секретный полигон где-то в лесах между Титовской и Богатово. Он бы счёл это совпадением, но слишком много их было, этих совпадений. И главным было то, что именно он, Тихон Егоров, простой учитель истории, оказался в центре этого урагана событий. Этого он объяснить себе никак не мог.

На выходных, предшествующих поездке, он предпринял, возможно, последнюю попытку заново познакомиться с мамой. Измайлово вместо Коньково — ещё одно искажение его памяти. Хорошо, что он, сославшись на забывчивость, заранее спросил адрес. Было страшно оказаться чужим собственной матери, но, когда она встретила его в прихожей и обняла, он ощутил, что это — настоящее.

В воскресенье они навестили бабушку. Рассеянно улыбаясь, она по-детски обрадовалась привезённым мамой марципанам, но совсем не узнала ни её, ни Тихона.

И никто, совершенно никто из них не помнил ничего из того, что знал и помнил Тихон. Почему именно он сохранил в себе следы не существовавших ни для кого больше людей и событий? Этим вопросом он задавался уже столько раз за последние дни! Но ни разумного, ни фантастического ответа так и не нашёл.

Снов тоже больше не было. Ни «пророческих», ни кошмаров, никаких.

Марина пошевелила губами во сне и нахмурилась. «Тсс-тсс», — прошептал он и ласково погладил её по волосам. Так поглаживают едва заснувшего ребёнка, вздрагивающего от резкого звука или пугающих сновидений. Все переживания и безумие, которое с ним творилось, словно отошло на второй план, стало просто фоном истории, в которой были только они с Мариной.

«Боже мой, я по уши в неё влюбился!» — он бы схватился за голову, но руки были заняты. Нужно было гнать прочь все мысли о них, о том, что будет после. Сейчас главное, что их объединяет, это цель — не допустить успеха испытаний и распространения «Моветранса». Фантазия рисовала в его голове страшные картины: полчища жадных до богатства или власти людей рвутся в прошлое, снова и снова переписывая историю и создавая новые реальности — одну хуже другой.

Во внутреннем кармане зажужжал телефон. Марина пошевелилась, и Тихон осторожно, чтобы не тревожить её, вытащил трубку. «Кузнецов Михаил», — определился номер. Тихон решил перезвонить потом, и сбросил, но не успел он ещё убрать телефон, как Миша позвонил снова.

— Алло? — вполголоса ответил Тихон.

— Привет, Тихон Алексеич, дорогой! Ну как ты там? Вернулся к воспитанию подрастающего поколения? — зычный голос Миши ворвался в сонную тишину салона. Тихон поморщился и покосился на спящую Марину.

— Михаил Николаевич, привет! Да ничего, потихоньку… — тихо ответил он. В короткий телефонный разговор всего случившегося с ним было не уместить, да и с чего начать? — пока не вернулся, пришлось отпроситься ещё на недельку… Возникли кое-какие дела.

— Надеюсь, эти дела с твоей огненноволосой незнакомкой? Как там у вас с Мариной? Всё хорошо прошло?

— Всё замечательно! — улыбка сама расплылась на лице.

— О-о! Мой мальчик, я долго ждал этого события! — прогремел Миша, и Тихон представил его широкую улыбку, — ну так, когда мы увидимся, чтобы я благословил тебя?

Тихон негромко хихикнул:

— Увидимся обязательно! Слушай, мне сейчас не очень удобно… Я сейчас в машине, еду в Псковскую область… Давай, как приеду, позвоню, ага?

— Понял-принял! А, погоди! — вдруг спохватился Миша, — Я чего звоню-то! Помнишь твоего Виктора из фильтрационного лагеря?

— Ага! — Тихон насторожился.

— Так я тут нарыл его личное дело со следствия! Походу, он всё же твой родственник!

— В смысле?

— На фотографии вылитый ты! Я тебе скинул на почту скан, сам посмотришь! Ладно, давай, обнимаю! — Миша повесил трубку.

— Давай! — ошеломлённо проговорил Тихон и, оторвав телефон от уха, судорожно щёлкнул по иконке почтового приложения. Только старые — они были в памяти телефона. Новые не подгружались. Индикатор сети был минимальным.

«Ну давай, давай же!», — Тихон нетерпеливо провёл пальцем по экрану, обновляя страницу. Через пару секунд она загрузилась, и он открыл вложенный файл.

— М? Что-то случилось? — промурлыкала проснувшаяся Марина, но Тихон не ответил. Её голос прозвучал в его ушах будто издалека.

— Тиша?

Он, наконец, отвёл взгляд от экрана и повернул его к Марине:

— Смотри, вот какой Виктор Зарипов оказался в сорок втором году.

С чёрно-белой фотографии на него смотрел измождённый и небритый мужчина с взлохмаченными тёмными волосами. Он выглядел старше своих лет, от крыльев носа вниз пролегли суровые линии, щёки впали. Но сомнений быть не могло: он как две капли был похож на него.

— Это же… ты! — изумлённо проговорила Марина.

Сердце Тихона провалилось в пустоту: Марина видела то же, что и он. На фотографии был Тихон Алексеевич Егоров.

Глава четырнадцатая. Моветранс

В залитом люминесцентным светом помещении полевой лаборатории пахло озоном и хлоркой.

— Кардиограмма в норме, пульс 138, — произнесла Марина в диктофон и повернулась к Тихону: — Как себя чувствуешь?

— Холодновато! — ответил он, стягивая в руки манжету тонометра, — а так ничего, нормально!

Марина открыла лежащий на столе блестящий алюминиевый чемодан с образцами препарата.

— Нужно поставить катетер, — она протянула Тихону жгут, запахло спиртом. Нащупав на его запястье вену, она ловко прижала её и ввела иглу: — вот так…

— Как комарик укусил! — усмехнулся он, вспомнив что-то из детства.

Марина закрепила иглу пластырем и поднялась.

— Ну что, готов? — она защёлкнула замки чемодана и посмотрела на него. Тихон шумно выдохнул и кивнул:

— Готов!

— Можем начинать, — девушка повернулась к Зарипову.

Тот поднёс к губам рацию, голос его звучал нетвёрдо:

— Мы готовы. Переходим ко второму этапу! Выдвигаемся на отметку «ноль»!

Они вышли из домика, служившего им лабораторией, и Тихон посмотрел на Марину. «Туда!», — махнула она в сторону стартовой точки в двухстах метрах от них. Не дожидаясь копающегося с рацией Виктора, он двинулись по полигону. Бетон под ногами искрился на ноябрьском морозце.

Сзади зашипела рация, и искажённый голос Никиты ответил:

— Принято!

— Что по трансляции, всё видно? — Марина оглянулась на Виктора.

Она включила ручную видеокамеру, и теперь всё, что она снимала, с небольшой задержкой передавалось в рубку на другой части полигона, где сейчас находились Никита, Ломов и Борисов.

Зарипов поднёс к губам рацию:

— Никита, что по трансляции?

— Трансляция идёт!

— Мы вас отлично видим, Виктор Палыч! — услышал он второй голос из рации. Металлические нотки в нём усиливались динамиком, казалось, что говорит не Борисов, а его робот-двойник.

— Ну отлично! — пропыхтел Виктор и, заметив, что Марина снимает его, изобразил улыбку. Через секунду улыбка пропала, и он с раздражением простонал:

— Марина, снимай объект, а не меня!

Она нахмурилась и остановилась. Протянула ему камеру:

— Снимайте сами!

— Почему это?

— Потому что не взяли никого, кто бы мог делать это за меня. Или вы будете сами проводить тестирование?

Возразить было нечего, и Зарипов нехотя взял в свободную руку камеру.

Тихон не ждал их и не оглядывался. Ему необходимо было это время наедине с собой. Особенно сейчас. Руку с катетером пощипывало. В другой руке он нёс металлический чемодан с образцами.

«Зачем вообще нести его так далеко, если после первого теста нужно будет возвращаться в лабораторию?» — хмыкнул он. Это была мелочь. Тем более по сравнению с тем, как перевернулась его жизнь двенадцать часов назад. «Уже в который раз перевернулась? Может быть, теперь как раз всё встало на свои места», — решил он.

То, что это именно он — Тихон Егоров — попал в прошлое, шокировало его. Но, оправившись от шока, он вдруг ясно осознал, что теперь пазл сложился.

Вот почему только он один помнил тех, кого не помнил никто! Вот откуда эти пугающие и пророческие сны!

Конечно, кому, как не ему пришло бы в голову броситься на выручку своему прадеду, а потом, осознав последствия своего вмешательства, оставить хоть какие-то подсказки… про Дашу, Виктора, «Визкар»…

«Подсказки для кого? Для себя самого из будущего? — Тихон сам не заметил, как замедлил шаг, — Чтобы что? Что я должен сделать? Всё исправить?»

Тихон остановился. Голова раскалывалась от сомнений. Утром он был полон решимости стать подопытным кроликом Зарипова и постараться провалить испытания в последний момент. Но теперь он не знал, что нужно делать.

Вернуться в прошлое, чтобы остановить самого себя? Но он не знал, как. Случайной ли была та доза препарата, которая отправила «другого Тихона» в сорок второй год?

— Чёрт! Ну что за…! — Тихон выругался, и лицо его исказилось. Ещё немного, и он бы заплакал или закричал. Он поднял голову в надежде увидеть звёзды. В его памяти звёзды всегда особенно ярко светили именно морозной зимой здесь, в этой глуши.

В глаза ударил свет пятисотваттных прожекторов, стало больно, и он зажмурился. Мороз пробирал до костей.

— Какого хрена мы делаем это на ночь глядя? — выкрикнул он, оглядываясь, — дождались бы утра. До утра не подождал бы этот ваш заказчик?

— Не подождал бы! — огрызнулся Зарипов, — держитесь, Тихон, уже скоро всё закончится!

История как будто закольцевалась. Он не знал наверняка, что произошло или должно произойти тогда, когда он прежний отправился в прошлое. Что он чувствовал и чего хотел?

«Как можно было быть настолько самонадеянным и тупым!?» — Тихон злился на самого себя. Хотелось двинуть себе кулаком по голове. И не раз. Но нужно было взять себя в руки и сосредоточиться.

— Эй, ты чего? — его нагнала Марина, — на тебе лица нет!

Он хотел отшутиться, но в голове был полнейший вакуум, он тупо показал ей руку с катетером:

— Да бесит всё!

Марина внимательно посмотрела ему в лицо:

— Тиша… — очень тихо и серьёзно начала она, — мы не обсудили ту фотографию…

— Да что там обсуждать-то! — взбеленился он, но тут же повесил голову: весь день был занят хлопотами по настройке оборудования, они ни на минуту не оставались одни, чтобы поговорить.

— Ты помнишь про железную дорогу?

— Что? — не понял он.

— Что наша история как поезд на железной дороге. Тот Тихон, — она махнула рукой в сторону, — попал в прошлое и перевёл стрелку. Теперь поезд едет по другому пути. И мы едем в этом поезде. А он — нет!

Марина обеими ладонями стиснула его щёки и посмотрела прямо в глаза:

— Его не существует, Тиша!

Глаза щипало. Маринины ладони были холодными, и больше всего сейчас ему хотелось согреть их в своих. Он поставил чемодан на землю и взял её руки в свои. Марина была права. Это был не он, и что сделано — то уже было, прошло. И как бы ни изменилось прошлое, его нужно оставить там, позади. Помнить, изучать, ценить… но не трогать.

— Ты права, моя милая! — горько улыбнулся он ей. Марина стояла перед ним. Маленькая, продрогшая, но безумно храбрая. — У нас есть целое будущее, которое мы можем сделать любым, каким захотим! А прошлое пусть останется в прошлом.

— Очень мило! — резкий неприятный голос Виктора ворвался в их маленький мир неожиданно. Он, наконец, нагнал их. Обе руки он держал в карманах пуховика. Растерявшаяся Марина взглянула на него и мгновенно рассмеялась:

— Виктор Палыч, ну вы камеру-то куда дели? Карман свой транслируете?

— В стартовой точке достану, ничего! — буркнул тот.

— Так мы с вами уже пришли! Тихон, ну что, ты готов?

— Готов, конечно! — он пожал плечами, — чувствую себя какой-то куклой.

— Ты не кукла, милый. И всё будет хорошо! — шепнула она ему. Он улыбнулся, чувствуя её тёплое дыхание на своём ухе.

— Значит так, — уже громко сказала Марина, — Тихон, мы с тобой доходим до отметки «ноль» вон там. Вы, Виктор Палыч, снимаете! Там я ввожу тебе первый образец, и ты начинаешь считать от одного до бесконечности. Он всасывается довольно быстро, но подействует секунд через двадцать, я думаю. Я отойду вот сюда, — она указала себе под ноги, — и всё время буду рядом.

Тихон кивнул. Он стоял и напоминал себе Шурика из «Кавказской пленницы», когда тот стоял, как дурак и пожирал глазами свою Нину. Озноб пробил Тихона. Спина взмокла.

— Пошли! — Марина взяла его под руку, и они пошли вперёд.

— Марина, ты же всё правильно рассчитала? — обеспокоенно сказал он на ходу.

— Точно, не сомневайся! Это «крысиная доза», может быть, у тебя закружится голова, но больше ничего не произойдёт.

Он покачал головой:

— Я думаю, что это никого не устроит.

— Ну тогда эксперимент не состоится, вот и всё!

— Что-то мне наш план уже не кажется таким уж хорошим…

— Если хочешь, могу вколоть тебе лошадиную дозу прямо из пузырька! — язвительно проговорила Марина, кажется, он задел её своими сомнениями, — тогда телепортируешься сразу в Швецию или на Северный Полюс на триста лет назад!

— Звучит так себе! — они остановились.

— Тогда дай мне делать своё дело и не беспокойся. Обе ампулы не окажут никакого эффекта, ага?

Тихон посмотрел вниз. На потрескавшемся бетоне белел свеженарисованный круг — точка «ноль». Он поставил ноги так, чтобы ступни точно уместились в круг.

— Виктор Палыч! — крикнула Марина в сторону, — снимаете?

— Да! — донёсся до них срывающийся голос Виктора.

Тихон посмотрел на Марину. Она открыла чемодан и достала ампулу.

— Блин, надо было в лаборатории наполнить! — чертыхнулась она, возясь со шприцом. Во рту Тихона пересохло, ноги, казалось, отказывались дальше держаться. Тихон дёрнулся: холодные пальцы Марины коснулись его запястья. Он видел, что происходит, как будто смотрел научно-популярный фильм. Вот пальцы врача надавливают на клапан, янтарный маслянистый столбик становится всё короче и в мгновение исчезает. По телу начинает разливаться мороз…

— Считай! — крикнула Марина, метнула на него взгляд и, подхватив чемоданчик, побежала в сторону Виктора.

— Раз… два… три…

Всё было как в замедленной съёмке. Мысли кружились и путались. Кошмарные вещи ломились в голову. Считать было тяжело, трудно было сосредоточиться на числах.

— Пять…

«Сколько там дальше? Чёрт, Марина уже так далеко! Да нет, это же всего в пятидесяти метрах! Стоит с этим Виктором…»

— Шесть…

«Они стоят вдвоём и наблюдают за ним, а он просто подопытный объект… А что, если они просто в сговоре? Они вместе, они любовники, и теперь ждут, как он телепортируется во времени…»

— Семь…

Тихон как будто превращался в кусок льда. Вены, артерии, капилляры наполнялись ментолом, горели так сильно, что его захлестнул бешеный страх сгореть изнутри.

— Восемь…

Жгло нестерпимо. Он чувствовал, что он в огне. Он и был в огне — белом пламене рождающейся звезды. Дышать было нечем, все мышцы были скованны и не слушались. Вокруг всё растворилось в белом, нестерпимо ярком светом. Он и был этим светом. Боль достигла наивысшей точки. Он закричал, но не услышал ни звука, у него словно лопнули барабанные перепонки.

А потом он отключился.

Глава пятнадцатая. Сегодня, завтра и вчера

Марина видела, как Тихон вспыхнул. Совсем как её подопытные грызуны, только сейчас она не чувствовала себя исследователем на пороге открытия.

«Господи, что я наделала!» — она схватилась за голову, выпустила из рук чемодан. Он с грохотом стукнулся о бетон.

— Что? Что? — рядом с ней срывался на фальцет Зарипов. Он грубо дёрнул её за плечо: — Марина! Ты заметила что-нибудь?

Заметила ли она? Она видела, как Тихон — её Тихон — вспыхнул, словно тонкая живая сгорбившаяся спичка, и повалился на бетонный полигон.

— Алло, алло! Никита! — будто где-то в другом измерении кричал Виктор в рацию, — Валерий Сергеич! Слышите меня? Получилось?!

Виктор бестолково топтался позади Марины, он она не слышала и не замечала его. В ушах гулко лупил барабан. Марина, не помня себя от страшного предчувствия, бежала к Тихону.

«Доза была безопасная, минимальная, только для вида! — успокаивала она себя, — даже крысы пережили её спокойно…»

Спокойно ли? Она приучила себя думать о них, как об объектах, да иначе и нечего было делать в профессии. Но тут был не просто «объект», тут был человек. И бесконечно ей дорогой.

Тихон лежал неподвижно, неестественно выкинув в сторону домика правую руку. Остекленевшие глаза его смотрели прямо на Марину и в свете прожектора казались совсем светлыми, почти белыми.

Марина упала рядом с ним на колени. Окоченевшими пальцами тщетно пыталась нащупать на его шее пульс.

— Тиша, Тиша… — Марину будто ударило током. Что-то горячее и вязкое попало на её пальцы. Марина отняла руку: кровь.

— Ах! — Тихон согнулся пополам и резко сел. Марину затрясло, слёзы брызнули у неё из глаз. Она хотела ему что-то сказать, спросить, но губы дрожали, и изо рта вырывались только всхлипы.

Жив! Он был жив!

— Ну-ну, всё в порядке, — голос Тихона был хриплым, он будто поперхнулся и закашлялся. Он поднялся, тут же качнулся, но удержался на ногах и подал Марине руку, помог подняться.

— Ты меня так напугал… я подумала… — она с трудом говорила, зубы стучали то ли от холода, то ли от потрясения, — у тебя кровь…

Тихон ощупал затылок и поморщился:

— Ух, здорово треснулся… — он улыбнулся, но лицо его было мертвенно бледное, и улыбка походила на страшную гримасу, — сейчас, погоди, я приду в себя.

Марина вытерла мокрые от слёз щёки и сфокусировала взгляд на Тихона, который снова присел на землю.

Как она не подумала о том, что он может не переместиться, а сместиться внутри себя, частично…

— Так… — она попыталась взять себя в руки, — так, я должна тебя осмотреть. У тебя могут быть внутренние повреждения! Господи, прости меня, я такая…

— Я в порядке! — он поднял руку и улыбнулся слегка вымученной, но той самой улыбкой, — Но эта ваша штука забористая, конечно! Думаю, с меня хватит и одного раза!

Марина словно вернулась в реальность. «Точно, проклятый эксперимент!» — она обернулась. Виктор расхаживал вокруг оставленного чемодана и, размахивая руками, переговаривался с рубкой. Марина услышала, как он кричит в рацию:

— Я не понял, повторите! Валерий Сергеевич! Слышите? Никита?

Рация зашипела.

— …Палыч! Вас слышим! — прорвалось через помехи.

— Вы видели? Трансляция в порядке? — Зарипов посмотрел на неё и крикнул: — Марина! Что там?

Марина перевела взгляд на Тихона, он поднялся, но вид у него по-прежнему был неважный. Зарипов быстрым шагом шёл к ним. Лицо его было белым, глаза блестели. Он опустил перед Мариной чемодан и хотел что-то сказать, но рация снова зашипела.

— Приём! Да? — нажал он кнопку и хищно оскалился, — что трансляция, вы всё увидели?

— Вик… — снова помехи, — …лыч! — Марина различила голос Борисова, в нём звенел металл, — Видели достаточно. Только что на наших глазах…

Снова шипение. Виктор щёлкал кнопкой рации, и Марина видели, как бешено мечутся его зрачки.

— Что? Что, Валерий Сергеич?

— … как от вашего препарата … — голос пропадал из-за помех, — …век горел заживо! Впечатляет, но это не то, чего я ожидал! — отчеканил голос Борисова.

На лице Зарипова читалась паника. Он нажал кнопку и заговорил, прижимая рацию так плотно к губам, что Марина услышала, как она стукнулась о его передние зубы:

— Это просто побочный эффект! Самая малая, тестовая доза! Сейчас… — он говорил всё быстрее, озираясь как загнанный зверь, — сейчас мы задействуем большую дозу! — он махнул Марине свободно рукой, — Там увидите настоящее действие «Моветранса»!

Рация молчала.

— Виктор Павлович, мы должны обследовать Тихона, он не в порядке, — решительно и громко сказала Марина, — Тихон, ты можешь идти?

— Да подождите же вы! — Виктор был в отчаянии, в голосе звучали истеричные нотки. Мурашки пробежали по Марининой спине, ещё никогда она не видела своего начальника таким.

Тихон, пошатываясь, подошёл к Марине. Он выглядел, как запойный пьяница.

— Виктор Павлович! — проснулась рация. Зарипов дёрнулся и громко откликнулся:

— Слушаю!

— Благодарю вас и ваших коллег! — голос Борисова звенел, — Но проект мне не интересен.

— Что? — на Виктора было страшно смотреть, — Но мы только начали демонстрацию…

— Вы продемонстрировали всё, что нужно. Телепортации человека я не увидел. Зато увидел явную опасность для его жизни и здоровья!

Как бы в подтверждение этих слов Тихон пошатнулся, икнул и его вырвало. Звук выворачиваемого наизнанку желудка гулко разнёсся в тишине глухого полигона. Марина сделала шаг, чтобы подхватить Тихона под руку, но периферическим зрением видела, что с Виктором происходит странное.

На секунду ей показалось, что он превратился в огромного ребёнка, лишённого игрушки. Лицо его искривилось, словно он собирался расплакаться, но тут же челюсть выдвинулась вперёд, брови упёрлись в переносицу.

— Вы сейчас всё увидите! Дайте мне ещё десять минут! — холодно и резко проговорил он в рацию, — Марина, давайте следующую дозу!

«Он сошёл с ума?», — страшная догадка промелькнула у неё в голове. Все её слёзы высохли, и недавние рыдания выплеснулись в ярость.

— Виктор Палыч, — Маринин голос звенел, — мы должны закончить! Это опасно!

Он, казалось, не слышал её. Глаза его блестели, на лице был звериный оскал. Виктор сделал резкий выпад в её сторону, пальцы сжались на её капюшоне.

— Мы не можем закончить сейчас! — прорычал он, — следующую дозу, Марина!

Она попыталась вырваться, но он потянул её на себя, и Марина потеряла равновесие.

Тихон одной рукой подхватил её, а другой крепко сжал запястье Зарипова:

— Мы закончили, Виктор Палыч! — сказал он, отбрасывая его руку. Зарипов сделал шаг назад. В лице его читалось отчаяние и ледяная решимость.

— Да что с вами такое, б…! — истерически взвизгнул он, швырнув в сторону Марины камеру, — Снимайте!

Марина инстинктивно поймала руками камеру, летящую ей прямо в лицо.

— Снимайте! — закричал не своим голосом Зарипов и неожиданно ловко подскочил к чемодану. Тихон попытался остановить его, но, не удержавшись на ногах, опустился рядом с Мариной.

Марина смотрела на Виктора как будто в кошмарном сне, не в силах пошевелиться. Сердце билось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. От кислого запаха рвоты и медикаментов её тошнило, а ладони кололо невидимыми иголками.

Путаясь в застёжках, Виктор сбросил с себя пуховик и нетерпеливо закатал рукав свитера. Трясущимися от возбуждения руками он выудил из чемодана жгут и, вцепившись зубами в один конец, затянул его на предплечье.

— Виктор Палыч! — позвала она, голос звучал слабо, издалека. Она крикнула громче: — Виктор Палыч!

Он не реагировал. Вытащил шприц, ещё одну ампулу.

— Не нужно, Виктор Павлович, — Тихон приподнялся и сделал движение в его сторону.

Зарипов дёрнулся, и крошечная капля застывшего янтаря выпала у него из руки и разбилась.

— Б…! Сука! Сука! — Как сумасшедший закричал Зарипов, суетливо переминаясь с ноги на ногу. Стекло хрустело под его подошвами.

— Марина, снима-ай! — снова крикнул Зарипов и опять кинулся к металлическому ящику.

— Там было всего две дозы, Виктор Палыч, — устало сказала Марина, — пожалуйста, успокойтесь!

— Успокойся сама! — сорвался на неё Виктор, — ты уволена нахер! Снимай!

Тихон встал и помог Марине подняться. Её знобило, и она инстинктивно прижалась к нему, чтобы хоть немного согреться. Чтобы было не так страшно.

— А это что!? — ликующе загоготал Зарипов, вынимая пузырёк с препаратом.

— Это не то… — предостерегающе выкрикнула Марина, — Виктор Палыч, не думайте даже!

— Вы думаете, что я не узнаю свой «Моветранс»? Свой собственный препарат, на который я положил всю жизнь? — истерика, казалось, полностью захватила Виктора, он отвинтил и отбросил крышку бутылочки и тут же вонзил в резиновую прокладку иглу шприца, — Этого должно хватить!

— Что вы делаете? Вы же себя убьёте! — услышала Марина голос Тихона. Они синхронно бросились к Виктору, но было поздно.

Он, как шкодливый подросток, хихикая, отбежал на несколько шагов и, нащупав набухшую вену, ловким движением ввёл иглу. Ещё мгновение — и полный столбик маслянистого препарата исчез, расползаясь по его кровеносной системе.

— О господи! — прошептала Марина, закрывая глаза руками, — что вы наделали? Там же было… я не знаю…

Марину затрясло, и Тихон обнял её, заслонив своим телом от Виктора. Прижавшись лицом к его распахнутому вороту, Марина механически начала считать: «Один… два… три…»

Она услышала пощёлкивание рации.

— Валерий Сергеевич! Приём! Алло! — кричал Зарипов, — Вы слышите?

Марине вдруг пришла странная и неуместная ассоциация. Интонации Зарипова напомнили ей голоса базарных скоморохов и рыночных зазывал из каких-то старинных фильмов.

«Пять… шесть…»

Тон Виктора сменился. Теперь голос звучал потерянно, обреченно:

— Никита! Никита, ты слышишь?

Рация молчала.

«Восемь…»

Снова шипение и пощёлкивания рации. Марина зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли белые круги.

— Виктор… лыч! — услышала она голос лаборанта Никиты, — слушаю вас…

— Никита, вы смотрите? Изобретатель сам демонстрирует своё изобретение… — Зарипов закашлялся, голос звучал сдавленно, — Валерий Сергеевич, слышите меня?

«Двенадцать… тринадцать…»

«Наверное, так выглядит ядерный взрыв», — вдруг подумала Марина. Широкая спина обнявшего её Тихона заслоняла Зарипова, но Марина увидела, как вспыхнул позади Тихона яркий свет. В ушах зазвенело, и волна ледяного ветра всколыхнула ей волосы. Тихон обернулся, и Марина посмотрела туда, где только что стоял, сжимая в руке рацию, Виктор.

Изобретатель растворился в воздухе. Распался на атомы. Одним словом, исчез.

— Его нет, — донеслось из рации, — Валерий Сергеевич уже уехал.

Марина оглядела пустой полигон. Поднимался ветер, становилось всё холоднее. Тихон, стоя в одной рубашке, поёжился:

— Значит, всё?

Марина потрясённо кивнула, всё ещё оглядываясь. Она не могла поверить, что всё закончилось вот так. Глаза её шарили по полигону, вглядывались в самые дальние освещённые его уголки, пытаясь увидеть хоть где-нибудь Виктора. Трудно было в это поверить, но она знала: он сейчас очень далеко.

Она выдохнула. Ноги едва держали её. Странное чувство облегчения и утраты расположилось внутри. Скорбь по потерянному, жалость к себе и успокоительная уверенность, что случилось то, что должно было случиться.

Поддерживая друг друга, они шли к домику.

— Ты знаешь, — вдруг сказала Марина, — а я ведь форматнула свой компьютер.

— Когда это ты успела? — хмыкнул Тихон.

— Такая вот я прыткая! — устало усмехнулась она.

Он крепче обнял её и прижал к себе. Марина почувствовала, как замерзшее тело оттаивает, улыбнулась:

— У тебя, кажется, температура.

— Простудился, наверное. Но ты же меня вылечишь?

— Не знаю… постараюсь!

— Уж постарайся! — она скорее услышала его улыбку. Вдруг Тихон замедлился, словно что-то забыл. Он повернулся назад, всматриваясь в то место вдалеке, где была отмечена нулевая точка.

— Я вот чего боюсь, — задумчиво сказал он, — если «Моветранс» действительно работает, то… не изменится ли снова наша история?

— Наша с тобой?

— Эта меня волнует прежде всего, но и всеобщая тоже…

— Не думаю, что тебе стоит волноваться, — сонно успокоила его Марина, — он вкачал в себя весь наш запас «Моветранса»…

— И что это значит?

Марина повернула его к себе, и посмотрела ему прямо в глаза. Лицо Тихона было так близко, что носы их соприкасались.

— Это значит, что Виктор Палыч отправился к неандертальцам! — важно сказала она, — уверена, он и там неплохо устроится, но на нашу с тобой историю, думаю, не повлияет.

— Ну, неандертальцы вообще-то… — начал было Тихон, но Марина коснулась пальцем его обветренных губ, и он замолчал.

— Ты можешь хотя бы какое-то время не думать о прошлом? — попросила она, и он ответил улыбкой:

— С тобой я, пожалуй, попробую думать о будущем!

Марина чмокнула его в горячие губы и, отстранившись, увлекла за собой в сторону домика-лаборатории.

— Давай попробуем, — засмеялась она, — Итак, Тихон, чем мы займёмся завтра?

— Это просто! Предлагаю для начала хорошенько выспаться!

«А всё-таки он телепат!», — засмеялась Марина. Впереди их ждала абсолютная неизвестность, но они шагали в неё наравне со всеми — ничего не знающие и полные надежд.

Эпилог

Заведующий лабораторией научно-производственной компании «Визкар» Тихон Егоров стоял посреди испытательного полигона.

Ледяной, но по-мартовски сырой ветер бешено бросался на него, трепал волосы и игрался полами халата.

«Уже пахнет весной!» — он потянул носом воздух и горько усмехнулся: весны он уже не увидит. По крайней мере, этой весны.

— Марина, ну что ты возишься? Время идёт! — его начальник Виктор Зарипов, поёживаясь от холода, отчитывал молодую лаборантку в красной стёганой куртке. Она вышла из служившего им полевой лабораторией одноэтажного здания и поспешно накинула капюшон.

Тихон закусил губу от досады на самого себя. Марина пришла к ним на работу почти три года назад, в 2012-м, и понравилась ему с первого взгляда. Между ними явно пробегали какие-то искры, но Тихон не позволял этому стать чем-то большим, чем дружеский флирт. Он был её начальником и наставником, не более того.

Да и что он мог бы ей дать? Где-то в глубине души постоянно кровоточила всепоглощающая дыра — скорбь по единственному, кто был ему по-настоящему дорог — дедушке…

— Терпение, Виктор Палыч! — услышал он звонкий голос лаборантки. Она шла к нему и улыбалась. В прожекторном свете её глаза блестели волшебным бирюзовым огнём. — Так, препараты взяли, всё готово! Идём на старт, Тихон Алексеич?

— Идём! — кивнул Тихон и тут же добавил: — Как тебя муж только отпустил!

Зря он её подколол. Лицо Марины скрылось под капюшоном, но он успел увидеть, что глаза её стали печальными. Пара мгновений — и он счёл бы, что ему показалось.

— Игорёк-то? — всё так же весело и нарочито небрежно бросила Марина, — стану я его слушать! Мы, — она коснулась ладонью живота, — хотим увидеть первыми, как наш храбрый начальник Тихон Алексеич совершит первую в истории телепортацию!

«Первую и последнюю», — мрачно подумал Тихон, и озноб пробежал по телу.

После смерти деда прошло без малого три года, но боль всё не утихала. А последние месяцы на Тихона повалились новые беды, в которых он винил только себя. Кто, если не он, виноват в том, что у него ничего не вышло с Мариной и теперь уже точно не выйдет? Только его собственная нерешительность, упрямство и глупость!

А «Моветранс»?

Именно он, Тихон Егоров, без пяти минут кандидат биологических наук, перенёс идею своего начальника Зарипова в область нейрофизиологии, синтезировал «Моветранс», провёл успешные испытания на живых организмах…

Если бы не Тихон, то Зарипов, наверное, так и сидел бы со своими трансомами, решая, как из офисного комода соорудить телепорт. А теперь у него есть лаборатория, деньги и, самое главное, — полная уверенность в том, что «Моветранс» найдёт своего покупателя и сделает Зарипова сверхбогатым и супервлиятельным! Тихон тоже пожинал бы плоды славы и признания.

И всё было бы круто, если бы не одно «но».

Четыре месяца назад, во время очередного просмотра записей испытаний препарата на крысах Тихон обнаружил странное.

Крысы прыгали назад во времени! На какие-то секунды, но Тихон сумел построить модель и вычислить, что в случае существенной дозы, которую теоретически сможет выдержать человек, испытуемый сможет прыгнуть и на год, и на десять назад.

Это было настоящим открытием с большой буквы, но Тихон ликовал недолго. Очень скоро он сообразил, насколько чудовищными могут быть последствия его применения. Не для него — для всего человечества. Он и сам встречал людей, которые за кружкой пива, а то и с думской трибуны гремели об исторической справедливости. С их языков легко слетали всевозможные, даже самые безумные «если бы да кабы».

Скажи он Виктору — тот бы тоже впечатлился, но в глазах его он бы увидел не страх, а — как в комиксах — денежные знаки... А этот их мутный спонсор, любезно предоставивший полигон? Вцепится своими острыми зубами в его открытие — только и жди беды…

— Холодно-то как, жуть! — проговорил Виктор, чтобы не идти в молчании. Никто не ответил. Они шли по полигону, ветер дул, казалось, со всех сторон сразу.

— Марин, рация работает? Проверили? — снова подал голос Виктор, не успевающий идти вровень с молодыми коллегами.

Вместо ответа девушка вытащила из кармана рацию и нажала на кнопку. Карман Виктора затрещал, и он, чертыхнувшись, вздрогнул.

— Работает! — засмеялась Марина.

Тихон посмотрел на неё, она весело подмигнула ему. Её будет не хватать.

Своё внезапное открытие Тихон оставил при себе, никому не сказал. Для Марины и Виктора сегодня был просто значительный день — испытание «Моветранса» на человеке. Для Тихона же — день, когда он похоронит их проект и своё открытие. Если не повезёт, то вместе с собой.

Может быть, был какой-то другой способ, но Тихон хотел завершить проект красиво, с эффектами и музыкой. После своего неожиданного открытия и построения модели он не раз упражнялся, высчитывая дозы «Моветранса», способные переместить человека в то или иное время.

— Помнишь, что делать? — спросил он Марину.

— Первой пробуем тестовую дозу, тысяча шестьсот микролитров, — она пальцами вынула из чемоданчика ампулу. В свете прожекторов казалось, что она нашла кусочек янтаря.

— Крысиная доза! — пошутил Тихон, — какое расчётное расстояние?

— Э-э… — Марина огляделась, словно ища глазами журнал наблюдений.

— Двадцать пять метров! — выпалил Виктор. Марина и Тихон с удивлением оглянулись на него, и он довольно улыбнулся, — Я тоже читал методику, коллеги!

— Верно! — похвалил Тихон, протягивая Марине руку с катетером, — Ну что, приступим?

«Двадцать четыре метра и совсем небольшой временной сдвиг. Да, так должно быть при правильной массовой доли активного вещества…» Тихон улыбнулся. Он приготовил маленький сюрприз: в ампуле был не раствор, там был «Моветранс» в чистом, неразбавленном виде.

И этой ампулы будет достаточно для эффектного исчезновения.

Интересно, сколько они будут его искать? Жаль, конечно, но это — лучший выход. «Исследователь растворился в воздухе», нет, лучше так: «Исследователь распался на атомы во время рискованного эксперимента».

Он вздрогнул: Марина дотронулась до его руки, проверяя катетер. Она взглянула на него, как бы спрашивая «всё в порядке?», и он спокойно кивнул: «не переживай!»

Да, он будет по ней скучать там, куда он отправится.

Себя он тоже не оставил без приятного сюрприза: вторая доза должна переместить его примерно в октябрь-ноябрь сорок второго года.

Что было здесь, в этих знакомых ему местах тогда? Оккупация? Освобождение Псковской области? Ему угрожала почти верная смерть, и — в его душевном смятении и страхе перед возможностью изменить историю — это было хорошим решением.

Если повезёт, то он увидит своего прадеда — героя войны, о котором столько всего говорил дед! Каким он был? Тихон с детства столько раз представлял эту встречу: деревенская улица, гогот соседских гусей, и они, как старые друзья, говорят о жизни, о войне, о будущем, которое один из них никогда не увидит…

Что ж, теперь эти фантазии смогут осуществиться. Главное было — чтобы «Моветранс» закрыли и больше к нему не возвращались. А ему, Тихону, терять больше нечего. Не сломать бы былого, и то хорошо!

Марина наполнила шприц текучим янтарём из ампулы. Тихон скинул наброшенную на плечи куртку, подхватывая её свободной рукой. В кармане завибрировал телефон, и он раздражённо достал его.

«Даша», — с экрана улыбалась светловолосая девушка в зелёном ветеринарном халате.

«Даша-Дашенька, — покачал головой Тихон, — где же ты была в ноябре, когда так была мне нужна?»

Они уже полгода не виделись и почти не общались. Тихон всё глубже уходил в свой проект и замыкался в себе, а Даша, сначала пытавшаяся как-то вытащить его и поддержать, в конце концов, махнула рукой и занялась своей деревенской практикой. Тихон снова ощутил себя виноватым. Уши его покраснели, как в детстве, в горле образовался ком. Для прощания с любимой сестрёнкой он просто не найдёт слов.

— Ну что, готов? — Марина защёлкнула замки чемодана и с нескрываемым волнением посмотрела на него.

Тихон выдохнул, сбросил звонок и, убрав телефон в карман куртки, осторожно положил её на землю:

— Готов!

Холодные пальцы Марины дотронулись до запястья. Было щекотно, и Тихон негромко засмеялся. Марина строго посмотрела на него:

— Потерпите, Тихон Алексеич!

Через мгновение шприц опустел. Тихон почувствовал, как волны жара и холода накатывают на него, охватывают каждую его молекулу.

Марина отбежала на безопасное расстояние и встала, нервно сжимая пальцами ручку серебристого ящика. Тихон смотрел на неё, смотрел, не отрываясь, словно сам мир вокруг него остановился и затаил дыхание.

А потом этот мир озарило яркое, как солнечный свет, ослепляющее пламя.

И он исчез.