Помещик. Том 2. Новик

Пролог

Пролог

1553 год, 5 июня, поместье Андрея на реке Шат

— Ты чего творишь?! — рявкнул Андрей, перехватив руку Евдокии с хворостинкой.

— Она… — попыталась было что-то ответить тёща.

— ОНА МОЯ ЖЕНА! — рявкнул парень, перебивая. — Поняла?

— Да, — кивнула она, исподлобья зыркнув на зятя.

— А узнаю, что пакости чинишь, — сам тебя выпорю!

— Ты не понимаешь? Тебя же засмеют! — воскликнула Евдокия. — Вон как эта клуша на тебе сидит, свесив ножки! Прикидывается безрукой! Разве я этому её учила? А ведь она ещё год назад была загляденье! Диво какая была работящая!

— То дело моё!

— Я же добра тебе желаю!

— Всё одно — это моё дело. Моя жена. Моё право. Пожелаю наказать — накажу. Или тебе жить надоело?

— Опять угрожаешь? Тёще! Как тебе не стыдно?! — упёршись руками в боки, с презрением произнесла вдова Петра.

— Да ты, я гляжу, умом совсем небогатая! — прорычал Андрей. — Ты её сколько порешь? Год?

— Так, — нехотя кивнула Евдокия.

— И за это время ничего не поменялось. Верно?

— Ну почему? Она…

— Она стала делать поручаемые ей дела так же хорошо, как и два года назад? Да или нет? — перебил её Андрей.

— Нет.

— Отсюда какой вывод?

— Что?

— О Боже! Евдокия. Из того, что ты её дубасишь год и нет никакого толка, можно много чего понять. Прежде всего то, что ни один человек, каким бы упрямым ни был, просто так терпеть боль не станет. И если бы она капризничала, то давно бы уступила и вернулась к делам. Разумеешь?

— Разумею, — нехотя кивнула она.

— А теперь второе, но куда более важное. То, что Марфа не сломалась за год побоев, говорит о том, что жить тебе осталось всего ничего. И если бы я её в жёны не взял, то она бы вас сморила к чертям собачьим. Или сожгла. Сама бы погибла, но и вам за унижение отомстила.

— Я… я даже подумать не могла…

— А ты попробуй думать. Говорят — помогает жить. Я бы на её месте сорвался через пару месяцев побоев. А она держится. Видно, любит тебя дуру. Мать же. А ты чего творишь?! С ума пялишь? Тебе кто ту дурь в голову втемяшил?

— Батя, — холодно и как-то отрешённо произнесла Марфа. — Это он велел меня выпороть, когда я опару первый раз испортила.

— Понятно.

— Что понятно? — напряжённо переспросила Евдокия.

— То, что вас кто-то сморить хотел. Али Пётр раньше такое непотребство творил? Али тебе что разум застило так ранее? Явно же что помешательство какое-то. Сглазили, прокляли, порчу навели или ещё что. Здесь я и гадать не возьмусь. Так что, дурья твоя башка, Марфа не притворяется. Она действительно не могла и не умела. Её кто-то поразил злокозненно. И ты её весь этот год зря била. Ей нужна была твоя поддержка. Ей требовалась твоя помощь. Она нуждалась в том, чтобы её обучила, словно ребёнка. А ты? Мамаша…

— Прости! — как-то надрывно воскликнула Евдокия. Но Марфа лишь отвернулась. — Но кто?! Кто это сделал?! — спросила она у Андрея.

— Сам бы хотел знать. Меня ведь тоже эти козни зацепили… — буркнул парень, уводя Марфу в землянку…

Очередной этап циркового представления завершился. И парень помог местным жителям правильно понять то, что не имело объяснения в их глазах. Строго в рамках разумения их не шибко могучего кругозора. Он бы и рад признаться, что они с Марфой — гости из будущего. Но не может. Сознание местных жителей попросту не готово к тому, чтобы адекватно эту информацию воспринять. Тем более у Евдокии. Ведь получалось, что Алиса её дочке погубила бессмертную душу. Демон, не иначе. Да и он сам не лучше. Вот и выкручивался как мог. А давать Евдокии и окружающим объяснение требовалось. Иначе беда…

Несмотря на изрядную натяжку при верстании на службу и прочие перегибы, Андрея не стали сразу брать в оборот, то есть отправлять в дальнюю полковую службу. Ему позволили ехать к себе в поместье и принимать хозяйство. Всё-таки с этого пустого, разорённого поместья ему как-то жить.

Понятное дело — независимый паренёк никому был не нужен в руководстве служилого города. Но определенные правила игры всё равно требовалось соблюдать. Тем более что какой-то особой нужды в «подъёме» его для полковой службы не имелось.

Да и чего им опасаться?

С пустого поместья много ли урожая можно собрать? Когда у тебя нет крестьян, чтобы его засеять, а потом пожать. Тем более что все сроки посевной всё одно профуканы. Так что отправка Андрея в полковую службу всеми бы была рассмотрена как попытка собрать сметану на говне. А отдельными личностями так и вообще как опасения, дескать, мальчишку испугались. Вот и смилостивились.

Андрею этот настрой был только на руку.

Кроме того, он словно бы всем своим существом ощущал угрозу. Не должен он был в этом конфликте с Петром побеждать. Во всяком случае, сам. Не по Сеньке шапка. А значит, что? Значит, его попытаются обломаться и подчинить. Да круче прежнего. Чтобы понял своё место.

Вопрос только кто, как и когда?

Хуже того, где-то там на горизонте маячили царь с митрополитом. Нужен он им или нет — бог весть. Но последний год показал — они не так далеко, как кажется. И любой из них может вмешаться в твою жизнь в самый неподходящий момент…

Часть 1. Глава 1 // Дом Волка

Часть 1. Дом Волка

— Деньги лучше, чем журавль в небе.

— Не нравится — не ешь, а поперёк батьки не лезь.

— Слушай, надо купить тебе сборник пословиц или что-то типа того, пора завязывать нахрен с этой путаницей.

к/ф «Святые из Бундока»

Глава 1

1553 год, 6 июня, Москва

Поздний вечер.

По тёмной улице, освещённой только лишь выступающим из-за облаков месяцем, шёл неприметный человек. Мужчина. Во всяком случае, об этом говорили его походка и пропорции тела.

Он шёл неспешно. Старательно избегая так или иначе освещённых мест. Стараясь не вылезать из густых теней ночного мрака.

Иногда ему навстречу выходили запоздавшие прохожие. Местами пьяные. Но он раз за разом уклонялся от лишнего общения с ними. Просто молча наклонял голову вниз и шёл скорее мимо, даже если те что-то у него спрашивали. Или же стоял в стороне, не шевелясь, давая им спокойно пройти. Когда же видел компанию, то отступал в переулок. Вроде как сворачивал. Ему явно не хотелось общения с окружающими. Так что если бы за ним наблюдал кто-то со стороны, то удивился бы, когда он подошёл к не самой популярной корчме на окраине города и уселся на лавочку подле неё.

Минут через пять из тени с другой стороны от корчмы вышел ещё один неприметный человек. И сел на лавочку рядом.

Несколько секунд тишины и покоя. Пока новый гость не предложил первому незнакомцу какой-то кувшинчик.

— Не хочешь? Зря.

Немного помолчали.

— Слышал, что у тебя есть ко мне дело. Не обманули?

— Не обманули. В Туле живёт паренёк. Зовут Андреем сыном Прохора. Его там все знают.

— Тебе нужна его голова?

— Да. Но живой.

— Живой? Проснулось человеколюбие на старости лет?

— Не твоё дело! — огрызнулся первый незнакомец.

— Моё.

— ЧТО!?

— Ты даёшь опасное задание. Обычно тебе хватало простой головы. А теперь что? А если он сбежит? А если болтать станет, когда ты его отпустишь? Я с живыми людьми работать не люблю. Чревато это. С мёртвыми головами как-то спокойнее.

— Он нужен мне живым, — упрямо произнёс первый незнакомец. — О том, что болтать станет, не беспокойся. Попадёт ко мне, света белого больше не увидит.

— Что-то тебе сделал дурное?

— Ты задаёшь слишком много вопросов.

— Я должен понимать, на что ты меня подбиваешь. Может, избавиться от меня захотел?

— Если бы я захотел от тебя избавиться, то ты бы давно лежал в канаве с перерезанным горлом. Разговаривать с тобой для этого совсем не обязательно.

— Ясно, — усмехнулся второй незнакомец. — К чему я должен быть готов?

— Паренёк хорошо пластует саблей.

— Насколько хорошо?

— Опытного поместного дворянина расписал как ребёнка.

— Нрав?

— Дикий. Что твой волк.

— Ты уверен, что тебе нужен он живым?

— Ты глухой?

— Сколько?

— Сто.

— СКОЛЬКО?! — ахнул второй незнакомец.

— Сто. Если убьёшь всех, кого найдёшь возле него, — сто двадцать. Плюс у него ещё возьмёшь сколько-то. Бронька с мисюркой рублей на десять его потянет. Сабля у него добра — ещё дюжины полторы, может, две. Монетами у него точно больше десяти рублей имелось. Точнее не скажу. Но то — сверху. А моя цена уже сказана.

— Ты никогда столько не платил.

— Я никогда его и не заказывал.

— Его будут искать?

— Я бы не советовал тебе его всем встречным показывать. Связал. Сунул кляп в рот. И положил под сено на дроги. Так тебе самому будет проще.

Помолчали.

— По рукам?

— Полторы сотни.

— ЧТО?!

— Полторы сотни. — повторил второй незнакомец. — Причём вперёд.

— Вперёд? Обмануть меня вздумал?!

— Чуйка моя говорит, что дело это пахнет дурно. Так что рисковать попусту не хочу.

— А чего дурного? Он простой поместный дворянин с окраины.

— Ты смотри сам, — пожал плечами второй незнакомец. — Я свою цену назвал. Ты знаешь, я человек слова. Обещал — значит, сделаю.

— Ты ведь понимаешь, с кем дело имеешь?

— Сколько у него людей? — проигнорировав угрозу собеседника, спросил второй незнакомец.

— Там два послужильца из холопов. И сколько-то простых обывателей. Крестьян да ремесленников. Даже нищий один есть. Но не хочу тебя обнадёживать. В прошлом году людей у него было меньше, и он имел дело с разбойниками. С дюжиной. Так из них, сказывают, только трое сумели ноги унести.

— Совсем юный паренёк?

— Верно. Молокосос. Новиком поверстали.

— И где же это юный поместный дворянин так с сабелькой поднаторел? Они ведь как вылупятся — ни черта не умеют. Только на службе, в походах и осваивают. Особенно добро выходит у тех, кто на береговую службу ходит. Но туляки вроде бы от сего избавлены. Они за берегом. Считай, круглый год тетёшкаются с татарами. Так что… не понимаю… Не может быть, чтобы молокосос столь искусно наловчился…

— Сам голову ломаю. Но с сабелькой ты с ним не сходись, если предложит. Мню, что он мог душу дьяволу продать.

— Так чего открыто не возьмёте?

Первый незнакомец повернулся к своему визави и остро взглянул на него. Но говорить ничего не стал.

— Нельзя?

— Нельзя.

— Ты точно смерти моей хочешь, — покачал головой второй незнакомец. — Брать живым характерника[1] — гиблое дело.

— Не придумывай сказок. Я тебе не говорил, что он колдун.

— Земля слухами полнится. Ныне только ленивый не слышал о буче в Туле. И о том, что там какой-то паренёк расписал матёрого супостата.

— Что ещё болтают?

— Что паренёк этот сговорился с лешаком, и теперь волки стерегут его жилище.

— Вздор!

— Вздор или нет, но так говорят, — пожал плечами второй незнакомец. — А по пьяни он на каком-то непонятном языке говорил. И не на одном.

— То мне ведомо. Что-то ещё?

— Я не хочу ним связываться. Если бы ты его голову заказал — сошлись бы. А живым… Не хочу. Чуйка моя сказывает — держаться надо от него подальше.

— Испугался паренька?

— А ты сходился когда-нибудь с колдунами в бою?

— Бывало.

— И даже чиряка на жопе не вскочило?

— Всевышний оберегает меня за крепость веры.

— Моя вера не так крепка. И я чую большие неприятности. Да и мои люди вряд ли захотят с ним связываться. Так что…

— Хорошо, — после недолгой паузы произнёс первый незнакомец. — Сто пятьдесят рублей вперёд. И ещё полсотни сверху по завершению дела. Если всех видаков вырежете, а его живым доставите. И, желательно, целым.

— Завтра тут же буду ждать деньги. В это же время.

— Но если обманешь…

— Не пугай, — усмехнулся второй незнакомец. — Пуганый. Кто на дыбе не висел, тот жизни не видел.

— Поверь, дыба тебе покажется мелким неудобством, если в этом деле ты меня подведёшь. А сбежишь, так не беда. Найдём. Где угодно найдём. Сам знаешь — рука у нас длинная.

— Знаю… — ответил второй незнакомец.

Первый молча кивнул. И не прощаясь, ушёл.

Второй же ещё долго сидел и думал.

Заказ этот ему не нравился чуть более чем полностью.

Работёнка у него была непростая, и жизнь заставила научиться доверять своей чуйке и слушать, что люди говорят. А не говорили они ничего хорошего. Слишком уж много всего непонятного было вокруг этого паренька из Тулы.

Ему сказывали, что начиналось всё заурядно. Будто бы щенок, отпрыск поместного дворянина, оказался один, потеряв отца. Его тут же взяли в оборот. Чего добру пропадать? Попытались. Но лучше бы они его не трогали. Потому что малец оказался явно тем говном, к которому лучше даже не подходить, чтобы не задохнуться от вони.

Это было странным.

До крайности необычным и странным.

Ещё более странным и мутным выглядело поведение заказчика. Раньше он никогда не обращался к нему с такими делами. Голову какому купчишке отрезать или село заигравшееся припугнуть. Ничего особого. И платил за работу куда как меньше. Да ещё торговался с отчаянием обречённого, готовый за каждую полушку удавиться.

А тут что?

Сам сто рублей предложил.

Это было ОЧЕНЬ много. Подозрительно много.

Ещё подозрительнее выглядело лёгкое согласие на увеличение цены до ста пятидесяти. Если заказчик не пообещал бы выдать эти деньги авансом, было бы совершенно ясно — он решил их тоже пустить под нож. После дела. Сейчас же — непонятно.

«Света белого не увидит…» — мысленно, про себя усмехнулся незнакомец. Такие обещания его всегда забавляли. Потому что редко бились с действительностью. Именно поэтому он и не связывался с похищением людей. Хотя дело доходное. Украсть двух-трёх смазливых юниц да продать татарам. Что может быть проще? Ан нет. Девочки могут вернуться. Через выкуп или ещё как. Не все. Не всегда. Но эти возвращающиеся несли за собой смерть. Ибо разбойный приказ редкий раз на дыбе кого-то из-за похищений не подвешивал. Для вдумчивого и насыщенного общения, разумеется. А мертвецы лишнего не скажут. Даже если очень захотят.

В этом же деле он был уверен — всё не так, чем кажется. Ведь как ему говорили, в Туле крутились люди царя. И что с одним из них этот паренёк даже пил. К чему бы это? К дождю или к плахе примета? Людей царя он убивал. Мелких сошек. Изредка. Но тут явно дело пахло дурно…

Одна его сторона радовалась и буквально ликовала. Сто пятьдесят рублей! Да ещё полсотни после дела. Плюс улов с усадьбы этого юного помещика минимум рублей на двадцать. Большие деньги! Огромные для людей его полёта!

Другая же его сторона откровенно паниковала. Ему в этом заказе не нравилось всё. Вот буквально всё. От того, кого и как заказали, и заканчивая платой за дело. Эта неприлично большая сумма пугала ничуть не меньше, чем странный парень. Жизнь его научила тому, что жадные люди щедрыми не становятся. А если вот так сорят деньгами, значит, ты вскоре отдашь им больше или произойдёт что-то намного хуже…

— Проклятье… — прошипел этот второй незнакомец и с раздражением отбросил горшочек, который, жалобно тренькнув, разбился.

— Даже не переживай, — произнёс мужчина, вышедший из темноты. — Примем плату в лучшем виде.

Он всегда брал с собой на встречи ребят, которые прикрывали его. А заодно слушали, что было крайне неприятно. Но за всё нужно платить. И за безопасность тоже. Сейчас же эти «уши» оказались настолько не к месту, что незнакомец аж зубами заскрипел. Ведь по всему выходило, что уже через час, край через два, все его ключевые подчинённые будут знать о заказе на две сотни рублей. Куш! Лихая удача! Разве кто-то из них откажется?

Сплюнув с раздражением, он встал и уже несколькими секундами спустя растворился во мраке, зайдя за угол харчевни. Туда, куда не проливался из окон тусклый свет лучин.

Первый же незнакомец немного постоял поодаль. Подождал, пока эти лихие ребята уйдут. И отправился восвояси, всё так же тщательно избегая встречных людей. Дело действительно было очень важным, и ему требовалось посмотреть на реакцию подчинённых этого бандита. Он их давно спалил. И по большому счёту торговался только что на площади он не со своим собеседником, а с ними. Ибо лидер никогда не пойдёт против желания стаи, на плечах которой стоит…

[1] Характерник — название воина-колдуна в казачьей культуре. Начало бытование в XV веке и в XVI веке уже как понятие было известно в соседних регионах.

Часть 1. Глава 2

Глава 2

1553 год, 6 июня, поместье Андрея на реке Шат

Маленькой землянки, которую возводил для себя Андрей минувшей осенью, теперь не хватало совершенно. Потому что по прошлому году их тут жило всего трое, а теперь — целая толпа.

Кроме самого Андрея с женой и тёщей, людей хватало.

Вышеупомянутые Устинка и Егорка были парнем освобождены от холопского положения сразу после верстания в поместные дворяне. Он выехал на площадь и при скоплении людей объявил об их свободе. После чего вручил по пять рублей, обещанные им, и предложил взять свою судьбу в собственные руки. Однако эти ухари, как парень и предполагал, даже не дёрнулись и остались при нём. Только теперь уже на добровольных началах. Очень уж заинтересовала их перспектива выбиться в полноценные послужильцы. Ведь если уходить, то в каком статусе? Крайне неопределённом, но однозначно низком.

Илья с женой Анфисой и двумя детьми также последовал за Андреем. Он посулил кузнецу две копейки[1] в день да кормление за счёт нанимателя. Что было круто. В Москве в эти годы ремесленник получал от одной до двух копеек за рабочий день. Изредка больше. Бывало же, что и меньше или вообще ничего. А тут стабильные две копейки плюс кормление. От такого предложения Илья не смог отказаться. Тем более что у парня он не подмастерьем должен был трудиться, а полноценным кузнецом.

Пётр Рябой, подвизавшийся последние несколько лет нищим на паперти, приоделся и удивил многих. И осанку стали его замечать, и взгляд, и вообще — призадумались о том, кто же он такой. Но мужчина не болтал. Пётр и Пётр. Хотя парень и понимал — это псевдоним. В каком статусе он с Андреем поехал — сложно сказать. Но поехал. Потому что, как предполагал парень, был ценным приобретением. Матёрые, побитые жизнью люди вообще крайне полезны, если понимать, как их использовать. Оставалось только решить этот загадочный ребус. Хотя, конечно, заставлять его таскать воду за кормление уже сейчас выглядело крайне сомнительной забавой.

Хромой плотник Игнат также присоединился к Андрею. Он повредил ногу в артельной работе и теперь не мог толком ходить. С костылём лазил. Но топором мал-мала владел. Сидя если. Годы у него были немалые. Родичей не осталось близких. Вот и перебивался как мог, едва ли не нищенствуя. Парень же положил ему московку в день и кормление за его счёт. И он не стал кочевряжится — для него это было невероятно щедрое предложение.

Ещё он подобрал трёх вдовушек. Крестьянок. После минувшего нашествия таких хватало. Для большинства — лишние рты и обуза. Ведь основная рабочая сила — крестьянин-мужик. А парню то и ладно — ему любые рабочие руки годились. Тем более что в его случае остро не хватало именно женщин, которые бы помогали по хозяйству. Да и плодить слишком уж концентрированный мужской коллектив — дурная затея. А тут вдовушки. Какое-никакое, а решение.

Дополнительно он сговорился с двумя бобылями[2] о годе службы. Для начала. Кормление за счёт парня. По окончанию — рубль каждому на руки. Устинку и Егорку они знали, поэтому согласились. Понятно, что такие рабочие руки, как у них, многим бы пригодились. Но ребята не хотели сажаться на землю и привязываться к ней. Боялись. Ведь бобылям что? Татары появились на горизонте? Руки в ноги и дёру. Земли с посевами да хатой у них нет. Держаться не за что. А практически все помещики в Тульской области после разорения прошлого года испытывали нужду только в одном — в рабочих руках на выданной им земле. И рассматривали каждого бобыля как потенциального крестьянина, планируя закрепить за ним землю. Андрей же предложил им простой контракт разнорабочих на год. Сразу пояснив, что у него посевных работ в этот период не будет. Их это устроило чуть более чем полностью…

Вот и выходило, что теперь в здешних краях должны было зимовать не три человека, а восемь мужчин, шесть женщин и девять детей в возрасте от трёх до семи лет. И это ещё не предел. Андрей бы и больше набрал, да людей, увы, не было. После нашествия татар в них имелся острый дефицит. И работничков, особенно простых мужиков, разбирали в драку.

— Что, хозяин, сруб будем ставить? — довольно улыбнувшись, поинтересовался Устинка.

— Какой, к лешему, сруб? — нахмурился Андрей.

— А что? Как у бати твоего. А то и лучше. Вон нас сколько. Сдюжим. Ты даже не сумневайся.

— Тебя, видно, зима ничему не научила, — покачал с сожалением головой парень. — Вот придут снова разбойники. И что?

— Снова побьём. — уверенно произнёс он.

— Вера в победу — это хорошо. А женщины? А дети? Ты про них подумал? А ведь они тоже тут. И нападение может быть внезапным.

— А волки? Они ведь всегда предупреждают.

— Волки могут уйти. Или перестать помогать. Тут не угадаешь. Ежели снова разбойники наведаются, то крови пустят массу. А ты спроси у них, — махнул Андрей на внимательно слушающих их разговор людей… его людей, — охота им умирать? Да ещё так глупо.

— Верно! — крикнула одна из вдовушек. — У меня так родичей всех побили. Налетели разбойники — так, что никто и не ожидал. Детишек, что пригрела, то не мои, а с краёв моих. Моих-то сгубили. Не уследила. А этим сиротинушкам и идти некуда…

— Не начинай! — пресекла уже её привычное причитание Евдокия. — Мы всё о горе вашем знаем.

— Так что же делать? — почесал затылок Устинка с полным недоумением на лице.

— Как что? Заголять и бегать! — хохотнул парень. — Шучу. Крепость ставить будем.

— Да ты рехнулся, что ли? — с жалостью спросила Евдокия. — Как же мы крепость ставить станем? Нас тут три калеки, а работ — во! — развела она руками. — Да и из чего её ставить? Из леса? Да ты хоть представляешь, СКОЛЬКО его надо? Из камня? Так это вообще глупость, ибо нету его у тебя. Из кирпича? То же самое.

— Из земли.

— Из чего?

— У нас сколько лопат? — спросил Андрей у Марфы.

— Четыре.

— А сколько нас? — задал новый вопрос парень.

Марфа же, услышав эту связку, расплылась в улыбке, прямо начав ожидать, что её супруг начнёт перечислять Атоса, Портоса и Арамиса прямо в духе старой советской экранизации одного из романов Дюма.

— Нас больше, — не понимая веселья Андрея и Марфы, ответил Пётр Рябой.

— Четыре человека могут за день перекидывать десять и более кубов земли, — тихо произнёс Андрей, стараясь отвлечься от шутливого настроя.

— Куб? Что сие?

— Мера объёма. — не задумываясь буркнул парень и продолжил. — Если вал ставить высотой в два моих роста и такой же шириной у основания, то на погонный метр такой стены как раз день и уйдёт.

— Метр? — вновь удивились все вокруг.

— Половина сажени[3] примерно.

— Аршин, — вставила свои «две копейки» Марфа, вызвав как бы не больше удивления. Ведь получалось, что они с Андреем знали какие-то неведомые остальным меры. С чего это? Девушка смутилась и потупилась от этих пронзительных взглядов. Парень же добавил:

— Да. Примерно с аршин, только чуть побольше. На четверть.

— А мы о таких мерах и не слышали, — почесав затылок, произнесла одна из вдовушек, надеясь на пояснения.

— Вон видите? — махнул парень рукой, старательно игнорируя совершенно излишние пояснения про метр и куб. — Отсюда дотуда и вон там, а потом так, так и так. Земляной вал такой длины мы сумеем за месяц поставить. Может, даже быстрее. Игнат нам тут не поможет. А так — здесь у нас семь здоровых мужей, которые смогут и по полной сажени в день вала отсыпать. Если по очереди и подменяя друг друга при усталости.

— А ты тоже будешь с нами лопатой махать? — удивился Микитко, один из бобылей.

— Разумеется. Это общее дело. Чем быстрее поставим, тем скорее обезопасим свою жизнь. Держать оборону в воротах всяко легче и вернее, чем бегать по округе.

Народ слегка загомонил, обсуждая.

Вариант с земляным валом им в голову не приходил. Ибо перед глазами их его не употребляли. Если Тулу брать, то кремль он имел каменный, а посад окружался древо-земляным, рубленным укреплением.

Казалось бы, что может быть проще? У вас под носом древо-земляные укрепления. Вот и проведите аналогию с земляным валом. Но нет. Не получилось. Связи не видели. Не считали, что земля может оказаться самостоятельным строительным материалом для укрепления. И ладно бы просто в голову такие мысли не заглядывали. Так нет. Парню потребовалось немало времени и очень много слов, чтобы убедить людей в своей правоте.

Зачем убеждать?

Так ведь они почти все были вольны уйти в любой момент. И находились рядом с Андреем только в силу доброй воли. И надежды на плодотворное взаимовыгодное сотрудничество. Исключая, пожалуй, Марфу и Евдокию, у тех выбора не имелось. Но если они втроём остались бы, жизнь легче не оказалась бы вообще ни разу. Вот ему и требовалось убедить коллектив в том, что этот непрофильный для них вид труда нужен. Им самим в первую очередь. Просто для того, чтобы выжить.

Сначала он объяснял всё и доказывал, что земляное укрепление можно построить в разумные сроки и малыми силами. Потом, что оно имеет смысл. Что-де оно поможет им отбиться, ежели что. И по новой. Потому что обязательно кто-то задавал глупый вопрос, ни черта, в общем-то, не понимая, и остальные обитатели поместья его подхватывали. Им, верно, понравилась эта игра. Обычно-то такого не практиковалось.

Так где-то часа два и продебатировали.

Андрей же всё это время медленно закипал. А ещё он всем своим существом уже к исходу этого срока ненавидел демократию. При деспотии-то как хорошо? Крикнул: «Все лежать! Полчаса!» — и все легли.

Очень удобно.

А тут? Никто из этих людей ничего не смыслил в фортификации и военном деле. Ну, может быть, Пётр Рябой. Только он помалкивал и лишь улыбался, наблюдая за этим цирковым номером. Так вот. Никто ничего не смыслил в обсуждаемом деле, но задавал вопросы и дебатировал с таким видом, будто бы имел как минимум степень доктора наук в профильной отрасли. Да ещё щёки надувал…

А вот успокоились они все как-то разом и очень быстро. У Андрея от поднявшегося давления лопнули сосудики в глазах. Маленькие. Нестрашно и абсолютно безопасно. Но очень своевременно. Поскольку со стороны показалось, будто бы его глаза начали наливаться кровью.

Несмотря на чисто обезьяньи замашки поиздеваться над неопытным юнцом, чувство самосохранения у этих высших приматов было на уровне. Они отчётливо поняли, что дразнить вооружённого человека, у которого на твоих глазах «зенки» заливает кровью, а из ушей начинает идти пар, — отвратительная примета. Практически то же самое, что ехать ночью связанным в багажнике в ближайший лес.

Перепугалась даже Марфа.

И тут же оказалась рядом, чтобы объятиями да лаской отвлечь Андрея. Что удалось, как ни странно. Как и увлечь в землянку. Потому что выглядел парень ну совсем неадекватно. И она хорошо помнила о том, какая у него уже среди местных репутация. Так что получаса не прошло от скомканного завершения разговора, как они уже лежали на топчане обнажёнными, сделав то, что должно…

Нехитрый приём, но действенный.

Во всяком случае, желание задушить в зародыше этот оплот демократии у Андрея прошло. Ну… в основном и в целом. Хотя поколотить особо глупых болтунов всё одно пока хотелось.

— Что мы натворили… — тихо прошептал он минут через пять лежания в тишине.

— А что?

— Мы хотя бы пытались предохраняться? Что ты, что я… всё как в тумане. Ты ведь залетишь по столь юному возрасту. А ты просила. Чёрт!

— Не переживай, — ласково произнесла она и прижалась к парню. — Здесь все так рожают. Я ещё застоялась. Если не залететь, то вопросы пойдут.

— А твоё тело?

— Что моё тело? Говорю же — здесь все так рожают. Ничего такого в этом нет. Все бабы вокруг о том только и говорят, желая нам детишек побольше. И сожалеют, что я слишком поздно замуж вышла.

— ЧЕГО?! — ошалел Андрей. — Поздно?!

— Не сравнивай с нашим временем. Здесь всё не так…

— Не всё… — повторил Андрей и с некоторым раздражением отвернулся от Марфы.

Он ещё там, в XXI веке, заметил, что женщины очень склонны решать вопросы коллективно. Даже самые интимные и личные. Им нужно было с кем-то поделиться, обсудить, обдумать, проговорить и сообща принять решение. Даже замуж там, в XXI веке, многие девочки выходили только после консилиума с подругами.

Здесь же, судя по всему, выходило что-то похожее. И Алиса, вселившаяся в тело Марфы, оказавшись под влиянием местного женского коллектива, довольно резво адаптировалась к условиям среды. Принято так, значит, так и нужно. А их с Андреем договорённости? Ведь не он, а она их предложила…

— Ты обиделся?

— Я зол.

— Ну прости меня, — прошептала она как можно более томным голосом и нежно его поцеловала.

— У меня тут нет больше людей, с которыми я мог бы поговорить о прошлом. Которым бы я мог довериться. А ты?

— А что я? — захлопала глазами Марфа.

— Ты не в курсе, какая тут смертность у рожениц?

— Да по-разному.

— Каждая восьмая умирает от родильной горячки. Это инфекционное заражение. И лечить его тут нечем. А у местных нет даже отдалённого представления о гигиене и прочих «глупостях». Они до второй половины XIX века лезли принимать роды грязными руками без всякой задней мысли. А первого врача, что предложил эти самые руки мыть, упекли в дурку[4]. И это только от родильной горячки. Хватает же и других причин.

— Слушай, не нагнетай. Мне всё равно придётся это делать.

— Но ведь пока ты ещё очень молода. Да и сама не хотела.

— Не хотела. Но…

— Что «но»?

— Я подумала и решила, что если и стоить рожать детей в этом аду, то пока тело молодо и сможет легче перенести все испытания.

— А почему придётся? Мне казалось, что девчонки нашего поколения не рвутся в роддом.

— Да меня поедом бабы сожрут, если узнают, что бесплодная. А именно это и подумают, если в браке живу и детей нет. Хотя бы выкидышей. Ты не представляешь, как сурово и жестоко они относятся к таким. За год, проведённый тут, насмотрелась. Их проклятыми считают. А люд тут суеверный до крайности. С такими бабами никто старается не только не знаться, но и даже рядом не стоять. На всякий случай.

— Что, глупости с приметой о стуле, на котором сидела беременная женщина[5], имеют такие глубокие корни?

— Ещё какие. Так что… — развела она руками. — Тянуть с зачатием на самом деле не стоит. Пока ещё молода, авось выживу. Чем старше, тем тяжелее. Медицины-то тут, как ты говоришь, нет. Вообще нет. Тут если и лечат, то как в сказке про Федота Стрельца.

— Это как?

— Не помнишь, что ли? Скушай заячий помёт, он ядрёный, он проймёт. От него, бывает, мрут, ну а те, что выживают, те до старости живут. Вот и тут — пичкают всякими травками, толком не понимая, какие там действующие вещества и какие побочки. Это не считая западных докторов, которые могут тебе и кровь пустить при упадке сил, и клизму поставить от простуды, и ртутью накормить от прыщей…

— Уже наслушалась?

— Я же тут год прожила. А девочка не мальчик. У нас, считай, каждый месяц «увлекательный квест». И это такое мучение в эти времена, что врагу не пожелаешь. Прокладок нет. Тампонов нет. Даже трусов и тех — нет[6], чтобы можно было хоть какие-то тряпки подложить. Ужас… ад и ужас… Хотя местные как-то спокойно всё это переносят. Не возмущаются. И даже работают в эти дни.

— Люди ко всему привыкают…

— Извини…

— За что?

— Я не должна на тебя всё это вываливать. Просто…

— Милая, я мальчик большенький, хоть и сижу в этой юной тушке. И прекрасно знаю, как устроена женщина. Поверь, ничего нового ты мне не сказала. Но я всё равно не могу понять — почему ты решилась? Ведь совсем недавно говорила, что не хочешь.

— Говорила.

— Так что?

— Передумала.

— Врёшь же.

— Слушай… — хотела возмутиться Марфа, но Андрей приложил к её губам палец.

— Мама над душой стоит?

— Всё время до и после свадьбы КАЖДАЯ женщина считала своим долгом об этом со мной поговорить. Они меня просто с ума сводили. И я бы и в первую брачную ночь не противилась. Но уж очень настрой у меня был дурной. Я ведь боялась тебя как огня. Когда у мужчины репутация напрочь отмороженного североморского пингвина, желания родить ему ребёнка это не добавляет. Я дня два или три только спустя нашего разговора в той ночи осознала, НАСКОЛЬКО мне повезло. И оттаяла.

— Ясно… — покачав головой, произнёс Андрей и, встав, начал одеваться.

— Ты чего?

— Работать нужно.

Марфа тут же метнулась к нему и, обняв, уткнулась в грудь.

— Прости меня.

— За что?

— Я… я дура. Ты ведь тогда на меня обиделся, когда я не захотела беременеть? Знаю. Обиделся. Жена — и не хочет. Это обидно. Любой бы обиделся. Прости. Я сама была не своя.

— Ты боялась меня. А сейчас, стало быть, нет?

— Нет. Сейчас я понимаю, ты единственная моя надежда и защита.

Андрей не стал ей отвечать. Просто молча поиграл желваками, смотря куда-то в пустоту перед собой. На фоне страшного раздражения, вызванного «демократическими процессами», ему сложно было всё услышанное принять и понять. Ему казалось, что Марфа пытается им манипулировать.

Хотелось сказать что-то очень грубое. Оттолкнуть её. Но прижавшееся к нему обнажённое женское тело было удивительно приятно ощущать. Как ни крути, а гормоны и юность собственной «тушки» сильно давили на разум.

Видимо, что-то подобное поняв, Марфа начала целовать его торс, плавно опускаясь ниже. Пока не дошла до самого интересного, благо, что молодое тело быстро восстанавливалось… Не очень гигиенично, но она была не сильно брезгливой девочкой. Особенно в моменты, когда решалась её судьба…

Ситуация получилась в какой-то мере курьёзная.

Марфа вела себя вполне сообразно своей женской природе, для которой характерна определенная неустойчивость и эмоциональные метания. Ярче всего эта особенность, конечно, проявляется в те моменты жизни, когда у дам лихо скачет гормональный фон. Так что «расколбас» мнений и изрядная неустойчивость желаний не выглядели ничем удивительным. Это ни разу не говорило о том, что девушка пыталась парнем манипулировать. Да и вообще ни на что плохое не намекало. Просто Андрей, не имея богатого жизненного опыта, этого не понимал. И ему казалось, что девочка или тупо капризничает, или им крутит. Пытается, во всяком случае. Только с какой целью — в толк взять не мог. И Марфа это не столько поняла, сколько почувствовала, попытавшись исправить… откорректировать этот потенциально опасный момент в их отношениях. Не затягивая и не давая дурным мыслям настояться да окрепнуть…

Вышел Андрей из землянки только полчаса спустя. И был вполне себе позитивен и радостен. Марфа уж постаралась, приложив все усилия к тому, чтобы загладить свою мнимую вину.

— Ну вот, а ты сумневался! — хохотнув, произнёс Пётр Рябой и пихнул в бок Игнашку.

— Да уж… — покачал тот головой, добродушно улыбнувшись.

Андрей огляделся, ловя на себе улыбки и смеющиеся взгляды. Отчего несколько застеснялся. Слишком уж всё было очевидно. А он не привык выставлять свою личную жизнь на такую витрину.

Но сильно рефлексировать не стал.

Уже спустя минуту он вернулся к делам. Ведь им предстояло построить мини-крепость из «говна и палок». И чем быстрее, тем лучше. Потому что чуйка ему подсказывала — от него так просто не отстанут.

Андрей хотел отсыпать правильный восьмиугольник, сделав на каждом изломе небольшой выступ. И на него водрузить деревянный «скворечник», из которого можно было бы работать луком или даже сулицами, а то и камнями. Благо, что дистанция небольшая. А вокруг всего этого дела соорудить ров, отбирая из него землю на вал.

Иными словами — ничего хитрого и особенно трудоёмкого. Главное — успеть. Потому что совсем неясно, как скоро к ним заявятся незваные гости…

[1] После денежной реформы Елены Глинской (матери Ивана IV) в Русском царстве была установлена следующая система: 1 рубль (68 г серебра) состоял из 100 копеек (новгородок), или 200 сабляниц (московок, денег), или 400 полушек. Рубль, как и алтын (3 копейки), был ходовой счётной единицей и не чеканился. Кроме этих монет, бытовали по инерции и другие, вроде рязанок или тверских денег.

[2] Бобыль — это крестьянин, не имеющий своего надела. Позже, с введением подушной подати, разница между бобылём и крестьянином смазалась. Этим словом стали называть крестьян-одиночек (холостых или разведённых).

[3] Сажень — древнерусская мера длины. В 1646 году была утверждена казённая сажень, равная 2,16 м. До того имелись варианты. Главное, не путать обычную сажень с маховой, косой, большой, морской, кадочной и прочими. Их было великое множество, а размер их варьировался в диапазоне от 1,5 до 2,8 м. Так что указание Андрея на половину сажени имело достаточно размытый, но понятный масштаб.

[4] Речь идёт о враче Игнаце Филиппе Земмельвейсе (1818–1865), который, заведуя роддомом, установил, что дезинфекция рук радикально снижает смертность рожениц от родильной горячки. В 1858 году он начал открыто об этом говорить, стараясь привлечь внимание общественности. За что был подвергнут методичному осмеянию и травле. А в 1865 году обманом госпитализирован в психологическую лечебницу, где через две недели скончался от побоев, наносимых ему санитарами. Как вы понимаете — люди в былые времена более агрессивно и отчаянно выступали против мытья рук.

[5] Даже в XXI веке среди женских коллективов бытует поверье, что, если сидеть на стуле, на котором сидела недавно ушедшая в декрет, это позволит быстрее забеременеть.

[6] Одежда, похожая на трусы (subligaculum), носилась в Древнем Риме и женщинами, и мужчинами. С падением западной римской традиции их бытование прекратилось. Снова что-то похожее (панталоны) женщины стали носить лишь в XIX веке. Вообще панталоны возникли в середине XVII века, но поначалу были исключительно мужской одеждой, причём внешней. Нижними штанишками для дам они стали почти что два века спустя.

Часть 1. Глава 3

Глава 3

1553 год, 16 июня, поместье Андрея на реке Шат

— Эй! Пошёл залётный! — крикнул Устинка и подстегнул хворостинкой мерина.

Вообще-то боевого мерина. Точнее, приобретённого для войны. Но других копытных у них не имелось, поэтому пришлось задействовать их при перетаскивании грузов.

Сегодня с утречка все снова выступили на заготовку лещины — важного материала в строительстве земляного вала. Ведь без хотя бы элементарного ростверка там обойтись не выходило. Вот мерин и таскал лещину волокушей. Телеги-то не имелось. Но и так ничего. Темпы заготовки получались просто космическими по сравнению с тасканием на своём горбу. А учитывая, что по мере уставания копытных можно было менять, то и подавно. Их ведь имелось целых шесть штук.

— Волков-то не боишься? — спросил Пётр Рябой, утерев пот со лба. — Дети без присмотра бегают. Задерут.

— Они сытые. А когда сытые — осторожные. Да и людей они сами боятся.

— Не доверяю я им.

— Им это без разницы, — усмехнулся Андрей. — Они тут живут, приспосабливаясь к людям. А мы к ним, так как соседство полезное. Я зимой, когда они голодали, подкармливал их. Так они отвечали помощью, извещая о гостях.

— Собак бы завёл лучше.

— Я подумаю, — улыбнулся парень, глянув на хмурое лицо Петра. Очень уж было заметно, что Рябой побаивается волков. Впрочем, как и другие обитатели поместья. Что дополнительно увеличивало усилия, которые они прикладывали к работе. Чтобы поскорее оказаться в безопасности от этих серых меховичков, регулярно маячивших то на опушке, то у реки, то ещё где.

Самого же Андрея работа над «мини-супермаркетом», то есть крошечной эрзац-крепостью, увлекала. Затягивала. И всецело поглощала. Как минимум потому, что изначально она существовала только в воображении Андрея. И ему было удивительно приятно наблюдать за тем, как кусок его вымысла воплощается в реальности. Однако, несмотря на опасения парня, в её возведении участвовали все. И взрослые, и дети, и мужчины, и женщины. Вообще все.

Пришлось, правда, немного пересмотреть масштабы. Прямо на ходу. Уменьшив высоту вала и глубину рва до одного роста Андрея соответственно. Учитывая тот факт, что ров был сухой, это давало грунтовую преграду чуть за три метра высотой[1]. Весьма, надо сказать, неприятную для неподготовленного гостя. Недостающую же до желаемой высоты парень решил добрать за счёт жиденького частокола на вершине вала. Почему жиденького? А зачем там крепкий? Его ведь на полном серьёзе армии осаждать не должны. Во всяком случае, в ближайшее время.

Крепость планировалась и выстраивалась исходя из ожидаемых Андреем угроз. Кто в представлении парня мог на него напасть?

Прежде всего, это татары.

Его поместье располагалось чуть в стороне от Муравского шляхта, поэтому даже в случае большого вторжения сюда могли заезжать только мелкие разъезды для поисков полона и фуражировки. И вряд ли кто-то решил бы выделить против него хоть сколь-либо значимый отряд. Какой смысл так тратить ресурсы? Ну возьмут они эту крошечную крепость. И толку? Овчинки ведь выделки не стоила. Ибо улов от такого взятия явно уступал бы потраченным ресурсам. Так что, как ни крути, а татары если и станут подходить, то относительно небольшими отрядами. И, как правило, ненадолго. Но будут. И в этом у парня сомнений не имелось.

Другой угрозой являлись разбойники.

Этого добра в здешних краях хватало. И делились они, как понял Андрей, на две категории. Первая — крестьяне, взявшиеся за оружие. Как правило, от голода. Обычные бомжи с дрекольем, не представляющие никакой особенной угрозы. Оружием пользоваться не умели, вооружены отвратительно, навыков организованного боя нет, как и доспехов. В общем — смазка для мечей. Их сила только в количестве и внезапности. И более-менее продуктивно они могли грабить только таких же крестьян да зазевавшихся мелких купцов. Те, что покрупнее, уже охрану имели, с которой эти ребята связываться не рисковали.

Другие разбойники — это, собственно, поместные дворяне, послужильцы и прочие уважаемые люди, оказавшиеся либо в тяжёлом положении, либо на «промысле» в гостях у соседей. Но опять-таки не от хорошей жизни. Тут уже можно было встретить и доспехи, и оружие поприличнее, и навыки. Одна радость — такие удальцы действовали мелкими отрядами и максимально осторожно, чтобы про их проказы не узнали.

Андрей полагал, что существует и третья категория разбойничьих банд — профессиональные. Но пока с ними не сталкивался и не слышал, чтобы они промышляли в здешних краях. Тут ведь улов жидкий из-за постоянной угрозы татарского вторжения, поэтому профессионалы если где и резвились, то во внутренних провинциях да на богатых торговых путях. И, судя по всему, не существовали сами по себе, представляя интересы тех или иных уважаемых кланов или корпораций[2].

Кто ещё?

Да всё вроде. Разве что дикие звери. Но это в представлении Андрея угроза уже была минимальная. На такую толпу людей они не полезут даже без всяких укреплений.

Вот эти угрозы Андрей и планировал парировать.

Иными словами, никаких тебе долгих осад. Никаких сложных заходов с многодневными партизанскими действиями в округе. И никакого тяжёлого вооружения. Иными словами, ставил он крепостишку свою под те же самые задачи, которые стояли в полный рост перед мелкими феодалами IX–XIII веков в Европе. С той поправкой, что укрепление нужно было получить как можно скорее, да ещё с минимальными затратами ресурсов, особенно времени, то есть он мог рассчитывать исключительно на «колхозные» решения, возведённые дендрофекальным методом.

Сниженная высота вала и уменьшенная глубина рва позволяли отсыпать один десятиметровый пролёт всего за пару дней. И только потом уже производить работы по сооружению боевых площадок на изломах, установке частокола на гребне, изготовлению ворот из пусть примитивного, но подъёмного мостика через ров. Ширина ворот была минимальная — только чтобы всадник свободно мог проехать. Так что подъёмный мост должен был представлять собой, считай, узкий мосток. Подъёмный же механизм представлял собой обычный спаренный журавль[3]. Так себе решение, но даже подросток мог легко оперировать этим подъёмником. Дополнительно в закрытом состоянии Андрей планировал применить какой-нибудь стопор на случай повреждения тяг стрелами или ещё чем.

Со стороны посмотришь — и смех, и слёзы. Прямо колхоз «Светлый путь» перед демонстрации его «достижений» иностранной делегации из киноленты «На Дерибасовской хорошая погода, на Брайтон-бич опять идут дожди». Однако, несмотря на всю ничтожность, убогость и смехотворность укреплений в представлении Андрея, это были укрепления. Без малого пять соток внутреннего пространства. Восемьдесят метров периметра с восемью небольшими боевыми площадками, с которых через узкие бойницы можно было работать вдоль вала не только луком, но и даже обычными сулицами. Благо, что пролёты небольшие — всего по десять метров. И на таком расстоянии даже копролитами можно вполне продуктивно кидаться, не то что сулицами.

Внутри же Андрей планировал к осени поставить жилое помещение на всех, конюшню для шести коней, амбар, совмещённый с ледником, сарай для сена, сортир, небольшую баню, малую кузницу с ещё меньшей столярной мастерской и по возможности сохранить землянку под технические нужды, а также крытую площадку для всякого рода специфических дел вроде пережигания угля или выпаривания воды, снятой с золы. В тесноте, как говорится, да не в обиде…

Андрей вышел из леса и с удовольствием посмотрел на солнышко. Жарко. Но сидеть в лесу ему было неприятно. Комары.

Да, с горем пополам он сумел вспомнить классный рецепт от них. Просто кладёшь влажную тряпку на муравейник. Ждёшь, когда её слегка поёрзают эти мелкие насекомые. И потом ей натираешь открытые участки тела. Пованивает, конечно. Но это ничто по сравнению с тем, как достают в лесу кровососы.

Сегодня же он забыл это сделать. И страдал. Так что яркое летнее солнышко и пекущая жара воспринимались парнем как избавление от этих жужжалок.

— Потренируемся? — спросил Пётр Рябой, положив ему руку на плечо.

— Сначала укрепиться надо.

— Да брось, — махнул он рукой. — Татары, скорее, к осени ближе заявятся. А о разбойном люде я не слышал, чтобы тут озоровали.

— Чуйка.

— Чуйка — дело такое. Иной раз и на воду дуешь, а когда и голой сракой на угли. И каждый раз чуйка ведёт.

— Меня она пока не подводила.

— Думаешь, нападут?

— Уверен.

— Тогда почему тут сидишь? Глупо же. Зачем подставляться под удар.

— А что предлагаешь делать?

— В той же Туле пересидеть.

— Ещё опаснее. Тут враг себя явит сам. А там — улыбаться тебе в лицо станет да каверзы какие исподтишка творить.

— Ты полагаешь, что свои?

— Я сломал планы многим уважаемым людям. Ты думаешь, они мне это простят? Вот серьёзно. Ты бы простил на их месте?

Пётр промолчал, хмуро глядя прямо перед собой.

— Я не знаю, откуда ждать удара и от кого. Любой из них может. Но подставляться сам не станет. С татарами — бог весть. Эти сами придут, без приглашения. Может быть. А вот с разбойниками… если честно, я не уверен, что зимние разбойники были случайностью.

— Думаешь, навёл кто-то?

— Да. И, мню, эти же люди продолжат. Кому-то очень не понравилось, что я пытаюсь быть самостоятельным. Если бы пошёл к кому из уважаемых людей под руку, то и не трогали бы. А так… — развёл парень руками.

Пётр снова промолчал, задумчиво жуя травинку.

— Есть подозрения? — поинтересовался Андрей.

— Воевода отъехал к новому месту службы. В Путивль. Славное место. Прекрасный способ отличиться. Ему ныне не до тебя. Своих забот хватает.

— Воевода и так бы наводить не стал. Он тут чужой человек. Приехал. Посидел немного. Да и двинулся дальше. Не рискнул бы связываться с татями.

— Рад, что ты это понимаешь, — очень серьёзно произнёс Пётр.

— Остаются только уважаемые люди. Пётр Глаз умер. Я почему-то на него думал поначалу.

— Поначалу?

— Марфа сказала, что он от воеводы пришёл как-то сам не свой. Нервный. Возбуждённый. Видно, он ему что-то посулил. Начал должников своих призывать да беседовать тишком. И случилось это примерно за седмицу до моего прибытия в Тулу. Не знаю, что там воевода Петру наговорил, но он его явно под монастырь подводил.

— Или под плаху. За татьбу могли и голову снять, невзирая на заслуги. Воеводе он явно был поперёк горла.

— Или кто-то ему денег дал.

— Не обязательно денег. — усмехнулся Пётр Рябой.

— Он специально не стал спрашивать долг, пока мне не было пятнадцати лет?

— Конечно. В четырнадцать лет какой с тебя спрос?

— С воеводой он поделился?

— Деньгами, что выдали ему в зачёт твоего долга? — улыбнувшись, спросил Пётр. — Я того не ведаю, но мню — да. Очень похоже на то, что этим он тёзку моего и поманил. По правде сказать, твой долг, может, и реальный, но принял ты наследие отца слишком рано. А значит, с родичей твоих из Коломны его взыскивать бы пришлось. Сам понимаешь, с твоего деда просто так что-то вытрясти мало надежды, кроме тумака да брани. Тем более что видаков у Петра не было. А слово против слова у них равны. Так что… — развёл он руками.

— Выходит, Петру не было смысла вообще со мной связываться?

— Не знаю, — покачал головой Рябой. — Скорее всего. Если верить твоим словам, то он вообще решился с тобой связываться после разговора с воеводой. Незадолго до твоего прибытия. А так — он сидел тихо и занимался своими делами.

— Тогда кто остаётся?

Пётр Рябой пожал плечами.

— А ты уверен, что это не случайность?

— Ну… смотри — соседей рядом со мной нет. Моста через реку тут нет. Брода — нет. Дороги вдоль реки — тоже нет. По сути, всё поместье — это карман в лесном массиве.

— В чём?

— В густом большом лесу, идущем без особых разрывов. А поместье — это маленькая полянка, выходящая к реке. А вот в семи вёрстах ниже по течению есть дорога и брод. Зачем им идти сюда? Только с левого берега, — махнул рукой Андрей, — поместье и разглядишь. Или сверху, если ты птица. Ефрем сказал, что эти разбойники пришли сюда из-под Рязани. А значит, знать о поместье не могли. Вот и скажи, как такое могло произойти, чтобы эти ухари случайно на меня вышли?

— Могло, но… да…

— Причём не просто вышли, а ещё и тащили с собой купца для получения с него выкупа в Туле. Совпадение? Не думаю. Очень похоже на то, что они хотели и меня прихватить. Заодно.

Пётр помолчал.

— Не понимаю…

— И я не понимаю…

Так, обсуждая этот вопрос и гипотетические проблемы, Андрей с Петром, чуть оторвавшись вперёд, и дошли до строящейся крепости. А там…

— Твою мать! — рявкнул Андрей, подходя ближе к разъярённо шипящим друг на друга Евдокию и Марфу. — Что здесь происходит?!

— Она снова всё испортила!

— Да не умею я это делать! А ты показала бы! Нормально!

— А что не так она показала? — спросил Андрей.

— Да у себя под носом что-то пошурудила руками и всё. Готово! Дескать, повторяй. Что повторять то?!

— Ты словно младенец неразумный! Я же всё тебе показала! А ты…

— Хватит! — рявкнул Андрей и взялся за виски.

Марфа была совершенно не готова к жизни в этой эпохе. И за год проживания не смогла компенсировать упущенные четырнадцать лет жизни. Годы, которые её учили. Годы, которые она училась, наблюдая за окружающими и впитывая всё как губка.

В общем и в целом этот цирк пора было заканчивать. Потому что ничего хорошего не выходило и выйти не могло. «Хозяюшка» из Марфы получалась ничуть не лучше, чем из него самого балерина. И вряд ли в ближайшие годы это получится как-то изменить.

Бездельничать ей бабы не дадут. Да и не принято это. Так что требовалось срочно приставить её к какой-нибудь работе полезной. Чтобы и делом занималась, и не портила всё бесконечно. Ведь Евдокия в целом права. У них не так много ресурсов, чтобы заниматься бессмысленным расточительством.

Женщины же, заметив раздражённое состояние Андрея, замолчали. Однако боевого запала не утратили. И, уперев руки в боки, ждали его слова, готовые, если что, снова сцепиться языками.

— Марфа, — немного помедлив, произнёс парень. — Ты писать умеешь?

— Да откуда?! — вскинулась Евдокия.

— Умею, — ответила Марфа, с вызовом взглянув на мать.

— Чего?! — ошалела та.

— Возьми прутик и напиши «Я умею писать», — произнёс Андрей.

Марфа подчинилась и, к дикому удивлению своей мамы, смогла выполнить распоряжение мужа, аккуратно выведя уставом эту фразу.

— А теперь напиши «Я люблю свою маму». Только скорописью.

Марфа раздражённо фыркнула, но, затерев ножкой первую фразу, вновь подчинилась мужу. Причём написала всё так же аккуратно, спокойно и уверенно, как и в первом случае.

— Сколько будет семь плюс два десятка и три?

— Тридцать, — почти мгновенно ответила девушка.

— А если разделить десяток на четверых?

— По два с половиной.

— Хорошо, — произнёс Андрей в гробовой тишине.

Никто не мог поверить в то, что творилось перед их глазами. Евдокия уже постаралась. И все обитатели считали Марфу просто ленивой жопой строптивого разлива. И ждали, когда её муж психанёт и начнёт ей мозги вправлять самым что ни на есть суровым образом. А тут такое… Ведь если она могла писать, то и читать разумела. Да и устный счёт у неё имелся вполне приличный. Откуда?!

Пользуясь моментом всеобщего потрясения, парень сказал, что раз руками эта мадам работать не может, то станет трудиться головой. И поставил её выполнять работу приказчика, то есть помощника Андрея по управлению поместья.

А с чего начинается любое управление? Правильно. С учёта. Потому что невозможно хоть сколь-либо адекватно управлять тем, чего тебе неведомо. Андрей поручил Марфе, как немного утрясётся с крепостью, садиться с эти дела. Заготовить бересты[4] и провести инвентаризацию имущества. А потом начинать вести ежедневный учёт прихода и ухода. Плюс фиксацию событий. Кратко и ёмко. Чтобы при случае можно было оценить потенциальные расходы и риски. Ведь, судя по всему, поместью Андрея в ближайшие годы придётся жить без сельскохозяйственной компоненты, то есть бо́льшую часть провианта закупать. Да и вообще…

Не самая полезная с точки зрения окружающих работёнка. Но всё одно — уважаемая. Ведь читать-писать умеет и считать. Учёная! Даже Евдокия как-то притихла. Разве что подошла и тихо спросила:

— И где же ты научилась? Почему раньше молчала?

Но Марфа ей ничего не ответила. Лишь глазами сверкнула раздражённо. Не было у неё никакой легенды. Не придумала ещё. У Андрея тоже. Старая же история про колдовство, через которое она лишилась старых знаний, была изрядным натягиванием совы на глобус. Хотя бы потому, что зловредное колдовство обычно ничего позитивного не несёт. А значит, что? Правильно. Это что-то иное…

— Довольна? — тихо спросил Андрей, когда они с Марфой уединились.

— Это безумие… — покачала она головой.

— Это выход. Мне всё равно нужен приказчик. Вот и будешь приносить пользу. Тут, как ты уже заметила, даже дети работают. Не говоря уже об изнеженных девицах XXI века.

— Изнеженных?! — начала было заводиться на «старые дрожжи» супруга.

— Успокойся! — рыкнул на неё Андрей. — В представлении местных ты словно царица или княжна какая. Делать ничего не умеешь, а гонору — ведёрко. Не по Сеньке шапка. Рано или поздно обломают. Так что это решение не худший вариант.

— А как я маме объясню, что читать-писать умею?

— У вас приказчик был?

— Ты шутишь? Нет, конечно. Откуда?

— Скажи, что подглядывала и училась. Где придётся. Что с детства тяга была. Но ей сказать боялась.

— Ну… сомнительно звучит.

— Хм. Мы с тобой ранее тут были знакомы?

— Разумеется. Твой отец считался должником моего. И частенько у него останавливался, когда в город приезжал. Ты всегда с ним был.

— Тогда вали на меня. Тебя учил я. Тайно. Меня батя. Тоже тайно. А батя где учился — бог весть. Кто хочет спросить, пускай догоняет его на том свете. И да, как соберусь в город, напомни мне купить воска.

— Свечек наделать? Так лампа же вроде нормальная.

— Табличек восковых. Бересты не так уж и много, чтобы на ней непрерывно делать текущие записи и марать под черновики. А восковые таблички — дело годное и толковое.

— И всё равно — это безумие…

[1] Высота небольшая, но уже достаточная для того, чтобы предусмотреть в ней защиту от осыпания и сползания — небольшой деревянный ростверк. Из обычной лещины вязалась лыком сетка с довольно крупной ячейкой и укладывалась на склон вала под 20–30 см грунта. Упирался этот ростверк на дно сухого рва, помогая формировать единую линию наклонной поверхности.

[2] Средневековый цех — это вполне себе обычная средневековая корпорация, как и, например, Церковь. По сути, корпорацией можно назвать в данном контексте любое более-менее крупное объединение людей, например, помещиков такого-то служилого города.

[3] Журавль — тип подъёмного механизма, употребляемый часто для колодцев. Представляет собой длинную жердь-рычаг, установленную на опоре. С одной стороны — противовес, с другой — цепь с ведром. Масса противовеса выбирается так, чтобы вытаскивание наполненного ведра из колодца требовало минимальных усилий.

[4] Записи же вести по ней простейшей тушью с помощью тонкой палочки, один конец которой слегка разжёван до волокнистого состояния.

Часть 1. Глава 4

Глава 4

1553 год, 21 июня, поместье Андрея на реке Шат

Андрей вбил последний нагель и с нескрываемым удовольствием выдохнул. Ещё один пролёт крепостной стены был завершён. И теперь был перекрыт не только валом со рвом, но и небольшим частоколом по гребню вала.

Достаточно простым, но не самым примитивным частоколом. Андрей верхнюю кромку брёвнышек выравнивал с помощью пилы. А потом поверх укладывал колотую половинку бревна, покатой стороной наверх. И с помощью нагелей крепил её. Зачем? Чтобы частокол был лучше промеж себя соединён. И, что очень важно, супостаты не могли набросить петлю и выдернуть одно или несколько брёвен. Или просто как-то зацепиться, ибо верхняя кромка была гладкой. По прочности же этот частокол высотой в добрые полтора метра получался вполне достаточный. Во всяком случае, Андрей мог ходил по верхнему бревну и свешивался с него без всяких последствий.

Парень потянулся и с довольным видом осмотрелся.

Тишь да гладь да Божья благодать.

Только лес вокруг да уже начавшее приходить в дикость поле отцовское. Точнее, три поля, каждое по сто четей. В те годы практиковали трёхполье. И по какой-то неведомой причине считали не полный объём земли в пользовании, а только треть. Так что всё поместье по факту имело триста четей, или сто пятьдесят гектаров земли, «нарезанных» единым куском прямоугольной формы в этом лесном массиве.

Красивое поле, поросшее густой травой.

— Надо бы на будущий год что-то со всем этим делать, — задумчиво произнёс Андрей, рассматривая простор.

— Тут пятёрка крестьян нужна. Никак не меньше, — ответил Пётр Рябой, что помогал Игнату на ближайшем «скворечнике».

Его, как и частокол, делали из дерева, скрепляя все части нагелями. А вместо досок применяли колотые половинки не очень больших брёвен — плахи и просто толстые жерди. Получалось ни разу не изящно и не красиво, но в плане сочетания «цена — скорость» очень прилично. Потом, конечно, можно будет сделать нормально. Так, чтобы самому не краснеть при виде всего этого «колхоза». Но пока и так сойдёт. Хотя бы потому, что за неказистым внешним видом скрывались вполне подходящие прикладные качества.

— Ежели по уму, то тут мужичков семь нужно, — возразил Игнат.

— По уму? — переспросил с некоторым вызовом Пётр, явно недовольный возражением плотника.

— А то как же? Ежели меньше, то можно не успеть ни землицу вспахать перед посевной, ни ниву пожать по осени.

Андрей осмотрел поле и пожал плечами.

— А чего народу вы так много называете? На жатве понятно. Но на жатву можно и баб привлечь. Однако пахать… пятеро… семеро… Куда столько?

— А ты поди попробуй столько земли руками обработай, — усмехнулся Пётр.

— Зачем руками-то? А соха? А плуг?

— Ну для сохи лошадка нужна, — заметил Игнат. — А боевых меринов впрягать невместно. Да и не всегда они есть. Смотр полка когда проходит? Вот! А выезжать нужно загодя. Посему на посевную самую и попадает. А плуг что сие?

— Плуг? — переспросил Андрей, с раздражением подумав о том, что снова вляпался.

Парень знал, что первые упоминания о плуге на Руси были в Повести временных лет. А также то, что плуг плугу рознь. Строго говоря, архаичный плуг шире известен как соха, то есть дышло и закреплённый на нём лемех. Так вот архаичный плуг на Руси и бытовал. Его-то и упоминали в Повести временных лет. Впрочем, в дальнейшем употребляли более привычное название «соха». Классический же плуг с отвалом, изобретённый ещё римлянами, заехал на Русь лишь в XVII веке, войдя в практический оборот лишь в XVIII–XIX.

Но это только одна сторона вопроса.

Вторая — это крайне ограниченное бытование не то что плуга, но и даже сохи.

Сначала всё упиралось в нехватку земли из-за того, что люди заселяли только террасы по поймам рек. Там едва-едва пашни выходило для того, чтобы вырастить себе что-то покушать. Про содержание тяглового скота и речи не шло. Это было очень дорогое удовольствие, из-за чего соху тягать было нечем.

Потом, после того как во второй половине XIII века начался процесс «взлёта на холмы», то есть заселение водоразделов, образовалась другая проблема. Серьёзно возросшее тягло. Ведь, кроме содержания князей да бояр с компанией, крестьянину пришлось теперь ещё на своих плечах вывозить и выплату налогов хану. Именно налогов, так как Русь стала провинцией Золотой Орды и платила, по сути, удвоенный налог: один — местному руководству, второй — центральной власти, из-за чего прибавочного продукта стало в удельном плане ещё меньше, чем раньше. Да, крестьяне размножились и заселили в несколько раз бо́льшие территории. Да, объём поступлений в казну существенно увеличился. В каких-то случаях в несколько раз. Но крестьяне лучше жить не стали. Скорее, напротив. И тягловой живности в их хозяйстве так и не завелось. А лошади, как и прежде, оставались преимущественно военными животными.

Так вот, в 1553 году ситуация с этим делом лучше не стала. У крестьян как не было лошадок, так и не появилось. Да и волов не наблюдалось особенно, из-за чего соха употреблялась прямо скажем весьма неактивно. С плугом же была беда самого натурального толка. Он существовал где-то за горизонтом…

Андрей перевёл взгляд с Игната на Петра. Потом на Устинку, который так же внимательно слушал. И везде встречал в лицах удивление и интерес.

— Вы что, про плуг не слышали?

— Нет, — серьёзно ответил Устинка.

— Ну темнота! — максимально насмешливо произнёс Андрей. — Это же первое средство в распашке! Конём или волом понятно. Соха ни в какие подмётки плугу не годится. Мне сказывали, что его выдумали в незапамятные времена ещё до рождения Христа.

— Да ну, — фыркнул Игнат.

— Вот те крест! — произнёс Андрей и перекрестился. — За что купил, за то и продаю. Брешут али нет — мне то неведомо.

Устинка и Игнат пожали плечами. Пётр Рябой хмыкнул и вернулся к работе.

Когда же Андрей выдохнул, подумав, что вопрос закрыт, Пётр скосился на него и спросил:

— А кто болтал?

— Что?

— Кто про плуг болтал?

— Думаешь, я помню? Купец какой-то.

— Про Литву, наверное, сказывал?

— Про Польшу.

— Ясно, — кивнул Пётр. — Будь осторожен в таких словах. Понятно, что без злого умысла. Но у Государя нашего терпение, как сказывают, невеликое. И слова твои легко можно повернуть против тебя. Что, дескать, ты сманивал людей на отъезд в Польшу. Говоря о том, как там всё славно.

— Так я такого не говорил!

— А как ты это докажешь? Люди слышат, что хотят. А призывы отъехать на службу к крулю Польши есть измена.

— Так…

— Ежели спросят про плуг — сказывай, что не помнишь. Купец какой-то на торжище заезжий. А откуда тот прознал — не ведаешь. Где пользуют — тоже. Просто слышал, что дело доброе. Сам же говоришь — «доброжелателей» у тебя много.

— Да зачем им с такими пасквилями связываться? Им ведь надо меня к ногтю прижать.

— Это пока. А если увидят, что птичка не идёт в клетку, то могут на всякое пойти.

— Понял тебя. Спасибо, — хмуро ответил Андрей.

Пётр был прав. В здешней среде нужно очень плотно думать о том, что ты говоришь и кому. Следя не только за языком, но и за жестами да поступками. Огромное количество условностей формировали сложнейший узор общественной паутины, по которой стоило немалого труда пробираться, чтобы не спровоцировать смертельно опасных пауков. Тем более сейчас, он ведь, чай, не крестьянин. С него и спрос совсем другой.

Немного помолчав и подумав, Андрей отправился к Илье. Требовалось срочно сменить тему. Просто чтобы не загоняться и отвлечься.

Тот отдыхал возле кузницы. После завершения ударных работ, требующих максимальной концентрации человеко-часов, кузнеца оставили в покое. Точнее, позволили заняться обустройством своего рабочего места.

— Смотрю, ты уже уголёк жечь начал? — кивнул Андрей на горн, раздуваемый Ильёй.

— Так и есть. Хочу проверить меха твои.

— Ты ведь помнишь? Клятву дал.

— Такое забудешь, — усмехнулся кузнец. — Бессмертием своей души поклялся, что всё узнанное от тебя никому без твоего разрешения сказывать, показывать или иным способом сообщать не стану, — повторил он свои слова в упрощённой форме и, истово перекрестившись, поцеловал крест и, чуть прищурившись, очень тихо добавил: — Ведун.

— Ты такого слова не сказывай, — нахмурился Андрей, оглядевшись и проверяя, что никто не слышал. — Вот услышит кто. Проболтается священнику на исповеди. И всё… поминай как звали. Не только меня. Но и тебя. Никого не пощадят.

— Чай, не дурень, понимаю, — очень серьёзно ответил кузнец.

— Ладно. Что с мехами? Удалось разобраться?

— Дуют — лучше не придумаешь. А главное — постоянно. Куда ни тяни — всё одно дуют. Славно!

— Готов уже дела делать по ремеслу своему?

— А то!

— Тогда смотри, — показал ему Андрей сулицу. — Видишь, какой наконечник. Нужно таких же. Только в черешке плоском пару дырок наделай. Чтобы можно было нагелями крепить на древке.

— А чего таких? Почему не с втулкой? Они же лучше.

— Железа больше уходит, да и дольше делать. Кроме того, с черешками можно сделать древко тоньше. А значит, и втыкаться станет лучше.

— Хочешь сделать как джиды у Мити Косого, только побольше?

— Именно так, — вяло улыбнувшись, ответил Андрей. Сулицы в эти времена не употребляли и не знали, а вот джиды — вполне. Хоть и бытовали они ограниченно.

— И сколько их делать?

— Четыре-пять десятков. Нужно посмотреть, как пойдёт. В день уложишься?

— Не знаю, — вполне честно ответил кузнец. — Нужно пробовать. Я ведь оружия ранее не делал.

— Тогда пробуй. Вечером посмотрим — сколько их получилось сделать. Сразу и решим всё… — сказал он. Пожелал Илье удачи да отправился дальше. Ему требовалось также проведать Марфу, которая осваивала весьма непростое дело учёта. Для её в целом гуманитарной головы — адский ад.

Подошёл.

Взял несколько листов бересты. Пробежался по ним глазами.

— Ты нас под монастырь подвести хочешь? — тихо прошипел он.

— А что не так?

— Ты зачем так числа пишешь?

— Ох… — только и выдавила она, осознав свой косяк. Она ведь вместо местного обычая записи применяла вполне современные для XXI века приёмы фиксации данных с помощью арабских цифр и специальных значков.

— Перепиши нормально.

— А с этими листами что делать?

— Соскреби. Если не удастся, то сожги после переписывания.

— Поняла, — понуро повесив голову произнесла она.

Парень же, покачав головой и поцеловав её напоследок, направился к Евдокии, которая, сидя у котелка, внимательно за ними наблюдала.

— Как у тебя дела, мам? — максимально добродушно спросил он.

— Помощи дочери не хватает, — с лёгкой издёвкой ответила она. — Вон баклуши бьёт. Бездельница.

— Она занимается делом.

— Да какое это дело? Кому какая польза от её возни с этими закорючками?

— Ты сама в этом виновата.

— Я?!

— Недосмотрела за дочерью. Вот кто и сглазил или ещё какую пакость навёл. Да и потом. Неужели тебе было непонятно, что она не притворяется? Что действительно не понимает и не умеет? Отчего не учила добре?

— Не верила, — серьёзно произнесла Евдокия. — Да и какая это волшба, если от неё грамоте обучаются?

— Чего не ведаю, того не ведаю.

— Да? А мне тут сказывали — с волколаком ты совладал зимой.

— Устинка с Егоркой языком мелят, что метлой метут?

— Потрепаться они здоровы, — согласилась Евдокия, усмехнувшись. — Сказали ещё, что ты тому волколаку предложил мир и братание. Да он не согласился.

— Брешут. И про волколака, и про братание.

— Мы с тобой одной крови, ты и я, — произнесла Евдокия. — Не твои ли слова?

— Слушай. Не нужно повторять всякие глупости за этими бестолочами. Они от страха тряслись в землянке, так что мне неведомо, что им почудилось. А про волколака я уже тогда им сказал — сие глупость.

— Не поэтому ли ты крепостишку ставишь? Не нового ли их прихода боишься?

— Есть существа пострашнее волколаков.

— Кто же?

— Татары. Разбойники. Да даже свои собственные поместные дворяне, что с ума попятили от жадности.

Евдокия зло зыркнула, но промолчала.

— Не расскажешь, что ему воевода посулил?

— Нет.

— Пётр мёртв. Воевода уехал. Какой смысл молчать? Я хочу знать, к чему готовиться. Ты ведь понимаешь, Петра твоего подставили под удар. Кто-то воеводу настроил против него. Он ведь в сотники метил. Не так ли? Понимаешь, что произошло?

Евдокия отвернулась. Молча.

Андрей с минуту подождал. Пока не догадался присесть рядом и обнять её. И тёща зарыдала. Тихо. Просто чуть подрагивая. Но в три ручья.

— Его сгубили. Свои же, — вкрадчиво произнёс Андрей.

И Евдокия не выдержала, начав подвывать, схватилась обоими руками за лицо.

— Что они ему сказали?

— Если бы я знала, — давясь слезами ответила она. — Он ничего мне говорил.

— Совсем ничего?

— Да. Он был словно одержим. Глаза горели. А сам словно не свой.

— Ясно, — примирительно добавил Андрей. — Я по осени в Тулу собираюсь. Если хочешь — поедем вместе. Зазимуешь у брата.

— И дочь оставить?

— Так вы с ней как кошка с собакой. Зачем тебе такая боль?

— Какой бы ни была, а всё моя дочь.

— Тогда тебе с ней помириться нужно.

— Нужно… — кивнула она. — А ты про волколака верно говоришь? Или меня успокаиваешь?

— Дались они тебе!

— Чую беду я. Мне надысь мать снилась. Манила. Сказывала, что соскучилась.

— Вздор это, — уверенно произнёс Андрей. — Священники говорят, что верить снам не стоит. Ежели на утро благодати нет, то это не от Бога. Это лукавый развлекается и душу бередит.

— Может, и так. А всё одно — чую беду. Не хочу её одну оставлять.

Андрей кивнул.

Он не понимал — играла Евдокия или нет. А если играла, то в чём и зачем? Но её эмоциональное напряжение чувствовалось. Но главное, он осознал, что снова чушь сморозил.

Ситуация достаточно сложная была.

Выйдя замуж за Петра Глаза, Евдокия перешла в его семью и род. Её старые родичи остались родичами, но род она сменила.

Муж умер. И его вдова «прицепом» отъехала в род Андрея, который взял в жёны её дочь. Строго говоря, это было необязательно. Просто её братик, ставший старшим в роду, без всякого стеснения посадил сестрёнку на шею этому выскочке в качестве мелкой мести. Да и ему подспорье — всё лучше, чем содержать ещё одного человека. Считай, балласт. Хотя Евдокия могла остаться и в его роду. Ничего такого в этом не было.

Так вот.

Отказ Евдокии зимовать у брата можно было растолковать по-разному. Можно как позор для женщины, которую по факту выгоняют. При определенном желании это и как вызов через оскорбление расценят. А можно и как позор Андрея, набравшего людей и не потянувшего их по финансам. Как ни крути — ничего хорошего.

Понятно, если бы у Прохорова сына всё было «тепло и сухо», а Евдокия приехала бы к брату с богатыми подарками, да не в первую же зиму, а через парочку, то да. Никаких бы вопросов. Сейчас же такая поездка выглядела очень подозрительно и неприятно…

— Ты твёрдо решила оставаться?

— Да.

— Тогда попробуй её наставить на путь истинный. Видишь же — безрукая стала после того чародейства злодейского. Только осторожно, прошу тебя, осторожно. Ты думаешь ей приятно в пятнадцать лет чувствовать себя бестолковой коровой? Просто показывай. Как ребёнку малому. Терпеливо. И не кричи на неё.

— Она и сама не хочет.

— Хочет. Поверь, хочет. Она безумно стыдится того, что простых вещей не умеет. Но это чародейство ей как корова языком слизнуло всё, чему ты её ранее учила. Вообще всё. Считай, что перед тобой не взрослая женщина, а девочка неразумная. Только с гонором и обидой. Ты ведь её год била. Такое не прощается просто так.

— Ох-ох-ох… — покачала головой Евдокий. — Верно за грехи мои наказание.

— И помни — будь осторожна. Она была уже на грани, чтобы вас всех убить. Ты едва не сгубила многих родичей.

— В кого же она такая упрямая?

— А то ты не упрямая? — улыбнулся Андрей.

— Ты не равняй! — фыркнула Евдокия и вяло улыбнулась.

Андрей встал. Оправил одежду. И, сделав несколько шагов от неё, остановился.

— Ты про мужа подумай. Может, что вспомнишь. Слышала что мимолётно или заприметила. Это очень важно. От этого зависит наша жизнь. Всех нас. И твоя, и моя, и твоей дочери.

— Ты думаешь?

— Я уверен…

Часть 1. Глава 5

Глава 5

1553 год, 28 июня, поместье Андрея на реке Шат

Андрей подошёл к самой воде и умылся, зачерпнув ладонями немного этой жидкой прохлады.

Речка была небольшой. Метров десять шириной или около того. Причём к середине лета хорошо проявлялась её склонность к зарастанию. И какая-то трава, похожая на осоку, целыми подводными зарослями колебалась в течение воды. Видимо, какие-то плоские водоросли. Точнее парень сказать не мог.

Изредка то тут, то там била или щука, или голавль. Мирно квакали лягушки. Жужжали стрекозы. Журчала вода, заводясь о корягу, торчащую из воды.

— Ты как? — спросил он Марфу, с которой они наконец смогли нормально, по-человечески уединиться и передохнуть от всей этой свистопляски. Впервые с того самого момента, как узнали друг в друге попаданцев.

— В каком смысле?

— Мы тут уже год. Как тебе это приключение?

— Знаешь, не в восторге, — скривившись, ответила девушка… хм… молодая женщина. — Если уж попадать, то в каких-нибудь эльфиек. Магия. Вечная молодость. Жизнь столетиями или тысячелетиями. А это что? Грязь, боль и страдание. Причём сразу.

— Ты про побои?

— Не только. Понимаешь, здесь радости нет.

— Как нет? Вон Устинка с Егоркой ходят довольные как слоны.

— Ну… тут радости все очень примитивные. Поесть от пуза да поваляться, выпить, девку помять. Да и всё. Большинство местных мужчин, как я поняла, живёт этим. Как, впрочем, и там… у нас дома.

— А охота? А казни?

— Нашёл развлечения, — раздражённо фыркнула Марфа.

— Ну телевизора нет, радио с интернетом тоже, так что у них не так много зрелищ. Скучно. Вот и развлекаются как могут.

— Это да, — согласилась она. — Я бы многое отдала за смартфон с ютубчиком. Хотя бы на часик раз в неделю. Тоска такая, что жуть. Ни музыки, ни фильмов, ни клипов. Словно от меня кусок какой-то отрезали или голодом морят. Не могу. Ломка прям.

— До сих пор?

— До сих пор. Я ведь дома дня не могла прожить, чтобы хотя бы часик музыку не послушать или на ролики не позалипать. А тут что? Серость. Унылость. Скука. Природа. Кругом одна природа. Прямо мечта для гринписовцев и прочих садоводов. А меня от неё уже тошнит. Где трассы? Где автомобили? Долбаные несколько километров можно полдня идти, пробираясь по буеракам. Проклятье! Куда ни плюнь — везде одно медвежье говно. Я с ужасом представляю, что будет, если у меня, например, заболят зубы. Но это ладно. Это время от времени меня накрывает. А без музыки и роликов тяжко каждый день. Иной раз глянешь под ноги и мерещится, будто это мой смартфон. Приглядишься — нет. Показалось…

— Я бы тоже не отказался от смартфона, подключённого к Сети, — кивнул Андрей. — Той Сети.

— Полезные сведения нужны?

— И это тоже. Но больше пообщаться со старыми знакомыми. Тут, кроме тебя, все чужие. Ну… как чужие. Они ведь не знают, кто я и откуда. И им не откроешься. Да и о чём с ними разговаривать? У большинства уровень развития как у улитки или бурундука. Только обсуждение дел. И то — осторожное. Говоришь, а сам думаешь, как бы чего не сболтнуть. А там…

— Да уж… Наши близкие, наверное, уже и не вспоминают о нас. Похоронили. Оплакали. И на праздники могилки подправляют.

— Кто знает… — пожал плечами Андрей. — Я так до конца теорию Клима Дмитриевича и не понял. Во всяком случае, тот вывод, к которому я пришёл, выглядит слишком кошмарным.

— А что за вывод?

— Нет больше будущего. Просто нет. Растворилось в потоке хаоса. И мы с тобой только два его осколка, которые чудом выжили.

— А… — хотела сказать что-то Марфа, но прям залипла на несколько секунд. — Ты хочешь сказать, что этот старый козел уничтожил наш мир? Что он убил миллиарды людей?

— Да.

— Там же мама… сестра… отец… Боже!

— Он тебя к этому проекту не привлекал?

— Я только от тебя о проекте узнала. Судя по тому, что я тут, очевидно, привлекал. Слушай. А что с теми, кто жил тут раньше?

— С кем именно?

— Ну вместо нас.

— Со слов профессора их личности были в основном затёрты. Какие-то остатки слились с нами. Тебе, кстати, как в новом теле? Не жмёт нигде?

— Шутник, — смешливо фыркнула Марфа.

— Я серьёзно. Меня первые недели прямо заносило. Не понимал, кто я, где я, что я. С габаритами тела не мог совладать. Всё непривычно…

— То же самое, — кивнула Марфа. — Только привыкала быстро, так как меня пороть почти сразу начали. Так что шкурку эту лягушачью я стала ощущать очень быстро и крайне отчётливо. Особенно на попе и спине.

— Боль… Меняет сознанье. Страх… Взрывает дыханье. Жизнь… Теряет, сгорает… Кровь в венах играет…

— Пламенев?

— Именно.

— Да… — тихо произнесла Марфа. — Что-то очень похожее. Боль обостряет ясность бытия. Но я бы согласилась месяц-другой с разбитой в кровь задницей хоть ради смартфона с пусть даже ограниченным количеством композиций.

— А я бы с удовольствием на концерт сходил. Наверное, любой группы. Просто чтобы музыка громче. А всё вокруг яркое. Тут то куда ни глянь — тусклое всё. Блёклое. Ярких цветов, почитай, что и нет. Ты думаешь, чего они с той краской забегали? Она яркая, сочная. Думаю, им и самим несладко в этой серости жить.

— Только они к ней привыкшие. А мы с тобой видели и другую жизнь… другой мир. И нам сложнее во много раз. Мы знаем, что мы потеряли.

— Мы потеряли… — тихо произнёс Андрей и задумался.

— Ну да ладно, не грусти, — по-своему расценила состояние парня его супруга. — Ты, кстати, не можешь мне объяснить, чего мы в этой глуши забыли?

— А куда нам идти? Есть предложения?

— Туда, где спокойно и сытно.

— В эти времена таких мест нет.

— Тебя ведь тут пытались ограбить. Все. И Церковь, и мой отец, и воевода. Да и вон как унизили на верстании. Почему ты всё ещё тут? Разве нет мест куда интереснее?

— Милая, а что ты о них знаешь, об этих местах?

— Ну… — задумалась она.

— В этом мире одиночки не выживают. Увы. Теоретически в той же Литве или Польше у меня больше шансов. Особой религиозной ревностью я не отличаюсь, поэтому без каких-либо проблем смогу сменить православие на католичество или даже лютеранство. Но… Отправившись на запад я… мы там окажемся одни. Одиночками.

— У тебя есть деньги.

— Не так много.

— Ты ведь можешь ещё краску сделать. И добыть много денег. Я ведь правильно всё поняла, и ты её сам сделал?

— Правильно. Но ты упустила из виду тот факт, что у Остапа Бендера тоже было много денег. Помнишь, чем всё закончилось?

— Ты думаешь? Ну… времена другие.

— Повторяю, если ты ещё не поняла, то в этом мире не выживают одиночки. Ты можешь быть умным, красивым, богатым, но если за тобой не стоят родичи или союзники, то это всё очень быстро закончится. И чем сильнее за тобой стоит «массовка», тем спокойнее тебе живётся. До определенных пределов, потому что тебе нужно как-то обеспечивать её лояльность.

— Так там же не Русь, там Запад.

— Ты полагаешь, что-то там иначе? За каждым ремесленником там стоит цех. Крупная и хорошо вооружённая средневековая корпорация. И ни один феодал в здравом разуме обижать его просто так не станет. Мастера же настоящие так ещё и под покровительством очень влиятельных персон. Вплоть до герцогов или даже королей. Если их ограбить или у них украсть, то внезапно окажется прилично людей с оружием, готовых за это злоумышленника покарать. Если же ты одиночка, то тебя в самом лайтовом варианте ограбят до нитки. В самом прямом смысле слова раздев донага. И выбросят в канаву. Не нужно тешить себя глупыми иллюзиями. Люди там такие, как и у нас. Просто так сложилось, что они сумели себя презентовать получше, вылив подспудно на нас кучу дерьма. Не больше и не меньше.

— Ну…

— Ну поедем мы в Литву? И что дальше? Если у меня не будет богатых доспехов да одежды, то любой шляхтич может попытаться меня ограбить, объявив разбойником. И будет в целом в своём праве, так как кто я такой в Литве? Поместный дворянин? Это ещё доказать нужно. Местные-то меня не знают. И все родичи мои — тут живут. Ну в Туле да Коломне.

Марфа промолчала, поиграв желваками.

— И чем дальше от здешних мест, тем меньше у меня прав. Тем более что встречают-то по одёжке. А мы с тобой выглядим довольно бедно и скудно. Нищета. Многие удачливые разбойники лучше живут. И это не говоря о том, что встаёт в полный рост проблема языка. Здешний язык мы знаем. А среднепольским[1] ты владеешь? А современными германскими наречиями? А среднефранцузским[2]?

— Английский и немецкий знаю.

— Наших дней?

— Да.

— Забудь. Сейчас всё по-другому. Тебя, скорее всего, если и поймут, то с огромным трудом.

— А если к татарам податься или османам? Если тебе религия не важна, то не всё ли равно?

— А тебе?

— У меня дедушка преподавал на кафедре научного атеизма. Сам понимаешь… — развела она руками.

— Языка их мы не знаем. Да и если попадёмся нашим после этого, то смерть — лучшее, что нас будет ждать. Измена царю страшна. Измена вере же — худшее, что мы можем сделать.

— А чего им попадаться? Через крымских татар переберёмся в Османскую империю, а оттуда куда-нибудь в Египет. Ну и поселимся где-нибудь недалеко от Долины царей. Я немного интересовалась вопросом и карту захоронений помню. И где гробница Тутанхамона — тоже.

— Там мы будем ещё бо́льшими изгоями, чем в Польше. Чужими одиночками. За нами никто не стоит. Если бы я один поехал бы, то мог взять местную женщину в жёны и примкнуть к какому-нибудь клану. А так… Мне никогда не нравился Карл Маркс. Достаточно сложно доверять размышлениям об устройстве экономики и хозяйства человека, который себе не мог заработать на хлеб и жил на подачки. Обычный идеалист и фантазёр. Но есть у него одно высказывание, с которым я согласен. Нет такого преступления, на которое бы не пошёл капитал ради трёхсот процентов прибыли. Только я бы заменил слово «капитал» на «человека». Ну и, может быть, поставил вилку процентов. Это ведь на словах все люди молодцы. Пока перед ними не появляется особой возможности. Выделываются. Рассказывают, какие они хорошие и правильные. А помаши перед носом осликом, гружёным золотом, и всё… Вот ты говоришь, гробница Тутанхамона. Там же десятки килограммов золота. Местные нас прирежут быстрее, чем мы пикнуть успеем. И это не самый плохой вариант. А то ведь пытать станут, выведывая, где мы ещё припрятали золото.

— Не веришь ты в людей, — мрачно произнесла Марфа.

— Не верю.

— А Сибирь?

— А что Сибирь? Ты думаешь, что там люди не живут и они там другие? Там масса своих государств со своей аристократией.

— Проклятье! Так что же делать? Сидеть вот так — как в осаде? Тула ведь фронтир. Тут каждый день прожить — удача.

— Думаешь, я не думал, что делать? — усмехнулся Андрей. — На текущий момент у нас есть только один продуктивный сценарий. Сидеть на попе ровно и укреплять свои позиции.

— Но как?! На этих тридцати трёх квадратных метрах? Ты серьёзно? Под угрозой постоянного нападения в любой момент с любой стороны?

— Земля — это не так важно. Намного важнее люди. Люди, которые за нами будут стоять. На текущий момент мы с тобой члены рода моего отца. Младшие члены рода, которых прикрывают минимально. Просто ради того, чтобы дурные слухи не пошли. Мы балласт. Обуза. И единственный путь — это положение изменить, сделать так, чтобы род был заинтересован в нас. Кровно заинтересован.

— А потом?

— А потом подтягивать три других рода. Моей матери и твоих родителей. Чтобы сформировать как можно более крепкий конгломерат за своей спиной.

— И что это даст?

— Возможность через какое-то время жить тихо и спокойно. И сытно. Ты ведь этого хочешь? Вот. Я тоже. Или ты думаешь, что вся эта катавасия меня радует? Да в гробу я видал и службу, и все эти долбаные интриги в отдельно взятом болоте. Я хочу сытой, спокойной жизни.

— Ты планируешь тут сидеть до самой старости? Просто обрастая связями? Я правильно поняла?

— Милая, грядёт Ливонская война. И она несёт большие возможности. Вот я и хочу к ней подготовиться. Чтобы, когда она началась, я был уже готов. И люди, которые пойдут за мной, тоже были готовы.

— Ты же знаешь, что царь её проиграет.

— Главное, чтобы её выиграли мы, — усмехнулся Андрей и лукаво прищурился…

Спустя полчаса к кузнецу Илье подошёл старший сын Сёмка с самым что ни на есть испуганным лицом.

— Бать, а бать… — дёрнул он его за рукав.

— Ты чего?

— Хозяин… он… он…

— Что он?

— Не человек он! — выпалил малец.

— Т-с-с-с… — прошипел кузнец. — Тише!

— Батя. Так…

— Ты хочешь, чтобы он услышал твои слова?

— И хозяйка…

— А то я не догадался? — фыркнул Илья. — Ты сам-то как это узнал?

— Так они на речке сидели, на берегу, и болтали. А я случайно заметил их и решил послушать.

— Подслушивал? — нахмурился кузнец.

— Они на каком-то дивном языке говорили. Вроде наш, а такой непонятный. Я едва несколько слов разобрал. Он там сказал что-то о том, хорошо ли хозяйке в новом теле. Я как услышал это, так и бежать.

— Прям бежать?

— Тайком отполз и дальше тишком…

— А они тебя заметили?

— Не, — помотал он головой. — Они на берегу сидели. На самом виду. Там, где лодки пристают. Издали их видать было. Я хотел вершу проверить. Ну пошёл. А ветер с их стороны был, поэтому мои шаги они не услышали. Он же и слова их доносил.

— Ясно, — задумчиво произнёс Илья и вспомнил слова Устинки, о том, что Андрей сказывал волколаку: «Мы с тобой одной крови». И в его голове всё встало на свои места.

Он и раньше подозревал, что с Андреем что-то не так. Как и с Марфой. Другие они. Чужие. Вроде и по-нашему говорят и ликом понятны, но чужие. Как будто иноземцы далёкие. Теперь же выходило… — Ты только молчи. Понимаешь? Просто молчи. И никому не рассказывай.

— Батя…

— Они хорошие. Если бы не они — нам бы голодать.

— Но они же нелюди!

— Это не так… тебе просто показалось.

— Батя!

— Скажешь кому — и мы снова окажемся на улице. И снова будем лебеду да крапиву есть. Хочешь?

— Но отец Афанасий…

— А что отец Афанасий? Они крест носят и причастие принимают. Люди они. Дивные, но люди. Молчи! Никому не говори то, что сказал мне. Понял меня?

— Понял, батя.

— И не подсматривай больше за ними. А то бог знает, что тебе ещё померещится.

— Но он сказал это! Я слышал!

— Он на нашем языке это сказал?

— Нет.

— Вот! Ты тот язык не ведаешь, оттого и глупости всякие чудятся.

— Но…

— Хочешь нас всех сгубить?

— Нет… прости, батя.

— Вот. То-то же. Лучше иди ещё угля мне принеси. Дел много, а ты непонятно где шляешься.

Сын споро убежал, а Илья напряжённо уставился ему вслед. Сзади же подошла его супруга и осторожно обняла за плечи.

— Может, вернёмся в Тулу?

— Ты с ума спятила?

— Так, может, сыну не почудилось? Марфа-то когда с матерью браниться, то чуть не рычит. А Андрей, видел, как он озверел тогда? Зенки кровью налились. Ей-ей бросится и растерзает. Да ещё и Устинка болтал, что Андрей хотел с волколаком договориться. Сказывал, будто они одной крови.

— Волки заботятся о своей стае, — чуть подумав, ответил жене Илья. — Пока они нас считают в своей стае — мы в безопасности. Так что не болтай. И за сыном приглядывай. Поняла?

— Ты уверен?

— Уверен.

[1] Среднепольский язык — вариант польского языка, бытовавшего в XVI–XVIII веках.

[2] Среднефранцузский язык — вариант французского языка, бытовавшего между 1340 и 1611 годами.

Часть 1. Глава 6

Глава 6

29 июня, Москва, кремль

Иоанн свет Васильевич сидел за небольшим столиком, на котором лежала книга. Разместился он у настежь распахнутого окна, чтобы и воздух свежий, и света больше. И читал, водя небольшой резной палочкой по строкам. Медленно, едва заметно шевеля губами, словно бы пытаясь вокализировать текст. Но воздерживаясь от этого…

Его детство было очень непростым. Отец умер, когда ему стукнуло всего три годика. Очень скоро у руля встала его мама. Однако её регентство не продлилось и четырёх лет. Отравили. Бояре не хотели, чтобы ими правили Глинские, то есть те, кто равен им по статусу. Так что остался он в свои неполные семь лет круглой сиротой под присмотром ряда аристократов, не сильно жаждущих, прямо скажем, его воцарения и успешного правления.

Сначала они держали в чёрном теле, ограничивая даже питание, не говоря уже про образование. Потом всячески старались отвлечь его от процесса познания, стремясь «утопить» в развлечениях самого разного характера. Дабы он не дай Бог не оказался достаточно подготовлен для самостоятельного правления и оставался марионеткой в их руках.

Так что на престол Иоанн Васильевич вступил, умея едва-едва читать-писать-считать. И, как окружающие говорили, ему более и не требовалось. Ведь есть помощники. Но он сам так не думал. И столкнувшись с реальными проблемами государственного управления, начал учиться. Как мог. Прежде всего, стал читать всё, что под руку попадётся. К сожалению, в силу обстоятельств попадались в основном книги духовного содержания, которые не сильно помогали Иоанну Васильевичу развиться в нужном для правителя ключе. Но даже их чтение было намного лучше, чем ничего. Во всяком случае, к 1553 году он уже настолько продвинулся в чтении, что начал мало-мало читать тексты про себя и знал наизусть многие фрагменты Святого Писания и Святого Предания…

— Государь, — тихо произнёс вошедший слуга, глубоко поклонившись.

Царь мельком глянул на него и ответил:

— Зови.

После чего положил палочку на книгу и потёр руками лицо.

Минуту спустя к царю в помещение вошли трое человек, которые тут же заломили шапки и поклонились.

— Рассказывайте.

— Государь, — осторожно начал первый докладчик, — интерес митрополита не связан с Сильвестром и князем Григорием Ивановичем. Они все сами по себе.

— И Сильвестр, — заметил второй докладчик, — просто интересовался.

— Добре. Тогда давайте по порядку. Какой интерес у Макария?

— Андрейка сын Прохора сначала откуда-то достал ляпис-лазури с гривенку. Да не камня, а краски. Говорят — наследство отца, которое тот хранил на чёрный день. Из числа трофеев. А потом удумал лампу добрую, — произнёс первый докладчик, кивнул на ту, что стояла у царя на столике. — Вот эту. И печь, что греть греет, а дым на улицу сразу отводит.

— Он из мастеровых?

— Он сын поместного дворянина.

Поместные дворяне были епархией царя, и интерес митрополита к столь головастому пареньку из поместных вызвал в Иоанне Васильевиче некоторое раздражение. Как и то, что лампу ему презентовали как Божью благодать, полученную через Церковь, а не как выдумку царёва слуги.

Царь нервно дёрнул подбородком, словно поправляя одежду, но промолчал.

— Макарий ему заплатил?

— И да, и нет.

— Как это?

— Сначала Андрейка краски принёс чуть и попытался её продать через местного купца. Дабы на вырученные деньги зиму прожить. Его же отец умер минувшим летом, обороняя Тулу от татар. Сказывают, славный был воин. И погиб в бою от стрелы, сразив нескольких супостатов. Кони его пали. Доспех и многое другое досталось татарам. А поместье оказалось опустошено. Жить ему было не с чего. Мать же умерла ещё раньше, отчего паренёк остался круглой сиротой без средств к существованию. Но сразу же вмешалась Церковь. И оставшуюся краску парня вынудили частью продать, а частью подарить ей.

— ЧТО?!

— Четыре десятых доли гривенки Церковь у него купила за бросовую цену. Остальное он Церкви вкладом отдал.

— Хотя эта цена была выше, чем та, что дал купец, — добавил третий докладчик.

— Но несильно, — поправил второй докладчик.

— А что с лампой и печью?

— Он их пожертвовал Церкви.

— Безвозмездно? — спросил, поиграв желваками царь.

— Митрополит выделил ему сто рублей, хотя, как нам удалось выяснить, просил он сотую долю от выручки. Местный тульский священник удумал вместо денег подарил ему шесть меринов со сбруей. Прилюдно. Дескать, от Матери Церкви. Макарий одобрил, когда узнал.

— Они обошлись ему в сто рублей?

— В семьдесят два и тридцать семь копеек.

— Андрей сумел верстаться? — после долгой паузы спросил Иоанн Васильевич.

— Да. Выехал сам на коне в кольчуге с мисюркой, луком, саблей. щитом и копьём. А с ним два холопа выехали, также одвуконь, с копьями да щитами. Но их ему засчитали только кошевыми, так как вместо кованой брони тегиляй на них был.

— Тоже митрополита дела?

— Нет, — ответил первый докладчик. — Это уже воевода.

— А этому что не сиделось?

— Бедно же город служит. Он посчитал, что невместно новику сразу засчитывать и послужильцев. Это ведь оклад денежный нужно ему добрый положить. Получше многих.

— А волнение отчего среди посадских и служилых в Туле вышло?

— Отец Андрейки, Прохор, взял в долг у Петра Глаза мерина с меринцом да панцирь со шлемом. Когда же тот погиб, то сыну не оставил их наследством, так как ранее потерял от татар. Андрейке тогда ещё пятнадцати лет не было, поэтому долг должен был отдавать Петру глава рода — Степан Седой из Коломны. Но Пётр рассудил иначе и попытался взыскать деньги с Андрейки незадолго до верстания.

— Зачем сие?

— Сказывают, чтобы тот не смог его пройти. И пошёл, как все, в послужильцы на два-три года. Вроде как урок.

— Но на самом деле оказалось, что это не так, — заметил второй докладчик. — Воевода Григорий Иванович подговорил Петра потребовать долг. И когда тот сие сделал, то воевода признал и погасил долг из пожертвований, сделанных ранее от имени Андрейки на нужды города.

— Себе же взял долю, — заметил третий.

— А волнение с чего?

— Пётр не успокоился. Он тем же вечером попытался с Андрейки взыскать ростовые деньги и самолично наложенную виру в двадцать пять рублей. За то, что Андрейка, дескать, имя его славное поносил.

— САМОЛИЧНО?! — рявкнул царь, чуть привставая. Покушения на такие вещи он очень не любил.

— Судить некого, Государь, — спешно заметил третий докладчик. — Андрейка вышел против него с сабелькой и зарубил насмерть. Пётр ведь провозгласил Божий суд самовольно.

— Не Пётр, а его человек по его приказу, — поправил второй докладчик.

— Верно. Вот воевода и посадил Андрея в холодную. Самовольный Божий суд ведь не суд. И выходит, что сие убийство государева человека. Так что ему требовалось время, чтобы во всём разобраться. Народ же вышел за него просить.

— Отпустил?

— Отпустил. Куда ему деваться? — вяло улыбнулся второй докладчик.

— Много наварил?

— Воевода-то? За то, что Петра сгубил, сказывают, что он сто рублей получил. Тот ведь в сотники метил. Ещё десять рублей получил он как долю в возврате долга. Семнадцать рублей на взыскании штрафов с вдовы Петра заработал. Ну и при покупке зерна для нужд разорённого города ранее ещё около двухсот рублей. Частью твои, Государь, деньги. Частью пожертвованные Церковью от имени Андрея.

— Как это? — в первый раз царь это уточнение не заметил, а теперь оно его царапнуло.

— Они небольшую часть от стоимости краски передавали на нужды города в распоряжение воеводы.

— А откуда вы узнали о наваре?

— Так окладчика спросили. Он про всех всё знает. Со всеми купцами дружит. Напоили, показали бумагу, тобой, Государь, подписанную. Вот он всё и вывалил.

— Окладчик — это хорошо, — скривился царь от с трудом скрываемого раздражения.

— Обидел воевода окладчика. Иначе бы промолчал.

— Чем обидел?

— Воевода разорил вдову Петра совершенно и оставил его единственную дочь без приданого. Ещё и роду остаток долга пришлось выплачивать, — начал первый докладчик.

— Чтобы не допустить кровной вражды, — продолжил второй докладчик, — он поженил Андрея на дочери Петра — Марфе-бесприданнице. Андрею же он пообещал в качестве приданого нарезать поместье Петра, в котором жили три дюжины крестьян.

— Но обманул.

— И это поместье никому не выделили. А крестьян себе разобрали сотники.

— А окладчика чем обидел?

— Ему он тоже крестьян обещал с этого поместья, но…

— Какой Гришка молодец, — процедил царь. — Прямо слушаю и не нарадуюсь.

Все помолчали. А что тут добавить?

— А что Андрейка? Где он сейчас?

— В поместье своём. Он туда отбыл. Нанял каких-то людей и отбыл.

— Каких-то?

— Кузнеца, разорившегося после нашествия. С женой и двумя детьми. Плотника безногого. Нищего с паперти. Двух бобылей да трёх вдов крестьянских с детьми малыми, что после нашествия маялись, нужду терпя. Рты же лишние. Ещё жену, тёщу и двух своих холопов, которых прежде прилюдно объявил свободными. Но они всё одно за ним пошли.

— Интересно… — задумчиво произнёс царь. — А что он там делать собрался?

— Мы не смогли узнать. Сказывают, что по осени он с купцом тульским Агафоном о каком-то торге сговорился. Но зерна вряд ли привезёт. Там ведь ничего не посеяно у него. Да и некому сеять.

— Очень интересно, — ещё тише и каким-то холодным, могильным голосом произнёс царь, барабаня пальцами по столику.

— Ещё про Андрейку всякие сказки сказывают.

— Он ведь зимовал в отцовском поместье. Там и волчья стая приходила, и медведь-шатун, и разбойники. Всех побил и разогнал. Болтают даже, будто бы и не волки то были, а волколаки, которых на него колдун натравил.

— Там ещё и колдун есть? — удивился царь.

— Болтают. Но люди любят болтать. Точно же мы не смогли выяснить.

— А что Макарию от Андрейки надобно? Чего в покое не оставит? Вытряс же с мальца уже всё до нитки.

— Точно этого выяснить не удалось, — неуверенно произнёс третий докладчик. — Но наш человек шепнул, что у них поговаривают, будто было бы неплохо, если бы он постриг принял.

— Вот, значит, как… — совсем похолодел голос царя, начав отдавать лязгом металла. — Ступайте.

Все трое поклонились и, попятившись, убрались с глаз долой.

Иоанн Васильевич же уставился в окно, рассматривая облака. И задумался над тем, на кой бес Макарию сдался этот паренёк. Да, удумал лампу и печь. Это интересно. Но он ли? Краску же он из отцовского наследства взял. Может, и лампу тоже? С печью не сходится. Но её устройство тоже он мог откуда-то вызнать. А что, если нет? А что, если он действительно всё сам удумал? Но тогда с краской не сходится…

— Чертовщина какая… — пробурчал царь и скосился на книгу, которую до того читал.

А воевода, конечно, шалун. Вроде и руки погрел, а в его, государя, казну особо и не залез. Так. Маленько. На полшишечки. Иные так залазят, что только пятки торчат. И парня не совсем заклевал. Взял ровно столько, чтобы он сумел верстание пройти…

Послышались тихие шаги, и на плечи переполненного волнительными размышлениями Иоанна Васильевича легли достаточно изящные женские руки. Начавшие легко и нежно массировать…

Царица Анастасия не вмешивалась открыто в дела супруга. Но её способность гасить природные вспышки гнева приводила к тому, что она частенько была где-то поблизости. И нередко присутствовала при важных переговорах, да и вообще — она удерживала внимание супруга, не оставляя его слишком долго наедине с проблемами, из-за чего выступала в роли кого-то вроде «серого кардинала» и «ночной кукушки» в одном флаконе. И открыто она, конечно, не вмешивалась в дела мужа, но вот «за кулисами» действовала очень активно, из-за чего советники из числа так называемой Избранной Рады в изрядной степени нервничали по этому поводу. Ведь её аргументация подкреплялась сексом и тактильной нежностью. А их ограничивалась только словами. Что ставило их в слишком уж неравные положения. Ситуация усугублялась ещё и тем, что Иоанн Васильевич свою супругу любил без всяких оговорок. И брак этот был по любви, а не из политической необходимости. Что аукалось царю всю его последующую жизнь и непрерывно выходило боком то тут, то там…

— Ты только не спеши, — тихо произнесла она, видя, что царь явно раздражён после этого разговора. И готов на резкие, необдуманные шаги.

Её нежные руки массировали плечи несильно. Скорее лаская, убаюкивая и расслабляя. Плавно мигрируя на шею и голову, с которой она сняла небольшую шапочку, прикрывающую чисто выбритый череп. Иоанн Васильевич по обычаям тех лет носил окладистую бороду, но начисто избавлялся от растительности на верхней части черепа.

— Ты всё слышала?

— Да, муж мой.

— Они обокрали моего человека. Моего!

— Это только слова.

— Ты думаешь, врут?

— А ты думаешь, что их никто не мог купить? Или посулить что.

— Мог.

— Вот и не спеши. Макарий верен тебе. И негоже с ним ссориться из-за болтовни досужей. Сам же им не доверяешь. Вот и перепроверь.

— А если правда?

— А если нет?

— Мне не нравится, что он у меня пытается переманить к себе на службу дельных людей. Ежели Андрейка и лампу удумал, и печь, то розмысл он. А много ли их на Руси?

— А если нет, то попусту с митрополитом поссоришься. Надобно точно всё разузнать. И не спеши. За митрополитом большая сила стоит. Если с ним разругаешься, то их поддержки лишишься.

— Ты предлагаешь ему отдать этого Андрейку?

— Я предлагаю сначала точно во всём разобраться. Они же сказали, что Сильвестр тут ни при чём. А если соврали? А если это он или ещё кто всё задумал. Сам ведь видишь, за любовь нашу осуждают тебя бояре. Если ещё и Церковь против себя настроишь, то…

— Ты думаешь?

— По болезни твоей недавней ясно всё было. Бояре костьми лягут, лишь бы на трон не взошёл наш сын.

Иоанн закрыл глаза, скрипнув зубами. Боль от той истории уже ушла. Но он ничего не забыл и ничего никому не простил.

Помолчали.

А потом невольно, погрузившись в свои мысли, царь и вовсе задремал. Вспышки ярких эмоций и умиротворяющий лёгкий массаж супруги сделали своё дело.

Анастасия же, заметив это, осторожно надела на него шапочку. И удалилась, давая возможность царю поспать. А значит, остыть получше. Что самым лучшим образом защищало его от резких, необдуманных поступков…

Часть 1. Глава 7

Глава 7

1553 год, 2 июля, поместье Андрея на реке Шат

День шёл за днём.

В целом спокойно.

Из-за чего Андрей уже начал даже переживать. Неужели предчувствие его обмануло? Неужели Пётр Рябой оказался прав, и всякое бывает? Однако он пока продолжал придерживаться своего плана. Враг ведь в эти годы может и подвести, опоздав на свиданье. Трамваи не ходят, метро ещё не запустили, а такси ещё даже не придумали. Так что дело это нехитрое. Тем более что, кто конкретно им окажется и откуда ударит, он не знал. Ну и готовился на всякий случай.

Ко второму июля крепость была завершена. В общих чертах. Во всяком случае, её ранняя, первичная форма, позволяющая уже держать оборону хоть как-то. И работы какие-то по ней вёл только Игнат при поддержке трёх-четырёх детишек, что вокруг него вертелись и помогали одноногому плотнику. Взрослые подключались лишь изредка, когда требовалось что-то поднять тяжёлое.

Вал был отсыпан и укреплён ростверком из ячеистой решётки, связанной лыком из лещины. Не бог весть что, но защита от осыпания на первое время вполне годная. Что позволило возвести его с достаточно крутым возвышением. А это совокупно уменьшило объём земляных работ. Сверху же, по гребню вала, шёл скреплённый частокол. Так что совокупная высота от дна сухого рва до верхней кромки куртины получалась в районе четырёх с половиной метров. Примерно. Плюс-минус. Не так и много, как хотелось. Но достаточно для того, чтобы ни дикие звери, ни залётные искатели поживы не пытались перебраться.

Каждые десять метров стена изламывалась и выступала немного вперёд. Здесь на высоте около трёх метров от дна сухого рва размещались «скворечники» — небольшие закрытые боевые площадки. Их, в отличие от куртины, штурмовать было сложнее даже потому, что верхняя их кромка уходила за пять метров. Но главное — это бойницы.

Узкие вертикальные щели, прикрываемые изнутри подвижными щитками. Они располагались по внешнему контуру, позволяя вести обстрел не только вдоль куртины, но во фронт. Из лука или его аналога. Или даже метать сулицы, что было сложнее, но несильно. В сочетании с достаточно толстыми стенками, надёжно защищающими от стрел, получалось неплохо. Разве что размеры подкачали и в каждый такой «скворечник» больше трёх, край четырёх, бойцов не помещалось.

Но в целом мог продуктивно работать и один.

Подвижные щитки были подвешены свободно, оставляя небольшую щель сверху, для обзора. Чтобы их открыть, было достаточно просто наступить на небольшую педаль. И верёвка, пропущенная через блоки, сдвигала щиток в сторону. Потихоньку Андрей планировал оковать щитки полоской металла, чтобы в них стрелы не втыкались. Но это была перспектива…

Узкие ворота закрывались, как он и планировал, подъёмным мостком из крепких брёвен с помощью довольно нехитрого приспособления, напоминающего сдвоенный журавль. А чтобы эта процедура не была проблемной, мосток было уравновешен противовесом.

Так или иначе, но получалось очень и очень неплохо. Во всяком случае, для сельской местности. Хотя какие-то доделки, конечно, ещё оставались. Собственно, Игнат и мастерил все эти щитки, доводя очередной «скворечник» до ума. Остальное же население усадьбы занялось возведением жилого помещения. Ведь зима близко, как любили говаривать Старки. Понятное дело, что аборигены понятия не имели об этой фэнтэзи-франшизе, но всецело разделяли этот тезис, видя в нём, впрочем, нечто иное.

У Андрея не было хорошо просушенного леса для возведения крепкого жилого сруба. Можно было обойтись и сырым, как нередко в эту эпоху и поступали. Но он, имея некоторое представлении о данном материале, не считал нужным заниматься подобным… хм… бессмысленным занятием. Керамических кирпичей у парня тоже не было. Как и прочих подходящих строительных материалов. Но ещё в Туле, задумавшись об этой проблеме, он приобрёл через купца Агафона довольно много извести. Обычной строительной извести, которая стоила сущие копейки, так как на Оке имелись каменоломни известняка, готовые поставить этого добра в любом количестве. Ну по местным меркам. Вот Андрей и закупил извести целую большую лодку. Её, кстати, лишь неделю спустя доставили, вместе с лошадьми.

И теперь, когда у него дошли руки, он занялся строительством простого землебитного здания, для которого эта известь и предназначалась.

Что из себя представляла эта технология?

Собиралась опалубка из плах. В неё насыпалась земля, очищенная от всякого рода крупных вкраплений органики, корешков там или жучков. Крепко утрамбовывалась. После чего проливалась известковым раствором. И так в несколько слоёв. После чего опалубка разбиралась и передвигалась дальше. Через несколько дней, когда известь схватывалась, опалубку ставили выше и вновь повторяли этот приём.

В результате получалось не очень прочное поначалу, но дешёвое и крайне быстро возводимое здание. Но хрупким оно было только поначалу. Потому что с каждым годом такие стены укреплялись, набирая прочность. И уже через какие-то пару столетий не уступали цементным.

Понятное дело, что ждать так долго Андрей не мог.

Посему стены он начал возводить достаточно толстые. Чтобы даже в рыхлом виде они оказались способны к осени держать тяжёлую крышу.

По такой технологии в конце XVIII века в Гатчине был построен Приоратский замок, который спокойно простоял до XXI века и в целом сохранился очень недурно. Во всяком случае, не хуже кирпичных построек.

И строил его архитектор Львов с тремя помощниками, возведя за три месяца все стены. Причём потратив на них всего две тысячи рублей, в то время как аналогичная постройка из керамического кирпича обошлась бы в двадцать пять тысяч.

Почему эта технология не получила широкой популярности в России? Бог весть. Андрею это было неинтересно от слова вообще. Он уже был далеко не ребёнком, во всяком случае по сознанию, и прекрасно понимал, что история технологий и их внедрения связаны со здравым смыслом и трезвым расчётом чуть более, чем никак. И путь к успеху той или иной технологии нередко прокладывают банальный случай и лихая удачи, знакомства да личная симпатия и так далее, и тому подобное. Так что воспринимал не пошедшие «в серию» технологии без всякого скепсиса. И теперь, столкнувшись с необходимостью быстро построить большое жилое помещение, он без лишних метаний остановил свой выбор именно на землебитной технологии. Поскольку по соотношению цена/качество ничего лучше ему не было доступно.

Два этажа по такой технологии построить было проблематично. Во всяком случае, быстро. По этой причине он не стал рисковать и вновь вернулся к компоновочной схеме полуземлянки, при которой выкапывался котлован примерно по пояс, а толстые землебитные стены возводились примерно на полтора этажа вместо двух. Выигрыш небольшой, но в сложившейся ситуации каждые десять сантиметров были на счету. Вот и пришлось выкручиваться, чтобы получить два жилых яруса. Зачем такой геморрой? Всё просто. Пространства в крепости имелось очень немного и позволить себе роскошь одноэтажных построек Андрей не мог. И был бы подходящий материал, отгрохал бы и трёхэтажные …

Архитектурно жилой дом вписывался в общий план крепости, имея трапециевидную форму и используя в качестве одной из стен вал. Да, слегка облагороженный и укреплённый, но вал. Что опять-таки ускоряло строительство. Высота потолка была минимальной. Что-то около метра восьмидесяти. Иначе при односкатной плоской крыше просто ничего не получалось бы.

По его задумке, все здания внутри крепости должны быть такими же. И конюшня, и сарай, и прочее. И формировали таким образом в центре небольшую площадь в форме правильного восьмиугольника. Достаточную, чтобы всем свободно собраться, коней вывести и даже ещё не сильно толпясь.

Крыша же должна быть перекрыта черепицей, изготовленной по этой же технологии. Просто земля, перемешанная с известковым раствором, утрамбовывалась в деревянную форму. А потом оставлялась сохнуть и схватываться.

Оставался вопрос отвода воды, который бы стекал со всех этих крыш. Но он пока работал над этим вопросом. Планируя для начала ограничиться простым стоком со сливным отверстием в валу. А чтобы вода не накапливалась в сухом рве, требовалось прокопать водоотводную канаву до ближайшего оврага, а то и до реки. Но тут ещё нужно было подумать, чтобы не сильно ослаблять оборону и очень напрягаться в плане физических усилий…

— Ты уверен, что этот «колхоз» не развалится после первого дождика? — скептически глядя на набивку первой опалубки, спросила Марфа.

— Доверься мне.

— Откуда ты знаешь о том, что так вообще можно дом поставить?

— Ты хочешь это сейчас обсуждать? — усмехнулся парень, намекая на то, что вокруг куча людей.

Супруга фыркнула недовольно, но замолчала. А Андрей заметил смеющийся взгляд кузнеца. Он явно что-то знал, или догадывался, или выдумал себе что-то.

Несколько секунд длились эти гляделки. И, поклонившись Андрею, Илья отвернулся, явно не желая испытывать терпение юного и достаточно вспыльчивого хозяина. А парень отправился беседовать с Игнатом. Для задуманного Андреем дома требовались постели. И, учитывая нехватку пространства, возможно, часть из них пришлось бы делать двухъярусными.

Разговор не клеился.

И у Андрея мысли все были о кузнеце, а у Игната о щитках «скворечника», поэтому после десяти минут мучений парень не выдержал и пошёл к Илье.

— Нужно поговорить, — тихо произнёс он, подойдя со спины, отчего кузнец вздрогнул.

— А? Да. Конечно.

— Наедине.

Они отошли за пределы крепости и сели на небольшой пригорок с видом на крепость. Метра в ста от неё.

— Что-то случилось? — настороженно спросил Илья.

— Рассказывай.

— Что рассказывать?

— Эти два оболтуса про меня болтают, будто бы я с волколаком братался. Вот дождутся, что я им язык вырву. Но это дело старое. Теперь что? Твой взгляд выдает.

— Я… да ничего не болтают, — испуганно-настороженно произнёс кузнец.

— Ты не умеешь врать, — покачал головой Андрей. — Мне и из-за этих двух придурков тебе оправдываться постоянно. Если же люди станут болтать о чём-то более страшном, то у Церкви ко мне появятся вопросы. И не только ко мне. Ко всем нам.

Тишина.

— Не хочешь говорить?

— Я… я не знаю, как начать.

— Начни с начала.

— Хозяин, мы никому не скажем, кто ты и твоя супруга.

— А кто мы?

— Ну…

— И? Я весь внимание.

— Волколаки же, — опасливо произнёс Илья.

Андрей на него уставился с самым удивлённым видом. С минуту так таращился. А потом заржал.

— Вот уж истинно говорят, — отсмеявшись, выдавил он из себя. — Заставь дурака Богу молиться, он себе лоб и расшибёт. С чего вы вообще это взяли?

— Так сынок мой слышал ваш разговор. На дивном языке. Ничего толком не понял, но услышал, как ты Марфу спрашивал — хорошо ли ей в этой шкурке. Да и поведение… — хотел было продолжить Илья, но Андрей вновь зашёлся смехом.

— Что? — наконец не выдержал кузнец.

— Сыну твоему нужно уши прочистить, — ещё раз хохотнув, ответил парень. — Я спрашивал Марфу о том, как ей живётся в шкурке хозяйки поместья. Не жмёт ли она ей. Она ведь белоручка, словно княжна. Ничего делать толком не умеет. Вот и пытался засовестить.

— Но… — вытянулось лицо у Ильи.

— Как он этот вздор услышал-то? И откуда взялся дивный язык? Ветер что ли шалил?

— Видимо, — нервно хохотнув, ответил кузнец. — Вот ведь же…

— А представь, что было бы, если отцу Афанасию по дурости сие разболтали? Мне что, святым Христофором от него открещиваться?

— А кто это?

— Слышал я, что был в былые годы такой святой христианский. Ещё во времена отцов Церкви. И что имелась у него собачья голова. У меня вроде бы с этим делом всё не так мрачно. А? Или похож? Скажи? Похож я на пёсика? Гав! Гав! — выкрикнул Андрей и снова зашёлся смехом. А вместе с ним Илья. Красный как рак. И уши аж горят. И стыдно, и смешно.

Отсмеялись. Немного посидели в тишине.

— А что, зимой это действительно не волколак был? — спросил Илья.

— Да откуда они тут? Обычный волк, просто крупный.

— А ты ему не говорил о том, что ты с ним одной крови?

— Говорил.

— Зачем? — удивился кузнец.

— Отец как-то обронил, что иногда это помогает. Дескать, за своего принимают. Но им, видимо, очень хотелось кушать. А этим двум оболтусам, что тряслись в сенях от страха, стыдно в том признаться. Ведь одно дело — обосраться при виде волколака, и совсем другое — испоганить штаны, узрев обычного волка.

— Они всей Туле о том уже растрепали.

— Да я знаю. И не накажешь. Поздно. Да и все подумают, будто я им рот затыкаю, чтобы правду не рассказывали.

— Да уж…

Ещё немного пообщались.

После чего, посмеиваясь, отправились обратно в крепость. Дела ведь не ждали.

Андрей отправился новым заходом к Игнату, который вроде бы отдыхал. А кузнец проводил его взглядом и пошёл беседовать с сыном. Глаза же его не были столь весёлые, как несколько минут назад. Скорее озадаченные и задумчивые.

— Ты кому-нибудь говорил? — тихо, практически шёпотом произнёс он.

— О чём?

— О том, что ты мне про хозяина сказывал.

— Нет, батя.

— А он уже знает. Берегись! Не то накличешь на нас беду! Следи за языком!

Часть 1. Глава 8

Глава 8

1553 год, 8 июля, поместье Андрея на реке Шат

Марфа, несмотря на всю свою безрукость, занималась не только «маранием» бересты. Она старалась всё-таки помогать. В силу своих способностей и возможностей. Видимо, стыдно было. Тем более что писанина не отнимала много времени. Даже с учётом заготовки и подготовки бересты, которую всё одно в основном выполняла не она.

Вот и сегодня эта юная дама отправилась с вдовушками и детворой на речку. Бабы бельё стирать, а она с мелкими — по ягоды. Там как раз добрый косогор имелся, поросший дикой клубникой[1]. Не столько для того, чтобы покушать, сколько для того, чтобы насушить впрок. Чая-то не имелось. И в качестве его заменителя пили всякого рода травяные отвары, в которые по возможности добавляли ягоды всякие для вкуса.

Тут-то неприятный сюрприз и произошёл.

Марфа даже сразу не поняла, что случилось.

Дети и бабы завизжали и забегали. А когда она сообразила, то оказалась на полянке одна против трёх незнакомых мужчин самой бандитской наружности.

— Глянь, какая краля… — демонстративно облизнувшись, произнёс один из них.

— Ты нас не бойся, — хохотнул второй. — Мы тебя не обидим.

— Так, позабавимся немного, — согласился с ним третий. — Но разве это обида?

Молодая женщина заметалась.

— Что вам нужно?!

— Муженёк твой. Сейчас мы тебя скрутим. А потом с него спросим.

— Али ему твоя жизнь не дорога? Так ты скажи. Неволить не станем. Пустим по кругу и ножом по горлу. Чтобы не мучать зря.

— Ты не спеши! — хохотнул второй. — Может, мы ей полюбимся…

Марфа отшатнулась от него, и её за плечи схватил первый разбойник, вышедший из леса. Схватил, да и зафиксировал, так как силёнок вырваться из его крепких рук у неё явно не хватало.

— Не рыпайся! Пташка! — с придыханием произнёс он ей на самое ухо. Но громко. Так, что остальные тоже все услышали и заржали.

Тут-то Алису, сидящую в теле почившей Марфы, и поразил панический удар[2]…

Родилась и выросла рыжая девчушка Алиса в южном Дагестане[3]. И в целом жила обычной жизнью до окончания школы, в которой она прослыла отличницей и очень прилежной ученицей. До золотой медали не дотянула, конечно, так как естественнонаучные дисциплины давались ей крайне тяжело. Но, несмотря на все трудности, крепкую четвёрку она по ним имела.

Всё изменилось в тот самый момент, когда её пришли сватать после выпускного. И тут мадмуазелька встала на дыбы. Ранее зажатый и скованный протест пубертатного периода смешался с личной неприязнью к кандидату и… если бы родители её не любили, то на этом бы всё и закончилось. Как говорится — стерпится-слюбится. Но они уступили её капризу. Хуже того — отпустили учиться. В Москву. Где сначала она на время поступления поселилась у родственников, а потом помогли ей деньгами для съёма небольшой квартиры. Позволяя ей перебеситься, а заодно и кое-какие свои дела решая.

Протест же её только набирал обороты, почуяв, что его выпустили на «оперативный простор». Ведь после поступления в вуз девушка окунулась не просто в студенческую, а в столичную жизнь. Понятное дело, что перед родственниками она представала правильно одетой без даже отдалённого намёка на провокации. Образцово-показательной, так сказать. Но вот в студенческой среде уже к третьему курсу она считалась звездой. Яркой и удивительной. Ведь природные способности к гуманитарным наукам она сочетала со вкусом в одежде и умением себя подать. В том числе и на грани фола[4]. Что, в свою очередь, порождало регулярные проблемы. В столице хватало мужчин, имеющих недостаток женского внимания. А её изящная конституция в сочетании с откровенной провокацией манили их словно красная тряпка быка.

Понятное дело, что такая яркая мадмуазель имела немало поклонников, с которыми, впрочем, она не заходила далеко, помня о родственниках и последствиях. Ведь один неверный шаг, и вся эта свобода может закончиться. Так что она купалась в лучах внимания, но не позволяла себе ничего лишнего. Что, впрочем, никак не уменьшало количество поклонников. Ведь запретный плод сладок. Одна беда — эти поклонники не всегда были рядом…

Именно тогда Алиса и поняла, что люди в целом очень опасливо относятся к психам. Настороженно. Так что раз за разом она умудрялась избегать «несанкционированного вторжения[5]», симулируя поведение буйного клиента известных лечебниц. Что позволяло ей уносить ноги от излишне возбуждённых особей мужеского пола[6]. Понятное дело, что вечно такая клоунада тянуться не могла. Но ей везло. Год за годом. Она, словно заматеревший колобок-рецидивист, раз за разом ускользала от проблем. И училась. Честно, ответственно училась, демонстрируя очень нешуточные успехи, так как планировала остаться в Москве навсегда.

Но не сложилось…

Профессор сломал все её планы…

Надо ли сказать, что, оказавшись в среде, радикально более жёсткой и патриархальной, чем Кавказ XXI века, она испытала шок, близкий к ужасу? То, от чего она, в общем-то, бежала, настигло её в гротескно гиперболизированном виде. Тем более что местные почти сразу начали проводить воспитательные побои. Ведь от неё требовали то, чего она не умела. Не показывали, как это сделать, а требовали, ссылаясь на то, что она, мерзавка, не хочет. Ведь в их представлении это было именно так. Что только озлобляло обновлённую Марфу и вызывало накопление ненависти.

Совершила бы она какую гадость для отмщения или нет — неясно. Потому что случилось чудо. Появился Андрей. Человек из её времени. Нормальный и адекватный. Во всяком случае, в сравнении с аборигенами. Он дал ей защиту и окружил заботой настолько, насколько это вообще было возможно в здешние времена.

Алиса расслабилась. Перевела дух. Впервые за последние несколько лет она почувствовала себя в безопасности… как дома в детстве. Когда любые беды казались пустяковыми, если ты за спиной отца. Пусть грубоватого и вспыльчивого, но любящего. Отца, который всегда защитит и никогда не обидит просто так…

И вот её хрупкий мир, с таким трудом восстановленный, вновь рухнул. Лопнул, как хрустальная ваза, и со звоном осыпался.

Муж был далеко. А эти разбойники рядом. И, похоже, колобок всё-таки в этот раз не сумеет укатиться от проблем…

Панический удар очень удачно лег на привычную симуляцию поведения психа. Что оказалось полной неожиданностью для этих ребят. Потому что в этот самый момент даже она не смогла бы ответить — симулирует она или нет…

Мгновение.

Лицо Марфы исказилось гримасой ярости, и она зарычала, стараясь извлечь из себя самые низкие, утробные звуки. Причём зарычала не просто так, а оскалив зубы.

Крайне нетипичное поведение для юных дам в те годы, заставившее всех трёх разбойников замереть с озадаченными лицами.

Дальше она без всякого сожаления вцепилась своей правой рукой в «хозяйство» того бедолаги, что её держал. Оно ведь находилось под рукой. Причём стараясь впиться кончиками пальцев и ногтями, чтобы больнее. Изо всех сил. Ведь от этого зависела её жизнь.

Силы у Марфы-Алисы были невеликие, но много ли надо яичку? Особенно если оно по воле случая оказалось промеж тоненьких пальчиков и остреньких ноготков.

Раз и всё.

Вошло как в масло.

Руки, что удерживали её за плечи, разжались. А из-за её спины донёсся тоненький вой. Почти на уровне ультразвука. Видимо, этому кадру было ОЧЕНЬ «хорошо».

Левая её рука нащупала на поясе супостата, оседающего за спиной, нож. Схватила его. И, шагнув вперёд, ударила слишком близко стоящего разбойника. Вчерашнего крестьянина, который просто решил подработать. Снизу вверх. С левой. С диким выражением лица, перекошенным яростью и утробным рычанием.

Он даже не успел заметить, что у неё в руке оказался нож. Просто левая лапка выскользнула из-за спины, и клинок вошёл ему в район солнечного сплетения. Под рёбра. Вспоров не только лёгкое, но и сердце.

Она вырвала нож и разъярённой фурией обернулась к третьему.

К этому моменту её лицо и частично одежда были уже забрызганы кровью. Что только придавало ей колорита.

И этот вчерашний крестьянин спасовал. Всё-таки не на это он рассчитывал. Да и никто из них.

Он попятился. Шаг за шагом отходя к воде.

Марфа дёрнулась было за ним. Но он припустился в бега и, прыгнув в воду, постарался скрыться на другом берегу. Она же обернулась к тому кадру, что обещал ей «любовь и ласку», с придыханием нашёптывая на ушко.

— Нет! Нет! — провизжал он.

Но молодая женщина уже не могла остановиться…

Вдовушки и дети тем временем только успели добежать до крепости. И Андрей спешно бросился надевать кольчугу.

Бежать на помощь к Марфе он не собирался, считая, что её уже захватили и утаскивают. Не догнать. Или уже убили. Он рассматривал это всё как нападение и готовился отражать натиск на саму крепость. Возможно, даже переговоры и шантаж через использование заложника — его жены.

— Идёт! Идёт! — прокричал младший сын кузнеца, который в это время залез в один из «скворечников» и наблюдал за округой через бойницы. Среди прочих подростков.

— Кто идёт?

— Марфа идёт!

Андрей взлетел на боевую площадку в считаные секунды. И верно. Вон. Идёт. Одна. Покачивается.

Он огляделся.

В лесу не просматривались люди, поэтому, чуть помедлив, он вышел к ней навстречу. Ведь было не похоже, что это ловушка для внезапного нападения на защитников вне крепости.

Однако, когда он подошёл ближе, то замер с самым озадаченным видом.

Его супруга шла в слегка подранной одежде со следами борьбы. И была она вся залита кровью, словно в ней искупалась. В правой руке она несла окровавленный нож. Взгляд её при этом был жутковатый.

— Да уж… — впечатлённый этим бесподобным образом, произнёс Андрей на современном русском языке. — Вот уж истину говорят — не злите интеллигентов. В гневе они неприятны. Блин. Хомячки-затейники чёртовы…

— Что? — переспросил Илья, прекрасно поняв, что парень говорит на каком-то неправильном и не вполне понятном языке.

В этот момент Марфа подошла шагов на десять к ним.

— Алчахар… — процедила она с каким-то рычанием. — Заз куьн дак|ан я …

Все присутствующие, выпучив глаза, теперь уставились уже на Марфу. Этой речи они явно не ведали совсем. И она даже отдалённо не напоминала ничего им знакомого.

— Милая, — медленно пошёл к ней Андрей. Он уже совладал с собой и перешёл на местный язык. — Ты как себя чувствуешь? Не ранена? Всё хорошо. Ты теперь в безопасности.

Её рука с ножом чуть дёрнулась, когда муж подошёл на пару шагов, но несильно. Видимо, остаточное нервное напряжение.

Мгновение.

И нож упал на траву.

А молодая женщина бросилась на шею Андрея и начала реветь, причитая. Причём последнее она делала на жуткой смеси самых разных языков из-за крайне нестабильного состояния.

— Пойдём, милая, пойдём домой.

Она не сопротивлялась. Из неё словно стержень вынули. И Андрею пришлось её взять на руки, так как, даже опираясь на него, она была не в состоянии передвигать ногами.

А сам лихорадочно соображал.

«Да твою мать-то! Сколько же можно! — пульсировало у него в голове. — Только вроде сговорился с Ильёй, что всё это выдумки мальчишки малого, так вот… снова…»

Илья шёл рядом и молчал.

Все молчали.

«Интересно, какой она там была национальности? — вновь проскочило у парня в голове. — Ведь во время таких нервных напряжений переходят на свой родной язык…» А он-то наивно предполагал, что если говорит по-русски нормально, то, значит, русская… Хотя это понятие весьма растяжимое. Потому что Андрей был в той жизни лично знаком и с русскими евреями, и с русскими немцами, и с русскими турками…

Он скосился на Илью.

Тот пожал плечами и ответил, прекрасно поняв невысказанный вопрос:

— Ветер опять шалит, верно. Да и переволновалась она. Язык заплетается.

— Да. Именно так, — с нажимом произнёс Андрей. — Вы все поняли?

— Да, хозяин, — нестройным хором ответили присутствующие.

Андрей же мысленно чуть не взвыл. И вновь задумался о том, что, возможно, Марфа-Алиса не так уж и неправа в своём желании куда-нибудь уехать…

[1] Дикая клубника известна так же, как полуника или полуница, клубника луговая/степная/лесная, земляника холмистая или зелёная. Многолетнее растение из рода земляники. Близкий родственник привычной нам всем обыкновенной земляники.

[2] Панический удар или паническая атака — это состояние, связанное с внезапным выбросом в кровь огромного количества адреналина на почве взрывного роста ощущения страха. Это строго аффективное состояние. А так как физические возможности человека при этом резко поднимаются выше нормы (хотя и кратковременно, да и не без последствий), то он может натворить дел. В том числе и таких, которые никогда бы не подумал, что сможет сделать. Например, поднять тяжесть, которую в обычном состоянии даже сдвинуть не в состоянии. Или взобраться по отвесной стене, которую он не смог бы форсировать в иное время.

[3] У народов Дагестана встречается и русый, и рыжий цвет волос из-за процесса депигментации, характерной для народов, проживающих в горах.

[4] Молодые девушки нередко стремятся привлечь к себе всеобщее внимание с помощью разного рода эпатажных шагов, в том числе и сексуальности. Это не связано с экспресс-поисками ими полового партнёра или мужа. Это связано с поиском способов самовыражения и самопрезентации в рамках бунта пубертатного периода. С возрастом это, как правило, проходит.

[5] Речь идёт об изнасиловании.

[6] По статистике, большинство изнасилований происходят либо при полном непротивлении, либо при вялом сопротивлении жертвы. Чем Алиса и пользовалась.

Часть 1. Глава 9

Глава 9

1553 год, 9 июля, Тула

Ранним утром Агафон вышел со своей усадьбы, имея вид невыспавшийся, но в целом бодрый. Как, впрочем, и многие другие жители города. Привычки долго валяться по утру в эти времена никто себе попросту не мог позволить. Во всяком случае, регулярно.

Вышел.

И отправился к заутренней службе. Воскресную он из-за дел должен был пропустить. Так что требовалось свой «прогул» как-то компенсировать. Не столько ради спасения души, сколько ради репутации.

Его профессия диктовала необходимость наличия богобоязненной репутации. Во всяком случае, формально. А откуда она возьмётся, если он станет так огульно прогуливать церковную службу?

Чуть расслабишься, и люд тут же ославит, заметив это небрежение делами духовными. Дескать, если ты не заботишься о душеспасении, то и словам твоим уже нет столько веры. А слово для купца — основной инструмент для торговли. Не будет веры на слово, не будет и сделок. Особенно таких, в которых товар не напрямую обменивается на другой, а берётся на реализацию. Не всегда же есть средства всё оплатить сразу…

В церкви было негусто. Однако, несмотря на это, отец Афанасий и его команда действовали вполне ответственно, не позволяя себе небрежения.

— Грешил ли, сын мой? — спросил купца Афанасий.

— Грешил, отче, — ответил он. И выдал в целом стандартную и лишённую ненужных деталей картину душевных страданий от обжорства и алчности, гневливости и прочего, прочего, прочего.

— А с Андреем дела ведёшь?

— Отче? — удивлённо переспросил Агафон.

— Знаю, что вы что-то задумали. Посему предупреждаю — будь очень осторожен. С него какой спрос? Юн ещё. Горяч. Чуть что — за оружие хватается. Не сгуби его.

— Я должен что-то знать?

— Прямо помочь я тебе не смогу. Да ты и сам, думаю, всё понимаешь. Но предупредить — предупреждаю. Большие жернова решили это зёрнышко перетереть.

— А тебе с того что?

— Мню, пользы от него будет много. Здесь. В Туле. Если выживет. И не только тебе, но и мне что-то перепадёт. Я ведь прав?

— Прав, — едва заметно усмехнувшись, ответил Агафон. — Что там приключилось?

— Всего я сказать не могу. Просто будь предельно осторожен. В Туле много людей царя и митрополита. Появились и другие. Вроде торговцы, но поверь мне — это не они.

— Запахло палёным?

— Пока ещё нет, — мягко улыбнулся священник. — Но желающих опалить этого поросёнка оказалось слишком много.

— А чего медлят?

— Да видно ждут завершения Петрова поста[1], — едва заметно усмехнулся Афанасий. — Так-то я не знаю. Но если ждут, значит, не спроста.

— Андрей сам-то знает?

— Я предупрежу. Но и ты уж постарайся. Не подведи, — произнёс священник, прямо намекая на то, что это наша корова и нам её доить.

— Не подведу, — всё тем же тихим голосом шепнул Агафон. После чего Афанасий накрыл его епитрахилью и прочитал разрешительную молитву.

Минут через сорок купец наконец покинул церковь, завершив обязательный для любого православного христианина комплекс из посещения службы, исповеди и причастия. Вышел. И осторожно огляделся.

Его в немалой степени напрягли слова священника.

Но напрягли не значит отпугнули.

Он подставил лицо солнышку и довольно улыбнулся. Ведь только сейчас запах денег ударил ему в ноздри. Во всяком случае, ему так показалось. Кто-то скажет, что деньги не пахнут. Но Агафон в сей момент рассмеялся бы этому глупцу в лицо. У него, как у купца, был нюх на них. И если бы его не было, то и не поднялся бы, не удержался бы на плаву…

И до разговора со священником Агафон прекрасно понимал — у Андрея там хватает всякого рода заначек. Иначе бы он не стал набирать себе в услужение людей. Чай, не дурак. Сейчас же он почувствовал какую-то уверенность. Что он не один головой рискует. А скопом и умереть нестрашно, и страха намного меньше, и волнения…

Думалось ему, правда, поначалу о том, что Андрей глупости морозит. Но чем больше Агафон узнавал парня, тем больше приходил к выводу о достаточно светлой голове у него. И, казалось бы, глупости во многом объяснялись неопытностью в делах торговых. Но это и нормально, это было поправимо, если выживет…

— М-да… — тихо произнёс Агафон и как бы невзначай огляделся, окидывая взглядом округу.

Невдалеке сидел обыватель на лавочке, прислонившись к стене. Вида самого что ни на есть затрапезного. Купец невольно поёжился. Давненько он не оказывался в ситуации такого пристального внимания серьёзных и уважаемых людей. Разве что по юности так пару раз бывало. Да и то — больше вскользь.

Сейчас же…

Разум ему говорил — отступи, забудь. Сотрудничество с Андреем слишком опасно.

Но в подсознании пульсировали прибыли, которые самым решительным образом забивали ногами всякое чувство самосохранения и осторожности. Как сказала супруга, у него даже лицо приобрело какое-то хищное выражение.

Ведь одно дело — содрать с сиротки безответной крупную сумму разово. И совсем другое — наладить сверхдоходный бизнес на постоянной основе. Да и не чужой Андрей ему теперь был. После того как он безвозмездно спас и вызволил мужа его сестры Ефрема, да ещё с сыном, многое изменилось. В семью, конечно, не вошёл. Но долг крови между ними образовался.

Времена на дворе стояли дикие. Но в них был и определенный шарм. Потому что люди не забывали не только отнятую жизнь родича, но и спасённую. Понятное дело, что по силе проявления эти вещи не являлись сопоставимыми, но долг крови и пустым местом не представлялся…

* * *

В то же самое время в Новгороде Великом шёл достаточно интересный разговор…

Ефрем Онуфриев сын отхлебнул немного сбитня, поставил глиняную кружку на стол и огладил свою бороду. Вроде как поправляя.

— Так говоришь, дело у тебя есть? — спросил Фёдор Дмитриев сын из рода Сырковых, когда и без того затянувшаяся ритуальная часть «разговора ни о чём» продолжилась.

— Слышал ли ты о том, как летом прошлым краску славную ляпис-лазурь раздобыли на Москве?

— Мне сказывали, что где-то в Туле.

— Так и есть. Но всю её приобрёл для своих нужд митрополит. Видно, икону какую славную замыслил или храм разукрасить. Хотя бы частью.

— Видно, — кивнул Фёдор, прославившийся к тому времени уже как строитель храмов и один из составителей Великих Четьи-Миней — упорядоченной хрестоматии из текстов духовных и исторических, выполненной под покровительством митрополита Макария, бывшего в те годы в ранге пониже. — Богоугодное дело. Только сказывали, что краски той более нет.

— Есть надежда на то, что это не так… — уклончиво ответил Ефрем.

— Славная новость.

— Только молю, не делись ей ни с кем. А то бесы обязательно все дела спутают.

— Понимаю, — кивнул Фёдор. — Но я не понимаю, на кой бес я вам понадобился?

— Из той краски, что митрополит приобрёл, только половина была куплена. Остальную он попросту отнял. Хм. Принял в дар. И мню, ежели новая она появится, то… Ну ты и сам понимаешь. Кто мы, чтобы такими товарами торговать?

— А я?

— А у тебя знакомства есть великие. И тебе не нужно отчёт держать о том, откуда у тебя сия краска взялась.

— Заблуждаешься, — грустно усмехнулся Фёдор. — Спросит митрополит, придётся ответить.

— Так ты ответь, что кто из ганзейских везёт. Тем-то слова митрополита без интереса. Да и Макарий человек разумный, торговлишке препятствовать не станет.

— А много ли той краски?

— Пока неможно сказать, — развёл руками Ефрем. — Ныне по осени поеду пробу снимать.

— И сколько мне положишь? Чай, не вам, а мне головой отвечать.

— Дело то богоугодное.

— Водить митрополита за нос?

— Краску добрую Матери Церкви передавать. За торг честный.

— Ты мне зубы не заговаривай, — рыкнул Фёдор. — Не с тебя, а с меня шкуру сдирать станут. Ежели что пойдёт не так.

— И с меня. Ты ведь молчать не станешь.

— Твоя правда, не стану, — усмехнулся Дмитриев сын. — И тебя выгораживать не стану, коли споймают тебя али твоих людей с краской по пути в Великий Новгород.

— Пятая часть краски — твоя.

— Четвёртая.

— Побойся Бога! Много рук проходит она.

— Торговлишка запретная? В обход царёва мыта?

— Мне неведомо, откуда его везут и платят ли царю мыто.

— Хм. А ты сам-то как ходить туда станешь? Или неведомо тебе, что купец без торга внимания зело много приковывает к себе?

— Там масло светильное будет. Дешёвое. Вот им торг вести и стану.

— Масло светильное?

— В пищу негодное и пованивает, но горит добре.

— Много?

— Тоже в долю хочешь?

— Ежели его немало, то почему бы в складчину не сойтись? Всё одно дела вместе вести будем. А людишек для доброй защиты товара у тебя недостаёт. Так я дам…

Ефрем напрягся.

Для него было очевидно, что Фёдор хотел больше, желательно всё. И то, что он жаждал выяснить, кто краской той торгует, и связаться с ним напрямую без всяких посредников. Так что даром его люди были Ефрему не нужны. Выгоды с того на три копейки, а убытков…

С другой стороны, и отказываться было нельзя…

* * *

Иоанн свет Васильевич вновь читал.

Пытался. Поскольку мысли его были далеко от строк…

— Милый? — тихо и ласково произнесла царица. — Тебя что-то тревожит?

— Всё никак не выходит из головы тот паренёк из Тулы.

— Почему? Всё мнишь его розмыслом добрым?

— Не из-за этого. Понимаешь. Сначала я отправил одних людей. Они мне про него рассказали удивительную историю. Потом других. Так эти тоже рассказали не менее интересную и диковинную историю, но уже другую. Отчего так?

— Кто-то из них врёт. А может, врут они все, сочиняя то, чего не ведают. Чтобы перед тобой выслужиться или чей-то интерес соблюсти.

— Сказывают, будто Андрейка выдумал славные слова. Дескать, батя его голову сложил за веру, царя и отечество. И теперь в Туле среди поместных они стали очень популярны. У латинян такие короткие изречения называются девизом. Их каждый уважающий себя благородный человек имеет, не говоря уже о городах, всяких там цехах и, само собой, державах. А у нас не было. Теперь есть. Эти слова ведь для поместного войска очень подходят.

— Красивые слова, — согласилась с ним царица. — Правильные. А что эти ухари о них не сказали?

— Они о многом не сказали. И про песню. И про язык странный.

— Вот!

— Может быть, мне этого паренька вызвать да расспросить?

— Удалось выяснить, зачем он нужен митрополиту?

— Я с этим ещё больше запутался. Интерес к нему какой-то есть, но не сказать, какой именно. Мне даже кажется, что он, как и я, им просто интересуется. И осторожничает. Ведь наивно предполагать, будто он не знает о моём любопытстве.

— Может, и так… — задумчиво произнесла царица, вновь оказавшись за спиной мужа и начав ему нежно массировать шею. Пока их никто не видит, то почему бы и нет? Прекрасный способ добавить весомости своим словам. — А что там Сильвестр?

— Пока не сдох… — мрачно произнёс царь, у которого измена столь приближённого человека, потихоньку вызревая, начала трансформироваться в жажду крови. Ну а как ещё можно назвать ситуацию, когда при болезни царя один из самых доверенных его людей присягнул не сыну, а его брату? Хотя воля была однозначна.

— Адашев, слышала я, снова искал встречи с тобой.

— Пусть катится к чертям! — в сердцах воскликнул царь. — Не хочу его видеть!

— Он мерзавец, но он твой мерзавец.

— Он предал меня!

— И он очень хорошо тебя знает. Не боишься, что он убежит в Литву?

— Казнить его не за что…

— Как и Сильвестра. Но и отпускать далеко их не нужно. Держи поблизости. Чтобы на виду. А как дадут повод, то…

— Ты думаешь? Я хотел Сильвестра в монастырь какой дальний сослать.

— Чтобы он болтал там разное? Сам знаешь — язык у него сильный. Умеет увещевать. Посему осторожнее с ним надобно. Тем более что я слышала, что он, как и Адашев, очень уж интересуются твоими делами. И про Андрейку этого тоже спрашивали.

— Андрейка…

— Словно свет клином на нём сошёлся, — покачала царица головой.

Царь согласно кивнул и прикрыл глаза, наслаждаясь тем, как нежные руки жены ласкали его плечи, шею и голову. Что приносило ему чувство покоя и умиротворения. Позволяя отвлечься от дел… и от того гадюшника, в котором ему приходилось жить. Высокородного и, без всякого сомнения, смертельно опасного. Любое неосторожное движение могло закончиться смертью. А дела государственные вынужденно уходили на тридесятые роли, так как куда важнее было просто выжить и усидеть на престоле. Ибо желающих его подвинуть и поживиться с того имелось в избытке…

* * *

Андрей продолжал пожинать плоды недавнего эксцесса.

Он слишком уж понадеялся на волков. А они, судя по всему, постоянно всюду находиться не могли. Тем более что еды летом хватало, и крутиться возле людей у них, видно, не было никакого желания.

Марфа отходила от нападения.

Строго говоря, отходили все в поместье, но Марфа особенно.

Панический удар, который она испытала, кратковременно мобилизовал все ресурсы организма. Но ничего не бывает бесплатно. И эта малышка умудрилась потянуть несколько мышц. Обрела несколько синяков и ссадин. А правая её кисть вообще болела как будто бы вся. Ей было больно шевелить пальцами.

Ну и эмоциональное состояние…

Что там произошло у реки?

С одной стороны, уровень нападающих был невысок. По виду обычные крестьяне. Мелкие, дохлые и в целом достаточно слабые. Ни жира, ни мяса. Безусловно, сильнее Марфы. Но не так чтобы и сильно.

Гнилые зубы неплохо говорили о рационе. В эти времена настолько сильно испорченные зубы были либо у аристократов, которые могли себе позволить много сладкого, либо у крестьян с ремесленниками, питавшихся преимущественно кашами. Вязкая пища хорошо и обильно накапливалась на зубах и приводила к ускоренному их гниению. А чистить их тут не считали нужным. И судя по размеру и развитию «тушек», отнести покойных к аристократам Андрей не мог.

Мозоли же и особенность развития мускулатуры выдавали в них людей, занимавшихся сельским трудом. Что только подтверждало догадки Андрея о том, кто они. Причём мозоли достаточно свежие. Значит, не так давно эти люди много работали, скорее всего на посевной.

Нападающие почти наверняка были крестьяне, решившие поискать лёгких денег, чтобы поправить своё, в общем-то, беспросветное положение. Обычное дело для большинства разбойников в здешних краях.

Их, судя по опросу Марфы, явно отправили по её душу. Вопрос только — почему такой маленькой компанией? Ведь чуть в стороне по реке удалось найти лодку с верёвкой и парочкой мешков. А осмотр берега показал — их было трое. Если, конечно, остальные, не порхали аки бабочки, избегая оставлять следов во влажном прибрежном грунте.

По здравому размышлению Андрей пришёл к выводу, что его супругу собирались похитить. Зачем? Сложно сказать. Возможно, чтобы шантажировать или обменять на что-то. Возможно, в качестве наказания. Гордость-то тут у многих была обострена, словно у подростков.

Марфа говорила, что эти три придурка обещали её изнасиловать и убить. И даже вроде бы приступили к этому делу… но сам парень так не думал. Они, без всякого сомнения, знали о том, что рядом есть защитники и точно не стали бы так рисковать. Вот уволочь её с собой и изнасиловать уже после — да, вполне вероятно. Что, впрочем, сути не меняло. За что и поплатились сполна. Они, видимо, ещё никогда не сталкивались с женщинами в состоянии панического удара. Безумные фурии, которые способны на очень многое и ни черта не соображают в такие моменты. Могут машину приподнять, пытаясь ребёнка спасти, или броситься на громилу и сонную артерию ему перегрызть али как ещё учудить. Ведь от таких хрупких созданий никто ТАКОГО не ожидает…

И Марфа страдала. Точнее, Алиса… или кем там она была… Как физически, так и психологически. Особенно когда она осознала, что она своими руками убила двух мужчин. Строго говоря, она даже толком ничего не помнила — всё как в тумане. Но ужас от содеянного охватил её невероятный. Ведь по здравому размышлению ей нужно было просто сбежать…

О своём же прошлом она говорить пока отказывалась. А зря. Парню требовалось знать, с кем он имеет дело. Особенно теперь, когда региональная специфика могла сыграть с ними дурную шутку.

— Потом… прости… я не могу… — с болью в глазах отвечала она…

Остальные обитатели поместья тоже напряглись.

Чего-то подобного от Марфы они, как ни странно, и ожидали. Ведь «кулуарные» слухи ходили такие, что жуть. В глазах всех этих людей они служили каким-то волшебным существам. Безусловно, православным, но волшебным…

А вот появление неприятеля было нежданным. Во всяком случае, Пётр Рябой успел всех убедить, что Андрей зря переживает. И лето пройдёт спокойно. Ан нет. Вон как всё повернулось. Что резко добавило всем и ответственности, и бдительности.

— Ты не переживай, — сказывал Илья, — мы всё понимаем. Если бы жинку твою уволокли — нам легче бы не стало.

— Это было бы началом конца. Нашего конца. И я бы голову сложил. И вам не жить. Затравили бы или в холопстве сгубили бы.

— Мы понимаем это, — серьёзно произнёс Пётр Рябой.

— Хозяин, мы с тобой! — уверенно произнёс Устинка. И все хором его поддержали…

[1] Петров пост заканчивается 11 июля.

Часть 1. Глава 10

Глава 10

1553 год, 13 июля, поместье Андрея на реке Шат

Затягивать с поездкой к Андрею священник не стал. Просто сговорился с нужными людьми и отправился «по делам». Благо, что его никто не контролировал в этом плане. Главное, чтобы воскресную службу вёл регулярно. Вот отслужил её и по утречку в понедельник отчалил. Ещё до рассвета. Быстро добраться до Андрея не удалось, так как гребцов не хватало, но в первой половине дня вторника показался берег, где некогда стояла изба Прохора…

Лодка уткнулась в берег. И дядька Кондрат первым спрыгнул на траву, держа в руках швартовочный конец — обычную верёвку. Отец Афанасий сошёл на берег вторым. Опираясь на служку и поместного дворянина, который ему руку подал и помогал, вытягивая. Всё-таки возраст сказывался. Да и жизнь он вёл не вполне подвижную, что усугубляло ситуацию.

— Что-то волков не слышно, — оглядевшись, заметил дядька Кондрат.

— И то верно. Утекли, что ли? — удивился Афанасий. — Ну, может, это и к лучшему.

— Ого! — воскликнул вместо ответа дядька Кондрат, выйдя из-за перелеска и увидев крепостицу Андрея. — Отче, ты только глянь!

— Матерь божья! — ахнул священник, присев и хлопнув себя по бёдрам руками.

И сам священник, и его спутники ожидали увидеть землянку. Ну, может быть, несколько землянок или сруб. Возможно, в каком-то «обвесе» из навесов. И прочее что-то в том же духе. Но крепость? Пусть даже такую маленькую и убогую. Это далеко выходило за рамки их самых смелых ожиданий. Они были уверены в том, что Андрей станет готовиться к новым испытаниям, но такой поворот их вывел из равновесия совершенно. Обескуражил так, словно они накатили стакан водки. Каждый. Залпом.

С самой крепости их тоже заметили.

И быстро и ловко закрыли ворота, то есть подняли мост. Издали-то было совершенно не разобрать — кто там вылез на берег.

— Эй! Свои! — подивившись, крикнул дядька Кондрат.

— Свои по домам сидят! — ответил Пётр Рябой.

— Петька? Ты, что ли? — узнал его по голосу Кондрат. — Экий важный стал! Как взлетел высоко, так сразу и хвост распушил! Когда на паперти подвизался, скромнее сказывал.

— Андрей! — крикнул Афанасий. — Тут ли ты?

— Тут! — отозвался парень, который наконец смог разглядеть гостей и понять, кого им черти принесли. — Открыть ворота!

И с лёгкой задержкой сдвоенный журавль опустил подъёмный мосток. Перед этим же скрипнул отодвигаемый стопор. А то вдруг что случится? Вдруг враг проберётся в крепость и просто перерубит или ещё как повредит верёвки, на которых всё держалось?

Мосток плавно опустился, слегка громыхнув о грунт.

Гости подошли, с интересом озираясь.

Вошли.

— Ну Андрей! Ну удивил! — воскликнул дядька Кондрат.

— Надеюсь, татары тоже удивятся. Для них старались.

— Как же ты всё это построил?

— Так из говна и палок соорудил, — произнёс Андрей и приосанился, приняв вид лихой и придурковатый.

— Шуткуешь? — усмехнулся дядька Кондрат.

— Гольную правду сказываю. Тут, окромя земли и деревяшек, ничего нет. Да и земля — такая себе, говно. Вот как есть и говорю.

— А подсказал кто? — спросил отец Афанасий.

— Так зима подсказала. Волки, разбойники… Это не те гости, которым я рад. Посему и решил построить землянку побольше, только без крыши.

Священник с поместным дворянином только головами покачали, переглянувшись. Объяснение было таким же шутливым, как и описание технологических приёмов постройки. Не хочет говорить, так и ладно.

Немного передохнули с дороги, и отец Афанасий принялся за дело, ради которого он и приехал. Во всяком случае, официально, планируя на обратном пути с таким же визитом заглянуть и к другим помещикам. Чтобы вопросов не возникло ни у кого. Он прошёл в землянку и стал приглашать в порядке живой очереди обитателей. Для исповеди.

Первым зашёл Андрей. Да и как иначе? Глава поместья. Ему и первое место в очереди, и лучший кусок, и первому ответ держать в случае чего…

— Сын мой, — начал осторожно говорить священник. — я слышал, что в здешних краях разбойники шалят. Посему я премного удивлён и обрадован тем, как ты готовишься их встретить.

— Много ли тех разбойников, о которых ты слышал?

— Не ведаю. Просто будь особенно осторожен. Сам видишь — беспокойно.

— Благодарю, — кивнул Андрей, а потом максимально жалостливым голосом произнёс: — Отче, мне помощь твоя нужна.

— Слушаю. Чем смогу — помогу.

— Мне кажется, что здесь, вдали от церкви, мои люди начинают впадать в язычество.

— В язычество? — немало удивился священник. — Как ты сие видишь?

— Мерещится им всякое. То лешие, то домовые, то волколаки. Мню, слышал, как два моих оболтуса на всю Тулу разнесли, будто бы по зиме волколаки на нас напали?

— Как не слышать? Слышал, конечно, — мягко улыбнувшись, ответил священник.

— А ныне всё хуже. Они меня с моей Марфой стали за таковых привечать. Дескать, мы с ней волколаки.

— Что? — удивился отец Афанасий.

— Вот я говорю — помешательство какое-то. Боюсь представить, что будет, когда я приеду в Тулу и эти дурни рот откроют.

— А… а что там произошло зимой?

— Да ничего особенного. Пришла стая. Видно, согнали её откуда-то. Оголодала. Решила нас сожрать. Я вышел к волкам, ещё не ведая, куда иду. А эти два обалдуя в землянке остались сидеть и трястись от страха. Вышел я, значит. Чуть помахал сабелькой. Благо, что волки остались верны себе и атаковали, стараясь прыгнуть со спины. Зная это, несложно отмахиваться. Сабля остра. Убивать их несложно. Чай, не люди, а тварюшки убогие. Вот и удалось простоять. Но тут вожак их вышел. Обычно вожак в стороне держится и не лезет, а тут, видно, припекло. Вот его-то эти дурни за волколака и приняли.

— Почему же?

— Крупный.

— Только лишь поэтому?

— Да я перепугался и заговор произнёс, что от отца слышал. Он сказывал, что иной раз животинка слышит его и принимает.

— А что за заговор?

— «Мы с тобой одной крови, ты и я». Батя сказывал, будто бы этих слов достаточно может быть, чтобы волки тебя за своего приняли. А я их ещё куском мяса подкрепил. Но то глупое поверье оказалось. Вожак только разозлился.

— Ты им рассказал о том?

— А что толку? Рассказал, конечно. Но им ведь страшно было. А кому хочется болтать, будто бы перед волками в штаны наложил? Правильно. Никому. Вот они и приукрашивают. Теперь же, видимо, сами поверили в свои выдумки и пошли много дальше. Дурни. Волколакам ведь служить в их понимании намного почётнее, чем честным людям.

— М-да… — покачал головой отец Афанасий. — Ты понимаешь, что заговоры — это грех? Великий грех!

— Понимаю. Господь образумил. Показал, что грязь эта силы не имеет. От лукавого всё сие. Но и наказал, а не просто указал. Вот и терплю расплату в виду глупостей своих людей, которые норовят меня ославить. И ведь я ничего с ними не сделаю. Начну запрещать и карать, так подумают, что рот затыкаю, и пуще прежнего станут болтать. Тайком. А как с тем бороться? Не убивать же этих дураков? Помоги, отче. Век обязан буду. Мочи терпеть всё это больше нет. Боюсь, что сорвусь и избивать их начну от злости бессильной.

— За то, что заговор применял, епитимью на тебя наложу, — строго произнёс отец Афанасий. — Грех это великий. По весне, как прибудешь в Тулу на смотр, пожертвуешь десять рублей нуждающимся. Сиротам или вдовам. Сам решай. А до того каждый день «Отче наш» трижды по утру читать. Понял ли?

— Ясно понял, отче. А Церкви я могу пожертвовать?

— Можешь, — чуть помедлив, ответил священник. — Но по доброй воле и сколько пожелаешь. Я в том тебя не неволю. И только после того, как епитимью исполнишь.

— Конечно.

— Что же до этих болтунов, то я с ними поговорю.

— Беда в том, что они своим языком поганым уже всех взбаламутили. Представьте, каково нам с супругой жить, когда тебя все твои люди считают нечистью православной?

— Как-как? — напрягся отец Афанасий.

— Нечистью во Христе. Дескать, мы волколаки, что крещение приняли.

— А её почто такой почитают?

— Так по лету прошлому, как мне подурнело, ей тоже тошно сделалось. Память частью потеряла. Странная стала. Да ты, отче, наверняка о том ведаешь.

— Как же, как же. Конечно, ведаю. Мне её мамка приводила, думала, что бесы в неё вселились. Я её осмотрел. Церкви она не боялась, святой воды и креста животворящего тоже. И вообще не похоже, чтобы в неё бес вселился. Но Евдокия настаивала. Отчитал я её тогда молитвами добрыми. Марфуша же, вместо того чтобы бесноваться, заснула. Что совершенно невиданное дело для бесноватых, они в церкви покоя найти не могут.

— А что её мамке не нравилось?

— Что капризничает, дела по хозяйству никакие делать не хочет. А за какие возьмётся — всё не так творит. Или портит, или в насмешку выворачивает всё да поганит.

Андрей мысленно усмехнулся. Он уже столкнулся с тем, что быт людей XVI века был полон малопонятных и непривычных для него ритуалов да предрассудков. А дела хозяйственные в основном отличались наличием большого количества явных и скрытых ритуалов, носящих явный мистический характер. Даже если ты в целом всё делаешь правильно, но упустишь тот или иной элемент ритуала, то местные это могут трактовать очень нехорошо — посчитают, будто ты проклясть их хочешь или ещё какую пакость злоумышляешь. В общем, Марфе-Алисе с этим всем бредом досталось по полной программе. Что в категорической степени усложнило и без того немалые трудности по ведению хозяйственных дел. Ведь в XVI веке тупо не имелось того инструментария и возможностей, как в XXI, из-за чего многие вещи делались иначе.

Это Андрей мог себе позволить начхать на эту условности, так как жил, считай, в лесу и медленно адаптировался в «тепличных условиях». Да и то — косячил направо и налево, несмотря на почти шестилетнюю подготовку. А Марфа-Алиса жила в семье, где ты постоянно на виду. И любое твоё действие видно окружающим…

— Я с ней разговаривал о том, — произнёс Андрей. — Она забыла. Вот напрочь забыла и всё, то, чему её мамка и бабка учили да тётки показывали с самого детства. А они ей не верили.

— Так разве бывает?

— Я не знаю, — пожал плечами парень. — Но я вот что сумел заметить. У меня тоже часть памяти отшибло. Людей с трудом узнавал. И произошло в тот же день и примерно в тот же час, что у неё. Совпадение?

— К чему ты клонишь?

— Я долго думал над тем, что это могло быть, и раз за разом приходил только к одному выходу — происки какого-нибудь колдуна. Одного в толк не возьму — почему эта ворожба ударили лишь по нам двоим? Али есть ещё кто в Туле, кого в тот день повредило?

— Колдовство, говоришь?

— А что ещё? Мне ведь сказывали, что шёл я, шёл. Вскрикнул. И упал, сомлев. А когда очнулся, то и поначалу не мог понять, кто я и где. С Марфой, Евдокия сказала, то же самое было.

Отец Афанасий задумался.

То, что говорил Андрей, имело определенный смысл и в целом многое объясняло. С одной стороны, а с другой порождало новые вопросы. Прежде всего связанные с колдуном.

Это ведь что получалось? У него в епархии завёлся злодей злокозненный? Но почему он тогда уязвил только этих двоих? Хотя почему только двоих? Пётр Глаз же, отец Марфы, тоже словно с ума сошёл. Да и Евдокия была не в себе.

Может быть, на их семейство кто злодея навёл? Думал Афанасий. Неужели сотник? Он ведь сильно переживал, что его могут подвинуть. Но тогда при чём тут Андрей? Разве что это всё было подстроено от и до, и кто-то умело вёл всех… Тогда это не абы какой колдун, а первостатейный злодей многоопытный. И беда близко… страшная беда…

Они ещё немного поболтали. И отец Афанасий начал вызывать остальных. Но слушал их уже «спустя рукава» и в пол-уха. Да и сказки их о всякого рода волколаках мягко останавливал. Дескать, о чём они говорят? Если Андрей носит крест, читает молитвы, участвует в таинствах, то никаким волколаком он быть не может. Как и его супруга, с которой он поговорил подольше в надежде выудить хоть что-то про вероятного колдуна. Но Марфа после недавнего нападения была удивительно закрытой и по кругу винилась, вполне себе искренне раскаиваясь в том, что двух человек убила…

Ночевать здесь священник не стал.

Не потому, что не хотел, а лишь для того, чтобы поддерживать легенду. Так-то он бы тут и недельку посидел, пытаясь разобраться в том, какого чёрта происходит. Но… он не имел права слишком уж сильно выделять одного из представителей своей паствы и отлучаться надолго из Тулы.

И теперь, сидя в лодке, он в изрядной задумчивости смотрел на воду, напряжённо думая. Колдуны, волколаки, разбойники… и уставший взгляд Андрея, который явно был в изрядном утомлении от всего этого кошмара. Главное же, он не мог понять — кто кого предупредил. Потому что новость о нахождении в Туле или возле неё сильного колдуна, который, очевидно, был нанят одним из сотников, страшна. Против кого он обернётся дальше? На кого погибель призовёт? А если с ним в следующий раз татары сговорятся? Ужас-ужас…

Немного смутила отца Афанасия только информация о том, что Марфа читать-писать умеет. Но проверка легко показала — самоучка.

В те годы ведь как учились[1]?

Сначала ученик изучал азбуку. Названия букв, их очертания, их выговор. Тут вроде бы всё нормально. Почти как в XXI веке.

Дальше учили читать склады и слога. Тоже ничего странного и неожиданного. Когда же и этот навык освоен, то начиналось самое интересное. Ученики заучивали наизусть псалтырь и часослов — книгу с молитвами для богослужения на все части дня. И на этом обучение заканчивалось, то есть вообще.

Ни грамматики, ни синтаксиса, ни орфографии, ничего вообще не изучалось. А речь, во всяком случае письменная, строилась на основании комбинаторики из заученных фрагментов церковных книг, соединённых вставками и связками. Что порождало большое количество скрытых цитат. Причём в соединениях, сочиняемых самостоятельно, имелось, как правило, много или очень много ошибок, так как автор слабо себе представлял, как правильно построить предложение и фразу. Что наблюдалось даже у князей. Особенно это ярко видно в разного рода хозяйственных записях, в основной массе безграмотных чуть более чем полностью. На их фоне даже корявый язык чатиков выглядел верхом лингвистического совершенства.

Степень же общая грамотности человека определялась объёмом заученных книг, что расширяло количество применяемых оборотов и приёмов. Псалтырь и часослов — это база. Но по-настоящему грамотные люди[2] тех лет могли легко оперировать фрагментами из Евангелия и других текстов.

Само собой, уровень развития письменной и устной речи при таком подходе был категорически низкий. Как и способности к ведению публичной дискуссии, например, богословского содержания. Что регулярно сказывалось самым пагубным образом. Корявая, излишне витиеватая речь, трудная для понимания даже самому автору, — это была норма. Ужасная, зато идеологически верная. Потому что в процессе обучения каждый ученик неслабо так погружался в духовные тексты, которые, не имея конкуренции, формировали соответствующее мышление.

Так вот.

Проверить, получали ли Андрей или Марфа правильное образование, было просто. Они должны были знать наизусть псалтырь и часослов. Во всяком случае, бо́льшую их часть. А тут было глухо. А значит, что? Правильно. Легенда Андрея вполне билась с ожиданиями реальности в голове отца Афанасия — они выглядели как самоучки, которые не знали, как правильно им учиться.

Странно.

Очень странно.

Но не страшно. Во всяком случае, ничего дурного в том отец Афанасий не видел. Просто нужно будет иметь в виду. Не всякая семья поместных дворян в Туле тех лет умела читать-писать. Пусть и таким необычным образом. Ну и при случае нужно будет убедить Андрея приобрести псалтырь с часословом, чтобы хоть как-то закрыть этот вопрос. В остальном же даже хорошо, наверное. Во всяком случае, отец Афанасий так взволновался новостью о колдуне, что особо и не переживал по этому поводу. Даже про краски и торговлишку спросить забыл. Потому что деньги деньгами, а упустить такое зло у себя под боком — это серьёзно. За это можно и поста лишиться, да и вообще… страшно…

[1] Речь идёт об обучении до XVII века, когда начали внедрять латинский приём, применяемый с тех пор практически без изменений. Приёмы этой архаичной методики пришли на Русь с христианством от греков.

[2] Знания в области естественных наук были доступны считаным единицам, во всяком случае на Руси, поэтому находились за пределами парадигмы грамотности.