Помещик 4

Глава 1

Везде, где мы ночевали, нас встречали очень радушно, и станичники не скрывали правды: за это им щедро уплачено. Офицеров, знакомых с Василием, больше мы не встретили, но все, кто попадался на нашем пути, были подчеркнуто вежливы и предупредительны. И это только укрепило его во всех предположениях.

В Ставрополе нас сразу же пригласили к генералу Головину на обед. Спасибо, что хотя бы предоставили возможность в заведение сходить и руки помыть.

Генерал от инфантерии, а это только на чин ниже фельдмаршала, встретил нас очень радушно, прямо как отец родной. За столом он был, естественно, один, не знаю, возможно, его супруга и не в Ставрополе, за всё время даже адъютанты нас не беспокоили.

Кухня у него, без всякого хвастовства, по сравнению с моей, так себе. Повар вроде бы приготовил знакомые блюда, а не то. Наливочка на столе, видимо, генералу доложили, что у помещика Нестерова она дюже хороша, тоже Пелагеиной уступает. Хотя видно было, что старался.

У меня так и вертелось на языке предложить господину генералу от инфантерии отправить повара ко мне на обучение, все-таки высокий ранг предусматривает немного другое. Но, конечно, сдержался и только набрался наглости и позвал его в гости, когда он сказал, что возможно в ближайшее время посетит Калугу. Отобедает у нас в имении или в ресторане, сам оценит разницу.

Я был уверен, что это приглашение — не дань каким-то нашим заслугам, а в первую очередь способ донести до нас какую-то важную информацию от Государя императора. И не ошибся. Через некоторое время, когда мы уже были по большому счету сытые и наевшиеся, Евгений Александрович перешел к делу.

— Вы, господа, безусловно понимаете, что просто так Государь такое не делает. Надеюсь, вы согласны, что ваш вклад в разоблачение и неминуемый провал этой... — он споткнулся, не находя нужного слова, раздраженно дернул губами и даже сильно сжал кулаки, — гнусной интриги и мерзости оценен им по достоинству. Но Государь надеется, что вы, господа, еще послужите дальше и не откажетесь участвовать в египетской экспедиции. Мерзкая интрига теперь, благодаря вам, вне всякого сомнения, надеюсь, разрешится быстро, и Государь уверен, что королева сама предложит нам услуги своего флота. Что будет очень правильным. У египетских берегов не должно пролиться ни капли русской крови.

Генерал замолчал и опустил голову. Он еще при императоре Александре Павловиче командовал лейб-гвардии Егерским полком, и Василий его очень уважал и рассказал мне о генерале. В частности, что свое первое ранение Евгений Александрович получил еще под Аустерлицем, где в чине майора сражался в рядах Фанагорийского гренадерского полка.

Затем участвовал в составе своего полка в турецкой войне. Стал его командиром и отличился на Бородинском поле. Затем были Заграничный поход, очередная война с Турцией, Польская кампания и вот теперь проклятая Кавказская война. Так что про пролитую русскую кровь генерал знал не понаслышке.

Евгений Александрович поднял голову и высказал наверное одно из самых животрепещущих для него:

— Не без причины, господа, очень надеюсь, что турецкие и европейские ручонки будут урезаны, и это поспособствует скорейшему окончанию войны на Кавказе. А за своих подопечных, — генерал улыбнулся, — можете не беспокоиться. Всем велено оказывать им помощь и ни в коем разе не провоцировать. Для этого Теберда выделена в особый район или округ, еще не знаю, как это точно будет называться, и там будет специальный обер-офицер Отдельного корпуса жандармов. Особое внимание будет уделяться Аслану, сыну Гирея-ходжи, и молодому чеченцу, брату его невесты. Он ведь пока не покинул вас?

— Нет, — ответил Василий.

Рамазан, брат Фатимы, невесты Аслана, шел вместе с нами. И пока он ехал молча, ни на шаг не отходя от сестры. Я даже ни разу не слышал его голоса. Своего отношения к происходящему он никак не выказывал.

— Есть надежда и серьезные резоны, что он оценит наше отношение к тем, кто сложил оружие и перешел на нашу сторону, — генерал улыбнулся и сменил тему разговора. — Государь надеется, что вы, Александр Георгиевич, свои таланты проявите здесь и приложите ваши с женой капиталы в процветание этого края. Я лично очень бы такое приветствовал. Кстати, ваше письмо о просьбе подполковника Судакова, я полагаю, что фельдъегеря уже доставили Государю.

Нынешний Командующий Отдельным Кавказским корпусом и главноуправляющий гражданской частью и пограничных дел в Грузии, Армении и Кавказской области был не только боевым генералом, но и мудрым, на мой взгляд, администратором. Он много делал для развития вверенных ему территорий, в частности три года назад заложил порт Новороссийск, будущий советский город-герой и южные ворота России. Поэтому его пожелания не просто так, а по поводу.

А фраза о моем письме, которое на самом деле не моё, а Василия, вообще песня. Это надо же, какой я фигурой стал: мои письма Государю фельдъегеря доставляют.

Интересно, в какую «гнусную интригу и мерзость» мы с Василием умудрились вляпаться? Судя по всему, это как-то связано с поездкой наследника цесаревича Александра в Европу в поисках невесты. У него, оказывается, и это абсолютно точно, был очень бурный роман с уже королевой Викторией, но еще незамужней. И эта история, оказывается, имела, видимо, очень нехорошее продолжение.

В Ставрополе мы пробыли целых два дня. Наши друзья-горцы получили всё им необходимое и, не веря в случившееся, в сопровождении жандармского офицера, какого-то капитана Орлова, отправились в долину Теберды.

Жандарм произвел на меня впечатление человека, приговоренного к расстрелу как минимум три раза в неделю. Он с ужасом смотрел на горцев и, похоже, совершенно не понимал, что ему делать. Когда к нему кто-то обращался, он бледнел и почти падал в обморок. Но я заметил, что в себя приходил достаточно быстро и решал то, что от него зависит, по существу.

А мы задержались из-за наших нижних чинов, освобожденных вместе с Василием. У них, видать, веры в незыблемость царских милостей тоже маловато, и они все как один попросили взять их с собой. И мало того, все сказали, что желают служить мне у нас в Калужской области. Калужских среди них двое. Один из Боровского уезда, который севернее нашего Малоярославского, другой из Жиздринского. Мы с Василием посмеялись: надо же, один с севера, другой с юга губернии. Южанин, кстати, о купцах Колесниковых слышал.

Я удивился, правда, что Василий не знал этого раньше, но он сказал, что не того было.

— Возможно, кто-то и говорил об этом, да только у меня голова была занята другим. Я ведь за Османом начал охотиться с первого дня. У нас поначалу даже приличного оружия не было. Они, гады, наглели, лезли на рожон. Как мы потерь избежали, вообще не понимаю. Все — и наши, и эти — сидели по норам да саклям и только осторожно ночью выходили, например, за водой, — Василий закрыл глаза, видимо, мысленно возвращаясь к тому времени.

Думаю, что это мысленное возвращение не принесло ему радости. Черты лица заострились, лоб прорезала глубокая скорбная поперечная морщина, крепко сжатые губы стали тоненькой полоской, а в глазах мелькнуло что-то страшное, звериное.

— Мы почти сразу же поняли, что один из турок не горит желанием с нами сражаться. Вроде бы тоже стреляет, но только чтобы его не трогали. У него позиция была отличная, наверное, самая лучшая, но потом мы разглядели, что и самая уязвимая. И в одну из очень темных ночей мы втроем пошли его брать. Я и двое пластунов: офицер и один урядник. Из нижних чинов он был один из казаков. Турка мы взяли, добыли литтихский штуцер. Вот только урядник погиб. А мы свет белый увидели. У нас в России таких штуцеров еще нет. Да и этих было всего два. Второго стрелка я через неделю подстрелил, он его выронил, и тот упал со скал. Мы за ним ночью сходили. Мы с этими штуцерами не давали туркам и голову поднять. Они после этого у нас даже никого не ранили, а я как раз из него Османа и подловил.

И, конечно, причина задержки — что из-за какой-то длительной бюрократической процедуры мы никак не могли дождаться своих орденов. Генерал Головин, а предполагалось торжественное вручение им лично, в итоге срочно уехал в Тифлис, и с ним умчались все их превосходительства, и нам их буднично вручил какое-то высокородие, который почему-то реально трясся от страха.

Своих Георгиев получили и сербы, Милош, кстати, как и Василий, два. Его четвертая степень почему-то застряла в Петербурге на целых полгода и в итоге он избавлен от больших расходов.

Наградная система нынешней России не такая как мне в СССР. Тут награжденный получает грамоту или диплом для высших степеней ордена и указ или рескрипт для низших. После этого награжденный мог обратиться в Капитул российских императорских и царских орденов с просьбой об изготовлении знака ордена. Платил установленную сумму и ждал несколько месяцев.

Многие ограничивались просто орденской лентой в петлице мундира — это было дешевле и тоже указывало на наличие награды. Полный орден, если он был, надевали в торжественных случаях. Указ или грамота были главным, что сразу получал награждённый, — это был официальный документ, дававший право на орден. Пока у Капитула орденов монополия на изготовление орденов, но уже идут разговоры, что скоро это будут делать и частники.

Остальные господа офицеры должны будут немного задержались для получения орденов, их еще только везут из столицы. Когда ужасы плена позади, а впереди неплохие выплаты за перенесенные страдания, то жизнь кажется немного в другом свете и каждый офицер предпочел подождать свой знак ордена, заработанного такой ценой.

История с орденами кажется немного странной, но если подумать, то очень логичной. В Собственной Его Императорского Величества канцелярии отлично знали о нашем походе и подготовились к его успеху. Но чтобы не афишировать его, а скорее всего чтобы не «спугнуть мерзопакостную англосаксонскую птичку», постарались максимально дистанцироваться от этого дела. И просто не знали точное количество потребующихся орденов. Вручение самого знака ордена — тоже монаршая милость, и у царя-батюшки их в заначке на сотни и даже не десятки.

Но вот наконец-то все позади, и мы седьмого мая на рассвете выехали из Ставрополя и устремились в милые нашему сердцу калужские пределы.

У меня опять психологическая и нервная разрядка, я просто засыпал в седле, и поэтому уже в Новочеркасске Василий решает купить карету, и меня в лежачем положении и почти всегда в сонном состоянии везли до Одоева.

Кое где я все таки просыпался, например, опять в той же усадьбе под Воронежом. Предлагающей интим девки не было и это единственное, что я запомнил из повторной остановки у них.

Неприятным, относительно конечно, итогом моего сна было то, что если туда мы потратили три недели на всё, то теперь двадцать три дня, чтобы доехать до Одоева. А уж от него прямым ходом без задержки до милой нашему сердцу Сосновки.

К переправе через Оку мы подъехали часа за три до заката. Последний день мая — это, конечно, уже лето и скоро летнее солнцестояние.

Паромщики, увидев нас, сразу же все поняли, тем более что на переправе был полицейский унтер-офицер с двумя подчиненными. Несмотря на появление третьего парома, желающих попасть на другой, городской, по сути, калужский берег было много.

Но унтер быстро оттеснил всех и, изогнувшись в низком поклоне, предложил мне:

— Будьте любезны, Александр Георгиевич, начать переправу.

В это время из очереди желающих выскочил какой-то полковник и с ходу начал качать права:

— Унтер-офицер! По какому праву этот господин с какой-то непонятной... — он замялся, похоже, подбирая нужное слово и скорее всего пооскорбительней, — ватагой непонятно каких чуть ли не голых оборванцев переправляется впереди почтенной публики?

Мы действительно были уже похожи на оборванцев. За неполных два месяца всё истрепалось, особенно за те несколько дней, что мы были в горах. Я даже удивился, как быстро износилось наше обмундирование. Огнестрельное оружие, кроме пистолетов, и сабли мы сдали в Ставрополе. Нам прозрачно намекнули, что так будет лучше. Я не возражал, тем более его фактически купили. Мы за него получили несколько тысяч рублей, а это, как ни крути, приличные деньги. Неизвестно, как у Анны дела.

Свои штуцера оставили только я с Василием и сербы, но они были не на виду. Наши штуцера были литтихские, и, естественно, и речи не было чтобы их сдавать. У нас четверых было и холодное оружие, но не сабли, а купленные в Ставрополе шашки. Наше казачество уже переходило на них, и мы решили последовать этому примеру.

Но шашки, как и штуцера, ехали, можно сказать, в обозе, на наших вьючных лошадях. Подаренные горцами кинжалы Василий тоже приказал убрать, от греха подальше. А вот револьверы мы прятать не стали, и они в кобурах были на виду.

Василий перед переправой почему-то решил немного вооружиться и достать свою шашку. Это же сделали и сербы. Но именно в тот момент, когда полковник открыл свой рот, они только подъезжали ко мне, и он их не видел.

День был не жаркий и уже вечерело. Несмотря на свой «полусонный» марш, чувствовал я себя не очень, меня начинало морозить, как было все предыдущие вечера, и был в бурке.

Услышав сзади гневный вопль, я резко повернулся и этим движением сбросил её с плеч, намереваясь узнать в чем дело.

Но моё вмешательство не потребовалось. На Василии был потрепанный майорский мундир, который он при отъезде купил у какого-то вояки в Ставрополе. На груди у нас была куча орденов, одни Георгии чего стоили, а шашки и портупеи с револьверными кобурами были заключительным штрихом.

— Вопросы, господин полковник? — своей наглой манере общаться с представителями всякой российской власти Василий, похоже, и здесь решил не изменять.

Покрасневший как рак полковник только безмолвно раскрыл рот, и мне даже показалось, что его правая рука непроизвольно дернулась, чтобы отдать нам честь.

Толпа на пристани, готовая присоединиться к «праведному» возмущению, ахнула, и наступила тишина, в которой я услышал женский шепот. Какая-то дама узнала меня.

Надо отдать должное её проницательности, уму и наблюдательности. Она сообразила, кто такой майор в потрепанном мундире, и тихо говорила своим спутникам:

— А этот оборванец-майор, вероятно, его брат Василий, о котором говорили, что он пропал на Кавказе.

Её шёпот услышали все, в том числе и Василий, который тут же повернулся в седле, изобразил поклон, а потом приказал нашим людям:

— Грузимся на паром и, пожалуйста, быстрее, господа казаки.

Подъехав ближе ко мне, Василий громко, так чтобы все слышали, сказал:

— Этот толстый полковник — тыловая крыса, который ни разу за все годы на Кавказе не слышал как пули свистят нал головой. Но часто изображает из себя чуть ли не наполеоновского ветерана. Вот ты бы или наши господа офицеры, — Василий махнул рукой назад в сторону сербов, — за такое на дуэль вызвали. А эта крыса забьется в своё имение и будет там трястись, боясь выехать даже в Калугу. А вдруг опять там встретится сумасшедший отставной майор. он ведт даже на меня губернатору не пожалуется.

Когда мы начали грузиться, я увидел, как на другом берегу кто-то поднял лошадь на дыбы, а затем сразу в карьер помчался в город.

Василий тоже это увидел и, подъехав ко мне, прокомментировал:

— Наверное, знает, что твоя Анна Андреевна в Калуге. И рассчитывает на большую награду. Ведь твоя супруга, думаю, не поскупится.

Я ничего не ответил, только сердце забилось гулко и сильно.

Переправа заняла почти час. Наступающая разрядка ситуации, несколько недель державшая всех в напряжении, внезапно накрыла почти всех. Движения стали становиться вялыми, и появились ошибки: двое казаков чудом не упали вместе со своими лошадьми в воду.

Паромщики, наверное, хорошо помнившие нашу первую переправу, только головами качали, видя, как мы неумело переправляемся в этот раз.

На ожидающих переправу наши неумелые действия и ошибки произвели, похоже, тоже большое впечатление. Все стояли молча и ждали.

Уже переправившись, я услышал, как две бабы, видимо, устав ждать, начали делиться своими впечатлениями:

— Смотри, как они родненькие, устали. На себя не похожи.

— А ты что, Нюра, знаешь их?

— А как же не знать? Приход-то один, этих-то вот сербов или как они там, не знаю. А наших русских — почти всех. Я вон гляжу, среди них чужие есть. Видишь, вон солдаты, как с креста снятые.

— Да они все такие.

— Не скажи, наши да эти сербы — худые, всё на них висит. А эти — смотри какие: худые и страшные. Такого где-нибудь встретишь вечером, не дай Бог, страху натерпишься. До них хоть и далеко, а посмотри, глазищами как сверкают, ужас.

— А господ-то знаешь?

— Знаю, конечно. Младший, еще когда из Парижу вернулся, дюже изменился. Ему поперек дороги все стали опасаться вставать, а сейчас сама видишь какой, страсть божья. А мужиков никогда не обижал. Василий и раньше-то был гроза, а теперь...

Сообразив в этот момент, что я слышу их разговор, бабы стушевались и предпочли от греха подальше смешаться с толпой.

Ничего такого я в наших людях и нижних чинах и, тем более, в себе не замечал. А то, что касалось Василия, мне не ведомо. Правда стало понятно почему толстый полковник так возмутился.

Мы уже заканчивали переправу, я, Василий и Милош стояли на калужском берегу, а Драгутин переправлялся с последней партией, когда увидели, что из Калуги во весь опор скачет карета, запряженная четверкой до боли знакомых лошадей.

— А это, Саша, твоя ненаглядная, — тихо, но с болью в голосе сказал Василий. — Как я завидую тебе.

— Не переживай, брат, я почему-то уверен, что и на твоей улице будет праздник.

Глава 2

Василий угадал, это действительно была Анна. Она стремительно вышла из кареты и тут же попала в мои объятья.

Я обнимал свою супругу и не знал, что сказать; она тоже молчала, и так, обнявшись, мы простояли несколько минут.

Затем Анна немного отстранилась и сказала прерывающимся голосом:

— Наконец-то.

После этого она обратила своё внимание на Василия и офицеров сербов.

— Здравствуйте, господа офицеры. Безумно рада видеть вас живыми и в добром здравии. Особенно вас, Василий Георгиевич.

Господа офицеры ответили дружно и радостно, а Василий громче всех.

— Здравствуйте, Анна Андреевна, — отдали ей честь как старшему по чину.

Это со стороны выглядело немного комично, но я удержался от смеха.

— Я полагаю, господа, мы все сейчас дружно едем в Сосновку. Там вас очень ждут. Елизавета Николаевна успела не только получить твое, Саша, письмо, но и ответить. Хорошо, когда корреспонденцию доставляют фельдъегеря, но лучше, когда это делается обычным порядком.

— А что она написала? — голос Василия немного задрожал.

— Написала, что очень рада вашему спасению и собирается принять Сашино предложение. Из Ярославля она должна была выехать неделю назад. Если это так, то ей с девочками вполне можно ожидать в ближайшее время.

Милош что-то спросил у Драгутина, подошедшего в момент приезда Анны, и сообщил:

— Все наши люди переправились. Можно ехать дальше.

— Тогда по коням и вперед.

Я, конечно, поехал в карете с Анной. Главный признак беременности уже виден. Да она и не предпринимает ничего, чтобы скрыть свой начавший увеличиваться живот. Самочувствие у неё прекрасное. После той истории с Каневским больше никаких токсикозов. Вполне возможно, что причиной этого является груз ответственности, который был на ней до этого момента.

Когда закрылась дверь кареты, как по щелчку пальцев, волевая, решительная и деловая Анна Андреевна исчезла и появилась простая русская женщина, истосковавшаяся по мужу, которой хочется быть слабой в домике, который называется широкой мужской спиной, за которой как за каменной стеной.

Руки Анны обвили мою шею, и она стала целовать меня, но не страстно, как делала это раньше, с каким-то даже исступлением, а долго и мучительно.

Так пьют воду, когда уже кажется: всё, ты никогда даже не увидишь полный стакан воды, и вдруг перед тобой озеро или даже море чистейшей хрустальной воды.

Поцелуй Анны был таким долгим, что я уже начал задыхаться, а она всё никак не могла оторваться.

— Обещай мне, что ты больше никогда без меня из дома не уедешь больше чем на пару дней, — Анна наконец-то оторвалась от моих губ и даже немного отстранилась, и, прищурившись, наклонила голову.

Я засмеялся и, обняв её, крепко прижал к себе.

— Я, конечно, буду стараться, но не обещаю. В Египет поплывешь со мной?

— Куда позовешь, туда и поплыву, — Анна прижалась ко мне так, что у меня чуть не вырвалось, что надо быть осторожнее со своим животиком.

— Боюсь, что это произойдет в ближайшее время. Не удивлюсь, если через месяц примчится фельдъегерь с повелением ехать в Севастополь. Очень хочется, чтобы на этот раз нам каштаны из огня таскали господа англичане, а не как обычно мы им.

— А такое возможно?

— Не знаю, — пожал я плечами. — Время покажет.

— Я была так рада, когда пришло твоё письмо, — начала рассказывать Анна без всякого предисловия. — У нас ведь всё время, пока вас не было, стояла почти гробовая тишина. Даже дети не играли и не шумели на улице. Все притихли и ждали известий: мыслимо ли, без войны, столько молодых мужчин поехали за тридевять земель воевать с какими-то горцами.

— А сейчас? — улыбнулся я.

— А сейчас ждут, чтобы начать готовиться к празднику. Как письмо получили, сразу начались посиделки. Половине деревни оказывается есть что рассказать. В Торопово вообще оказалось, живет дед Моисей, который с Суворовым через Альпы шел. А уж про то, как Наполеона били, каких только рассказов я не понаслушалась. А два каких-то деда даже затеяли спор, кто больший орел, ты или Василий. Решили, кстати, что ты.

— Ну, а что дворня и наши деревенские говорят про Василия? — меня этот вопрос очень интересовал. Как ни крути, а какая-то ревность всё равно есть. Возможно слово ревность тут немного не подходит, но суть от этого не меняется.

— Рады. Слышала, как Тихон говорил кому-то, Василий Георгиевич еще тот гусь, и под руку ему лучше не попадаться, дюже тяжелая бывает. Но орел, и непонятно, как его могли в плен взять.

— Ты знаешь, он на эту тему ничего не говорил. А вот под горячую руку ему, наверное, действительно лучше не попадать, тем более он сейчас, с головой, думаю, немного не дружит. И слабо представляю, как он тут в отставке жить будет. Особенно если у него с Елизаветой Николаевной не сладится.

— Сладится, не переживай. Она меня еще в глаза не видела, а умудрилась в письме душу излить. Ждет не дождется его.

— Надо же, как бывает, два родных брата, а женщина одна, — покачал я головой.

— Бывает, Сашенька, наверное, и не такое. А как этот твой отставной подполковник погиб?

— Как настоящий русский офицер, в бою с турками. Он перед смертью попросил похоронить его там, где погиб, а меня попробовать отыскать и приютить его сына. Так что, понимаешь, египетской экспедиции мне никак не избежать. Хотелось бы, конечно, чтобы поскорее и за государев счет.

— А ты представляешь, — оживилась Анна, — Соня письмо прислала. Они в Лондоне. Сразу после Пасхи обвенчались. Она ведет жизнь светской львицы, а супруг неустанно колесит по Англии.

— А в Россию не планируют вернуться?

— Я так поняла, что пока нет.

— Ну, пусть живут и радуются там, главное, чтобы на здоровье. А теперь, Анечка, расскажи, как дела обстоят с нашими предприятиями, как визит Рахманова?

— О, прекрасно! Я даже опасалась, что для него это плохо кончится. Он попытался попробовать всё наше меню и кое-что просил повторить.

— И что именно?

— Твой вариант «Оливье» и, конечно, бекон и сливочное масло. Ему бекон подали в таком разнообразии, что я даже ахнула. Надеюсь, ты не будешь отрицать, что Серафим превзошел тебя в этом деле, — я кивнул в знак согласия, — и плохого и невкусного он не делает. Но в этот раз щечки были вообще какие-то особенные, и конечно яичница с беконом. Так, конечно, вообще никто приготовить еще не может, для этого надо иметь не только бекон, но и сливочное масло не хуже нашего.

— А где ты его принимала, в общем зале или ...?

— Конечно, или. Появляться мне без тебя в ресторане все равно как-то, — Анна поморщилась и покрутила пальцами, — дискомфортно.

— Ну, это естественно, но неужели он не слышал наш оркестр?

— Как можно это не слышать? Ты же знаешь, что можно всегда незаметно выйти в общий зал и послушать. Что он и сделал, притом дважды. Второй раз правда больше оценивал барную стойку.

— И каково было его резюме?

— Предложение открыть такое заведение в Первопрестольной.

— И что ты ему, Анечка, ответила?

— Я, Сашенька, ответила, что у меня есть все права и полномочия, чтобы решить. Но ресторан — это целиком и полностью твое детище. Там нет даже следа от моего мизинца и нет ни одного человека из моего имения. Поэтому этот вопрос может решать только мой муж после своего возвращения. А если честно, я, Саша, устала и очень боюсь начинать еще что-нибудь.

— А чего ты так боишься? — немного недоуменно спросил я.

— Соня написала, что ей очень хотелось бы со мной поговорить и рассказать, на что способно оскорбленное женское достоинство. Я долго думала над её словами, а потом мне пришла в голову мысль: а где сейчас отвергнутая жена генерала Чернова? Ведь она же по любому считает тебя виновником всех её бед. И ты не станешь отрицать, что не беспочвенно. А если она вдруг действительно любила твоего негодяя управляющего?

То, что Анна заговорила об этом, не было для меня неожиданностью. Просто был немного неподходящий момент, на мой взгляд. Я во время дороги иногда прерывал свой сон и много размышлял о природе и погоде, в том числе и об этом.

— Не волнуйся, добраться до нас сейчас будет сложновато. Охрану имения я увеличу, люди есть. А за этой дамой надо будет организовать присмотр. Я подумаю, как это сделать. Главное, были бы деньги.

— С этим у нас, я думаю, всё в порядке. Вильям купил соседний дом и начал перестраивать его под гостиницу. Там в глубине сада тоже есть флигель, и Матвей Филиппович попросил отдать его под контору. Я разрешила, и сейчас ты там в любую минуту можешь узнать обо всех наших делах, кроме сосновских и тороповских.

— Интересно, а их ты почему решила выделить? — удивился я.

— А помнишь, ты мне как-то сказал, что не надо все яйца складывать в одну корзину.

— А у тебя что, появились основания предполагать, что он нечист на руку?

— Нет. Но береженого Бог бережет. А самое главное, сапоги должен тачать сапожник, а пироги печь пирожник.

— Тоже верно.

Мы выехали на дорогу на Малоярославец, и мое сердце просто запело. Я еду домой, к себе домой.

На границе нашего имения нас встречали, наверное, все жители наших имений и сербы. Ликование было всеобщим. Все, абсолютно все, вернулись живые и здоровые и помогли своему барину спасти брата.

Потом была великолепнейшая баня, такой же поздний ужин, счастливые Пелагея с невесткой и радостная и счастливая Ксюша. Она быстро подружилась с Василием, и они на пару неожиданно устроили такие бега по нашему флигелю, что я всерьез опасался за его судьбу.

Наша спальня, которая была отремонтирована и переделана так, что ничего не напоминало об инциденте с Каневским, показалась мне раем на Земле, когда я наконец-то оказался в постели.

За время дороги домой я основательно выспался, хотя и говорят, что это нельзя сделать про запас. Но у меня как раз было именно такое чувство, по крайней мере, спать совершенно не хотелось.

Анна со счастливой и безмятежной улыбкой спала у меня на груди, а я лежал и анализировал всё услышанное и увиденное за последнее время.

Мне вдруг вспомнились слова Анны, что Соня, то есть Софья Павловна, нынешняя жена генерала Чернова, написала, что ей очень хотелось бы поговорить и рассказать, на что способно оскорбленное женское достоинство.

Анна сразу же подумала об отвергнутой жене генерала Чернова, но это понятно — у кого что болит. Анна резонно опасается какой-то мести мне со стороны этой неизвестной ей женщины.

Я вообще-то её тоже не знаю и гарантированно не узнаю, если встречу.

Но Софья Павловна сейчас в Лондоне и ведет там образ жизни, как об этом отозвалась Анна, светской львицы.

И она, конечно, в курсе всех великосветских сплетен лондонских салонов. Я читал, а самое главное, слышал уже здесь, в XIX веке, про любовную интригу уже королевы Виктории и нашего цесаревича Александра. И что там все зашло достаточно далеко, по крайней мере, в чувствах.

Об этом косвенно свидетельствует отказ королевы от своего первого имени Александрина, данного ей при крещении в честь императора Александра Первого. Англичане тогда еще тепло относились к России, всего каких-то неполных пять лет назад избавившей их от корсиканского чудовища.

А что, если эти слова относятся к королеве? К её оскорбленному женскому достоинству? Возможно, что наш цесаревич говорил или даже обещал что-то такое, от чего мужчина не может отказываться ни при каких раскладах, если он конечно настоящий мужчина, а не производитель.

В Лондоне он был, естественно, в гвардейском мундире, и оскорбленная женщина, получившая теперь власть, мстит, но не существу, а всего лишь форме, в которой было это существо.

Хотя насчет гвардейцев это могло относиться к предыдущей теме. Тут я вспомнил о депрессии, которая была у королевы после рождения сыновей, понял, что немного запутался и решил, что пора спать.

Но сон не шел. Вот хоть ты тресни. Поэтому через какое-то время мои мысли вернулись к той же теме.

Итак, что мы имеем. Несколько лет назад, а конкретно меньше десяти, на Кавказе, в районе, где идет нынешняя война с горцами, стал появляться турецкий паша, который покупал у горцев попавших в плен русских офицеров, раньше служивших в гвардии.

Война, она любая это большущая мерзость и грязь и в первую очередь человеческая. А тут всё идет уже не один десяток лет и не видно ей конца и края. Обе стороны давно уже переступили кучу всяких красных линий, ничему не стоит уже удивляться.

Набрав десяток-полтора пленных, исчезал, а затем появлялся вновь. Как выяснилось, пленных русских офицеров он отвозил на продажу в Александрию посланцам Солиман-бея.

Кто такой этот Солиман-бей? Я этого не знал даже приблизительно, а вот Милош очень подробно и рассказал её мне и Василию.

Это на самом деле не египтянин, а французский офицер, участник наполеоновских войн, Жозеф Севе, или полковник Жозеф Сельва.

Он вроде бы принимал участие в Трафальгарском сражении, моряком естественно. Потом, сойдя на берег, воевал в гусарах в Италии, Германии, России и участвовал в битве при Ватерлоо полковником у маршала Нея.

Оказавшись, как многие французы после окончательного падения Наполеона, на мели, красавчик Жозеф попытал свое счастье в качестве альфонса, затем крестьянина и торговца. Даже пытался жениться, но везде терпел фиаско. И в итоге покинул Францию и поступил на службу к Мухаммеду Али Египетскому.

А вот на новой службе дела у полковника Сельва пошли очень удачно. Он сброд из молодых вчерашних феллахов, кочевников и негров сумел превратить в регулярную армию, в которой старшими офицерами были выходцы с Кавказа. Эта армия показала высокую эффективность и стала опорой правителю Египта.

Христианское вероисповедание Жозефа Севе стало затруднять его карьерный рост, поэтому он принял ислам, став Солиман-беем или иначе Сулейман-беем.

Вероятно, он и его офицеры из кавказских горцев были высокого мнения об офицерах русской гвардии, а так как в средствах Солиман-бей не был особо ограничен, то нашел беспринципного турецкого пашу, который начал выполнять его скользкие поручения.

И если это так, то есть все шансы разыскать русских офицеров, оказавшихся в Египте, и спасти. Вернее, попытаться это сделать. Они наверняка там в качестве каких-нибудь иностранных инструкторов у Солимана, и некоторые наверняка пошли по его пути.

В последней войне с Турцией, закончившейся совсем недавно, полгода назад, Мухаммеда Али хорошо прогнули европейцы, в том числе и русские. Он фактически потерпел поражение, и поэтому последняя партия пленных офицеров Солиману не нужна, и здесь неожиданно на сцене появляются англичане.

Потрясающе рабочая версия, в которой фактически пока нет изъянов. Теперь надо пришить к ней мерзопакостных жителей туманного Альбиона с бабской обидой их королевы. Происхождение её обиды лежит на поверхности и скорее всего так и есть. На поганом острове последние лет двести всегда можно найти тех, кто есть не будет от желания поднасрать России-матушке. Причем даже тогда, когда мы вроде бы союзники.

После своей фактической капитуляции перед «европейским оркестром» Мухаммеду Али пришлось не только вернуть часть завоеванного и возобновить выплату дани Стамбулу, но и пустить к себе тех же англичан, которым предприимчивый Солиман-бей предложил последнюю партию пленных русских гвардейцев.

А вот тут самое интересное. С какой целью англичане это сделали.

Генерал Головин, а он, я полагаю, полностью в теме, сказал о гнусной интриге и мерзости. Судя по тому, как работает «рог изобилия», это все имеет прямое отношение к нашей российской венценосной семье. Строки из письма Софьи Павловны — лишнее подтверждение, что здесь замешана мерзкая бабская натура нынешней английской королевы. В эту канву хорошо ложится история её взаимоотношений с мужем и депрессии после рождения сыновей. Она скорее всего стала не только русофобкой, но и мужененавистницей.

Гнусность интриги, например, в этом. А вот для мерзости такое раздолье, особенно учитывая, что для англосаксов все, кто не с южной и средней части их поганого острова, совершенно не люди и даже чаще всего хуже их любимых домашних животных.

То, что я придумал, объясняет всё. Всякие рабочие детали не существенны. Раз тут затронуты самые высочайшие интересы российской императорской фамилии, то в бой пошли лучшие силы спецслужб нашего Государя императора.

А у него сейчас всегда под рукой самый совершенный в нынешнем мире инструмент на этом поприще: Третье отделение Собственной Его Императорского Величества Канцелярии. В котором восходит звезда одного из самых страшных и эффективных охранителей Государя Николая Павловича — звезда Леонтия Васильевича Дубельта.

Я когда-то читал, что его можно ставить в один ряд с Фуше и Берией. Причем впереди них.

А если это так, то моя версия объясняет абсолютно всё и также требует поставить точки в некоторых неумных изысканиях, типа как можно было организовать, например, «приключение» с медведем. Можно, Саша, и даже легко. И делайте, сударь, из всего этого правильные выводы.

Первый правильный вывод я сделал тут же и он был самым простым, самым житейским, а самое главное правильным с сложившейся обстановке — я заснул, глубоко и спокойно.

Глава 3

Утром первого дня лета года 1841 от Рождества Христова я проснулся, и меня почти сразу же огорошили двумя новостями: рано утром приехала Елизавета Николаевна Нестерова, вдова моего покойного старшего брата Петра с двумя маленькими дочками, и они вшестером: Анна Андреевна, Елизавета Николаевна, Василий Георгиевич и девочки — поехали кататься по окрестностям, совершенно наглым образом бросив меня досыпать.

Вторая новость была не менее интересной. Елизавету Николаевну в Сосновку привез лично их высокоблагородие главный калужский жандармский штабс-офицер полковник Дитрих.

Он, естественно, кататься не поехал, а сидел в столовой, пил чай и, ожидая моего пробуждения, беседовал с Пелагеей!

Увидеть такую картину я никак не ожидал. Все-таки при моем самом глубочайшем уважении к этой женщине, она — крепостная баба. А он — голубая кровь. Но полковник этим своим действием только подтвердил мое мнение о нем.

— Мой визит к вам, Александр Георгиевич, совершенно частный, — широко и открыто улыбаясь, начал говорить Дитрих после обязательных взаимных дежурных приветствий. — Я бы даже одел что-то цивильное, но не имею под рукой. Конечно, я совместил приятное с полезным и познакомился с вашим братом и Елизаветой Николаевной. Анна Андреевна сказала, что вы предложили своей невестке переехать к вам, и, на мой взгляд, это очень правильно и честно.

Полковник коротко и резко наклонил вперед голову, демонстрируя свое отношение к моему решению.

— Вы не будете против, если я, Александр Георгиевич, присоединюсь к вашей утренней трапезе, — спросил он после этого. — Вы, возможно, не поверите, но я отказался от предложенного завтрака, так как уже завтракал рано утром в Калуге. А сейчас только думал, когда вы выйдете к столу, когда поплыли запахи самого восхитительного утреннего блюда ваших заведений — яичницы с беконом.

— Конечно нет, господин полковник. Вы мне даже льстите такой оценкой простой яичницы с беконом.

— Простая яичница с беконом, — хмыкнул полковник. — Если даже сам главный гурман и обжора России потребовал повторить, то это явно не простая яичница. Я на вашем месте в меню так и написал бы: непростая простая яичница с беконом. И, возможно, добавил бы: по-нестеровски.

Я даже немного растерялся от такого предложения, но тут же подумал, что в нем есть очень рациональное зерно. Такое на самом деле достаточно сильный маркетинговый ход, особенно если я действительно решу работать в Первопрестольной.

Пока мы болтали, Пелагея действительно подала яичницу с беконом на сливочном масле. И я действительно в это прекрасное июньское утро на завтрак хотел именно ее.

— Я был безмерно вчера рад, когда мне доложили о вашем возвращении. У меня, не буду скрывать, на рабочем столе лежит подробнейшее описание вашей экспедиции и характеристики на тех, кого вы дополнительно с собой привезли. Эта парочка мужиков подполковника Судакова, Ефрем и Ефим, будет вам чрезвычайно полезна. То, что они будут служить вам, сэкономит мне лично кучу времени и нервов. Я буду почти спокоен за безопасность вашей семьи.

Услышав такое, я чуть не подавился куском бекона, который в этот момент тщательно пережевывал. Полковник заметил это и еще раз хмыкнул.

— Я очень хорошо разбираюсь в людях, Александр Георгиевич, и у меня очень много работы. Меня ведь не просто так послали в Калугу. У меня непосредственно перед поездкой был инструктаж у Леонтия Васильевича Дубельта. Он сказал мне, что моя главная задача — личная безопасность помещика Нестерова и его семьи. И что за это я буду отвечать своей головой перед Государем Императором. А понаблюдав за вами, я пришел к выводу, что с вами надо общаться с открытым забралом.

Покончив с яичницей, полковник тут же уехал, а я остался в столовой в гордом одиночестве размышлять над его словами. И когда через какое-то время «великолепная» шестерка вернулась с прогулки, я еще раз обдумал слова полковника и решил не терзать свой мозг, пытаясь понять непостижимое для меня, по крайней мере сейчас. А конкретно: почему личная безопасность помещика Нестерова и его семьи имеет такое значение для императора. Имеет и имеет. Естественно, у него на это есть свои очень весомые причины, и будем надеяться, что они не исчезнут.

Хотя это вполне естественно, ожидаемо и не может быть иначе. Происшествие, случившееся со мной, это не рядовое явление или событие, не знаю, как правильно. Возможно, это первый раз в истории человечества. Поэтому вам, Александр Георгиевич, как главному действующему лицу, надо прекратить ломать голову в бесплодных попытках понять непостижимое и заниматься делом, делом, сударь.

Например, срочно своими имениями. В Торопово начали привозить детали пятидесятисильной паровой машины, и там уже началась тихая паника. Это мне успела доложить Пелагея до момента возвращения «великолепной» шестерки.

Войдя в столовую, Анна обняла меня, не обращая внимания ни на кого, опять чуть не задушила меня своим поцелуем, а потом резко оттолкнула, так что я от неожиданности сел на стул и, подперев руками бока, встала передо мной, изображая гнев.

— Вы, сударь, потрясли меня нынешним утром до глубины души. Я целых полчаса пыталась всяческими способами пробудить вас, но вы совершенно никак не реагировали на свою супругу и её усилия.

Высказав всё это, Анна села рядом со мной и другим тоном и голосом продолжила.

— На самом деле я, Сашенька, сидела над тобой целых полчаса, боясь спугнуть твой сон.

В этот момент в столовую вошли Василий и Лиза, и мне одного взгляда на них было достаточно, чтобы решить, что у них уже все сладилось.

— Сашка, пока ты дрых как сыч, мы все обсудили и решили, — без «здрасте» и доброго утра начал говорить Василий, — Анна Андреевна сказала, что ты будешь не против, если мы с Лизонькой и девочками поселимся в Торопово. Я бы, конечно, предпочел Сосновку, но в сложившейся ситуации права выбора не за мною. В твои дела с имениями я влезать не имею никакого права, особенно учитывая мой предыдущий личный вклад в финансовое благополучие семьи. И мы будем тебе признательны за то, что ты сочтешь возможным выделить нам из своего дела. Я предполагаю...

Дальше мне слушать Василия совершенно не хотелось, и я постарался как можно мягче прервать его.

— Хватит, Василий. Ты рассказал Елизавете Николаевне о наших ближайших южных перспективах?

— В первую очередь, — Василий сразу же изменился в лице и весь подобрался как-то по-волчьи.

— Когда вернемся, тогда и будем всё это обсуждать. А сейчас живите в Торопово и не забивайте себе голову ничем, кроме, конечно, одного. Я полагаю, вам надо безотлагательно обвенчаться.

— Конечно, — кивнул головой Василий. — Мы этим начнем заниматься завтра же. К египетским берегам я хочу пойти женатым человеком.

— Вот и отлично. Я только могу поприветствовать твое решение.

Короткое утреннее напоминание о предстоящей египетской экспедиции тут же всколыхнуло в памяти мои ночные размышления, и я решил, что всеми делами, требующими моего вмешательства, заняться тут же и до обеда, решил съездить в Торопово.

С Александровского завода уже начали поступать все заказанные нами паровые машины, но, естественно, с нарушением сроков и непонятно в каком порядке. Хорошо хоть не путают лево с правым и адреса.

Я еще на стадии переговоров подверг сомнению слова инженеров завода о сроках и комплектации поставок. Из их слов я понял, что такой объем работ и в такие сжатые сроки завод еще не выполнял. Но заказ был уж больно выгодный, особенно сейчас, когда в России достаточно серьезный очередной финансовый напряг: идущая денежная реформа и продолжение неурожая прошлого года.

На этом фоне мало кто может вот сразу оплатить такой большой заказ.

Помещики Нестеровы могли, и их заказу — зеленая улица. Конечно, с нашей стороны тоже не шло речи о полной предоплате, а всего лишь о хорошем авансе и оплате уже поставленного в течение двух-трех недель. Но пока с нашей стороны сбоев оплаты нет, и на заводе, думаю, довольны сотрудничеством.

Полностью выполнены все обязательства по двум машинам: на шахте и в Воротынске. Они двадцатичетырехсильные и уже работают. Остальные четыре — в процессе. Реальный срок выполнения заводом всех своих обязательств — конец лета или даже начало осени.

Анна, конечно, уже высказала свое «фи» инженерам завода, командированным к нам, но на самом деле это для нас даже неплохо.

Печатного станка у нас под рукой нет, а финансы — это физическая субстанция, сродни весеннему снегу: вот оно было, и нету.

Затраты на все проекты, которые запущены в работу, просто огромные, и текущие поступления за ними не успевают. Все заначки уже в деле, и уже маячит перспектива делать займы.

Поэтому если некоторые обязательные платежи будут переноситься немного вправо, то это будет очень и очень хорошо.

По причине наметившегося дефицита дензнаков Анна не сразу решила начать строить элеватор, но поставки для тороповской паровой машины неожиданно пошли в каком-то ударном темпе, и ей пришлось поменять очередность осуществления некоторых планов.

Тем более что Силантий нашел в Москве инженера, который с полуслова понял, что от него требуется. Хотя правильнее, на самом деле, сказать, Силантия нашли.

Когда в Воротынске начались работы по установке и монтажу паровой машины, Силантий занялся поисками первых металлообрабатывающих станков.

В России сейчас всего несколько заводов, которые выпускают отечественные металлорежущие станки. Отечественные они, конечно, относительные, так как используются английские лекала. Но тем не менее они есть.

В пределах нашей досягаемости это опять Александровский завод, еще два столичных: Берда и Илиса, и Тульский оружейный.

С туляками Силантию и удалось в конечном итоге решить вопрос о поставке первых трех станков для мастерской в Воротынске.

После Пасхи Силантий поехал на завод, чтобы окончательно обо всем договориться и по-купечески ударить по рукам. Все у него состоялось, и он уже собирался уезжать, можно сказать, уже ногу поднял, чтобы поставить ее на подножку почтовой кареты, как к нему с просьбой уделить несколько минут обратился потрепанного вида человек лет сорока.

По-купечески по рукам ударяли в одном из тульских трактиров, и рядом с горя спускал последние деньги этот человек, решивший с горя утопиться. Он услышал часть разговоров, ведущихся за соседним столом, и решил еще раз попытать счастье в этой жизни.

Его звали Кондрат Иванович Кузин, один из инженеров Тульского оружейного завода. Первый мастеровой из его рода начинал в Туле вместе с Никитой Демидовым. Кондрат был первым дипломированным инженером в роду, все у него ладилось, пока на заводе не случился страшный пожар, уничтоживший все производственные постройки и оборудование. Вскоре выяснилось, что в огне сгорела и карьера инженера Кузина.

Ему самому было не понятно почему, но после этого все начало валиться из рук, и через какое-то время началась полоса профессиональных неудач. В итоге осенью прошлого года новый командующий оружейным заводом приказал его уволить за, как говорят в двадцать первом веке, профнепригодность.

Силантий находился в великолепнейшем расположении духа и рассказал о некоторых наших планах, и бывший инженер оружейного завода решил подойти к нему и предложить свои услуги.

Силантий сначала решил горемыке дать серебряный рубль, но потом передумал и взял его с собой.

То, что это было правильное решение, стало ясно очень быстро. На новом месте с Кондратом сразу же побеседовала Анна Андреевна и распорядилась отправить его на шахту с испытательным трехмесячным сроком. Ее решение подразумевало выплату аванса, который Кондрат сразу же отправил семье в Тулу.

Его сумма оказалась достаточной, чтобы в семье наступил временный мир, и у господина инженера открылось второе дыхание. Константин Владимирович после этого откровенно поговорил с ним по душам и выяснил, что после пожара инженеру Кузину уменьшили жалование, денег в семье сразу же не стало хватать, он начал из-за этого нервничать и ошибаться. А потом ситуация покатилась вниз по наклонной плоскости.

Выданный Анной аванс вернул ему веру в себя, и у нас неожиданно на службе оказался настоящий гений инженерной мысли. За эти несколько неудачных лет в его голове созрела целая куча всяких инженерных проектов, среди которых был и проект большого хранилища зерна, которое было самым настоящим элеватором.

И строить его инженер Кузин сразу же предлагал в металле. Константин Владимирович был знаком с моей «элеваторной» идеей и сразу же сравнил две идеи и тут же предложил Анне Андреевне поручить Кузину воплотить эту идею в жизнь.

А тут еще в Торопово и детали паровой машины стали подвозить. Так что когда я приехал, то увидел уже начатое большое строительство: элеватора и котельной.

Силантий в Воротынске со своей машиной возился очень долго. На шахте уже начали устанавливать вторую, а у него все никак не могли толком запустить первую.

Но Анна его не торопила и терпела все неудачи и откровенные ляпы, потому что в Воротынске сразу делали три дела: строили и запускали котельную, кирпичный завод и небольшой цементный, мощностей которых должно будет хватать для собственных нужд.

На цементном заводе уже производится наш калужский цемент, технология которого является синтезом всех уже известных: Егора Герасимовича Челиева, к сожалению, уже покойного восстановителя Москвы после пожара двенадцатого года, Джозефа Аспдина и других европейцев.

Крупномасштабное производство цемента я не планировал ни при каких раскладах по одной простой причине: вредности этого производства для окружающей среды. Хотя Константин Владимирович уверял меня, что это не проблема.

То, что это на самом деле не очень большая проблема, я знаю и сам, но главное здесь именно масштабы производства. Кому как не мне знать про всякие цементы и бетоны. Поэтому я и не хочу никакого крупномасштабного производства цемента, только для своих нужд.

В производстве цемента главная экологическая вредность — это производство клинкера. Но его можно и нужно в достаточно больших объемах заменять доменными и топливными шлаками, золой, обожженными глинами, известью и известняком.

Для Силантия я специально в двух толстенных тетрадях подробнейшим образом расписал все известные мне технологии производства различных марок и видов кирпича и цемента, и он это дело начал развивать, опираясь исключительно на мои записи.

Ближайшие к нам районы получения доменных шлаков в товарных количествах — это сохраняющиеся еще пока небольшие заводы и заводики Тульской и юга Московской губерний. И, конечно, сама Тула.

Но уже известны планы Императора Николая прикрыть все эти мелкие лавочки, но на это уйдет не один год, и на наш век хватит, а там видно будет.

Именно поэтому и станки Силантий решил попробовать купить в Туле, совмещая этим приятное с полезным. А когда он со всеми и обо всем договорился, то непосредственными работами купить-продать, привезти-отвезти занялся купец Воронов.

Когда я приехал в Торопово на начавшуюся стройку, то даже ахнул от увиденного. Передо мной была до боли знакомая и уже подзабытая строительная площадка.

Конечно, нет знакомого шума механизмов: тех же машин, кранов и тракторов, и стоящая, на мой строительный слух, тишина даже бьет по ушам.

Но почти та же знакомая и родная мне суета, запахи стройки и самое главное — ее дух.

Я почувствовал, как на глаза набежали слезы, и смущенно сказал Анне:

— Надо же, тут же в глаз что-то попало.

Анна, конечно, за чистую монету приняла мои слова, конечно, поверила мне и молча протянула носовой платок. В подбегающем человеке я безошибочно признал инженера Кузина по данному мне описанию и характерному внешнему виду и поведению. Это была родная душа — прораб, главный человек на любой стройке, от умения и опыта которого, на мой взгляд, процентов на шестьдесят, а то и больше, зависит успех любого строительства.

И когда он еще подходил, я уже знал, что на этой нашей стройке в моих профессиональных советах особо не нуждаются. Так, по мелочам и совершенно не принципиальным.

Инженеру Кузину моя устная оценка, думаю, тоже не нужна. Он уже на подходе прочитал ее на моем лице и довольно заулыбался.

Я первым протянул ему руку и представился:

— Здравствуйте, Кондратий Иванович. Я Александр Георгиевич Нестеров.

Он не растерялся, сильно и коротко ответил на мое рукопожатие и сказал:

— Здравствуйте, Александр Георгиевич. Очень рад, что вы наконец-то вернулись в отчий дом.

После этого повернулся к стройке и с нотками гордости сказал:

— Принимайте работу.

— Нет, — засмеялся я. — Работу я у вас буду принимать, как говорится, под ключ, когда абсолютно все будет готово и, мало того, запущено в работу. А так не интересно.

— Вон как все обстоит, — с притворной обидой в голосе протянул Кузин, — но ведь этого почти до осени ждать придется.

— Я подожду, не гордый. Вы мне лучше расскажите все-таки о своей страшной тайне — нужна ли вам какая-нибудь помощь?

Глава 4

Кондрат Кузин улыбнулся довольной улыбкой и ответил:

— Вы, наверное, не поверите мне, но у меня другая страшная тайна — мне впервые за многие годы работы не нужна никакая помощь. Я уверен в своих силах и могу ответить на любой вопрос, касающийся дела, который мне могут задать.

— Какова будет вместимость вашего элеватора?

— Надеюсь, около трехсот тысяч пудов, возможно, даже больше.

— Надо постараться, чтобы было больше, причем значительно. И еще вопрос: сколько всего будет зерновых силосов и какова их основная форма? Я не совсем разобрался в чертежах элеватора и так и не понял, сколько там будет отдельных зерновых хранилищ или силосов и какова будет их форма.

Принципиальную схему устройства элеватора, естественно, нарисовал я. Конечно, ей далеко до знакомых мне схем. Зерновые силосы я нарисовал не цилиндрическими, а в виде прямых высоких параллелепипедов, примерная емкость которых должна быть не меньше тридцати тысяч пудов. От их количества зависит емкость элеватора.

А затем — все остальное, что должно быть на нем: весовая, приемное отделение, рабочая башня для очистки зерна, сушильное отделение и отделение отгрузки. Обязательно должны быть лаборатория и пожарная команда.

Вот это все остальное — первая очередь сдачи элеватора в работу. Силосы, естественно, должны строиться параллельно, но сдаваться могут и по одному, во вторую очередь.

— Что успеете построить к началу уборочной?

— Полностью первую очередь и какое-то количество силосов, но точно пока не могу сказать.

— А паровая машина?

Кузин улыбнулся и сделал небольшую паузу, во время которой внимательно осмотрел всю строительную площадку.

— Это, Александр Георгиевич, целиком зависит от заводских господ, от их обязательности.

— Понятно. А как дела с мельницей обстоят? Она будет работать от паровой машины? — Я, да и не только я, а наверное, почти никто на Земле не может точно ответить на массу вопросов, касающихся эксплуатации паровых машин. И только по одной причине: еще слишком мало опыта. Вот, например, будет ли запас мощности у паровой машины, когда элеватор начнет работать на емкости в триста тысяч пудов? Или её будет не хватать? Ответа не знает никто.

— Думаю, в сезон мощности машины хватать не будет, если, конечно, элеватор будет работать непрерывно. Но только сезон-то будет длиться пару месяцев, а потом, скорее всего, даже избыток будет.

— Поживем — увидим. Если не подведете, то уже этой осенью будем знать ответ. А рабочих хватает?

— За глаза. Во всей губернии больше заработки только у вас в Калуге да на шахте. Поэтому от желающих отбоя нет.

— Хорошо, коли так.

Пока я разговаривал с Кондратом Ивановичем, подъехал Антон. Поздоровавшись, он отъехал немного в сторону и ждал своей очереди.

Всякие севы уже закончились, и уже можно вполне оценивать результаты весны. Краем глаза я видел его нетерпение, наверное, ему очень хочется поскорее показать товар лицом. Анна говорила, что у нас на полях картина — загляденье. Старики говорят, никогда такого не было.

— Что, Антон, не терпится похвалиться? — постаравшись максимально иронично спросил я.

— А чего же не похвалиться, ежели есть чем? — приосанившись, ответил Антон.

— Хвалиться будешь, когда поедем смотреть. А сейчас расскажи в двух словах.

Антон повторил то, что я утром прочитал в общем отчете, который Анна оставила для меня на столике в спальне. Я его сразу же прочитал, как только проснулся.

Резюме положения дел в имении Торопово было коротким: коллективное хозяйство состоялось. Самое главное — земля обрабатывается общим клином. Мы еще зимой с Вильямом расписали всё под четырехполье. Уже без меня он кое-что уточнил, и весенняя посевная прошла так, как он расписал.

Чистого пара у нас здесь нет совсем. Эта часть поля засеяна травами: клевером и вико-овсяной смесью. Посеять столько вико-овсяной смеси, сколько хотелось, не удалось из-за недостатка семян, поэтому налегали на клевер, которого было достаточно. Удалось даже провести его подсев к зерновым.

С этим была небольшая проблема. Мужики сначала ни в какую не хотели этого делать, особенно почему-то на озимых, и только на личном авторитете Вильяму удалось более-менее успешно провести эту кампанию. Примерно четверть посевов он все-таки оставил без подсева, чтобы было с чем сравнивать.

В этом году увеличены посевы картофеля и других корнеплодов. Часть картофеля пойдет на винокурню, но его основное назначение — стать вторым хлебом.

Я хорошо помню безумное, на мой взгляд, хранение картофеля в буртах в советское время. Я такого не хочу, и поэтому строятся два больших хранилища. Всё, что сверх этого, пойдет на перегонку и на продажу осенью в Калуге.

В этом году в имениях почти нет отходничества, только один сапожник. Абсолютно всем нашлось дело в нашем хозяйстве.

Строители, которые раньше почти всегда работали на стороне, полностью заняты на стройках нашего «народного хозяйства»: здесь, в имениях, в Калуге у Вильяма и в Воротынске. Соседские помещики даже высказали Анне свое «возмущение» этим «беспределом». К моему изумлению, старший Ракитин, смеясь, использовал именно это слово. Он рассчитывал что-то у себя построить силами нашей строительной бригады, которая имеет самую блестящую репутацию, но не судьба.

У нас самих дефицит кадров, и это несмотря на их резкое увеличение за счет сербов, которые работают везде и постепенно начали расселяться из своих бараков.

Больше всего их уезжает жить на «новые» земли, в наше начавшее бурно развиваться «Общество». Некоторые переселились в Торопово и Сосновку, где теперь нет ни одной пустующей усадьбы, которых образовалось некоторое количество во время предыдущих голодных лет 1833-34 годов, когда это бедствие совпало с эпидемией холеры.

Сербы, кстати, почти взяли в свои руки большие господские сады в Торопово, которые, к моему удивлению, стояли подзаброшенными и почти не приносили дохода. Это, кстати, тоже отдаленные последствия того голода, когда было не до сада.

Домачица Елена решила уехать со всей своей большой семьей пока в Воротынск. Но к осени они на одной из пустошей построят несколько домов, которые дадут начало новому селу. Оно, скорее всего, так и будет называться Сербским. Думаю, что по мере развития «Общества» оно будет расти и успешно развиваться.

К осени бывший военный лагерь должен опустеть, но он не будет заброшен. То, что использовалось для тренировок казаков, так и останется; казаки будут по-прежнему там заниматься, чтобы не утратить свои навыки, к ним будут присоединяться и молодые ребята. Освобождающиеся бараки начнут перестраивать под конюшни. Я хочу завести еще и племенных лошадей.

Вернувшимся со мной казакам дел — и сидеть на завалинке никто из них не будет. Они, конечно, отдохнут немного, а потом вольются в наши дружные трудовые ряды.

Никакой барщины нет, все занятые у нас, в том числе и дворня, получают заработную плату или фиксированное жалование с премиями в качестве поощрения. На оброке только отходники, которых по факту практически нет — один сапожник.

Подушная подать и земские будут выплачиваться с общего дохода имения за тех, кто занят на любых работах. Также и на шахте, и в Воротынске. А работники ресторана и трактира будут платить с заработанного. Против такого решения супруги возражений не было, по крайней мере, открытых.

После короткого устного отчета Антона мы поехали смотреть поля. От увиденной картины у меня даже дух захватило. Ни одной межи, ровные и сильные посевы. Любо-дорого смотреть. Особенно впечатляюще смотрелся клин занятого пара, где дружно взошли клевер и вико-овсяная смесь.

К нему примыкал небольшой клин, засеянный в этом году люцерной. Это было несколько десятин почему-то брошенной земли, поросшей бурьяном. На него махнули рукой, и земля дичала еще больше. По осени его расчистили и вспахали, весной — еще раз и посеяли люцерну. И сейчас было от него глаз не отвести. Антон поля показывал с гордостью, он определенно оценивал свою работу на отлично.

— Порадовал, Антон, ничего не скажешь. Думаю, урожай в этом году будет достойный. Я вот тут вспомнил, как вы переживали, что в Торопово коровники пустыми стоять будут, а сейчас как?

Антон заулыбался. Он, конечно, не поверил мне, что я не знаю, как сейчас.

А сейчас было все хорошо. Пантелей объехал всю губернию и ближайшие уезды Московской и Тульской, куда, по его данным, в последние годы продавались продуктивные животные с фермы генерала Муравьева. Итогом его деятельности стало стремительное увеличение нашего продуктивного поголовья до ста голов и почти пятидесяти перспективных телочек.

Такую прорву скота, конечно, в Сосновке держать негде, и пустующие коровники в Торопово пошли в дело. Молока в итоге у нас хоть залейся, и сепараторы чуть ли не кипят от непрерывной работы.

Настя ждет не дождется, когда их количество будет увеличиваться, но с этим проблема: у кузнеца Василия всего две руки, а кому-либо еще я пока не разрешил их производить.

Кроме КРС, у нас немного развивается свиноводство, пока тоже идут поиски и набор продуктивного поголовья, естественно, овцеводство — куда сейчас в современной России без него? Я хорошо помню однажды услышанную от какой-то мудрой женщины фразу, что овца — это живой холодильник.

И, конечно, в Торопово резко увеличилось поголовье всякой птицы. Пантелей попутно везде, где можно, покупал разную птицу, но особенно налегал на индеек. Это был, можно сказать, его подарок мне. А вишенкой на торте стал приезд к нам на работу семьи московских энтузиастов из Московского общества сельского хозяйства.

Муж с женой, сын с невесткой, еще незамужняя дочь и двое мелких. У них планов громадьё, притом абсолютно верных с моей точки зрения. Но в Московском обществе просто нет денег, и Пантелей сначала переговорил с Анной, а потом, заручившись её полной поддержкой, написал Алексею Николаевичу, главе этой семьи.

Люди они свободные, и он сразу же приехал посмотреть на месте, что им предлагают. И тут же согласился.

Мне толком не удалось с ними поговорить, мужчины еще заняты окончанием переезда, а женщины — обустройством на новом месте, но первое впечатление у меня осталось очень хорошее. Думаю, что я им тоже понравился. А поближе познакомимся, когда они начнут работать. Так что есть не беспочвенная надежда, что скоро удастся полакомиться настоящей бройлерной курятиной и прочей птицей.

Последнее, что я посмотрел в Торопово, был сад. От заброшенности и запустения не осталось и следа. Все обрезано и обработано, все старье и откровенно негодное выпилено, и заложена еще небольшая новая плантация.

В саду всем заправляет двоюродная сестра жены отца Павла, тоже Милица, жизнерадостная хохотушка и болтунья, но в руках у неё все чуть ли не в буквальном смысле горит.

Бригада садоводов — почти полностью молодежь, на три четверти это сербы. Стариков, по их мнению, то есть старше двадцати пяти, всего четверо.

Осмотр тороповского хозяйства поднял мое настроение чуть ли не до небес, а ужин в компании Василия и Лизы, в теперь уже их доме, зацементировал его. Еще бы! Они уже успели посетить отца Павла, и он им уже назначил дату венчания: через три недели. Это на тот случай, если мы внезапно не уедем в Севастополь. А если отъезд состоится раньше, то сразу же, как придет об этом известие.

Анна удивленно посмотрела на них и робко начала:

— А как же брачный… — но Лиза улыбнулась и перебила её.

— А ты, Анечка, помнишь свое письмо о том, куда и зачем поехал Саша? Я ведь знала о чувствах Василия и надеялась. Поэтому заранее обратилась к настоятелю того прихода, где нас окормляли, все объяснила, и он мне не отказал. А отец Павел проверил и сказал «да».

— А ты? — спросил я Василия.

— А что я? Во-первых, я здесь, и все процедуры он успеет провести. А во-вторых, — Василий прищурился, и в его глазах опять блеснул уже знакомый мне волчий оттенок, — слово боевого офицера. Его цену отец Павел знает.

— Да, брат, это весомый аргумент, — я пожал плечами. — Тогда остается только порадоваться за вас и надеяться, что ничего не помешает.

Лиза после второй беременности плохо переносила табачный дым, а мне после выпитого коньяка так захотелось курить, что, образно говоря, того и гляди, уши начнут дымить, поэтому мы вышли в сад. Прекраснейший летний вечер создавал настроение, что жизнь прекрасна и нигде нет ничего плохого: ни боли, ни горя, ни крови.

Но это было не так. Я почему-то вспомнил, что из людей подполковника со мной поехали двое: Ефрем и Ефим, а пятеро попросили разрешения остаться, как сказал один из них, до победы. Когда только она, эта победа, будет?

И тут я внезапно понимаю, что знаю, когда она была в той, моей первой жизни, и что я теперь знаю, кто такой генерал Леонтий Васильевич Дубельт и граф Карл Васильевич Нессельроде. И еще много чего, о чем не имел понятия, когда очухался в вонючей комнате в Париже с оборванной петлей на шее.

Вернее, обрезанной. Я сейчас четко вспомнил, как она выглядела, и непонятно, каким образом этот факт пролетел мимо моего сознания.

Я, конечно, когда-то слышал, читал, видел сюжеты о них и еще о многом. Но с какого-то перепугу почему-то решил в так называемые «святые», по мнению женушки Бельцина (только так его называл один наш старый мастер), девяностые, что эти знания мне не нужны. Я великолепно проживу без них, и у меня просто на раз-два получилось всё это забыть. Но оказывается, они никуда не исчезли, а просто спрятались в глубинах моей памяти, и вот теперь всплыли.

У Василия, похоже, тоже было какое-то такое настроение, он как-то странно на меня посмотрел и задал мне вопрос, который я уже подспудно ждал от него.

— Тебе не страшно, что мы попали в поле зрения генерала Дубельта?

— Страшно.

— Мне тоже. Я имел удовольствие, — Василия всего перекривило, — лично с ним общаться. Страшный человек. Под стать, а скорее даже и превосходит, всех своих предшественников: князя Федора Юрьевича Ромодановского при Петре Великом или Степана Ивановича Шешковского при Екатерине. На Дубельте у нашего Государя всё сейчас держится. И тайный кукловод с нашей стороны во всей этой истории, куда мы каким-то образом вляпались, — именно Леонтий Васильевич. Я как раз перед отъездом на Кавказ с ним пообщался, думаю, только это мне шкуру мою спасло. Если бы не та история, я бы так буйно не пер бы на всех. Ему обо мне обязательно доложили, иначе и быть не может. Может, хотя бы теперь поймет, что я был прав.

Василий отвернулся от меня и, подняв какой-то камень, размахнулся и запустил его вглубь сада.

— Я, может быть, когда-нибудь расскажу тебе о нашей с ним встрече и о том, как меня в плен взяли. Для этого необходима самая малость — перестать бояться. Мне, Сашка, даже думать об этом страшно, и не знаю, пройдет ли это. Если бы не Лиза, в плену со скалы бы какой-нибудь головой вниз. И всё бы кончилось. Ну и, конечно, ты молодец оказался, вернул мне веру в людей. Спасибо тебе, брат.

Голос у Василия дрогнул, и он как-то неумело обнял меня. Я хотел ему сказать в ответ что-нибудь такое, духоподъемное, но никакие слова не приходили в голову. Я тоже в ответ обнял его и после этого сказал то, что наконец-то пришло в голову:

— Держись, брат.

Анна с Лизой без нас весело чирикали, как старые подруги, и, похоже, были довольны общением друг с другом. Глядя на них, я подумал: «Вот у меня теперь есть настоящая семья, и это не только жена и дочь, — Ксюша без всякой натяжки стала для меня настоящей моей дочерью, — но и брат со своей будущей женой, которая и так уже моя невестка, и две очаровательных и очень серьезных племянницы. И за них я готов любому перегрызть горло».