Поместье для попаданки. Из барышни в барыню!

Глава 1

В лавке горели свечи, украшения лежали на своих местах, а я прибиралась: смахнула пыль с подоконников, поправила шторы, подумала, что нужно бы их постирать. Дела шли отлично, настолько, что порой становилось боязно, как бы чего не случилось.

Звякнул колокольчик.

— Мы уже закрыты, — сказала я, не повернувшись к дверям. — Заходите завтра.

— Барышня!

Я обернулась. На пороге мял шапку в руках Степан, бледный, с красными глазами. Всклокоченные волосы его торчали во все стороны.

— Барышня! — повторил он, подвывая, и сделал шаг ко мне.

— Степан, что случилось?

— Барышня, — выдохнул он и всхлипнул. — Беда! Барина нашего удар хватил.

Я нащупала стену — мне нужна была опора.

— Как — удар?

Он замахнулся и чуть не бросил шапку на пол, сдержался, и лицо его так скривилось, будто Степан вот-вот разрыдается:

— Вот так! Сидели они, ужинать изволили, потом как вскинулись, покраснели! Все к барину бросились, а они знай рот открывают, как рыба! Покраснели Николай Артемьевич, руками задергали, под стол свалилися и затихли…

Когда Степан договорил, то по его лицу текли слезы.

— В Дубки вам надо, барышня, — шмыгнул он, вытирая лицо шапкой.

К концу его рассказа в лавке уже были и Акулина, и Глаша. Дослушав конюха, они заохали, завыли, стали бить себя руками в грудь, бросились ко мне, потом — от меня.

— Вещи, — приказала я. — Я еду в Дубки.

Тарантас полетел по знакомой дороге, рассекая ночь. Усадьба была мрачна, темна, и от нее словно веяло стылым потусторонним холодом. Я выбралась из тарантаса, взбежала на крыльцо, постучала в дверь. Открыл сонный мальчишка, осветил меня.

— Идите за мной, барышня, — и он, понурившись, пошел в сторону гостиной, где еще совсем недавно проходили уютные вечера с милыми беседами.

Теперь посреди помещения стояли составленные в ряд табуреты, накрытые простыней или просто белой тканью, а на табуретах лежал осунувшийся, восковой Николай Артемьевич со скрещенными на груди руками…

Над ним стоял, сжимая в руках кожаный чемоданчик с ручками, седой мужчина с пышными усами, со стетоскопом на шее, в простом костюме-тройке.

— Здравствуйте, Ладисса Николаевна, — обратился он ко мне.

Я не ответила — подошла к мертвому.

— Он… Правда?.. — горло перехватило и задать вопрос целиком я не смогла.

— Кровоизлияние в мозг, как я могу судить, — с печалью ответил мужчина. — Когда я прибыл, что-либо делать уже было поздно. Николай Артемьевич не дышал, сердце не билось. Я лишь констатировал смерть, бумагу о том тоже составил, она у вашего приказчика. Мои соболезнования, Ладисса Николаевна. Раз вы прибыли, я пойду.

Он поклонился. Я повернулась к мальчишке со свечой в руках.

— Доктору заплатили? — он мотнул головой и чуть не подпалил волосы. — Догони и дай ему, — я достала из кармана какие-то монеты, отдала мальчишке, и он, стуча пятками, побежал за ушедшим. — Что же делать? И что дальше будет?

Я стояла посреди гостиной. Николай Артемьевич, конечно, не мог ответить. Сзади раздался шорох. Я обернулась и увидела Юлия. Он как-то неловко протиснулся в комнату, посмотрел на мертвого издалека и нахмурился. А потом меня обжег его взгляд, полный ненависти.

— Из-за тебя все, — процедил он, сжав руки в кулаки.

— Очнись! — я постучала себя костяшкой по лбу. — Как я могла вызвать удар?

Подбородок Юлия выехал вперед, ноздри раздулись. Из его рта сначала вырвалось какое-то подобие свиста, и только потом прозвучали слова:

— Ты матушку отдала Безымянным, вот его удар и хватил! Он любил ее!

— А ничего, что твоя матушка меня и его извести хотела? Ведь не против меня одной она черную волшбу творила! Постыдился бы такое говорить, — я сжала руки в кулаки. — Прекратим ссору при мертвом, Юлий. Вижу, ты вернулся в дом. Оставайся здесь. Я не собираюсь прогонять тебя.

Он вскинулся, как взбешенный конь.

— Что, в приживалы меня определишь?! Куском хлеба попрекать начнешь? Не буду я так жить и тебе кланяться не буду! Достаточно ты надо мной издевалась.

Ненависть изливалась на меня кипящей смолой, и я задыхалась в ней. И мне было стыдно, что мы ругались прямо рядом с покойным, который не заслуживал подобного безобразия.

— Тогда подожди хотя бы до похорон. Проводи отца в последний путь и уезжай, куда хочешь!

Я круто развернулась и ушла из гостиной, не желая больше ни минуты оставаться рядом с Юлием. Его ненависть была оправдана: Ладисса часто издевалась над ним, но все равно было обидно. Я ведь ничего не делала.

Я вышла в коридор и остановилась… А как быть дальше? Ведь надо похороны устроить? Пригласить кого-то на прощание? Не представляю, что делать…

— Барышня, вы поплачьте, выплесните горе, — ко мне подошел мужичок средних лет и роста, рыжий, в неопрятной куртке цвета сухой земли. — Я уж послал за плакальщицами, к утру прибудут. В храм я тоже человека послал. К гробовщику с утра Степан сходит. А я сам завтра за душеприказчиком барина съезжу, привезу его. Вам, барышня, надо соседям письма написать да друзьям ближайшим Николая Артемьевича, сообщить, что несчастье случилось.

Я слушала его и невольно кивала. В конце его речи даже имя вспомнила — Афанасий. Он заправлял всем в Дубках, выполнял поручения отца.

— Спасибо, Афанасий. К утру возьму себя в руки, и мы с тобой все обсудим, что касается похорон.

— Вот и хорошо, барышня.

В дом зашло горе, и дом не спал, ворочался и тяжело вздыхал. Нет-нет где-то да загорался свет. Я тоже провела ночь без сна. Я не питала глубокой привязанности к Николаю Артемьевичу, но все же мне казалось ужасно несправедливым то, как скоро настигла его смерть. Могли ли повлиять на это минувшие события? Все ведь случилось совсем недавно, а для него то, что Марфа оказалась ведьмой, стало ударом. Видимо, ударом непоправимым…

До рассвета я мерила шагами свою комнату, а потом кликнула Раду.

— Воды, чтобы умыться и напиться. Последнюю — похолоднее, взбодриться надо, — приказала я, и девушка убежала выполнять поручение.

После умывания стало легче, голова немного прояснилась. Я задумалась о будущем. Что теперь будет?

Я сходила в кабинет Николая Артемьевича. Там тяжело пахло табаком, стояло в подставке перо возле чернильницы, лежали недописанные письма — казалось, что Николай Артемьевич вышел на мгновение и вот-вот вернется. Кабанья голова смотрела на меня со стены с сочувствием, а золоченные переплеты книг поблескивали из шкафа, словно тоже плакали.

Я просмотрела все недописанное, нашла в ящике дубового стола конверты с письмами, определила самых частых отправителей и села за письма им. Не особо разбрасываясь словами, я прямо и честно писала о случившемся. Надписав имена получателей с адресами, я нашла во дворе мальчишку и отправила на почтовую станцию.

В доме стоял натуральный плач — плакальщицы, замотанные в черное, забились в угол гостиной и выполняли свою работу. Вскоре прибыли служитель Абиуса и гробовщик, и, выслушав их, я назначила дату похорон.

— Не хочу затягивать. Кто приедет после, у могилы попрощаются.

— Верно, барышня, — кивал служитель, худой и верткий. — Покойнику в земле лучше будет, чем на обозрении. Мир его праху, как говорится!

— Гроб для барина сделаю за три дня, барышня, — заметил суровый и молчаливый гробовщик. — Все чин чином будет.

Я дала каждому из них денег и отпустила.

Вой плакальщиц не утихал, терзал душу. Возможно, потому я и спешила с похоронами, что знала: не смогу выносить это неделями, не смогу терпеть, пока не прибудут все попрощаться к Николаю Артемьевичу.

Я не могла полностью разделить горе окружающих, а они ждали, что мое горе превзойдет их. Ведь я лишилась отца.

Но смерть Николая Артемьевича меня изумила, ошеломила, но не привела в состояние скорби, какая подобает дочери. Боюсь, что все вокруг сочтут меня излишне равнодушной…

Я ходила по дому, прикладывая платок к глазам, и не находила себе места. Усадьба не была мне ни домом, ни убежищем — одним из многих мест, где я могла бывать. Вспыхивавшие в голове детские воспоминания не отзывались мне так, как могли бы отозваться настоящей Ладиссе.

Пришлось играть горе напоказ и все время думать, не перебарщиваю ли я. В то время, когда вздыхала в платочек и стирала слезы, я думала трезво и ясно о том, что надо бы сделать и что будет дальше.

Первая оторопь от печальных известий прошла, и я смогла думать здраво. Похороны буду организованы, Николая Артемьевича по местным обычаям предадут земле, а дальше надо будет вступать в наследство. Как это проходит здесь? Надеюсь, душеприказчик и расскажет, и поможет.

К вечеру Афанасий вернулся и привез с собой мелкого, в куцем сюртуке мужчину с желтоватым лицом, орлиным носом и тонкими бледными губами. Волосы у него были выгоревшие, на макушке — лысина. А ростом он был с сидящую собаку, но, несмотря на это, держался с огромным достоинством.

— Нотариус Скворцов к вашим услугам, барышня, — поклонился он. — Выбран-с вашим отцом в качестве душеприказчика, а потому прибыл, дабы огласить его завещание и исполнить волю покойного.

Что я должна сказать? Пригласить его пройти? Куда? Не привыкла, не чувствовала я себя в этом доме хозяйкой. Но все распоряжаться всем должна именно я, от меня подобного ждали.

— Проходите. Пожалуй, лучше будет обсудить дела в кабинете.

Я поднялась на несколько ступенек лестницы и обернулась.

— Афанасий, найди Юлия. Полагаю, он тоже должен услышать.

— Верно-с, барышня, верно-с, — закивал Скворцов.

В кабинете случилась заминка. Я указала на место за столом, но Скворцов решительно отказался его занимать.

— На месте покойника моему брату сиживать негоже, примета плохая-с, — объяснил он с каменным лицом. — Позвольте-с, я у окошка встану, там и света хватит как раз, чтобы завещание прочесть…

Я кивнула, а сама отошла к книжному шкафу, прислонилась к нему. Потянулось ожидание. Душеприказчика оно не тяготило, в отличие от меня.

Юлий пришел через десять минут, что мы с нотариусом провели в неподвижном молчании. Он встал как можно дальше от меня, скрестил руки на груди. Выглядел Юлий уже спокойным, собранным. И злым. И, хоть пытался скрыть, явно чему-то радовался. Но чем?

Юлий не выдержал и первым нарушил тишину:

— А чего мы не знаем, зачем этот сбор? Отец нам все рассказал о своем завещании. И, полагаю, оно недействительно.

Я вздрогнула и внимательнее посмотрела на Юлия. Что знал он, чего не знала я?

— Господин Скворцов? — обратилась я к нотариусу.

— Давайте-с пойдем по порядку, как положено, — уклонился он ответа и раскрыл картонную папочку, которую все время прижимал к себе. — Начнем с того, что я зачитаю завещание, в котором указаны последние слова покойного.

Папочку он положил на подоконник, подхватил из нее два полупрозрачных листа с черными просвечивающими буквами, прокашлялся и принялся медленно читать.

Сначала шли слова отца — о том, что, раз это мы слышим, значит, преставился он. Он признавался в любви к нам и благодарил за то, что Абиус послал ему таких людей. Отметил он труд Афанасия и завещал ему двадцать целковых, потребовал поставить дворне полные чарки на поминки, чтоб напились они вдоволь, кому-то завещал по три целковых за добрую службу.

Закончив с этой частью, Скворцов прокашлялся и приступил к главному, тому, что мы с Юлием уже знали. А именно прочел он, что Дубки завещаются моему мужу, а Юлия и мать его я приму в качестве приживал.

И на этих словах я ощутила холодок. Господи! Да я ведь не замужем! Я напряженно вглядывалась в лицо Скворцова, который равнодушно дочитал завещание.

— Иной воли Николай Артемьевич не оставил, — закончил он. — Итак, Ладисса, Николаевна, вышли ли вы замуж?

— Н-нет, — с запинкой ответила я. — И что теперь?

Ответом стала недолгая тишина, а я поняла, что все плохо. Не только поняла — ощутила всей кожей, всеми фибрами души.

Скворцов вздохнул, сложил бумаги в папочку, завязал ее, медленно, обстоятельно.

— В таком случае завещание Николая Артемьевича не может быть полностью исполнено. Как душеприказчик, я выполню его распоряжения относительно Афанасия, дворни и прочую мелочь. А вот что касается Дубков и поместья в целом… Тут у нас трудность вышла.

Я прикусила губу. Верно, трудность вышла. Как же быть, если я не замужем?

— Они переходят мне? — дерзко спросил Юлий. — Ведь так должно быть. Я сын. Николай Артемьевич признал меня.

— Но именно я по крови дочь Николая Артемьевича! — возмутилась я.

— Так ты дочь. А дочери ничего не наследуют за отцами. Тебе вообще ничего своего иметь не положено, — грубо ответил Юлий.

— Как — ничего?! У меня дом есть, как минимум! — возмутилась я, а Юлий мерзко захихикал.

— Господин Скворцов, объясните неразумной. Вот уж удивила, Ладисса. Вроде и взрослая, а наивная, как дитя!

Он потешался надо мной, и я покраснела.

— Господин Скворцов, объясните слова моего брата, — потребовала я, повернувшись к нотариусу.

Тот поправил высокий воротник рубашки.

— Ваш брат прав, Ладисса Николаевна. По законам княжества Рийского женщины наследуют за мужчинами только в одном случае. Если женщина — вдова, а на имущество ее мужа не претендуют другие наследники, или родство слишком дальнее, или родственников нет. В любом другом случае имущество должен унаследовать мужчина. Потому Николай Артемьевич и завещал все вашему мужу.

Меня как молнией ударило. Я думала, брак — это прихоть старика, а оказалось… У меня не было слов. Мысли разбежались из головы, как тарканы от включенного света.

— А дом в городе? — смогла я собрать хоть один вопрос.

Ладно, поместье своим я и не считала, но дом с лавкой!.. Я никак не могла потерять его!

Нотариус поскреб щеку, нахмурился, а потом полез в свою папочку. Проверив какие-то бумаги, зачитал:

— Дом семнадцать по Травяной улице входит в опись имущества Николая Артемьевича Левецкого. Дом не мог принадлежать вам, Ладисса Николаевна. Женщина не может покупать имущество. Вернее, купить вы можете, но бумаги все равно оформляют на родственника-мужчину. Что-либо принадлежать может лишь полной сироте, у которой нет даже дальней родни. Или вдове при тех же условиях.

— А… Но…

Новостями я была совершенно раздавлена. То есть… То есть из-за невыполненного условия завещания я лишаюсь своего единственного дома?!

— И что же теперь? Все унаследует Юлий? — мой голос дрожал, и я закусила губу.

Больше смерти Николая Артемьевича меня задели ее внезапные последствия.

— Тут заковыка есть, барышня. Не так все просто. Согласно княжескому указу, поместье пожаловано было генералу Левецкому и кровным его потомкам.

— Вот! — обрадовалась я. — Я и есть такой потомок.

— Увы, не совсем, — вздохнул нотариус. — Кровным потомком в законодательстве называется родственник по крови мужского пола. Это оговорено и закреплено в своде законов, если необходимо, могу привести вам номер закона и пункт параграфа, сами посмотрите. Опережая ваш вопрос, одобрение того, чтобы все унаследовал ваш муж, Николай Артемьевич получил от князя.

Я сникла:

— И что же теперь? Кому достанется поместье?

— Я предполагал, что подобная ситуация возможна, а потому ранее провел поиск родственников на всякий случай. Увы, тех, кто мог бы по крови унаследовать поместье, нет. Брат Николая Артемьевича давно умер, а дети брата уже не могут претендовать на поместье, да и там девочки.

— Господин Скворцов! Скажите уже прямо, что и кому достанется! — не выдержал Юлий.

Его глаза блестели от нетерпения и злобы.

Нотариус вздохнул:

— А это князь рассудить должен. Земли пожалованы им, ему и решать их дальнейшую судьбу. Нам с вами предстоит отправиться в Рийск и узнать волю Игната Потаповича Ельского относительно этих земель и вашей дальнейшей судьбы. Он рассудит по своему разумению.

— Что? — поразилась я. — Разве законы тут бессильны?

— Закон-с как раз предписывает вернуть поместье в княжеское владение, барышня, — мягко заметил Скворцов, — ибо нет кровного потомка и даже родственника. Вот потому я и предлагаю поехать в Рийск и просить князя рассудить, что и кому достанется.

— Но он может забрать поместье обратно в свою собственность? — прищурившись, спросил Юлий.

— Может, — не стал юлить Скворцов.

Вот же… Внезапная напасть на мою голову!

— Я, как душеприказчик, отправлю письмо князю с сообщением о смерти Николая Артемьевича и добавлю описание возникших из-за завещания трудностей. Через три-четыре дня после похорон Николая Артемьевича мы с вами сможем отправиться в Рийск.

Сказав это на прощание, Скворцов ушел, а мы с Юлием остались в кабинете, подавленные и растерянные. Впервые мы испытывали одни и те же чувства: ни он, ни я не ожидали подобного развития событий.

Глава 2

Я немедленно после прочтения завещания отправилась в город и посетила книжную лавку, где купила три толстые книги, которые составляли тот самый свод законов Рийского княжества.

Как могла я подумать, что нашла свое место в этом мире, что все спокойно будет отныне и вовек? Я ведь элементарных вещей о мире не удосужилась узнать! Ох, если бы раньше озаботилась…

Если князь все заберет, то я останусь ни с чем? Без дома? Без лавки? И куда я пойду?! От страха сжало горло, а на глаза навернулись слезы. Я влетела в дом через черный ход — чтобы не распугать покупателей в лавке — и, игнорируя вопросы Акулины, закрылась в спальне.

Руки подрагивали, страницы недавно напечатанных книг отказывались разделяться, и некоторые приходилось разлеплять плоским ножом для бумаг, потому что иначе не выходило. Это злило и раздражало.

До самой ночи я листала книги, и с каждым новым прочитанным законом реальность давила на меня все сильнее и сильнее. Скворцов во всем был прав, не соврал ни единым словом. Женщина здесь — человек бесправный. Только вдовы и сироты могли на что-то претендовать, но и то при определенном стечении обстоятельств.

Одиноких женщин обязаны были принимать в свои дома родственники и заботиться о них. В некоторых случаях в деревнях или городах специальными попечительскими советами женщинам назначалась опека из числа людей, которым доверяли, и тогда уже опекуны получали имущество женщины в свое распоряжение.

И в чей дом меня отправят? И кем я там стану? Я захлопнула книгу и потерла глаза.

Родился у меня порыв срочно найти мужчину и выйти замуж, но его я подавила. Глупо, ведь этому случайному мужчине достанутся Дубки и все имущество Николая Артемьвича вместе со мной. К тому же, как я поняла из законов, условия из завещания должны быть выполнены до его оглашения, после уже поздно что-либо делать. А если и сделаю, это признают мошенничеством.

— Барышня, вы бы поели… — поскреблась в дверь Акулина. — Не стоит себя голодом морить, Николая Артемьевичу не понравилось бы такое.

Я выдохнула, переложила на подоконник книги, от тяжести которых онемели ноги.

— Ты права, Акулина, сейчас приду.

Ужинали в тишине, а мои мысли так и крутились вокруг проблем.

Перед сном я пыталась понять, откуда, почему во мне возникло столь гнетущее чувство тревоги? Почему я так сильно боюсь? Да, сейчас мое положение шаткое, да, придется поехать в Рийск… Но почему от этого страшно до дрожи?

Разве князь не мудрый человек, благосклонный к Левецким? Он не оставил нас на погибель от волшбы ведьмы, так почему я в панике? Разве не решит он спор в мою пользу?

Не думаю, что земли уважаемого им генерала он отдаст чужакам или заберет себе, оставив меня без дома. Возможно, князь поставит свое условие для владения поместьем, так я его выполню!

И все же… И все же страшно. До дрожи, до бессонницы.

Я легла, вцепилась в край одеяла, натянула его до самого носа. Меня била крупная дрожь, и она не прекращалась. Всю ночь я ворочалась, крутилась, сбрасывала и натягивала одеяло. Так и не смогла уснуть.

Утром я поехала обратно в Дубки — Степан, словно чувствовал, прибыл за мной на рассвете, хотя мы договаривались на более позднее время.

Дом оделся в траур — зеркала и окна завесили черным, а Николай Артемьевич уже лежал переодетым в гробу, который стоял на тех же табуретках. Плакальщицы по-прежнему надрывались, и их стоны и вой давили на уши.

Весть о смерти распространилась, и с округи потянулись люди, желавшие проститься. Я встречала всех, провожала в гостиную, выслушивала соболезнования и утешения, выслушивала разные истории о Николае Артемьевиче.

В день похорон пошел дождь, и дорога к кладбищу стала такой скользкой, что я боялась, как бы повозка с гробом не опрокинулась, а сама ехала и мокла в тарантасе вместе со служителем Абиуса. Следом за мной плелся Юлий на коне. Я отказалась от пышных похорон, от гостей — не хотела никого видеть, не хотела ни с кем говорить. И особенно не хотела выслушивать соболезнования, так как не испытывала подлинной дочерней скорби.

На кладбище нас встретили могильщики, молчаливые и страшные мужики, они же взяли гроб и понесли к подготовленной яме. Я на каблуках кое-как прошла по тропинке следом за мужчинами. Крышка на гробе подрагивала, накренялась влево-вправо, и могильщики порой ее придерживали, чтобы не упала.

В яму натекла вода. Гроб, как на пьедестал, поставили на выкопанную из ямы землю. Полагаю, не такие похороны должны быть у героя войны. Он заслужил солнце, сухую и мягкую землю…

— Попрощайтесь с Николаем Артемьевичем, — сказал служитель, и могильщики подняли крышку гроба.

— Что это?! — охнули могильщики.

Я, взглянув на покойника, закрыла рот руками от ужаса — иссушенное, в черных пятнах тело ничем не напоминало того, кого должны мы хоронить…

— Свят, свят… — зашептались мужики и стали коситься на меня с Юлием.

— Что случилось?! — вырвалось у меня. — Дома все было в порядке!

И только Юлий молчал, стоя рядом со мной. Он выглядел так, словно ничего неожиданного не случилось. Скорее, он выглядел так, будто ожидал увидеть подобное.

— Если это случилось на освященной кладбищенской земле, значит, Николая Артемьевича сгубила черная волшба, — хрипло заметил служитель и положил дрожащую руку на глаза покойнику, начал читать молитву.

Я застыла. Как черная волшба могла сгубить того, кого очистил служитель ордена Безымянных?! Я схватила Юлия за руку, сжала со всей доступной силой. Он замешан! Неужели он все-таки ведьмак?..

— Ты что-то знаешь! Говори немедленно!

Он сбросил мою руку, но молчать не стал, ответил так, чтобы услышала я одна:

— Жизни матери и его были связаны. Она приворожила отца так, что он должен был умереть вместе с ней. Я уверен, удар хватил его, когда казнили мою мать. В тот же момент, как полетела ее голова.

Я отшатнулась, а в горле встал ком.

— Но ведь… Очищение… — пролепетала я.

— Тот брат из ордена был глуп и слаб, — скривился Юлий. — Я говорил, что приворотную волшбу, соединившую жизни, не снять. Однако же он не поверил, посчитал, что очищения достаточно. Так что, Ладисса, ты сама сгубила отца. Своими же действиями. Ты, желая спасти собственную жизнь, привела его погибель в дом.

Юлий повернулся ко мне. Мокрые волосы упали ему на лоб, и из-под них сверкали злобой и ненавистью маленькие колючие глаза. И я все поняла. Зуб за зуб. Око за око. Отец за мать.

Я почувствовала, что задыхаюсь и слабею, но как-то устояла на ногах и задрожала. Нахлынуло чувство вины, ослепило.

Так посмотреть, и правда я виновата. Если бы не забрали Марфу, если бы ее не казнили…

Дождь усилился, ледяные капли застучали по голове как-то болезненно, но вместе с тем и отрезвляя.

Я зажмурилась до звездочек перед глазами. Какая чушь! Если бы Марфу не разоблачили, я бы погибла. И Николая Артемьевича она бы тоже извела.

Служитель Абиуса закончил читать молитву.

— Да упокойся ты с миром, — завершил он. — И да поможет Абиус душе твоей невиновной вырваться из рук Суибы в чертоги небесные.

Гроб заколотили и опустили в яму, где набежало еще больше воды. Какой ужасный конец славного генерала…

Я кусала губы, пока закапывали яму, пока воздвигали над ней сколоченный из дерева символ Абиуса на палке. Я раздала деньги могильщикам, добавила за молчание и попросила всех хранить в тайне случившееся.

— Не будем омрачать память о генерале Левецком.

Со мной все согласились.

Юлий на коне уехал первым с кладбища, а я со служителем Абиуса тащилась в тарантасе очень и очень долго. Дождь промочил нас насквозь, когда мы вернулись в Дубки.

— Барышня, заказывайте в храме службы по отцу, — посоветовал он мне на прощание. — Иначе душа вашего отца так и останется у Суибы, рядом с душой ведьмы.

— Хорошо.

Дома вечером была устроена поминальная трапеза с несколькими гостями из числа ближайших соседей. Увидела я и барина Раткова, отца Елени, и других людей. За столом вспоминали прошлое и сожалели о случившемся, утешали меня. На пустое место Юлия все косились, но никто не задавал лишних вопросов.

А через четыре дня после похорон я впервые поехала не в город и не в усадьбу. Я, Юлий и Скворцов поехали на вокзал, откуда уходил поезд в Рийск. Пришлось потесниться, чтобы уместиться втроем в тарантасе. Вещи наши ехали на телеге следом.

— Что ж, теперь все будет зависеть от князя, — сказал Скворцов, когда мы поднялись в прибывший к станции поезд.

Я расположилась в купе, купленном для меня одной, а мужчины ушли в соседнее. Проводник принес вещи, раскланялся и убежал, а платформа под серым небом дрогнула. Вокруг засвистело, застучало, и мы поехали.

Все заботы взял на себя господин Скворцов, и мне оставалось лишь следовать за ним, впрочем, как и Юлию. Смерть генерала Левецкого, видимо, была неожиданной и внезапной, и князь принял нас следующим утром после того, как мы прибыли в Рийск.

Рийск был больше моего города, улицы — шире, дома — богаче, но в целом это был такой же совершенно город… До которого мне не было дела. Я боялась за собственное будущее.

Княжеские белокаменные палаты находились в центре города, и окружал их высокий забор с воротами. На подъезде к ним нас встретила стража в длинных черных кафтанах с красным шитьем, расспросила, кто мы и зачем едем.

Отвечал за нас господин Скворцов.

— Далее экипажи не пускают. Вам придется идти пешком, — оповестил стражник, и мы выбрались из нанятой кареты, расплатились и вошли через ворота.

И куда идти? Кругом белокаменные здания с куполами-шатрами, соединенные переходами. И двери в зданиях находились высоко — ко всем вели десятки ступеней широких лестниц. Тожественно. Монументально. Подавляюще.

Мы шли, озирались и не понимали, где же нас ждут. И ждут ли? Или широкие арочные двери не откроются перед нами?

— Впервые я здесь, до того письменные запросы слал, а ко мне князь гонца посылал, — пробормотал Скворцов и беспомощно оглянулся. — Право, даже неловко, что и меня князь пригласил…

Мы встали между зданиями. Вокруг — ни души, даже дорогу не спросить. Да было бы подобное уместно? Я осмотрелась еще раз, пытаясь найти хоть какую-нибудь подсказку, Скворцов теребил папочку в руках, а Юлий зевал, словно его не волновало происходящее.

Наконец, двери в здании слева открылись, к нам вышел то ли слуга, то ли просто посланник, приветствовал и попросил следовать за ним в палаты. Мы вошли в одно из белых зданий, и сначала я подумала, что ослепла — столь темно было внутри.

Мы прошли темным коридором и вышли в торжественный зал с красными стенами, расписанными золотом. От двустворчатых округлых дверей шла ковровая дорожка прямо к пьедесталу с троном. Пустым. Пахло в зале чем-то непонятным, не то воском, не то деревом, не то властью. Посланник попросил нас сойти с дорожки и встать справа от нее.

— Ожидайте. Князь скоро придет, — сказал он и с поклоном закрыл двери с другой стороны.

И сколько нас заставят ждать? От красного с золотом в глазах зарябило, я опустила глаза.

Князь пришел быстрее, чем я ожидала. Он сам распахнул двери, ворвался в зал, окинул нас с Юлием взглядом, а потом, что-то вспомнив, принял степенный и серьезный вид, прошел к трону, сел на него.

Сегодня он выглядел еще более величественным, чем в прошлую нашу встречу. Тогда я опасалась его, а теперь и вовсе заробела. Видела я, что и Юлий, и Скворцов разделяли мои чувства. Мы стояли внизу, Игнат Потапович смотрел на нас сверху, не моргая, и молчал.

— Вы прибыли быстрее, чем я ожидал. Расскажите же мне, что случилось, — повелел он и посмотрел прямо на меня. — Слушаю.

Я сделала шажок вперед, повернулась к трону всем телом.

— К глубокой моей скорби, Николая Артемьевича хватил удар, и он недавно умер…

Князь поднял руку и на мгновение перевел взгляд на Юлия.

— Какого числа случился удар? В какое время? — и его громкий, властный голос эхом отразился от каменных стен.

Я ответила.

Князь сжал руки в кулаки и тяжело вздохнул. Вместе с его вздохом стало тяжело дышать и нам, как будто какая-то невидимая сила выкачала воздух из помещения. Или как будто князь втянул весь воздух в свои легкие.

— Так ты не врал, — бросил он Юлию.

Я прикусила щеку. Так князь… Князь знал, что подобное возможно?! Мир перевернулся. Зная о таком риске, он все-таки казнил Марфу? Не попробовал сделать что-то еще? Он просто решил, что Юлий врет ради спасения матери?!

Юлий молчал.

— Ужасно, что это случилось, — князь потер лицо. — Как я понял, с завещанием Николая возникли проблемы? — и теперь тяжелый взгляд достался Скворцову. — Ты душеприказчик Николая?

— Верно-с, верно-с, — начал тот кланяться. — Зачитать вам завещание Николая Артемьевича?

Князь махнул рукой. Скворцов зачитал то, что мы с Юлием уже слышали. Но слушал он словно вполуха. Игнат Потапович хмурился, дважды поправил без нужды монокль, а взгляд его стал каким-то стеклянным — он явно ушел в себя и думал о чем-то своем.

Дочитав, Скворцов замолчал. Ждали вердикта и мы с Юлием. В тишине князь очнулся от собственных дум, опустил голову, потом поднял ее и опалил нас взглядом.

— Вот оно что. Ладисса Николаевна не замужем, — протянул князь и провел рукой по воздуху, словно нити перебирал.

Я напряглась. Слишком уж манерно держался Игнат Потапович… Словно он и без того помнил и знал, в чем наша проблема. Так почему сразу не объявил свое решение? Я полагала, он из тех людей, которые ненавидят пустые разговоры.

— Да-с, — отвечал скромно Скворцов. — Оттого-с мы и здесь, чтобы уточнить вашу волю, князь, ведь именно вы пожаловали Дубки Николаю Артемьевичу с условием передачи кровному потомку.

— Не хочешь ли ты сказать, что я виноват? — князь едва заметно нахмурился, но этого хватило, чтобы мы вздрогнули.

— Ни в коем случае, князь! Я лишь уточняю детали, чтобы все было точно. Тем более вы лично заверили завещание Николая Артемьевича, по которому уточнили, что Дубки будут принадлежать кровным потомкам по линии Ладиссы Николаевны, а прежде того — ее мужу.

— Все вы такие, душеприказчики, дотошные до мелочей. И повторяете, и зудите все время об одном и том же, как будто вокруг люди все беспамятные, — поморщился князь. — Мне нужно подумать. Погуляйте пока.

И мы, поклонившись, вышли из зала.

— Ладисса, какое счастье, что я тебя нашла!

Я повернулась и увидела спешившую по коридору Елень. Она была роскошно одета — дорогое платье из шелка, красивая шляпка. Сверкали драгоценные украшения на шее и руках. А вот лицо было все то же, милое, молодое и полное эмоций.

— Какое горе! — подошла она ко мне и обняла. — Позволь мне поддержать тебя.

— Спасибо, Елень, — и я сжала ее плечи в ответ.

— Что вас сюда привело?

Я коротко и сухо объяснила проблему. Елень нахмурилась, подозвала стоявшего в коридоре слугу.

— Открой, — она указала на дверь рядом с нами, — и потом принеси все, что нужно.

Мы вошли в другое помещение, как мне показалось, соседнее с тем залом, где мы только что находились. Здесь было что-то вроде зала ожидания для важных гостей: вокруг большого стола расположились красивые мягкие кресла. Мы с Еленью сели, Юлий отошел к окошку, а Скворцов, прижавшись к стене, принялся шелестеть привезенными с собой бумагами.

Вскоре слуга на подносе принес нам чайничек, чашки, а следовавшая за ним девочка — печенье и пирожные.

— Беда, Ладисса, — вздохнула Елень, когда налила нам чай. Мужчины от напитка и угощений отказались. — Как же быть?

— Мы ждем решения князя…

Не успела я договорить, как к нам заглянул мужчина и сказал:

— Ладисса Николаевна, прошу вас за мной на разговор к князю. И вас, господин Скворцов.

Мы вернулись в зал и опять встали перед князем. Я нервничала, так как мне все казалось, будто лицо у него озадаченное и какое-то злое. Но разве может князь злиться на меня? Или он недоволен тем, что я замуж не вышла и создала проблемы?

— Итак, душеприказчику ведь известно все о семье того, чью волю он исполняет?

— Точно так-с, князь, — кивнул Скворцов.

— Согласно закону, об одиноких женщинах заботятся родственники. Есть ли те, кто мог бы взять на себя заботу о Ладиссе Николаевне?

Я с трудом удержалась, чтобы не закусить губу. Да что за вопросы?

— К сожалению, брат Николая Артемьевича давно скончался, но есть его дочери. Обе замужем. Это единственные родственницы Ладиссы Николаевны.

— А вы, Ладисса Николаевна, хотели бы остаться в Дубках?

— Разумеется, — ответила я растерянно.

Уточнять у князя, что это значит, было страшновато. Но… Остаться в Дубках? Не владеть поместьем?!

— Выйдите, — приказал князь, и мы вышли.

— Я здесь-с останусь, в коридоре, чтобы не мешать разговору, — проговорил Скворцов. — Не люблю слушать чужие личные беседы.

Я вернулась к Елени. Не успела ничего сказать, как тот же слуга позвал Юлия идти к князю.

— Елень, это ужасно! Кажется, Дубки мне не достанутся! — вырвалось у меня, и я прикусила костяшку пальца.

Мне не сиделось, я прошлась вдоль стены, застыла, развернулась, прошлась опять, развернулась, прошлась…

— Тихо, Ладисса, еще ничего не решено. Если надо, я поговорю с Лешей, и…

Елень подошла ко мне, погладила по плечу и спине.

— Ох, браслет за твои бусы зацепился, — пробормотала она.

На мне была простая нитка белого жемчуга и подходящие серьги. Елень, пытаясь что-то сделать, неловко дернула рукой, и нить порвалась. Жемчуг со стуком попадал на пол, покатился, а я наклонилась, чтобы его собрать. И что-то услышала.

— Ладисса, я…

Я жестом велела Елени замолчать и наклонилась еще ниже.

В углу у стены выпал кусочек камня, и в щель доносились разговоры. Да это же князь и Юлий!

Не думая ни о чем, я опустилась на колени и приникла ухом к дырке, чтобы хоть что-то услышать.

Глава 3

— Выходит, ты не пытался ложью спасти свою мать-ведьму, — раздался приглушенный голос князя.

— Лгать о подобном было слишком опасно, — твердо ответил Юлий.

— Знаешь, больше всего мне хочется забрать Дубки себе обратно. Что скажешь?

Я от таких слов чуть не прокусила губу. По спине прошел холодок. Да что же князь задумал? Что у него на уме?

Юлий ответил ровно, можно сказать, даже равнодушно:

— Если вы того желаете, не смею возразить.

Я удивилась и, судя по тишине, удивился и князь. Поразительно, что Юлий смог сдержать эмоции… Он держался так, будто недавно не желал получить Дубки в свою собственность.

И держался он слишком хорошо для того, чью мать убил князь. Я полагала, Юлий будет кипеть от ненависти, полагала, что мне придется сдерживать его… А вышло так, что саму себя бы удержать в руках.

— Где жить тогда будешь? — продолжал спрашивать князь. — Сбежишь туда, куда молва о тебе и твоей матери не дойдет?

Неужели ему есть какое-то дело до сына ведьмы?

— Найду, где устроиться. Вряд ли князя волнует судьба сына казненной ведьмы.

Юлий все-таки не удержался: сарказм, боль и горечь просочились в его слова, но как будто нарочно, как будто он намеренно позволил себе проявить эмоции. Такое чувство, будто спектакль слушаю.

Я сжала губы и постаралась прижаться еще плотнее к дырке, поскольку разговор стал тише. Где-то позади шуршала Елень и мешала. Пришлось оторваться повернуться к ней и попросить:

— Тише!

И я опять приникла ухом к дырке. За это время разговор изменился.

— Нет, конечно, не может быть и речи о том, чтобы я отдал имущество Николая женщине вопреки всем законам. Где это видано? — и от этих слов князя у меня бы мир ушел из-под ног, если бы я уже не стояла на четвереньках. — С другой стороны, нет кровных потомков Николая.

Дубки мне не отдадут… Значит, я стану бездомной? Или меня отправят к родственникам Николая Артемьевича?! Тем временем разговор продолжался.

— Скажи-ка мне, Юлий, любил ли тебя Николай?

— Мне то неизвестно. Но он обо мне заботился, как о родном сыне. Любой подтвердит. Ну, разве что кроме Ладиссы.

— Не ладите?

— Абсолютно.

Я растерялась. Ну и разговор! Юлий что, ополоумел так говорить с князем? Какие цели он преследовал, чего пытался добиться?

— Верно, любил тебя Николай, говорили мы с ним о тебе, когда завещание он мне привез… Любил, как мог бы лбить родного по крови сына, — далее тишина. — А скажи-ка мне, юноша, готовила ли мать тебя в слуги Суибы? Отвечай честно.

Я переставала что-либо понимать. На что князю знать подобное? Убедиться в надежности Юлия и его непричастности к черной волшбе? Так кто же в здравом уме в таком признается?!

Оказалось, Юлий.

— Не посмею лгать вам, князь. Готовила. В следующем году собиралась посвятить меня черному богу.

— Эхе!

И отчего-то мне показалось, что это было не удивленное восклицание, а… довольное?

— Мать твоя искусна была и сведуща, столько лет скрывалась… Значит, ты сведущ в темной волшбе?

— Против воли сведущ, — отвечал Юлий как-то напряженно.

Видимо, он сам не понимал, к чему такой интерес.

И тут грянул гром.

— Что я хочу предложить тебе, Юлий, — медленно начал князь. — Хоть и названный, но сын ты Николая, любимый и единственный. Хоть не кровный потомок, но я в силах поменять любое условие владения поместьем. Дубки тебе впору отдать, так будет справедливо.

Князь замолчал. А я чувствовала, как застыл в недоумении Юлий. Не дав опомниться ни ему, ни мне, князь продолжил:

— Но у меня условие есть. Стань слугой Суибы и принеси мне клятву верности. По этой клятве силу свою ты сможешь использовать лишь против тех, на кого я укажу. Есть такая клятва, и мне она известна. В общем, ты станешь слугой Суибы и моим слугой. А сестру свою приживалой возьмешь, как велят законы. Что скажешь?

Я чуть не задохнулась от такого поворота! И даже не знаю, что больше всего меня ошарашило.

— Согласен, — ответил глухо Юлий, а я почувствовала себя так, словно лежу в гробу, крышку которого заколачивают.

Я отползла от дырки в стене, перевернулась и села на пол, закрыла глаза. Больно. Страшно. Унизительно!

— Ладисса, что такое? Что ты услышала? — подруга засуетилась надо мной, принесла кружку со стола, и я глотнула горького чая. — Вставай скорее, нельзя, чтобы тебя так увидели. А жемчуг я слугам велю собрать, они все найдут и тебе принесут…

Под ее бормотание я пересела за стол. В голове было пусто. Что я подслушала? Что я узнала? Да можно ли жить спокойно с таким секретом?! Ох…

— Елень, здесь ничего не случилось. Мы с тобой говорили, и все. И бусы у меня не рвались!

Я бросилась обратно к стене и собрала весь жемчуг, какой увидела, сложила в сумочку, которая висела на поясе. Нельзя допустить, чтобы кто-то заподозрил, что я слышала разговор князя и Юлия! Боюсь, слишком тяжел узнанный мной секрет. Боюсь, головы лишусь, если сболтну кому-нибудь об их договоре.

— Хорошо, — озадаченно ответила подруга. — Что ты услышала?

Я покачала головой:

— Непонятные обрывки. Но, Елень, я ничего не слышала. Ты поняла?

— Хорошо. Поняла, — кивнула она. — Мы ничего не слышали. Я тут пыталась тебя поддержать и утешить в горе.

— Именно.

Опять появился слуга и проводил меня вместе со Скворцовым в зал. Надеюсь, я не была белее снега… Хотя, возможно, это спишут на волнение за собственную судьбу?

Опять мы втроем встали перед троном, и князь объявил:

— Дубки и все имущество Николая достаются Юлию Левецкому.

— А ты будешь моей приживалой, — оскалился Юлий, повернувшись ко мне.

Я ахнула и прижала руки ко рту.

— Смиренно принимаем вашу волю, князь, — поклонился Скворцов.

Я склонила голову.

— И не спешите уезжать. Скоро состоится свадьба Елены и Алексея, я приглашаю на нее вас, детей генерала Левецкого.

— С радостью придем, князь, — поклонился Юлий, а я не смогла ничего выдавить из себя, поклонилась молча.

Мы покинули зал.

— Как прекрасно все сложилось, — зло улыбнулся Юлий. — Теперь ты будешь приживалой. В моем доме.

И он пошел вперед, а я сжала руки в кулаки. Скворцов сделал вид, что он ослеп и оглох. Да и что мог сделать душеприказчик? Ровным счетом ничего.

В жутком молчании мы вернулись в дом, где сняли целый этаж с тремя комнатами и гостиной, разошлись по спальням. Я ходила от окна со ставенками до двери и не могла успокоиться. Я — приживала у Юлия? Судя по его отношению, жить с ним будет невозможно.

По законам княжества мне доступно всего одно действие — я могу выйти замуж и уехать жить к супругу. Всё.

Я схватилась за голову. Что же делать?!

Надо попробовать договориться с Юлием. Мне некуда бежать… В конце концов, мы с ним можем не видеться совершенно! Я буду жить в городе, продолжать торговлю, а ему… Ему могу, например, платить за аренду дома? Неужели Юлий не согласится на подобное? Лавка вполне сможет прокормить и меня, и всех моих жильцов. Ведь так?

Я остановилась и опустила голову. Юлий обижен из-за прошлых издевательств и из-за смерти Марфы. Мне с ним будет тяжело, но я должна попытаться обсудить все!

Я вышла в гостиную, где не горел свет, прошла мимо диванчика в коридорчик, где были две двери, постучалась в левую.

— Давай поговорим в гостиной, — предложила я Юлию спустя минуту ожидания. — Нам есть, что обсудить.

Я зажгла свечу в подсвечнике на столе, села в кресло у окна. Темно-синие обои напоминало море и этим успокаивали. Скрипнула дверь, ко мне вышел Юлий с самодовольной ухмылкой, сел на диван, раскинувшись.

— Ну, умоляй меня, Ладисса, — хмыкнул он, откинув голову, и по лицу его расползлась гаденькая ухмылочка. — Внимательно слушаю, что ты мне готова напеть.

Унижаться я не собиралась.

— Я не буду тебя умолять. У меня есть предложение. Мы можем вообще не видеться. Ты будешь жить в Дубках, а я — в городе. Я буду сама себя обеспечивать за счет лавки и, если нужно, платить тебе аренду за дом. Раз он твой.

— Ты верно заметила. Дом в городе тоже мой. И у меня все больше желания продать его. Зачем мне содержать такую махину? Он мне совершенно не нужен. А тебе, так и быть, отведу угол в усадьбе.

Я вспыхнула от злости и едва сдержалась от крика. Юлий же выглядел довольным и лениво повторил:

— Я же сказал, умоляй, Ладисса. Если ты думаешь выкупить дом у меня, то напрасно. По законам княжества не выйдет, ведь записать его могут только на меня, как на того, кто обязан о тебе заботиться. Ты же приживала.

Последнее он произнес почти торжественно, смакуя каждый звук в слове, смакуя то, как перевернулись наши судьбы и поменялись места.

Мы никогда не договоримся миром.

Я встала, с трудом подавляя гнев — он рождался во мне сам собой, в ответ на поведение и слова Юлия.

— Я не буду тебя ни о чем просить, — развернулась, чтобы уйти к себе.

— В таком случае прощайся и с домом, и с лавкой, — донесся мне в спину голос Юлия.

Я вернулась в спальню, закрыла дверь и от души пнула кровать, чуть не завыла от боли. Неужели мне правда придется умолять его? Нет, это путь в никуда. Он ведь будет издеваться надо мной… А потом возьмет и откажет в моей просьбе! Значит, надо отыскать другой способ.

Однако в голову ничего не приходило. Совсем ничего. Проклятые законы! Почему здесь они так жестоки?! Я ворочалась на кровати до рассвета, а потом ненадолго забылась сном.

Проснулась я от стука в дверь.

— Ладисса Николаевна, к вам гости. Барышня Раткова и княжич, — мягким голосом сообщил Скворцов.

Я подпрыгнула на кровати. Друзья!

— Передайте, что я сейчас выйду к ним! — крикнула я и тут же стала обувать туфли на босые ноги.

С собой в поездку я взяла теплый домашний халат. Я надела его поверх сорочки, крепко завязала пояс, заплела волосы в небрежную косу и выбежала в гостиную. Увидев меня, Елень встала, раскинула руки, и мы обнялись.

— Ладисса, как мне жаль… — выдохнула она.

В стороне хлопнула дверь, и я отпустила подругу.

— Давайте поговорим в моей комнате, — попросила я и проводила гостей в спальню.

Спешно прикрыв постель покрывалом, я отошла к окну. Хоть мы и видели друг друга по утрам, все же было немного неловко. Гости пришли ко мне при полном параде: на Елени было красивое лиловое платье с вышивкой, а на княжиче — бордовый сюртук с жилетом, богато украшенные вышивкой и камнями.

Сидеть здесь было негде, и гости остались у двери, а я еще плотнее запахнула халат и удержалась от того, чтобы поправить волосы. Наверное, стоило все-таки одеться, а потом уже выходить… Я посмотрела на них, они посмотрели на меня — знак вопроса повис в воздухе, и я знала, о чем они хотят спросить.

— Все достается Юлию, а я буду приживалой. И все потому, что я не вышла замуж! — вырвалось у меня от обиды. — Но кто же знал, кто же знал, что все обернется именно так.

Я рассказала, как и почему умер Николай Артемьевич.

— Ладисса, — Елень вновь подошла и обняла меня.

Алексей Игнатьевич остался стоять неподвижно, только кулаки сжал.

— Это правда несправедливо. Я не понимаю, почему отец решил именно так, — заметил он. — Сколько ни думаю, не понимаю. Какой смысл отдавать Дубки Юлию, сыну ведьмы?!

После нашего расставания княжич выглядел слегка бледным и как будто утомленным. Однако рассказывать причину решения князя я не стану. Надо будет — сам узнает. А если князь сыну не скажет, то мне тем более нужно молчать.

— В голове не укладывается. Ладисса, я непременно поговорю с князем о твоем наследстве. Это ужасающая несправедливость. Николаю Артемьевичу покоя не будет от подобного.

Я была согласна с княжичем, но развивать мысль не стала. Все во мне говорило: о сделке князя и Юлия надо молчать. Мне хотелось жаловаться на несправедливость этого мира, на жестокость судьбы, и это я себе позволила:

— У меня голова кругом, совершенно не знаю, что делать. Я не смогу жить с Юлием! Он вынуждает меня пресмыкаться, умолять… Так пойдет, и на колени заставит перед ним встать!

Все, начиная со смерти Николая Артемьевича и заканчивая решением князя, случилось так внезапно, что во мне что-то надломилось.

— Я бы пригласила тебя погостить к нам, но, к сожалению, мы с Лешей живем в палатах князя, а свой дом у нас будет лишь после свадьбы, — вздохнула Елень и погладила меня по плечу.

Она подошла к Алексею Игнатьевичу, повернулась ко мне, сделала несколько шагов, а потом ее лицо осветилось.

— Придумала! Я поговорю с папой! Приезжай к нему погостить. Поживешь у него.

— Но как? На каких правах? — растерялась я. — Твой папа примет меня на месяц, может, на два, а дальше? Я ведь буду совершенно без средств…

Елень сникла.

— Хорошо, но я все равно поговорю с ним. Он завтра приедет в Рийск, конечно, если по дороге ничего не случилось. Ладисса, если будет совсем невыносимо дома, все-таки приезжай к нему в гости. Пусть предлогом будут разговоры обо мне. Уверена, он будет скучать и с радостью примет собеседника, позволит пожить у себя. Мы же не чужие! А тебе хоть на какое-то время спасение и отдушина.

— Спасибо, Елень.

— А теперь давайте отвлечемся! Я слышала, князь пригласил тебя на нашу с Лешей свадьбу?

— Да, верно. Пригласил и меня, и Юлия.

Княжич поморщился, как и я, а Елень расцвела в улыбке.

— Тогда тебе нужно платье! Уж выглядеть ты обязана приличнее этого наглеца! Собирайся, мы идем по магазинам. Я покажу тебе лучшие места в Рийске, и ты увидишь, какой это прекрасный город.

— Боюсь, я не располагаю средствами…

— Я заплачу! — отмахнулась Елень. — Собирайся, жду тебя в гостиной.

И она подтолкнула княжича к выходу. Невероятно молчаливого и хмурого княжича. Уходя, он обернулся, и его долгий взгляд я не смогла понять. Когда я собралась и вышла в гостиную, Алексея Игнатьевича там уже не было.

— Леша поехал по делам. Знаешь, мне кажется, он непременно поговорит с князем… Ты подожди, может, у него что и получится. Ведь правда, жуткая несправедливость — приживалой тебя сделать!

— Что ж, посмотрим, — вздохнула я, не питая совершенно никаких надежд. — Куда ты хочешь меня отвести?

— О!..

Елень и правда показала мне лучшие лавки Рийска, его площади, его парк — она была в восторге от города.

— Ах, так прекрасно, я до сих пор не могу в это поверить, — щебетала она, порхая от восторга. — Моя мечта сбылась! Я в Рийске, у меня будет прекрасный муж и дом! Ох, Ладисса, я каждый день боюсь, что это сон, что вот-вот проснусь и вновь окажусь у папы в поместье, в нашем захолустье…

Я следовала за ней и соглашалась. И чувствовала, как незримо между нами протянулась пропасть. Девушка, что готовилась стать княжной и блистать в обществе, шла рядом с той, которая потеряла совершенно все. Я не завидовала Елени, но и радоваться от чистого сердца не могла.

В лавке портного мне подобрали подобающее платье, и мужчина обещал, что швеи из уважения к будущей княжне подгонят его под меня всего за пару дней. Взял он за это, правда, приличные деньги. Видимо, тоже из уважения.

Я посмотрела на чудесное бледно-розовое платье с кружевом, лежавшее на прилавке сколотым в нужных местах. Оно было сшито по сезону — из шерсти, но настолько тонкой, что ткань выглядела легкой. К плотному лифу по фигуре была пришита пышная юбка. Рукава — по последнему слову моды объемные сверху, узкие у запястья. Красивое платье. Но такое неуместное при моем настроении… Однако же я улыбнулась и поблагодарила Елень.

Мы провели с Еленью весь день, и домой я вернулась только к ночи, поднялась на третий этаж. Удивительно, но дверь не пришлось открывать ключом. Ее забыли закрыть? Или что-то случилось?

Я вошла с лестницы в коридорчик и увидела, что в гостиной горит слабый свет. Могли ли это быть гости? Но почему тогда так тихо?

В гостиной на диване, опираясь на трость, сидя дремал Василий Дмитриевич Стахов. Услышав шаги, он по-стариковски встрепенулся, поморгал, подернул плечами, а потом, наконец, увидел меня.

— Ладисса, вот и ты. С таким трудом нашел этот дом… Рад видеть тебя.

Я знала, что друг Николая Артемьевича уехал в Рийск, так что не была удивлена визиту. Видимо, он узнал о смерти и решил выразить мне и Юлию соболезнования? Но почему в такой поздний час?

— Здравствуйте, Василий Дмитриевич. Не знаю, уместно ли говорить о радости от встречи, когда обстоятельства встречи печальны.

— Ты права, — вздохнул он, достал из кармана сюртука платок и протер лицо. — Скорблю вместе с тобой. Ужасная вышла история. И еще ужаснее, что решил князь. Тебя, законную дочь, — и в приживалы! Мне больно от этого.

Я поджала губы. Что, неужели уже слухи пошли? А вроде бы все за закрытыми дверями происходило…

— Такова воля князя, — вздохнула я, — и не нам спорить с ним.

— Конечно, ты права… Но все же у меня есть к тебе предложение, Ладисса. Я надеюсь, ты примешь его. Примешь ради собственного будущего. Давай поговорим там, где нас не услышат.

И тут я заметила, что у Василия Дмитриевича проницательный взгляд, а глаза — светло-голубые, что вместе создавало какое-то ощущение всеведения с его стороны.

— Идите за мной, — позвала я.

И мы перешли в спальню.

Глава 4

Когда мы вошли, повисшая в воздухе тишина казалась неловкой. Да, так себе место для встреч и переговоров, но какое есть. Лучше здесь, чем там, где мог все подслушать Юлий.

— Обстановка здесь совсем простая, поэтому, прошу, присаживайтесь на кровать, — сказала я, чтобы прервать молчание, а сама подошла к столу и зажгла свечу.

Неровное пламя тускло осветило комнатку, наклонилось вбок — от окна сквозило. За моей спиной прозвучали шаги гостя, потом скрипнула кровать. Я повернулась к нему лицом.

— Слушаю вас.

И опять этот проницательный, словно всеведающий взгляд. Как я раньше не заметила его?

Василий Дмитриевич смотрел прямо, но молчал больше минуты. Он молчал и смотрел на меня, не моргал, не отводил взгляда, словно хотел в чем-то убедиться, что-то отыскать во мне или моем облике.

В ответ я молчала, не намереваясь торопить мужчину. Но вместе с этим становилось все тревожнее и тревожнее. Какое у него предложение? Тогда, когда ожидание стало уже невыносимым, гость наконец-то очнулся, громко вздохнул и произнес:

— Выходи за меня замуж, Ладисса.

Я замерла.

— Что?

Подобного я не ожидала и даже не поверила в то, что услышала. Василий Дмитриевич еще раз тяжело вздохнул и заговорил низким грудным голосом, с каким-то сожалением и в то же время просяще:

— Я стар, Ладисса, мне недолго осталось, да и я жить не то чтобы хочу после того, как не стало сына. Не дает покоя мне лишь то, что некому унаследовать мое поместье. Один я, как и ты, на всем свете.

Василий Дмитриевич сокрушенно замолчал, опустив голову. Потом он опять вздохнул, повернул трость в руках и продолжил:

— Поэтому, Ладисса, предлагаю тебе выйти за меня замуж. Мне не нужна любовь, а нужна компания, собеседник, который скрасит последние дни. После моей кончины ты станешь богатой вдовой и сможешь повторно выйти замуж. А до того я буду помогать тебе, научу вести дела, объясню, что и как устроено в поместье. В конце концов, как друг Николая я не могу позволить тебе перебиваться с хлеба на воду в доме Юлия! В доме, который должен быть твоим!

В конце он повысил голос, вытянулся, а потом сгорбился, приложил руку к сердцу, сдавил ткань в кулаке и сморщился, как от резкой боли. Я не знала, бежать мне за водой или искать аптеку, работающую в такой поздний час… Но лекарства и помощь не понадобились, лицо Василия Дмитриевича разгладилось, он успокоился самостоятельно и продолжил:

— Ты дочь Николая, моего единственного и дорогого друга, которого я безмерно уважал. Из уважения к нему, ради его спокойствия на том свете, я должен о тебе позаботиться. Хоть я тебе не отец, но пойми меня. В мои годы все, кто младше, словно дети. А чужих детей не бывает. И если я могу помочь, то считаю себя обязанным исполнить это.

— Василий Дмитриевич… — вырвался у меня шепот. — Я… Я даже не знаю, что сказать, не знаю, как благодарить вас…

Я совершенно растерялась от подобной речи.

— Ты согласна?

— Да… Согласна.

— Вот и хорошо, вот и замечательно. Завтра днем я заеду за тобой, надо будет известить князя о нашем решении. Если бы мы были не здесь, смогли бы ограничиться письмом, однако же в Рийске придется нанести визит. Отдыхай, Ладисса, и больше не беспокойся о будущем. Поверь мне, князь не посмеет возразить и даст добро на наш брак.

Василий Дмитриевич тяжело поднялся и ушел, только дверь скрипнула. Я закусила губу, выскользнула в гостиную и увидела, как Юлий закрыл дверь, ведущую в наши комнаты с лестницы.

— О чем вы говорили? — спросил он, и его глаза злобно сверкнули.

— Тебя не касается, — глухо ответила я и вернулась в спальню, опустилась без сил на кровать.

Верила ли я, что Василию Дмитриевичу нужна только компания? Не до конца. Но его последние слова о Николае Артемьевиче внушали надежду, что все в самом деле будет так. Да и был ли у меня выбор? В доме Юлия я гарантированно буду жить плохо, а вот в доме Василия Дмитриевича меня ждала неизвестность. И неизвестность могла обернуться чем-то хорошим.

И все равно я всю ночь проворочалась. Кровать казалась жесткой, перина — комковатой, подушка — раскаленной. Я встала с рассветом, спустилась на первый этаж, на кухню, где кухарка уже готовила завтрак, перекусила молоком и хлебом.

— Барышня, что ж вы меня позорите? Погодите, еще чуть-чуть, и завтрак будет… — ворчала пухлая женщина, нарезавшая овощи.

— У меня нет аппетита, — покачала головой. — Этого достаточно, на меня можешь не накрывать.

— Да что же вы, барышня! Знайте, еда вас тут будет ждать, под полотенчиком! Приходите, если проголодаетесь…

На кухне было душно. Шныряли мальчишки, носившие воду и выбрасывавшие помои. Мелькали ножи, что-то кипело и булькало в котлах — обыденная, приятная суета, но сейчас она мне была противна. Я вернулась к себе в спальню и неподвижно просидела там несколько часов, пока за мной не приехал Василий Дмитриевич.

Князь принял нас в том же зале, где я была до этого. Он сидел на троне и смотрел на нас свысока. Василий Дмитриевич склонился перед правителем, и я тоже.

— Прошу дозволения твоего, князь, на брак с Ладиссой Николаевной.

Я чуть приподнялась, бросила взгляд на трон. Князь нахмурился, насупился, постучал пальцами по подлокотнику.

— Ладисса, тебя устроит такой брак?

— Да, князь, — быстро ответила я.

Повисшее молчание показалось тревожным, однако Василий Дмитриевич буквально излучал спокойствие и уверенность. Значит, и мне пока не стоит волноваться.

— Злодеем меня выставить решили? — с какой-то угрозой в голосе вопросил Игнат Потапович. — Молва пойдет, князь не нашел лучшей пары для дочери покойного генерала, чем старик! Прости, Василий, но ты и сам осведомлен о своем возрасте и возрасте Ладиссы.

Василий Дмитриевич не дрогнул и мгновенно ответил:

— Досужим сплетням верят только пустые люди, князь, а остальные увидят твою мудрость. Я стар, а поместье мое велико, богато и пустует без наследника. Умные люди сразу поймут, что так ты решил наградить дочь покойного генерала и устроить ее будущее лучшим образом, князь. Когда я умру, все достанется ей, моей вдове. Хоть ты, князь, по закону не сумел передать Ладиссе Николаевне Дубки, передашь ей поместье еще лучше. Этим ты уважишь память слишком рано оставившего нас великого генерала Левецкого.

— Хитрый ты и опытный лис, Василий, — князь довольно улыбнулся. — Что ж, дозволяю этот брак, у меня нет причин для отказа. И устроим мы все таким образом. Вы женитесь в тот же день, что и мой сын. Сначала в храме сочетают браком его, а потом — вас. Пир в палатах будет общий, в честь обеих ваших пар. Все заботы я беру на себя.

— Благодарим, князь, за твою величайшую милость, — склонился Василий Дмитриевич.

— Благодарим… — эхом вторила я.

Мы покинули палаты княжеские, сели в карету, и там Василий Дмитриевич выдохнул и разом как будто сдулся. Он достал платок, протер лоб, потом сидел с закрытыми глазами несколько минут и дышал.

— Как же тяжело делать вид, что все нормально, — признался он, когда мы уехали так далеко, что палат стало не видно. — А еще свадьба и пир… Князь решил показать, как он о тебе заботится. Воистину правду говорят, что бояться надо и гнева, и любви сильных!

Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь... Кажется, так было у Грибоедова? Цитировать его здесь было бы неосмотрительно, а что еще сказать, я не знала. Василий Дмитриевич привез меня домой, и я прошла мимо гостиной, где скучал Скворцов.

— Ладисса Николаевна! — поднялся он мне навстречу. — Я с новостями.

— Я тоже, — я остановилась в дверях спальни. — Я выхожу замуж за Василия Дмитриевича Стахова, а потому не нуждаюсь в месте приживалы в доме Юлия. Прошу вас учесть это.

Скворцов замер, лицо у него вытянулось, а потом он расплылся в улыбке:

— Как хорошо выходит! Замечательно! Желаю вам счастливой семейной жизни… Это лучше того, о чем я хотел с вами поговорить и что теперь и упоминать не стоит.

Он собирался добавить что-то еще, но я просто ушла в спальню и закрылась. Мои руки дрожали, и я сцепила их в замок. Что ж, отступать поздно. Теперь — будь, что будет.

Вечером следующего дня какой-то мальчишка принес письмо.

Я сломала восковую печать, развернула лист и прочитала:

«Ладисса, я хотела лично посетить тебя, но перед свадьбой столько дел, что у меня нет и свободного мгновения… Хотела бы я так сказать, но, увы, меня просто не выпускают из палат. У княжеской семьи столько обычаев, не всегда понятных, что я диву даюсь. И вынуждена следовать правилам их семьи.

Но да не об этом речь. Я узнала, что ты выходишь замуж за Стахова. Как, почему, Ладисса? Уверена ли ты, что нужно так поступать? Предложение жить у моего папы все еще в силе, в поместье Ратковых тебя ждут, все уж обговорено, так и знай…

Я в растерянности. Какой из Стахова муж? Все же он раза в три старше тебя!

Не брак, а тюрьма какая-то выходит. Какая жизнь у тебя, молодой, при старике будет? Я переживаю. Или, может быть, тебя вынудили согласиться? Тогда скажи мне немедленно! Мы с Лешей постараемся помочь. Да хоть побег организуем! Деньгами мы тебя сможем выручить, ведь не бедствуем. Ответь мне как можно скорее! Елень».

Я вздохнула и написала короткий ответ:

«Василий Дмитриевич обещал позаботиться обо мне, к тому же в его дом я войду женой, хозяйкой, а не приживалой. Не переживай обо мне, Елень. Я согласилась по собственной воле и считаю, что так будет лучше всего».

Я отдала записку ожидавшему внизу мальчишке, и он убежал.

Времени до свадьбы было так мало, что и речи не шло о новом платье, каких-то украшениях и вообще подготовке. Моим свадебным платьем стало то платье, которое мы выбрали с Еленью. Его принесли мне домой.

— Что это? — спросила я и указала на белые кружева, которые покрыли бледно-розовую ткань.

— Сделали по указанию будущей княжны, — склонился передо мной портной, — чтобы платье стало похоже на свадебное. Все мои швеи не спали ночи, иголок не выпускали…

Я подняла руку, призывая его замолчать.

— Ясно.

Портной убрался, а я прижала к себе наряд. Покрытое кружевами платье и в самом деле стало больше похоже на свадебное, хоть и выглядело немного нелепо.

Дома стало легче находиться — я не видела Юлия, он все время где-то пропадал, полагаю, в палатах князя. Встретились мы с ним впервые накануне свадьбы. Сначала пришел посыльный от князя с письмом, в котором говорилось о будущем дне, потом явился Юлий.

— Интересно, чем ты разжалобила старика, что он сделал тебе предложение? — хмыкнул Юлий и скрылся у себя.

Ответ его определенно не интересовал…

Я прочитала письмо, запомнила, что и в каком часу будет, и положила бумагу на стол.

Утром мне пришлось просить помощи у девочки-уборщицы — сама бы я ни в жизнь не затянула корсет, как нужно. Она тоже пыхтела, у нее не получилось сделать все с первого раза, но вместе мы справились. Она же помогла мне с прической — сделала простой узел, выпустила несколько прядей, чтобы обрамляли лицо.

А потом за мной приехал Василий Дмитриевич.

— Сожалею, что тебе приходится выходить замуж вот так, — сказал он.

Сам он тоже был довольно просто одет — черный сюртук, черные брюки, белые жилет и сорочка, все без украшений, без узоров. Платок на шее отсутствовал — видимо, чтобы не мешать и без того затрудненному дыханию у мужчины.

— Я не сожалею, Василий Дмитриевич, — ответила я и прикусила язык.

Не стоит говорить, что я вовсе не собиралась выходить замуж и не мечтала о белом платье и пышной церемонии.

Мы сели в карету и поехали.

— Мы едем в главный храм Рийска, Ладисса. Утешит тебя это или нет, но в нем обычно сочетают браком только представителей княжеской семьи. Нам оказана великая почесть, так и знай, — хмыкнул Василий Дмитриевич и сам себя осек. — Впрочем, не стоит о том говорить.

Когда я увидела за окошком огромный храм с куполом-шатром, то вспомнила. Мне ведь советовали посетить его…

На площади вокруг храма собралась толпа, огромные белоснежные двери отворились, и оттуда вышли Елень и княжич. Они улыбались, махали руками, а им под ноги бросали пшено, а вверх — лепестки цветов. Мы стояли немного в стороне от толпы, провожавшей пару, но все же и Елень, и княжич увидели нас.

У Елени жалобно изогнулись брови, и она как будто взглядом извинялась за то, что не могла проявить участия. А вот взгляд княжича я не смогла понять. Он словно тоже сожалел. Но о чем?

Я отвернулась. Толпа разделила нас, проводила княжича и новую княжну к роскошной карете, и они уехали. Площадь опустела и смолкла.

Вновь открылись двери храма, и служитель в белом с поклоном пригласил нас войти. Меня и Василия Дмитриевича поставили перед статуей Абиуса, роскошной, украшенной золотом. Роскошен был и весь храм с его настенными росписями, непонятными мне, с отделкой золотом и серебром.

Служитель нараспев начал службу, потом запахло чем-то вроде ладана — крепкий, густой запах сковывал и как будто лишал воли, заставлял смириться.

Запел спрятанный где-то хор, пронзительно-звонко, так что на глаза навернулись слезы. Служитель обошел нас, потом пришлось нам обойти вокруг статуи Абиуса. Когда пение смолкло, мы поклялись быть верными и беречь друг друга до самой смерти.

— Перед лицом бога нашего Абиуса, объявляю вас мужем и женой.

Мальчишка в белом вынес нам на подносе простые золотые кольца, и мы обменялись ими.

На этом служба закончилась, служители как будто исчезли. Остались мы и статуя бога. Василий Дмитриевич тяжело дышал — долго стоять ему было трудно, и я предложила вдобавок к трости опереться на мою руку.

— Что ж, в нашей семье опорой явно будешь ты, — криво улыбнулся он и принял помощь.

— Но тем, кто спас меня от ужасной жизни, всегда будете вы, — ответила я спокойно.

Роль опоры, кого-то, кто должен отвечать за благополучие всей семьи, меня не страшила и не пугала. Есть ли еще что-то, более привычное мне? Впрочем, здесь надо заботиться всего лишь об одном мужчине, в отличие от прошлой жизни и от жизни в доме с лавкой. Я прогнала тень воспоминаний, смутных, непонятных.

На выходе из храма нас никто не встречал — только подошла какая-то женщина в тряпье и попросила подать. Василий Дмитриевич отдал ей целковый.

— Благодарю, благодарю, барин! Счастья тебе и твоей супруге! — раскланялась она и ушла.

Мы сели в наемную карету и поехали в палаты к князю. Мне не хотелось пира, не хотелось заздравных кубков в нашу честь, не хотелось шума и веселья…

— Терпи, Ладисса. Нужно просто пережить это. Мы не можем отказаться от милости князя, — вторя моим мыслям, заметил Василий Дмитриевич. — Свадьба в один день с сыном князя — великая почесть, через которую князь всем говорит, что будет покровительствовать нашей семье.

Я поджала губы: в покровительство князя мне не верилось. Скорее, он просто хотел поддержать свою репутацию за мой счет и показать, что не обидел дочери генерала, явил свою щедрость и великодушие.

— Это всего лишь красивый жест того, в чьих руках сосредоточена власть. Я недавно похоронила отца, а уже вынуждена пировать.

Василий Дмитриевич поднял руку:

— Подобные слова не должен услышать кто-то еще, Ладисса! Хоть я разделяю твой настрой, при князе — молчи и улыбайся! Нас облагодетельствовали. И точка.

— Простите. Конечно, я буду молчать.

Мы приехали к палатам, где нас уже ждали празднично наряженные слуги, проводили, куда следует.

Огромный зал, красно-золотой, с округлым потолком, кричащий, был переполнен шумными гостями. Стояли столы, покрытые расшитыми скатертями, и они ломились от угощений. Тут была и рыба, и утки, и жареные поросята, и сладости, и многие-многие кувшины с напитками.

За столом, поставленным перпендикулярно остальным, сидела княжеская семья. В центре — молодожены, справа от них — князь, слева — княгиня, бледная и тихая женщина даже на вид, следом за ней — видимо, старший княжич со своей женой. Они все выглядели роскошно: золотая вышивка сверкала на их одеяниях, блестели драгоценные украшения, и сами ткани их одежд выглядели богато и дорого за счет ярких цветов.

Нас с Василием Дмитриевичем посадили первыми по правой стороне стола для гостей. Я чувствовала себя так, словно оказалась там, где не должна быть. Мое платье выделялось и выглядело безвкусно, Василий Дмитриевич украдкой зевал и старался есть и пить как можно меньше. Я тоже не налегала на яства — не хотелось. Но вот что пришлось делать — это улыбаться.

Чествовали княжескую семью и младшего княжича, славили молодую, вошедшую в их семью. Алексею и Елени желали всего, что только можно представить, а о нас с Василием Дмитриевичем вспоминали, когда на нас падал взгляд князя. Тогда крохи поздравлений доставались нам, тогда приходилось отвечать благодарностями и растягивать губы в еще более широкой улыбке.

Праздник тянулся, но никто не выходил из-за столов. Сначала выступали скоморохи — без медведя, конечно, — и они показывали забавные сценки, простые фокусы. От их ярких одежд и грима в сочетании с яркой красно-золотой обстановкой рябило в глазах. Их сменил седобородый гусляр, затянувший какую-то не к месту заунывную песню. Однако же песню все приняли доброжелательно, видимо, что-то из местного фольклора. Закончив петь, он стал просто играть.

Под музыку пошли танцевать Елень и княжич, хотя скорее они плавно и красиво прошлись вокруг столов, словно демонстрируя себя, новую семью. Подруга выглядела счастливой, Алексей нежно обращался с ней, и даже меня тронула эта картина. Счастья им, долгого-долгого…

Я сцепила в замок руки, спрятанные под скатертью.

— Не беспокойся, нас выходить не попросят, — шепнул, склонившись ко мне, Василий Дмитриевич.

— Хорошо, — также тихо ответила я.

Музыка затихла, молодые вернулись к столу, а я поймала на себе взгляд княжича. Полный печали взор я увидела на секунду, а потом он отвернулся, и вновь на его лице была улыбка.

Становилось душно. Слуги поменяли свечи, которые вот-вот должны были догореть. И. видимо, после этой замены закончилась официальная часть праздника. Первым из-за стола ненадолго отлучился князь, а после его возвращения подобное себе стали позволять все.

— Я отойду ненадолго, — шепнула я и встала из-за стола.

От духоты, от шума разболелась голова, и я вышла из палат. Здание, ярко освещенное, сверкало подобно драгоценности в темноте наступившей ночи. Я отошла в сторону, чтобы побыть в тишине, чтобы меня не увидели проходившие мимо слуги или гости.

Но мое одиночество оказалось нарушено.

— Ладисса… — позвал тихий голос, и я обернулась.

Глава 5

Я несколько раз моргнула, надеясь, что показалось, но мираж не желал исчезать.

— Алексей Игнатьевич?!

Мне стало неловко, что вместе со мной вышел княжич. Он должен был находиться там, где свет, где праздник, принимать поздравления и наслаждаться столь важным событием в жизни. Но все же он ускользнул из зала следом за мной.

— Я пошел за тобой…

Он замолчал, и по лицу прошлись тени от веток, зашумел прохладный ветер, прошелся между ним и мной невидимым барьером.

Я удивилась. Разве мы с княжичем не переходили обратно на «вы»? Света из окон не хватало, чтобы разглядеть что-либо достаточно хорошо, к тому же княжич стоял спиной к зданию, из-за чего свет обводил его силуэт, наделяя каким-то колдовским величием, а вот лицо оказалось едва различимым.

— Зачем?

— Если бы я знал…

Его ответ заставил меня растеряться. Чего он хотел?

— Если бы я знал, что Николай Артемьевич умрет…

— Этого никто не мог знать, — прервала я княжича.

Что-то мне подсказывало, что разговор лучше не продолжать. Не понравится мне то, что я услышу… Уверена!

— Все сложилось к лучшему, Алексей Игнатьевич. Как видите, мое будущее определено. Да, я не помышляла о замужестве, но все сложилось иначе. В лице Василия Дмитриевича я обрела доброго друга и защитника.

Я думала, этого окажется достаточно, чтобы завершить разговор, но… Вместо того чтобы пожелать мне всего хорошего, княжич тихо и сокрушенно произнес:

— Но им мог стать я.

Меня словно молнией ударило от этих слов. Что он говорил, зачем, к чему?! Нет, не желаю знать, не желаю разбираться! Я прикрыла глаза, сдерживая гнев.

— Вы женились на Елени, — холодно напомнила я. — А я скоро уеду в поместье Василия Дмитриевича.

Я поспешила обратно в зал, туда, где княжич не мог ни подойти ко мне, ни сказать что-либо. Когда я села за стол, поймала на себе печальный взгляд подруги, и стало неловко. Я словно без вины виноватая…

— Как скоро мы уедем из Рийска? — спросила я Василия Дмитриевича.

— Хоть завтра, — ответил он. — Билеты на поезд в первый класс наверняка будут. Поезд уходит в четыре часа пополудни.

— Тогда давайте уедем завтра, если вы не против.

Когда в зал вернулся княжич и тихо сел за стол, я смотрела на гусляра, который играл что-то нежное и светлое.

За весь праздник я не видела Юлия — он сидел где-то в конце стола и не привлекал к себе лишнего внимания. К счастью.

И все же время тянулось. Тянулось так медленно, что все вокруг казались сонными и ленивыми мухами. Невероятно хотелось ускорить торжество, поскорее завершить его и убраться не тлоько из княжеских палат, но и из Рийска.

— Проводим же молодых! — пафосно объявил кто-то, а я встрепенулась.

Княжича с Еленью торжественно проводили из зала.

— Поедем и мы, князь, — поднялся из-за стола Василий Дмитриевич.

— Добрый путь, — кивнул тот благосклонно, а я выдохнула от облегчения.

Наконец-то финал, наконец-то все завершилось. Можно вздохнуть свободно.

Василий Дмитриевич привез меня к дому и пообещал приехать в первом часу пополудни.

— Ты успеешь собрать вещи? — уточнил он, подумав.

— Успею.

Прежде чем лечь спать, я сложила вещи. Пришлось забрать и «свадебное» платье — не оставлять же подарок Елени в непонятном доходном доме. Вдруг бы Елень узнала о пдобоном? А обижать ее не хотелось.

Я слышала, как вернулся Юлий — он ударился несколько раз о стены, потом не с первой попытки сумел зайти не в свою спальню, чем разбудил господина Скворцова. Они еще какое-то время шумели, а потом все стихло.

На мое счастье, Юлий спал беспробудно, и я смогла провести утро в тишине и спокойствии. Сидя на кровати, я смотрела в окно и просто ждала, когда придет обозначенный час. Час отъезда. Час, который изменит мою жизнь.

Я услышала тихий стук и вышла в коридор, открыла дверь на лестницу.

— Василий Дмитриевич велел мне снести вниз ваши вещи, — поклонился мне мальчишка лет тринадцати.

Под моим присмотром он забрал чемоданы, я хотела спуститься и выйти следом за ним, но помешала открывшаяся дверь. Помятый, недовольный Юлий в исподнем преградил мне дорогу.

— Уезжаешь? — зло спросил он.

— Мы больше не увидимся, — ответила я с гордо поднятой головой. — Чтоб тебе поместье и его доходы поперек горла встали!

И я, протиснувшись в осташуюся щель между дверью и стеной, поспешила вслед за мальчишкой, пока Юлий не ответил что-нибудь. Я ничего не могла поделать с обидой на него, на князя, на ситуацию в целом. Она грызла, точила изнутри, и потому отъезда из Рийска ждала, как благословения какого-то.

Ох, об одном я забыла — так и не сходила в храм. Но важно ли попасть в главный храм в Рийске? И нужно ли вообще?

— А возможно ли до отъезда попасть в храм? Я бы хотела помолиться за отца, — обратилась я к Василию Дмитриевичу.

— Мы едем на вокзал рано, чтобы взять билеты. До отбытия поезда ты успеешь зайти в храм, там как раз есть один рядом.

Я кивнула — это лучше, чем ничего.

Вокзал оказался далеко, и мы ехали туда больше часа. Огромное каменное здание, украшенное малахитом и вывеской с огромными буквами «РИЙСК», неожиданно пустовало. В кассах мы легко взяли билеты, а служащие станции перегрузили наш багаж из кареты на тележку.

— Ты пойдешь одна?

— Да, Василий Дмитриевич. Мне бы так хотелось.

— Хорошо, тогда я буду ждать тебя в зале ожидания, это там, — он показал в нужную сторону.

Я кивнула и поспешила. Возле вокзала стояли часы, похожие на маленькую башенку. У меня есть полтора часа.

Храм нашла быстро — купол-шатер было видно издалека, он возвышался над домами с плоскими крышами, приметный, словно воткнутая в ткань улицы яркая булавка.

Храм был очень маленьким, меньше того, что я посещала в своем городе. Стоило мне увидеть служителя, стоило пересечься с ним взглядом, я застыла. Высокий, худой, как щепа, мужчина ощущался скалой, глыбой, и я заробела.

— Проходи, дочь моя. Проходи. У тебя мало времени, но я успею рассказать обо всем.

И я пошла за этим голосом.

— Не тревожься, нас никто не побеспокоит.

Я повела плечами — мужчина словно читал мои мысли.

— Мой дар таков, — подтвердил он, — я ясно вижу и слышу все, что люди скрывают. И твоя тайна для меня не тайна. К счастью. Потому что так я смогу облегчить твой груз. Посмотри на статую.

И я посмотрела. Она отличалась от тех, что я видела в других храмах. Здесь был изображен не только Абиус — у его ног лежала поверженная фигура другого человека, пронзенного копьем. Это ли Суиба?..

— Это Суиба, злой близнец Абиуса, творца нашего мира и людей. Все началось с одной ссоры, после которой Суиба, обидевшись на брата, собрал души людей. И он не просто собрал их, а вытолкнул за пределы нашего мира, разбросал в другие. Узнав об этом, Абиус ранил брата и назвал его злом. Много недоброго после этого сотворил Суиба, но не об этом речь сейчас. Я вижу твой интерес. Правильно ты думаешь о душах. Все дело в них.

Я сглотнула.

Служитель обошел статую, вдохнул и продолжил:

— Несчастные, невинные души пострадали ни за что. Их вырвали из родного мира, отправили в другие… Но так быть не должно. Тем душам нет места в других мирах, они привязаны к этому. В тех мирах у них нет судьбы, и оттого люди, рожденные там с чужой душой, страдают. Страдают и мучатся в каждой своей жизни в мире, где их не должно быть. Но великий наш Абиус ищет эти души, столетиями, тысячелетиями! Он ищет их, чтобы однажды вернуть домой, в наш мир. И ты стала такой душой — возвращенной душой.

У меня от удивления приоткрылся рот. Так я была несчастна в прошлом… Просто потому что тот мир был мне не родным? Потому что моей судьбы там не было? И теперь… Теперь я на своем месте?!

Служитель покачал головой:

— Не совсем так. Абиус вернул твою душу. Но это возможно, если в двух мирах одновременно умирают два человека. Душа твоя дома, но тело… Тело тебе досталось той, кто изначально был частью этого мира. Твоя следующая жизнь, дочь моя, будет здесь, с нами, и в следующей жизни тебе достанется все, что должно быть твоим по праву, как задумано богом. Но Абиус не оставит тебя и в этой жизни, не сомневайся. Он одарит тебя.

Я прикусила губу, и мое лицо исказилось:

— Что-то не похоже.

— Прими со смирением все трудности. Помни, что на все воля Абиуса. Случившееся необходимо, и это твой путь к счастью. Верь в это. Верь.

Он подошел ко мне и положил на лоб теплую ладонь, а потом улыбнулся:

— С возвращением домой, с возвращением к твоему богу. Прими имя Офеи и живи и с ним, и с богом, дочь моя.

Ладонь служителя нагрелась, а я ощутила что-то странное, как будто я дерево, которое наконец-то пустило крепкие корни в землю. Какое-то необычайное ощущение устойчивости, словно я твердо встала на ноги. Стало спокойнее.

— Спасибо… — сказала я, но служитель уже пропал.

Я посмотрела на статуи и поспешила покинуть храм. На вокзале у входа столкнулась с Василием Дмитриевичем, который уже беспокоился — до поезда оставалось полчаса.

— Простите, я немного задержалась. К слову, куда едет поезд? Не сможем ли мы по пути заехать в город? Я хотела бы в последний раз посетить мою лавку…

Я запнулась, не зная, как иначе попросить о подобном. А если наш маршрут не рассчитан на подобное?

— Мы как раз приедем туда, — успокоил меня Василий Дмитриевич. — Мы наймем экипаж, заедем в лавку, а потом отправимся в мое поместье. Идем, Ладисса, поезд прибыл на станцию.

Поезд стоял на станции двадцать пять минут. Я смотрела, как погрузили наши вещи, потом обернулась на здание вокзала, увидела купол храма. Меня обдало струей пара, влажной, горячей, и я отошла в сторону.

— Ладисса, поднимайся, — позвал меня из вагона Василий Дмитриевич, и я, взявшись за поручень, ловко заскочила на подножку. Дверь в вагон закрыл проводник, и меня словно отрезало от Рийска. Стали тише все звуки.

— Идем, я покажу твое купе.

Меня проводили в купе с зеленым диванчиком и такого же цвета шторками на окне.

— Я буду в соседнем, — сказал Василий Дмитриевич и оставил меня одну.

Я села.

Состав качнулся, а сердце отчего-то быстро забилось. Я уезжала, оставляя позади Рийск. Я уезжала, оставляя позади Елень и княжича.

Сейчас я пожалела, что не оставила письма… Напишу им из нового дома, как обустроюсь. Нет, напишу я исключительно Елени. Мысль о княжиче отзывалась глупой тоской в сердце. Странные, странные у нас были отношения! И лучше забыть об этом. О чем говорить, когда он женился на Елени? Значит, у него к ней глубокие чувства, а не ко мне. Все остальное — лишь мираж, лишь его желание помочь дочери уважаемого героя.

За окном кончился город и понеслись поля. Груда металла на паровой тяге увозила меня куда-то в будущее. Но каким будет мое будущее? Как я буду жить в новом поместье? Как отнесутся ко мне там люди?

Мне было, о чем подумать. Раз я жена Василия Дмитриевича, значит, я стала барыней, как Марфа Евграфовна? Мысль о ней отозвалась болью в груди.

Но да, я стану такой же полноправной хозяйкой. Чем же она занималась дома у Николая Артемьевича? Я не знала, не помнила — никогда не интересовалась.

Могу ли я рассчитывать на помощь Василия Дмитриевича? И примут ли столь молодую хозяйку в поместье?

Следом за этими мыслями скользили другие: придется распрощаться с моей уютной лавкой, с домовыми, с Акулиной и Глашей. Распрощаться с домом, к которому я уже привязалась, и делом, которое любила. Сомневаюсь, что на месте хозяйки целого поместья у меня будет время делать украшения, а тем более торговать ими.

Но стоило ли грустить? Может, служитель сказал правду, и в будущем все будет не только хорошо, а намного лучше, стоит только потерпеть? Разве не счастье, что я уже избежала жизни там, где буду приживалой у ненавидящего меня человека?

Пожалуй, это и в самом деле счастье.

Поезд мерно качался, пролетали станции, раздавался свист. В будущее я уже смотрела с надеждой.

Глава 6

— Следующая станция — Инёв! — прокричал проводник, и я вздрогнула. — Конечная!

Вот так я и узнала название города, к которому привязалась. Служащий станции помог нам с Василием Дмитриевичем с багажом, на площади у вокзала мы наняли экипаж.

— Улица Травяная, дом семнадцать, — сказала я и ощутила, как по спине скатились мурашки.

Застучали подковы по мостовой. Город выглядел точно таким, каким он встретил меня в первый день в этом мире. Светлые улицы, размеренная жизнь, неторопливые люди. Где-то шумели гуси и куры, где-то смеялись дети. Дома окнами с грустью следили за мной, а я жадно осматривалась, запоминая все. Вот водоразборная будка, где я набирала воду, а вот уже и дом…

Лавка была открыта, и в нее заходили люди.

— Не хочу торопить тебя с прощанием, — Василий Дмитриевич выбрался из экипажа, расплатился с возницей. — Парень, вещи в дом перенеси. Монет подкину.

— Сделаю, барин, — ответил возница, сняв шапку, и принялся за дело.

Мое появление в лавке произвело фурор среди зашедших за покупками. Но все же над любопытством преобладала радость встречи.

— Барышня вернулась!

— Здравствуйте, Ладисса Николаевна!

— Мы вас ждали, соскучились уже!

Я смотрела в лица, улыбавшиеся мне, и на глаза наворачивались слезы.

— Спасибо вам всем. Я тоже соскучилась.

Я не нашла в себе сил сказать, что заехала попрощаться.

— На сегодня лавка закрывается, прошу вас понять. После долгого отсутствия мне нужно привести все в порядок.

Кто-то быстро расплатился с Глашей, и люди покинули лавку. Возница перенес все вещи в торговый зал, получил плату. Следом в дом вошел и Василий Дмитриевич, закрыл дверь.

А я так и стояла посреди лавки, не в силах сдвинуться с места. Украшения поблескивали на полках. К сделанному мной добавились немного грубые серьги от Глаши, добавились новые вышитые ленты, новые сумочки… Пахло цветами — ваза с ними появилась на подоконнике.

Они справлялись и без меня.

А значит, справятся и дальше. Если мое дело продолжится, пожалуй, я буду довольна. Хватит памяти о том, что именно мной все было начато.

— Барышня! И барин! — явилась Акулина.

— Вернулась наша барышня, бабушка! — улыбнулась Глаша.

— Друзья, я… — и я расплакалась, глядя в их сиявшие лица.

Я долго не могла успокоиться. Мне принесли воды, напоили, подали кружку и Василию Дмитриевичу.

— Ох ты, кольцо… — заметила Акулина, потом посмотрела на Василия Дмитриевича и увидела второе, потемнела лицом. — Ай, барыня, идемте на кухоньку, там присядете, успокоитесь!

Я долго не могла успокоиться. Имбирный пряник и кружка теплого чая с медом заставили плакать еще сильнее. Василий Дмитриевич пытался что-то сказать, но на него шикнула Акулина:

— Пусть выплачется, ненаглядная наша… Пусть. А то со смерти Николая Артемьевича толком и не плакала.

Я даже икать начала, что несколько испортило мои попытки объяснить, что же случилось в Рийске.

— Я пока погуляю, а ты поговори с домашними, — Василий Дмитриевич вышел с кухни, зато сразу же появились домовые.

Сквозь икоту я постаралась как можно короче все объяснить:

— Все… ик… Юлию! А я… ик… приживала! Ну, мы с Василием… ик… Дмитриевичем и женились! — выдавила я. — Пришлось! Ик!..

Икота прошла, отпустила разом.

— Поэтому я приехала попрощаться. Я уезжаю.

На кухне повисла тишина. Домовята перестали возиться на буфете, а домовой с домовухой застыли с опущенными руками. Акулина обнимала меня, гладила по спине, а бледная Глаша ломала руки у печки.

— Но как же… Мы без вас? — с паникой спросила девушка. — Как же лавка?

— Ты, Глаша, достаточно умеешь уже. Продолжай дело. Правда, не знаю, согласится ли на это Юлий? Я не смогу на него повлиять… Но даже если он лавку закроет и дом продаст, навыки-то у тебя никуда не денутся. Продолжай делать украшения. Здесь тебя уже знают, доверие к тебе есть, так что и покупать будут.

— Да как же! Это же ваш труд, ваш!

— Нет, уже не только мой. Да и глупо будет потерять такое дело, которое приносит доход, — покачала я головой. — Единственное, о чем я вас попрошу, — я указала рукой на домовых, — позаботьтесь обо всем. Если Юлий решит продать дом, заберите домовых с собой, я им обещала…

— Мы бы за тобой хотим пойти, — нахмурился домовой. — Ты наша хозяйка!

— Я не знаю, куда еду и что там ждет. А как в доме Василия Дмитриевича уже есть домовые? Что же мы, воевать с ними будем?

— А хоть бы и воевать! — вскинулась домовуха. — Мы сильные!

— Знаю, — слабо улыбнулась я. — Но… Кто же защитит этот дом и Глашу с Акулиной? Неужели вы их не любите?

Домовые смутились.

— Любим, но все же… — начал домовой.

— Вот и сберегите их, ради меня. Пожалуйста! Я не знаю, на что способен Юлий, чтобы насолить мне… Мне будет спокойнее, если я буду знать, что Глаша и Акулина не пропадут. А с вами, я уверена, они не пропадут!

— Ну, раз такова твоя воля, хозяйка, присмотрим за Глашей с Акулиной, не дадим плохому случиться.

— Спасибо!

Мы помолчали, и с улицы раздался кашель. Ох!

— Позовите Василия Дмитриевича, а то мы как выгнали его!

Домовые исчезли. За мужчиной сбегала Глаша, привела, усадила за стол.

— Простите, мы не хотели вас выгонять, Василий Дмитриевич.

В качестве извинения Акулина немедленно протянула ему имбирный пряник.

— Да что ты, Ладисса, я понимаю, что вам без чужака поговорить надо было. Все поручения раздала?

Я кивнула:

— Да, конечно. Хотя что-то забыла? Глаша, будь осторожна с купцами. Если не уверена в человеке, то не работай с ним, что бы они ни сулил. Можешь вообще ограничиться работой только с купцом Федором. Ну, и если нужда случится, всем говори, что за лавкой я присматриваю. Если тебя не испугаются, то уж меня обманывать забоятся.

Глаша, приняв вид суровый и важный, кивнула.

— Хорошо, барыня, хорошо, запомнили мы все, — вздохнула Акулина, а потом повернулась к медленно жевавшему пряник Василию Дмитриевичу. — Барин, позаботьтесь о нашей Ладиссе Николаевне! — и она низко ему поклонилась. — Молиться будем за вас, благодетель!

Глаша тоже поклонилась ему. Василий Дмитриевич отложил кусок пряника, выпрямился, принял самый серьезный вид:

— Спасибо за доверие. А теперь не покормите ли нас чем-нибудь? И не сбегает ли кто на станцию нанять экипаж на завтра? Нам до самого Обольска ехать на перекладных.

— Сейчас, сейчас покормлю, барин, — засуетилась Акулина, побежала к печи.

— Давайте я сбегаю. Только повторите, барин, что сказать-то нужно? — вызвалась Глаша, и Василий Дмитриевич повторил все, дал ей денег.

Василий Дмитриевич снял себе на ночь комнату в трактире неподалеку, а меня оставил дома. Я поднялась на второй этаж, зашла в мастерскую.

— Ладисса Николаевна, здравствуйте! — поднялась и поклонилась мне подруга Глаши. — Я тут задержалась, уж узор сложный вышел.

Я подошла ближе. Она вышивала на голубой ленте золотую птицу с длинным хвостом. Жар-птица? Или золотой павлин? Или ее выдумка?

— Очень красиво, — искренне похвалила я. — Работай, но все же не переутомляйся. Отдыхать нужно, чтобы глаза раньше времени не испортились.

— Спасибо, Ладисса Николаевна.

Я так и не придумала, что ей сказать и пожелать. Мы слишком мало времени провели рядом…

— Завтра я уезжаю, так что будешь работать вместе с Глашей. На вас двоих все дело будет.

Ее глаза округлились.

— Счастливого пути, Ладисса Николаевна… — пробормотала она и отложила иголку.

— И тебе всего хорошего.

Я спустилась на первый этаж, ушла к себе. В спальне на подоконнике так и стояли свистулька и божок. Я решила вернуть их Акулине и Глаше, которые еще прибирались на кухне.

— Нет, барыня, возьмите с собой, на память, — отказалась Акулина, перекинула через плечо полотенце и даже сделала шаг от меня.

— Не возьму обратно. Пусть он и дальше вас бережет, — вторила ей Глаша.

Она так вцепилась в кочергу, будто боялась, что я попробую насильно вложить божка ей в руки.

В этот момент Акулина и Глаша были удивительно похожи в своем упрямстве.

— Спасибо, — и я сжала предметы в руках, а потом вернулась в спальню и бережно сложила к вещам.

Ночью, когда я уже готовилась лечь спать, ко мне пришли домовые. Они сели рядом со мной на кровать и обняли со всех сторон.

— Хорошая ты, хозяйка. Будь счастлива в новом месте!

— А я надеюсь, что и вы будете счастливы, — ответила я с улыбкой.

Мы посидели, а потом они разбрелись в разные стороны.

Я осталась одна, осмотрелась. Вещи были собраны, и комната как будто опустела. Удивительно, как сильно я привязалась к этому месту за короткий срок!

Прощание утром вышло неловким, каким-то скупым на эмоции. Никто не плакал, никто не махал платочком вслед. Просто вещи оказались погружены в наемный экипаж, без суеты и лишних причитаний.

Акулина обняла меня, стиснув до боли.

— Непрестанно за вас молиться буду, Ладисса Николаевна, — прошептала она.

— Будьте счастливы, барыня, — пожелала мне Глаша, кивнула робко ее подруга.

Я села в экипаж, и он тронулся.

— Все, покидаем Инев, — объявил Василий Дмитриевич.

Покидаем… Что-то закончилось, но что-то новое — началось.

Дорога на Обольск растянулась на целых две недели. Мы меняли лошадей, меняли экипажи на станциях, и ехали, ехали по колдобинам, ухабам и иногда — ровным, укатанным дорогам. Мы ночевали в трактирах, то чистых и опрятных, а то грязных и страшных.

Мы застали дождь, грязь и дивную солнечную погоду.

От Обольска еще два дня мы ехали до другого города, и уже там, наняв новый экипаж, измученный дорогой Василий Дмитриевич объявил:

— Держи путь на Стаховку! В усадьбу.

— Слушаюсь, барин! — ответил возница, и кони понесли.

Я разглядывала новое место. Здесь было меньше лесов, кругом — открытая равнина, и ни холма, ни пригорка. Пожелтевшие травы клонились к земле, деревья, встречавшиеся редко, и кустарники сменили пыльную, тяжелую зелень на багрянец и медь. По небу комками сизой ваты плыли потяжелевшие облака, словно ждавшие момента, чтобы разрешиться затяжным осенним дождем.

Возница что-то пел, но до меня долетали только отдельные фразы:

— Эх, доро-о-о-ога полева-а-а-ая… — тянул он. — Эх, судьби-и-инушка моя!

Василий Дмитриевич, как любой опытный путешественник, которому опостылели дороги, большую часть пути спал, иногда читал книгу.

А вот меня изводило любопытство: как примут в новом месте? И каким оно будет? Я поняла уже, что Василий Дмитриевич богат, что поместье его должно быть хорошо, но вдруг это все обман, вдруг богатство в его воображении?

И как я буду жить?

— Ста-а-а-аховка, баре! — раздалось на манер песни, и Василий Дмитриевич выплыл из своей дремоты, огляделся, протер глаза и улыбнулся:

— Вот мы и дома, Ладисса.

Мы въехали в деревню, и избы с первого взгляда показались мне хорошими, чистыми. Я не заметила ни одной покосившейся, ни одной разрушенной.

Потом дорога круто повернула, и мне пришлось держаться за сиденье, а в окошке мелькнул дом. Я прижалась лбом к стеклу — настолько хотелось скорее разглядеть мой новый дом.

Первым я увидела молочное из-за отражений облаков озеро, и недалеко от него стоял длинный дом в два этажа бледно-голубого цвета. В центре его — белые колонны, подпиравшие треугольную крышу крыльца, а по бокам — флигели в один этаж, с отдельными входами и крылечками. Вокруг дома — кусты и деревья, явно для тени в летний зной. Чуть в стороне, где-то за озером и деревьями — какая-то высокая башня со шпилем, вся белая, словно невеста.

Дорога вильнула, и дом стало не видно. Я закусила губу.

— Не волнуйся, Ладисса, все будет хорошо.

Наконец, карета остановилась у дома, Василий Дмитриевич выбрался из нее со своей стороны, которая была ближе к дому, я же спустилась на подножку с противоположной и замерла. Казалось, стоит мне ступить на бурую землю, как я пущу корни в этом месте… И дай бог, чтобы это место приняло меня, ведь больше мне некуда ехать.

Возница подал руку, неверно истолковав заминку. Я приняла его помощь, чтобы избежать неловкости, и спустилась на землю. Теплый осенний ветерок тронул лицо, а солнце надавило последними жаркими лучами на темечко.

С другой стороны кареты раздался шум — бежали, галдели люди.

— Барин, барин приехал!

— Барин!

— Барин! Василь Дмитрич!

Мужские и женские голоса звенели от радости, что-то гудел им в ответ Василий Дмитриевич. Пока карета скрывала меня, но так не могло продолжаться вечно. Первым на мою сторону заглянул мальчишка с глазами навыкате, соломенными волосами и длинным ртом. Заглянул, да так и застыл с разведенными руками.

— Трошка! Я кому сказала, вещи разгружай! А ты чего застыл? — последовало недовольное ворчание.

Следом за Трошкой появилась сутулая женщина лет сорока шести с загорелым лицом, живыми черными глазами, одетая в темно-коричневый подпоясанный сарафан и песочного цвета рубаху под ним, волосы ее были убраны под яркий плат.

— А… Э… — растерялась она, наклонилась сначала вперед, потом назад, а после и вовсе положила руки на плечи Трошке, отодвинула его подальше.

Должна ли я представиться первой? На помощь Василий Дмитриевич, видимо, почувствовавший что-то:

— Трошка, разгружай! — приказал он. — Потом налюбуешься. Фимка, не мешай Трошке, отойди в сторону! — и женщина, кланяясь, ушла. — Ладисса, подойди, — позвал он меня.

Я обошла карету, встала рядом с мужчиной. Фыркнула лошадь, словно насмехаясь надо мной. Перед главным входом в дом собралась вся дворня — мужчины, женщины, старики, дети. Все они выглядели чисто, опрятно и сыто, но не выглядели лентяями. Увидев меня, они так и застыли, а потом недоверчиво посмотрели на хозяина, словно мигом все поняли.

— Ладисса Николаевна, новая ваша хозяйка и моя жена, — торжественно объявил Василий Дмитриевич, и последовала немая сцена. — Дочь прославленного генерала Левецкого, недавно скончавшегося.

Трошка выронил чемодан, и он глухо бухнулся оземь. Дворня моргала, и никто не решался что-либо сказать.

— Вы что столбами застыли? — грозно вопросил Василий Дмитриевич, и все отмерли.

Они низко, в пояс, поклонились.

— Рады приветствовать новую хозяйку, — выступил вперед мужчина.

Лет ему было под пятьдесят, в яркую медь волос нитями изморози вплелась седина, но выглядел он моложе за счет подтянутой фигуры и худого лица. На нем была сизая куртка с заплатками на локтях, штаны, перевязанные снизу до колена обмотками, лапти. В руках он держал шапку.

— Я Федот, приказчик. Рад буду служить вам, Ладисса Николаевна.

У него был немного кривой рот — правый краешек губ располагался выше левого, отчего Федот, казалось, насмехался над всем и всегда. Взглядом он меня исколол, даже стало неприятно.

Я кивнула в ответ ему и обвела взглядом дворню.

— Рада нашей встрече. Отныне я буду хозяйкой в усадьбе, и, надеюсь, мы с вами поладим, — улыбнулась им всем, но, кажется, зря.

От людей исходило физически ощутимое недоверие, а природная усмешка Федота была словно вишенкой на торте несбывшихся надежд… Я повернулась к Василию Дмитриевичу.

— Идем в дом, — предложил он, и двери усадьбы распахнулись.

Я пошла следом за ним в свой новый дом. Дом, где, похоже, мне предстояло заслужить уважение и доброе отношение обитателей.