Помещик 3

Глава 1

Мы возвращаемся домой. Весь день двадцать девятого ноября я провёл в Москве в уже непривычном одиночестве.

Вопрос с долгами братьев будет решён, я очень на это надеюсь. Анина матушка взялась за это, и Анна безумно этому рада, так как она уверена, что Евдокия Семёновна решит все вопросы и долги не только будут уплачены, но и погребены в песках истории, и эта история больше никогда не будет отравлять нам жизнь.

Анна окончательно решила забрать с собой девочку и весь день провела с матерью и дочкой в родовом имении.

Маленькая Ксюша не может поверить своему счастью, что мама заберёт её с собой, и не отпускает её от себя ни на шаг.

Но с бабушкой ей расставаться тоже не хочется, и поэтому в Москву я поехал в гордом одиночестве.

Цель моей поездки одна единственная — я хочу посмотреть на работу московских трактиров и ресторанов и оценить мясную торговлю в Первопрестольной во время идущего сейчас рождественского поста.

Поездка меня не расстроила. Наши трактир и ресторан вполне на уровне и работают примерно так же. Я бы сказал, что посетителей у нас даже побольше.

Правда, поздним вечером я уже вернулся и не могу оценить это время и, естественно, ночь, но день и начало вечера однозначно за нами.

Так же как и ресторанные оркестры. Да, везде цыгане, кое-где что-то подобное нашему оркестру, но только подобное. А уж дирижеров и в помине нигде нет, а наши солисты это вообще космос, по сравнению с московскими.

Мясная торговля в Москве не умерла, а живёт и здравствует, один в один как в лавке у Саввы.

Всё это повысило мне настроение, и я в великолепном состоянии духа вернулся в имение Евдокии Семёновны.

Она меня ждала в гордом одиночестве. Анна ни на секунду не может отойти от Ксюши, которая всё ещё не может поверить своему детскому счастью. Девочке пора спать, и Анна в детской убаюкивает дочку вместе с няней.

Няня сегодня определённо не при делах, и это на самом деле хорошо. Она без спешки подготовилась к отъезду и отдохнула. В Калуге ей будет намного сложнее.

Мы ещё не представляем, как теперь будет выглядеть наша с Анной жизнь. Первое моё знакомство с Ксюшей прошло хорошо, девочка на меня отреагировала вроде бы положительно.

В дворянской среде отца уже широко называют словом «папа», и Ксюша по секрету уже спросила у Анны про меня: это её папа?

Своего родного отца она, конечно, не помнит, девочка была совсем маленькая, когда он погиб, и ей всегда говорили, что придёт время, когда у неё тоже будет папа, как у других детей.

Я немного озадачен и растерян. Совершенно неожиданно у меня образуется уже достаточно взрослая дочь.

Трёхлетнего ребёнка, конечно, смешно называть взрослой, но это уже не младенец, и с ней уже надо находить контакт.

Ночь перед выездом домой девочка спала очень плохо, каждые полчаса она просыпалась и спрашивала, не пора ли вставать, чтобы собираться в дорогу.

По этой причине выехали очень рано, ещё затемно. Ксюша долго прощалась с бабушкой и рассталась с ней, взяв с Евдокии Семёновны обещание приехать к ней в гости.

Стоило нам отъехать буквально на сотню метров, как уставшая за ночь девочка заснула крепким сном, а следом за ней Анна и няня, уставшие за ночь не меньше.

Я в первый момент тоже подумал, что сейчас засну, как и они, но буквально через пару минут сон прошёл.

Пока дамы спали, я думал о разговорах с отставным подполковником и Евдокией Семёновной.

Василий Николаевич очень меня озадачил. Сашенька был далёк от дворянских доблестей нынешнего времени, плохо сидел в седле, пистолет держал в руках считанное количество раз, хотя в Париже и накупил себе кучу пистолетов.

А саблю или шпагу наверное не знал даже, за какой конец правильно держать. Фехтование в университете не было обязательным предметом, а тратить своё драгоценное, а реально бесценное (конечно, так считал только он) время на посещение факультативных занятий для занятий подобной чушью Сашенька не мог.

Сколько гениальных творений, которые поставят его рядом с Пушкиным и Байроном, не будет создано, если он бездарно будет тратить своё время, махая тонкой железякой в гимнастическом зале.

Свою верховую езду я уже прилично подтянул и неплохо справился с первой в жизни стрельбой из допотопных пистолетов. Но вот фехтование...

А ведь необходимо будет ещё отобрать три десятка кандидатов в наш спецназ, который поедет со мной на Кавказ, и обучить их.

Уезжая из дома, я забрал абсолютно все деньги, почти до копейки. И после всех расчётов и откладывания в банке средств, необходимых весной для расчёта за освобождение брата и будущей поездки на Кавказ, я забрал остатки, переданные «индийским набобом», и объединил со своими.

Получилась приличная сумма — более чем сто тридцать тысяч ассигнациями.

Я знатный калужский дворянин. Сосновку мои предки получили во владение ещё при Рюриковичах. Тогда, правда, земли было побольше, в процессе больше половины, а конкретно всё что было за речкою, ушло к владельцам Торопово.

Но вот теперь я возвращаюсь из Москвы владельцем своей родовой Сосновки и заречного Торопово. Всё когда-то проданное моими предками, я вернул и даже более того.

Богатое и преуспевающее Торопово всё полностью теперь принадлежит мне.

Меньше чем за полгода я расплатился со всеми долгами родителей и скоро расплачусь с долгами братьев. В Калуге у меня преуспевающее дело.

Скоро под венец я поведу прекрасную женщину, которая ещё недавно потерпела жизненную катастрофу, а теперь благодаря мне вновь расцвела. Никто, кроме неё, не знает, что из катастрофической ситуации меня спасла она, моя невеста, своим приданым, полученным мною заранее.

И это союз равных во всех отношениях. Она тоже знатная, так же как и я, и успешна финансово.

Все свои дела я пока делаю или один, или в сотрудничестве с Анной, где у нас полнейшее доверие.

В её купеческие дела я не посвящён, и не потому, что мне не доверяют. Всё дело в том, что Анна занимается серьёзными многомиллионными делами не одна. С ней как минимум работают двое. И моё вмешательство или не нужное знание может принести им огромные убытки.

О том, как я сумел такое совершить в России, не знает никто, кроме нас двоих. И даже более того, во всём мире это знают только трое.

У меня сто тридцать тысяч рублей ассигнациями, и это совершенно свободные деньги. Абсолютно все долги заплачены. Даже в Париж, по большому счёту неведомому мне Шарлю, я отправил деньги.

К словам старого солдата я отнёсся серьёзно и решил, что на эти деньги найму инструкторов по стрельбе, фехтованию и тому, что называется в моём XXI веке рукопашным боем. Деньги помогут мне заполучить на какое-то время опытного офицера с Кавказа из числа казаков, среди которых сейчас формируются первые пластунские подразделения.

А когда Василий будет освобождён, я постараюсь узнать эту тайну мадридского двора: добраться до паши работорговца русскими офицерами, а затем до его хозяев, где они там сидят — в Стамбуле или возможно в том же Лондоне.

Анна и Ксюша остались в Сосновке, а я утром первого декабря поспешил в Калугу.

Для окончательного оформления моих прав на Торопово осталась формальность: регистрация купчей в палате крепостных дел Калужской губернии и официальное введение меня во владение.

Для этого со мной едут приказной из крепостной палаты, пристав и писарь. Это мероприятие — совершеннейшая формальность. В Торопово каждой собаке уже и без положенного объявления всё известно. Но таков порядок.

На площади подле церкви собралась большая часть тороповских, и приказной палаты провозгласил меня владельцем Торопово. Всё это на мой взгляд было довольно комично.

Я распорядился покормить прибывших со мной и после этого поскорее отправить их в Калугу. А сам направился к дому приходского священника.

Отец Пётр, выполнив свою миссию, тут же уезжает. Большая комфортабельная карета стоит перед крыльцом дома. Аренда такого экипажа стоит огромных денег, но жена священника — лежачая больная, и вариантов нет.

Когда я пришёл, несчастную страдалицу уже максимально комфортно устроили в карете, и мужики выносили из дома последние вещи.

Отец Пётр, уставший, с синяками под глазами, вышел из дома одетый уже по-дорожному. Вместе с ним вышли Дуняша и Кузьма со своей матушкой.

У них были красные заплаканные глаза. Женщина шла тяжело, опираясь на руку сына.

Я, естественно, сдержал своё слово, и она получила вольную, подписанную мною тут же в крепостной палате, когда я официально стал хозяином имения Торопово.

В эту же минуту свободными людьми стали Кузьма и Дуняша.

Кузьма получил у матушки благословение на брак, и я решил предоставить им свободу выбора.

В том, что они останутся уже свободными людьми со мной, я не сомневался, но какой-то червячок сомнений был. И чувство облегчения и радости от того, что ты не ошибся, которое охватило меня, когда они сказали, что остаются в Калуге, было очень приятным.

— Прощайте, Александр Георгиевич, — сказал отец Пётр с какой-то печальной интонацией. — Нам надо спешить. Лизоньку ждут в Саровской обители. Это её последняя воля — умереть в тех святых стенах. Я после этого отправлюсь за Урал туда, где мне будет назначено служить. А у вас, — он неожиданно довольно улыбнулся, — будет служить отец Павел.

В это время из дома вышел незнакомый священник лет тридцати пяти под руку с женщиной, которая, естественно, должна являться его женой.

— Отец Павел служил в том же полку, что и я. И также решил оставить службу после увиденного и пережитого на войне. Только я видел страдания и муки нашего православного народа, а отец Павел видел несчастных, оказавшихся меж двух огней — нашей армией и османами. После заключения мира, когда мы уходили в Россию, отец Павел помог уйти с ним нескольким сербским братьям, семьи которых неизбежно были бы вырезаны турками. Они который год мыкаются по России, и нигде им не рады.

С какой целью отец Пётр всё это мне рассказал, было совершенно ясно. Я молча выслушал его и хотел просто принять к сведению услышанное, как внезапно у меня произошло озарение.

— А скажите, отец Павел, что представляют из себя эти семьи?

— Они очень многочисленные, в семи семьях почти полтора десятка мужчин, способных носить оружие и быть воинами и в то же время пахать землю и строить себе дома.

— А почему столько лет они не могут найти пристанища в России? — удивился я, — ведь война с Турцией закончилась больше десяти лет назад.

— Они в Россию ушли позже, в 1835 году, но всё равно у меня нет ответа.

Кузьма закончил прощание с матушкой и помог ей сесть в карету. После этого отошёл ко мне. Стоящая сзади Дуняша крепко взяла его за руку.

Отец Пётр сел в карету, кучер плотно закрыл дверь и вскочил на козлы.

— Трогай, — я махнул рукой.

Тороповская история одноимённого села закончилась. Несколько веков здесь жили, умирали, любили и страдали люди, носившие эту фамилию.

Они дали селу название по своей фамилии, когда получили эти тогда ещё полупустынные земли, куда выводили крестьян со своих захудалых, дышащих на ладан деревенек из других областей России, разорённых и забитых царём Иваном Васильевичем.

Я повернулся к нашему новому приходскому священнику.

— Мы с вами к этому вопросу, отче, вернёмся в ближайшее время, — тихо, чтобы услышал только священник, сказал я.

Но мои слова услышала и его жена. Она подняла на меня свои глаза, и в них была такая мольба и боль, что мне стало не по себе, и я даже не смог толком разглядеть новую матушку.

— Ваша жена сербиянка? — зачем-то спросил я, хотя это было очевидно.

— Да, — коротко ответил отец Павел.

— Устраивайтесь пока, — я повернулся к Антону, тороповскому старосте, который сзади всех о чём-то тихо разговаривал с Андреем.

Высокий сорокалетний мужчина, чисто и опрятно одетый, вызывал у меня симпатию, когда я сталкивался с ним.

Получив приказ распродать скотину, Антон не стал спешить, резонно предположив, что она мне будет очень интересна. А то, что я первый, кому будет предложено купить имение, Антон узнал первым.

— Антон, командуй мужикам, чтобы расходились. Нечего глазеть. Сегодня ничего больше не будет.

Я уехал в Сосновку. Мне немного непривычно, что вот теперь такое богатое и сытное имение мне принадлежит.

Отдохнувшая и весёлая Ксюша в компании с мамой совершила экскурсию на коровник. Девочка была в каком-то диком восторге от увиденного.

Огромные коровы, медленно жующие сено, встретили её протяжным низким мычанием и никакого волнения. Ксюша погладила пару раз коровьи морды. Дала специально выделенную для этих целей краюху хлеба.

Кульминацией похода была дойка.

Я всегда, ещё в далёком совдеповском детстве, испытывал какой-то трепет в первые секунды начала дойки, когда струйки молока начинают громко и гулко бить в дно ведра.

Сейчас таких вёдер ещё нет, они появятся только через несколько десятков лет. Но всё равно, пусть нет этого проникающего в душу звука, ручная дойка очень волнительна.

Сразу же после дойки Ксюшу угостили парным молоком. Девочка была в совершеннейшем восторге и спросила у Анны, почему у них нет коров.

Коровы, конечно, в имении Анны были, но немного не такие, а самое главное — коровник был совершенно другой.

У меня в коровнике везде чистота, светло и тепло. Отделение для дойных коров, конечно, не отапливается, как родильное, через него всего лишь проходят две магистральные трубы. Но они всегда немного поддерживают температуру воздуха. И в коровнике ровная приятная атмосфера.

Анна увидела моё волнение и поспешила ко мне.

— Ты чем-то взволнован, что не так?

— Нет, всё так. Просто не верится, что у меня нет долгов, я хозяин Торопово. Ты не представляешь, как мне было одиноко, когда я вернулся из Парижа. Как было страшно жить одному на белом свете. И непонятно было, зачем я живу. И вот прошло всего несколько месяцев. Я не одинок, у меня есть ты. Есть смысл моей жизни.

Анна обняла меня.

— Саша, ты не представляешь, как я люблю тебя. Так, наверное, нельзя любить. Это грех, но весь смысл моей жизни — это ты.

Поездку в крепостную палату я совместил с короткой инспекцией трактира и ресторана, когда ожидал Кузьму с Дуняшей, которых решил отвезти в Торопово.

Вильям заверил меня, что в Калуге проблем нет, и я смело могу заниматься делами в Сосновке и Торопово.

Поэтому утром следующего дня я поехал для подробного знакомства с новым своим имением и подробной беседы с отцом Павлом.

Я решил, что его неприкаянные сербы, не находящие места в России, — то, что мне нужно.

Отец Павел правильно меня понял и был готов к этому разговору.

Семь сербских семей бедствуют в небольшом родительском имении отца Павла в соседней Орловской губернии. Земли в имении откровенно мало, крупных городов рядом нет. А отпускать мужчин далеко — в ту же Москву или даже Орёл — главы семей опасаются.

Сербские семьи называются задругами. Они очень большие и патриархальные, где несколько поколений живут вместе под одним управлением.

Во главе такой семьи стоит старший мужчина, называемый «домачин» или «главар», который управляет хозяйством, распределяет работу и представляет везде интересы семьи перед общиной.

В отсутствие старшего мужчины, например, в случае его смерти, главой семьи могла стать старшая женщина, «домачица». В Сербии это исключение, но здесь такая картина в двух семьях.

Интересы всех семей перед помещиком, приютившим их, и российскими властями представляет как раз единогласно выбранная домачица Елена.

Она вдова самого уважаемого серба, который руководил ими, когда они уходили с боем в Россию.

Отец Павел полюбил молодую сербиянку Милицу, внучку Лазаря, самого уважаемого серба местного кадылыка, на которую положил глаз кадий Мехмет, управлявший местными делами. Девушка не отказала русскому офицеру, и полковой священник обвенчал молодую пару.

Небольшое сербское село после ухода русских оставалось за пределами автономного Сербского княжества, и мстительный кадий не скрывал, что ждёт остающихся под его властью сербов.

Поэтому они решили уходить с русскими. Это был единственный шанс выжить. Поступок Милицы был не единственным их грехом в глазах турок, почти все мужчины села, способные носить оружие, сражались на стороне русских.

Полковой командир не отказал своему офицеру, и тот с добровольцами решил помочь сербам. Но что-то пошло не так, и ожидаемой помощи от уходящей русской армии сербы и добровольцы не получили.

В итоге до дунайских княжеств, куда отошла русская армия, пришлось идти с боями. В одном из них погиб Лазарь, и сербов возглавила его жена. Причём против этого никто не возражал.

Глава 2

В Сосновке и в Торопово лишней земли, естественно, нет. Но это только в том случае, если новички будут только землепашцами.

Но я собираюсь повысить продуктивность пашни в имениях и развивать чистые животноводство и переработку. Под словом чистые я подразумевал, что люди, занятые, например, в коровнике, не будут параллельно пахать и сеять. Также как и работники беконного и молочного цехов.

А место просто жить новичкам, конечно, есть.

Поэтому я хочу пригласить к себе жить этих сербов. Среди них мужиков от восемнадцати до тридцати — два с половиной десятка, все они имеют боевой опыт, даже те, кому восемнадцать. Это как раз то, что мне надо.

Выдернуть два десятка молодых мужиков из имений — значит резко подорвать их экономику. Свободных рук не так уж много. Отвлечение работников на ресторанные дела сейчас, в зиму, не чувствуется, а по весне наверняка скажется.

А я планирую серьезные изменения уже этой зимой в животноводстве имений, вернее, не в нем самом, а в переработке молока.

Пантелей уже проявил полезную инициативу и говорит что господское тороповское стадо очень даже ничего. На удивление, там есть коровы которые вполне могут давать молока значительно больше того, что сейчас. Надо просто изменить рационы кормления.

Это одна сторона медали. Но мне уже удалось продемонстрировать и другую.

Пока толком не понятно что делать с обратом и я приказал поить им дойных коров. И поить, также и контрольную группу из трех буренок.

Таких экспериментов наши мужики и бабы еще не проводили, и все были удивлены, когда коровы прибавили молока.

Так что на коровнике и в молочном цеху уже требуются рабочие руки.

Серафиму тоже не мешает выделить помощников. Они с Настей, конечно, молодцы, трудятся от зари до зари и без всякой натяжки в беконном деле уже доки. Но увеличить производство только их руками невозможно.

Так что лишними рабочие руки сербов, особенно их женщин, не будут.

Начав это разговор я сразу же понял, что переговоры надо вести не с отцом Павлом, а его женой Милицей, которая сразу же поняла мой интерес в первую очередь к боевому опыту сербов-мужчин, и мне пришлось откровенно сказать, что предстоит опасная поездка на Кавказ для спасения своего брата русского офицера, оказавшегося в плену у какого-то турецкого паши, разбойничающего на Кавказе.

Услышав про турецкого пашу, Милица сменилась в лице и прильнула к мужу, а на её глазах сразу же появились слезы.

— Больше ничего, Александр Георгиевич, говорить не надо. Борьба с турками для сербов — дело святое. Мы напишем Елене сегодня же, и я уверен, что они примут ваше предложение.

Сербов я решил поселить в Сосновке, вернее не в ней самой, а в её окрестностях.

Всего их триста двадцать семь человек. Женщин немного больше, чем мужчин. Это на семь десятков больше нынешнего населения Сосновки.

И где их селить сейчас, когда началась зима, — почти неразрешимая проблема. Но знаю как её решить.

Сосновку и Торопово разделяет речка Песочня, левым притоком впадает в реку Суходрев.

Наша сторона слева от дороги Калуга-Малоярославец если ехать из Калуги. И сначала ты проезжаешь мимо Сосновки, которая на левом берегу, а затем через небольшой мостик попадаешь в Торопово.

Почти рядом с Сосновкой немного ниже по течению Песочни, было сто-то наподобие военного городка. Во время войны 12-го года, вернее уже после неё, там стояли какие-то войск,а и для военных целей они построили целых восемь больших бараков.

Формально они расположены на земле помещиков Нестеровых. Но следить за их исправностью было возложено на Тороповых. Думаю, все дело в тех, пусть небольших, но живых деньгах, которые платились за это губернской канцелярией.

Я на эти бараки глаз сразу же положил, но все как-то руки не доходили. Но я точно знал, что там застекленные окна и должны быть печки. Трубы по крайней мере торчат.

Поэтому после разговора с Милицей я поспешил сделать инспекцию этому забытому военному городу.

Но сначала я заехал к Сидору и спросил его об этих бараках, бывал ли он в них.

— Конечно, Александр Георгиевич, бывал и не раз. Мы же помогали их в своё время строить, вместе с тороповскими. Ежели приглядеться, то видна в лесу напротив через речку большая поляна молодых деревьев. Когда бараки эти ставили, то очень спешили. Этот молодняк поднялся заместо того, что мы вырубили на стройку. А не растащили эти бараки после того, как военные ушли, только потому, что у нас помнят, как за Малоярославец наши с французами два дня бились. Эти же полки там и стояли потом лагерем.

— Тогда поедешь со мной, покажешь все.

Сидор молча собрался, и мы поехали смотреть старый военный лагерь.

Бараки были построены на совесть, ветер в них не гулял, крыши были не текли и почти везде были целы стекла.

В каждом бараке было по две печи. Это было очень удивительно, сложить печь дело не простое, а тут целых две.

Но остатки военного имущества в бараках объясняли многое, в том числе и причину строительства целых двух печек фактически посреди зимы.

Вероятно бараки использовались в основном под госпитальные цели. Сражение под Малоярославцем было очень ожесточенным, и обе стороны понесли большие потери. На дворе уже была почти зима и развести по окрестным губерниям, не пострадавшим от нашествия Наполеона, даже своих раненых, была задача нетривиальная, надо было ведь добивать врага, вот поэтому и спешили поставить эти бараки.

— Сидор, а как думаешь в этих бараках зимовать можно будет если их отремонтировать? — спросил я старосту, хотя своим строительным глазом уже видел что это вполне возможно, если конечно печи будут справляться со своими задачами.

— А чего же тут думать, конечно можно. Строили бараки мы на совесть, хоть и из сырого леса, знали ведь для кого. Тут не одни супостаты ведь были. Печники со всей округи собрались. Кирпичи по одной штуки отовсюду несли. Как потеплело все поправили: и бараки покосившиеся и печи, где потрескались. Войска тут потом понемногу еще две зимы стояли.

С нами было трое мужиков, которые быстро осмотрели одну из печей и тут же затопили её. Небольшая поленица дров лежала рядом и как бы ждала нас.

Печь немного подымила, как бы возмущаясь, что нарушили её многолетний сон. Но быстро одумалась и весело затрещала горящими дровами.

— Смотрите, барин, — довольно сказал один из мужиков, — сколько лет не топили, а как умница за дело взялась, любо-дорого смотреть. Вот мой дед порадуется, когда ему расскажу.

— А чему твой дед радоваться будет? — с интересом спросил я.

— Так эту же печь он сложил. Вон, — мужик ткнул в в один из кирпичей, — его клеймо на кирпиче видать. Он всегда на это место свой особый кирпич кладет. Знак, что его рук дело.

— Дед у Егора кирпичник знатный, что правда, то правда, — подтвердил слова мужика Сидор. — А я ведь, Егор не знал, что твой дед здесь был. Он же в ополчении был.

— Так в ополчение дядя Сидор он потом пошел, как раз после этой печки видать. До Парижа, барин, мой дед дошел, — с гордостью сказал Егор. — Нашими ополченцами несколько полков пополнили, вот они и посмотрели всю Европу.

Рассказ мужика Егора меня удивил и я еще раз подумал, какой же баран был император Александр Первый. Как можно было свой народ не отблагодарить за такую Победу?

Манифест он издал, да этим манифестом ему бы в рожу надо было дать.

— Вот что Сидор. Собери народ да приведите в порядок бараки. Все здесь уберите, чтобы чистота была. Проверь каждую печку. Да сделай все это побыстрее.

Конечно окончательное решение будут принимать сами сербы. Люди они свободные, хотя и находятся в ужасной ситуации.

Ну а мне надо решить вопрос в губернской канцелярии: можно ли занимать этот забытый военный лагерь.

Но на первом месте стоит проблема Ксюши. Анна не знает как ей поступить. Она не хочет оставлять дочь нигде одну и в тоже время хочет быть везде со мной.

И она делает просто гениальный ход! — спрашивает совета у ребенка, которому через три дня после Рождества исполнится четыре года.

И Ксюша, «не смотрите на меня, что я маленькая», даёт маме мудрый совет. Она взрослая и понимает, что мама должна спать с папой, а не с ней. Но рядом со спальней родителей пусть будет её спальня. И во всякие разъезды мы должны брать ей с собой.

У меня слов не нашлось, я только развел руками и согласился. Ну как тут было не соглашаться, когда тебя папой назвали.

Так что теперь Ксюша какое-то время всегда будет с нами во время всех наших разъездов. А потом видно будет.

Утрясти вопрос со старым военным лагерем труда, естественно, не составило. За его содержание в исправном состоянии губерния деньги от военного министерства, конечно, получала, но нерегулярно и просто смешные. А ту помещик приезжает и говорит, что он этот лагерь хочет забрать себе и гарантирует, что там все будет в шоколаде, при необходимости.

А эта необходимость, в виде очередного Бонапарта на полях империи, как известно, не просматривается даже теоретически. Так что, конечно, Александр Георгиевич, забирайте себе этот геморрой.

Оказавшись вечером в своем имении, Ксюша прыгала от радости, обегала все комнаты и наверное всю дворню подергала за какую-нибудь часть организма. А кухаркиному сыну чуть не оторвала от радости важную деталь на лице.

Они оказывается были большими друзьями и Ксюша как взрослая трясла ему руку. Но спала она в итоге так крепко, что мы без опасения всю ночь занимались любовью.

Несколько дней без этого дела — совсем не камильфо, и мы постарались наверстать упущенное.

Дни в заботах и хлопотах полетели один за другим. К ресторанно-трактирным делам и заботам в имениях присоединились заботы по сельскохозяйственной станции.

Ей надо было начинать заниматься конкретно и мы постоянно были в разъездах.

Главной проблемой сейчас является топливо. Калужская губерния традиционно отапливается дровами. Но меня это не устаивает. И главная причина это то, что работа паровой машины на дровах — это нонсенс.

Жидкие виды топлива пока не рассматриваем, просто из-за их отсутствия на настоящем историческом этапе.

По опыту я знаю, что наиболее высокоэнергетическим топливом являются угли, особенно антрацит и древесный уголь. Далее следуют каменный уголь, бурый и торфяные брикеты. Дрова имеют самую низкую удельную теплоту сгорания.

Антрацит и каменный уголь — это Донбасс, его там уже начинают добывать. Но железных дорого еще нет и их доставка будут золотой. Технологии производства торфяных брикетов еще тоже нет.

Остается древесный уголь и бурый.

Производство древесного угля наладить не сложно, специалисты есть в каждом уезде. Но на Урале это углежогство уже свело огромные лесные массивы, которые надо восстанавливать иначе в той же Калужкой губернии через десяток лет изведутся все леса. Поэтому остается только бурый уголь.

И он есть недалеко от Калуги и залегает на небольшой глубине.

Я на исторической Куровской шахте под Калугой бывал и без проблем нашел это место. А тут еще в Калугу вернулся Самохватов, получивший мое письмо с деловым предложением по бекону.

Перед тем как написать письмо господину купцу, я с Анной еще раз обсудил её личные отношения с Самохватовым и она четко отделила муху от котлеты.

Муха — это Аглая и если эта дама исчезнет с её горизонта, то Анна ничего не имеет против совместных занятий бизнесом с Самохватовым.

Из Нижнего Дмитрий Тимофеевич вернулся один и сразу же пригласил меня в наш ресторан.

Довольный Самохватов первым делом подробнейшим образом расписал мне все дела своей ненаглядной доченьки. Аглая Дмитриевна оказалась очень удачливой на поисковой тропе и буквально на раз-два нашла себе кандидата в мужья.

Причём молодой человек безумно счастлив от её выбора.

Из рассказа купца я сделал вывод, что его будущий зять — типичный альфонс. Но и его, а самое главное — Аглаю Дмитриевну это очень устраивает, и она после святок поведет его под венец и будет жить в имении мужа под славным городом Нижний Новгород.

Так что с исчезновением главного раздражителя наши отношения с Самохватовым моментально стали чисто деловыми и доброжелательными.

Так вот, Самохватову я предложил организовать разработку куровских бурых углей на абсолютно паритетных началах, пятьдесят на пятьдесят. То, что это небольшое временное золотое дно, меня не волнует. С такими как Самохватов иногда надо делиться.

Мое предварительное мнение господин купец полностью оправдал. Он мгновенно ухватил суть дела и тут же начал рыть землю.

Выслушав меня, он обернулся и позвал официанта:

—Эй, человек, принеси-ка мне лист бумаги и карандаш.

Ожидая выполнения столь необычного заказа, Самохватов доверительно наклонился ко мне.

—Ты, Александр Георгиевич, молодец, слово держишь. Обещал взять в дело и сдержал. И знаешь кому что предложить. Я ведь бывал на Урале и видел как там шахты работают. Так что ты обратился правильно, к знающему это дело человеку.

Официант принес два листа бумаги и новый хорошо заточенный карандаш.

— Ты говоришь уголь там неглубоко лежит, не больше десяти саженей в глубину?— купец жестом дал команду официанту убрать все перед ним на столе и положил перед собой чистый лист бумаги.

— Да, примерно так. Но надо еще уточнить.

— Это не важно, — Самохватов на моих глазах преобразился, весь как-то подобрался, а в глазах появился какой-то блеск. — Карьер тут все равно рыть никто нам не даст. Земли и так не хватает, а кому надо чтобы мужики за вилы взялись.

Самохватов многозначительно посмотрел на меня.

— Никому, так что только шахта, — он взял в руку карандаш и начал рисовать. — Куровскую я знаю. Там есть бросовая пустошь, она небольшая, земля — один камень, трава и та плохо растет. А для нашего дела как раз.

Самохватов смешно, как ребенок, шмыгнул носом и придвинул ко мне свой рисунок.

— Нам нужен ствол основной шахты. С Урала надо выписать артель мужиков к этому делу способных. Пятнадцать-двадцать метров глубины — это немного. Начать надо с возвышенного места, вдруг повезет, и там сразу будет уголь. Тогда воду из шахты, если она будет, можно попробовать самотеком удалять. Лес рядом, так что крепь делать будет несложно и недорого. Места на этой пустоши хватит для всего: и породу есть где складывать, и контору построить, и склады. Только вот кто в шахте работать будет?

Самохватов вопросительно посмотрел на меня.

У меня от его вопроса даже все похолодело в внутри. На дворе 19 век, и повсеместно в шахтах трудятся дети и женщины. И Россия, конечно, не исключение.

— Бабы и дети на нашей, — я выделил голосом слова «на нашей», — шахте в забое работать не будут. Самое большое —наверху, учетчицами какими-нибудь, например. И платить будем по-человечески.

— Так это, Александр Георгиевич, прямой путь к разорению, — озадаченно сказал Самохватов.

— А ты вот скажи мне, лошадь когда лучше работает: когда ты её бьешь и голодом моришь? Или жеребенка несмышленного сразу в телегу запрягаешь?

— Так человек не лошадь, — не очень уверенно ответил купец.

— А сам когда лучше работал: над тобой с плетью стояли и за малейшую ошибку или провинность колотили нешадно. Или когда по-другому относились?

— Да им же только волю дай, кругом одни лентяи да воры. За каждым глаз да глаз нужен, — начал протестовать Самохватов.

— А ты сам чего не ленишься и не воруешь?

— А как я сам у себя воровать то буду, или лениться в своем-то деле? — недоуменно развел руками Самохватов.

— А работник твой, если будет получать полностью то, что честно заработает и в добавок без обмана, как будет работать?

— Так я же так и плачу. Хорошему работнику — больше, воровитого и нерадивого вообще не держу.

— А шахтер то чем будет отличаться, такой же работник. А ребенок или баба — какой от них прок в шахте? Там сила и ловкость нужна. По-моему, это все равно что их в солдаты брать. Все же очень просто: взрослый сильный мужик за час сколько корзин с породой поднимет? А сколько та же баба? А на это дело ты можешь поставить только пятерых к примеру. Места просто больше нет. Так кого лучше взять: мужика, бабу или ребенка?

Глава 3

Самохватова я, похоже, преизрядно озадачил. Еще бы — такое услышать: для работы в шахте привлекать только мужиков! А бабы с ребятней интересно на что?

Так еще и платить им хорошо, по-человечески. Тут у любого мозги набекрень встанут.

Поэтому мы с Самохватовым расстались, ни о чем не договорившись. Он попросил время подумать. Но я уверен, что господин купец не рискнет начать со мной работать при таких раскладах.

Сосновка — это обычная русская деревня, и здесь отношение к детям такое же, как и везде. Рядовое явление, когда еще совсем юные подростки уходят, как взрослые, на заработки. Многие крестьянские семьи, и чем беднее, тем чаще, стремились пораньше отправить кого-то из своих детей «в люди», избавляясь таким образом от лишнего рта в первую очередь.

Чаще всего детей отправляли в ближайший город с обозчиками, которые за деньги сдавали их в лавки, магазины и прочие заведения на обучение.

Я ненавязчиво эту практику в Сосновке пресекаю. Работы в имении постепенно становится все больше. За спасибо никто ничего не делает. Пока преобладает натуральная оплата. Но думаю, все уже поняли, что барин за любую работу платит.

Весной, когда в имении работы значительно прибавится, надеюсь, эта практика прекратится и все несовершеннолетние работники вернутся в деревню.

Но пока Самохватов будет думать, я буду действовать.

Среди моих квартирантов оказался один очень интересный, уже немолодой горный инженер — отставной полковник Константин Владимирович Соловьев.

Из беспоместных калужских дворян, он, отслужив в Горном ведомстве тридцать пять лет, выйдя в отставку с годовой пенсией ровно в две тысячи рублей, решил вернуться в Калугу и временно снял в начале октября небольшую квартиру с целью осмотреться и решить, как жить дальше.

Константин Владимирович вдовец, единственная дочь вышла замуж за молодого горного офицера на Алтае и живет в Барнауле.

На него уже положил глаз Семен Иванович Яновский, который и порекомендовал ему снять квартиру у меня за несколько дней до нашего отъезда в Москву.

И на следующий же вечер после беседы с Самохватовым я пригласил господина Соловьева на ужин в нашем ресторане.

Ксюша каждый день с утра с Анной везде и всюду. И уже часам к шести обычно устает, и после ужина, часов в семь, в половине восьмого, ложится спать и беспробудно спит до утра.

Вот и сегодня все было точно по этому сценарию, и ровно в семь вечера она уже спала. Поэтому Анна вместе со мной за столиком принимала Константина Владимировича.

После пары дежурных фраз о погоде и природе я прямо спросил о его планах на будущее.

Константин Владимирович улыбнулся и быстро ответил:

— Вот не поверите, сейчас совершенно никаких. Семен Иванович зовет к себе, но душа особо не лежит. А о другом пока еще не думал. После стольких лет служебной лямки хочу насладиться свободой, когда можно заняться тем, что тебе приятно и по душе.

— А вы свое горное дело любили или занимались им в силу привычки или, скажем так, жизненной необходимости? — спросил я, размышляя, как мне сделать предложение о работе.

— Большую часть жизни я посвятил горному делу, и без любви к нему тридцать пять лет... — Константин Владимирович покачал головой. — Я, Александр Георгиевич, исходил всю Россию до Алтая, потерял в своих поисках жену, а моя дочь чаще спала под открытым небом. Как вы думаете, можно всё это делать без любви к своему делу? То-то же.

— А продолжить свои занятия не желаете, но в свободном, так сказать, плавании? — ну так коряво выразиться надо еще суметь.

Язык словно прилип к небу, и каждое слово приходилось выдавливать из себя. Я даже не мог понять, почему я так заробел. Анна вон даже смотрит на меня как-то странно.

— Вы, сударь, так витиевато выражаетесь, что я даже немного растерялся. Я ведь человек сугубо сухопутный и даже не представляю, что в морях и океанах можно искать, — откровенно сдерживая смех, ответил мне Константин Владимирович и, не удержавшись, улыбнулся.

— Извините, я действительно сам запутался в своем выражении. Я хотел спросить, а чем бы вы хотели заняться?

— Вы, Александр Георгиевич, знаете, что иногда называют словом «фантастика»? Кроме случаев вторжения сверхъестественного в реалистичный мир с целью вызвать неуверенность и страх?

— Знаю. Это когда сверхъестественное вторгается, но не вызывает неуверенность и страх, а создает что-то, скажем так, сказочное или почти невозможное. Я никогда не задумывался, как это охарактеризовать, так вот, навскидку.

— Да, собственно, можно и так. Так вот, я бы хотел создать что-то фантастическое в своем любимом горном деле. Ни в коем случае не в золоторазведке и его добыче — от этого меня тошнит. А вот доразведать, именно доразведать, без надрыва души и сил, что-нибудь небольшое и очень нужное. Например, угольное месторождение. И начать его разработку, причем так, как должно, можно и нужно.

— А что вы подразумеваете под словами «должно, можно и нужно»?

— Вы бывали на Урале?

— Не довелось еще.

— Сотни тысяч десятин лесных угодий, превращенных фактически в пустыню; тысячи несчастных, лишенных привычного образа жизни и вынужденных скитаться по этим пустыням; обмелевшие реки; горы отработанной породы на изувеченной земле; изможденные и замученные в горных и подземных выработках женщины и дети; ежегодно погибающие в затопленных выработках сотни людей. И это не только у нас в России. Так везде.

— А разве можно иначе? — Ответ я, конечно, знаю, причем правильный.

Но мне важно, что скажет господин русский горный инженер.

— Конечно, можно. И для этого, сударь, достаточно малости. И знаете, какой?

— Знаю, Константин Владимирович. Необходимо, чтобы хозяева шахт и приисков заботились не только о своей выгоде, но и о всеобщем благе.

— Странно слушать такие речи от русского помещика и... — Господин Соловьев смутился, вероятно, не зная, как выразиться полегче, по дипломатичнее.

— Крепостника и эксплуататора, — засмеялся я, обводя руками пространство ресторана.

Но почти тут же я проглотил смех и серьезно сказал:

— Я хочу вам предложить воплотить в жизнь такую фантазию. Недалеко от Калуги есть месторождение бурого угля. Мне хотелось бы начать его добычу, но как должно, можно и нужно. Возьметесь?

— А там уже кто-то проводил разведку?

— Нет. Но если мы поедем туда, я вам даже укажу точное место, где надо бурить или просто рыть землю для основного ствола шахты.

— Вы говорите удивительные вещи, Александр Георгиевич, даже страшно становится.

— Вы же калужский, Константин Владимирович. У меня в имении есть, например, знахари, которые умеют то, что не ведомо никаким столичным лекарям. А у меня есть такое знание — что здесь удивительного и, самое главное, страшного?

— Уговорили. Я согласен. Завтра мы поедем, и вы покажете мне это место.

В полдень следующего дня мы были в Куровской. Это рядом с имением Анны, я два раза уже был там и все облазил вдоль и поперек.

Вне всякого сомнения, это было именно то место, где в двадцатом веке добывали бурый уголь на шахте «Куровская».

Но каким же специалистом оказался господин Соловьев! Я только рот открыл от изумления, когда он почему-то углубился в чащу леса на восточной окраине деревни, смотрящей в сторону реки Угры.

Я остался ждать на опушке леса и успел даже немного замерзнуть, когда господин горный инженер вышел ко мне и позвал пройти с собой в глубь лесной чащи.

Снега в лесу почти не было, и мы быстро вышли к необычайно глубокому и узкому оврагу, скрытому в его глубине.

На глаз его глубина была не меньше десяти метров, и на дне были еще и достаточно глубокие ямы, образованные весенними потоками воды.

Все это было припорошено свежевыпавшим снегом, на котором четко были видны следы Константина Владимировича, спускавшегося вниз.

— Это невероятно, но вы, сударь, действительно правы — здесь есть бурый уголь. И в этом овраге, я почти уверен, можно начать его добычу почти открытым способом. Видите вон ту яму? — Константин Владимирович показал на одну из ям, в которую он спускался. — Её глубина не меньше половины сажени, и на её дне — чистый пласт бурого угля, притом поразительного качества. Я думаю, в этом месте надо опускать вглубь основной ствол шахты, сразу же добывая уголь. И если вам удастся быстро приобрести этот участок земли, то добычу можно будет начать почти сразу же. Установить здесь копер — и можно начинать добычу, постепенно углубляясь.

— А карьер в овраге не получится?

— Думаю, что нет. Не уверен полностью, надо проверить, вырыть шурфы, но мне кажется, что в глубине ямы очень локальный выход пласта на поверхность, почти точечный. Просто удивительно такое видеть. Это, конечно, позволит начать сразу же добычу качественного угля, но не более того. Ни о каком карьере речи быть не может. Для этого грунта надо убрать огромное количество. Да и лес не большой, кругом поля.

— Господин Самохватов утверждает, что мужики могут за вилы взяться, если поля пойдут под карьер.

— Вполне возможно, поэтому лучше шахта. А господин Самохватов имел в виду, наверное, пустошь сразу же за деревней?

— Вероятно, другой здесь вроде бы нет, — пожал я плечами.

— От оврага до неё саженей пятьдесят, не больше. Место для шахты практически идеальное. Вам надо купить только этот кусок леса и пустошь, проложить дороги: от шахты на пустошь и от неё до дороги Калуга-Козельск. Построить контору, склады для угля, оборудовать место для отвала породы — там, где начнет насыпаться террикон.

— Константин Владимирович, вы возьметесь за это дело?

— А на каких условиях?

— На ваших. Как вы сказали: как должно, можно и нужно.

Предстоящую ночь мы собирались провести в имении Анны, и из Куровской я поехал к ней. Она с Ксюшей ждали меня в своем имении.

Константин Владимирович поехал в Калугу. Мы договорились, что за три дня он составит предварительный план всяких мероприятий, всякие экономические обоснования, сметы и прочую лабуду, необходимую для начала работ.

Наша задача — купить необходимые участки земли. И конечно, в свою очередь, посчитать, стоит ли овчинка выделки. Можно, конечно, строить всякие планы вплоть до создания подземных садов и санаториев для трудящихся, но это мероприятие должно приносить прибыль. И это самое главное.

Так что, любезнейший Александр Георгиевич, в ближайшие дни вам предстоят занятия арифметикой.

Добычу угля я хочу организовать в первую очередь для того, чтобы его использовать в паровых машинах, которые появятся у меня. И только во вторую очередь — как топливо для печей отопления.

Я знаю, что паровые машины на промышленных предприятиях Москвы уже есть, и работают они на угле, в том числе и добываемом кустарными способами в будущем Подмосковном угольном бассейне.

Мне доводилось не только строить, но и ломать, в частности, старые закрытые угольные шахты. И однажды заказчик разборки зданий шахты на одной из новых промплощадок рассказал мне, как добывали уголь в XIX веке на одних из первых шахт Тульской области; если мне не изменяет память, она называлась Абадинскими угольными копями.

Там было несколько неглубоких шахт. Крупной была одна, относительно, конечно. И они на ней откатку добытого угля производили в двадцатипятипудовых вагончиках, которые поднимались на поверхность двуконным воротом.

На мелких шахтах уголь откатывали в простых одноколесных тачках, а поднимали на поверхность в ящиках посредством ручных воротов. Там работала артель — не больше полутора десятков человек, и суточная добыча составляла 10-12 тонн.

Исходя из этого, я и разработал свой план.

Нам начать добычу угля, благодаря находке Константина Владимировича, проще пареной репы. Ставим большой основательный копер над этим местом, а по-русски говоря — большой просторный сарай с высокой крышей без двух противоположных стен, вместо которых — простые ворота, и начинаем из этой ямы доставать уголь.

Диаметр основного ствола шахты, который мы постепенно будем создавать, вынимая уголь, пустую породу и снимая первоначально достаточно приличный слой земли, должен составить метров десять. Но это уже с хорошим заделом на будущее, рассчитывая, что шахта будет работать десятки лет появятся технические усовершенствования.

После того как мы построим копер, непосредственно добывать уголь и параллельно строить основной ствол шахты будет шахтерская артель. Она будет состоять из двадцати двух человек: три смены по семь человек и мастер.

В России сейчас тех, кто возглавляет артели, зовут старостами или подрядчиками. Иногда большаками в случае какой-нибудь семейной артели.

Но у нас это будет мастер — и по одной простой причине. Это будет горный инженер из младших офицерских чинов. Каждой сменой будет руководить сменный мастер из внеклассных нижних чинов, какие-нибудь унтер-шихтмейстеры.

Каждая смена будет по восемь часов, и смены будут меняться после общего выходного в воскресенье.

Шесть шахтеров будут добывать уголь, грузить его на тачку и выкатывать её из копера. У них тачку будет перехватывать бригада другой артели, которая будет отвозить её на склад, разгружать и возвращать.

Состав этой артели надо будет рассмотреть позже, как говорится, по потребности.

Общее руководство шахтой будет осуществлять начальник шахты, который тоже будет из горных инженеров, но уже из старших. По необходимости у него будут помощники.

Шахтеры, неважно — свободные или из крепостных, — заработную плату получать будут одинаковую, в зависимости от выработки. У крепостных будет бонус — вольная через какое-то количество лет работы или досрочно за ударный труд. За какой-то общий стаж работы — у всех пенсия.

Конкретные года еще не знаю, надо над этим вопросом подумать. И конечно, никаких баб и малолеток. Только после восемнадцати лет, а может быть, даже и постарше. Пахать там ой-ой-ой как надо будет.

Вот такую штуку я придумал и расписал.

Анна молча всё прочитала и долго все переваривала; я даже немного испугался.

— До такого, Саша, еще в мире, наверное, никто не додумался. Заводчики тебя готовы будут растерзать. Петиции Государю будут писать с требованием судить тебя и предать смерти, — всё это Анна говорила абсолютно серьезно, и на её глазах даже набежали слезы.

— А ты знаешь, я уверен в этом и буду этому даже рад, я имею в виду петицию.

По щекам Анны потекли слезы, и она перебила меня, почти закричав:

— Ты сошел с ума! Подумай о нас!

«О нас. Кого Аня имеет в виду: только себя с Ксюшей или и моих крестьян тоже?» — подумал я.

— Мы с Ксюшей уцелеем, а твои крестьяне в лучшем случае отойдут казне...

— В самом худшем, Анечка, в самом худшем и совершенно невероятном. И знаешь почему?

Анна плакала горючими слезами, чуть ли не в буквальном смысле; по крайней мере, я физически ощущал, какие они горячие. И, похоже, она совершенно не могла говорить и на мой вопрос только отрицательно покачала головой.

— Во-первых, ты выйдешь за меня к тому времени замуж, и мои крестьяне и все дела будут твоими. Во-вторых, когда эти заводчики сравнят свои прибыли с моими, они просто заткнутся, и всякие проверяющие, когда увидят мои цифры, пошлют их лесом. А в-третьих, у меня к тому времени будет достаточно денег, чтобы уехать за границу, послав здесь и заводчиков, и даже самого Государя. Крепостные получат вольные. А если кто-то попробует меня задержать, то мои гайдуки обломают им все задержалки.

Я достал письмо, только что полученное от сербов.

— Сербы приняли мое предложение. Завтра или послезавтра домачица Елена приедет к нам.

Глава 4

Приехавшая сербская домачица Елена оказалась высокой, статной, совершенно седой женщиной, державшейся с поразительным достоинством и властностью.

В этом, наверное, и был главный секрет, почему до сих пор российские власти не закрепостили этих сербов. Оказать сопротивление они бы не смогли в силу своей малочисленности, а каких-либо серьезных покровителей у них не было.

И только личные качества Елены помешали соседям приютившего их помещика сделать это. А в российских законах нашлась бы лазейка, и всё было бы против сербов, и ничто не спасло бы их.

Непонятно, кстати, почему они до сих пор не получили русское подданство.

Но теперь все эти опасения в прошлом, сербы переселяются ко мне.

Елена и сопровождающие её шесть сербов ожидали в гостиной. Еще семеро расположились на отдых во дворе.

Когда я вошел, Елена и шестеро сербов с достоинством поклонились.

— Здравствуйте, Александр Георгиевич, — за всех поздоровалась Елена.

Одеты все сербы вполне по-русски. Только незнакомый разноцветный шарф на голове Елены, её лёгкий акцент и белые сорочки у всех выдавали в них иностранцев.

— Здравствуйте, господа, — ответил я лёгким поклоном головы.

— Мы получили письмо Милицы и почти принимаем ваше предложение. Нам необходимо только услышать его из ваших уст.

— Хорошо. Я предлагаю вам, как свободным людям, поступить ко мне на службу. За кров, стол и установленное жалование работать в имении и на моих предприятиях, а мужчинам — ещё и охранять меня, мою семью и моих людей. А молодым мужчинам сопровождать меня в опасных поездках, например на Кавказ, где идет война с горцами. Ваши проблемы с получением официального статуса буду решать я.

— Спасибо, Александр Георгиевич, — лёгкая, довольная улыбка тронула губы Елены. — Мы согласны вам служить и будем это делать, как говорят у вас в России, не щадя живота своего.

Сопровождавшие Елену все дружно, как один, кивнули в знак согласия.

— Но вы даже не поинтересовались, в каких условиях вам придется жить эту зиму, — удивился я.

— Мы готовы временно жить даже в палатках. У нас заканчиваются паспорта — они все до Рождества, — и если мы не найдем новое место жительства, то сосед-помещик, а мы живем в имении родителей мужа Милицы, попытается обратить нас в крепостных, — откровенно объяснила Елена одну из причин их согласия. — Мы доверяем мнению Милицы и верим ей и вашему слову.

— Хорошо, господа. Полагаю, мне необходимо поехать с вами, чтобы господин помещик не стал чинить вам препятствий. Мы сейчас поедем, и я вам покажу место, где предлагаю вам временно жить. Но сначала я напишу письмо в Калугу, и как только получу ответ, а он непременно будет сегодня, мы отправимся к вам.

Минут через двадцать Степан и Тихон верхами на четырех лошадях, имея для скорости сменных, ускакали в Калугу.

Мы договорились, что я поеду в Сосновку, а Анна не спеша приедет в Калугу и будет ждать известий от меня.

Ксюша останется дома; она уже вполне успокоилась и не против иногда оставаться в своем имении с няней и дворней, которая в ней души не чает и балует её.

В письме я изложил Анне все о приезде сербов и попросил её прислать мне срочно своего Никанора, чтобы он вместе с Андреем сопровождал меня.

Отправив Степана с Тихоном, я вернулся к сербам.

— Прошу, господа, следовать за мной.

Я не проверял, как Сидор выполнил мое распоряжение, но не сомневался, что в бараках и на территории вокруг все убрано. И конечно, Сидор меня не подвел.

Везде все убрано под метелку. Окна и все, что надо было, помыто, а разбитые кое-где стекла заменены. Для этого целые взяли из окон последнего барака, и дырки в окнах просто затянули плотными холстами.

И мало того, что везде чисто, Сидор, прослышав о приезде сербов, проявил полезную инициативу и успел затопить печи, которые тоже были приведены в порядок и все испытаны.

В бараках был просто Ташкент; печи на удивление хорошо справлялись со своей задачей, и хотя на дворе всего лишь легкий минус, ясно, что в морозы здесь будет достаточно тепло.

Сербы, зайдя в бараки, сразу же довольно заулыбались, а Елена откровенно сказала:

— Это намного лучше, чем мы рассчитывали.

— Тогда, господа, приглашаю вас на обед. Потом, если будет время, отдохнете, и как только вернется мой человек — в путь. Ну и, конечно, дождемся вашей любезнейшей госпожи Милицы.

Отдохнуть сербам особо не пришлось. Пока вернулись в усадьбу, расселись не спеша за столами и также не спеша начали трапезничать, мои посланцы домчались до Калуги, и Анна тут же собственной персоной поспешила прибыть в Сосновку.

— Это, господа, моя невеста Анна Андреевна, — представил я Анну. — А это уважаемая домачица Елена, — представил я Елену.

— Это, уважаемая Анна Андреевна, — Елена показала на своих сербов, которые дружно поклонились, — представители каждой нашей семьи.

— Приятно познакомиться, господа. Если я правильно понимаю, Александр Георгиевич намерен сразу же отправиться за вашими семьями.

— Да, именно так дело и обстоит.

— Ты не против, если Никанор пообедает перед дорогой, а мы с тобой поговорим?

Я, конечно, был не против, тем более что Милицы еще нет, а наш разговор подразумевал, конечно, любовные ласки перед дорогой.

Ехать нам недалеко; имение, где бедствуют сербы, пограничное с Калужской губернией, в Болховском уезде соседней Орловской губернии.

От Калуги это сто двадцать с небольшим верст по дорогам местного значения, то есть во многих местах по грунтовке. Весной и летом часто это непролазная грязь, а зимой — снежные заносы. Но сейчас грязи нет и снежных заносов тоже, и по такой дороге ехать одно удовольствие; единственная проблема — наличие ухабов.

Ехать надо напрямую через Лихвин, Белев, и там, не доезжая немного до Болхова, рядом с дорогой — наша цель.

Через час мы выехали: сербы все верхом, я с Еленой и Милицей в своей коляске. С нами десяток сменных лошадей. Они будут сменять уставших, чтобы как можно меньше останавливаться и, самое главное, ехать быстрее.

Милица едет с нами с одной единственной целью: мало ли какие проблемы или неувязки могут возникнуть, а она все-таки невестка хозяев имения, приютивших сербов.

Женщины едут укутанные в тулупы. Я периодически еду верхом; мне довольно-таки трудновато это делать, зимнего опыта верховой езды у меня еще нет.

А сербы, хоть и южные люди, молодцы. Андрею с Никанором ни в чем не уступают.

Ночь не холодная, небольшой минус, мне даже показалось, что теплее, чем днем. Ветра нет, и самое главное — светит луна и ярко блестят звезды.

Поэтому решаем рискнуть и продолжать свой путь и ночью. Никанор, оказывается, отлично знает эту дорогу, и мы уверенно скачем вперед.

Елена с внучкой всю дорогу о чем-то разговаривают; у меня такое впечатление, что еще мгновение, и Милица запоет. Она просто светится от радости.

— Чуть ли не по пятнадцать верст в час даем. Если лошадушки не подведут, то утром будем на месте, — довольно говорит Никанор, подъехав ко мне перед Белевом.

В самом Белеве мы делаем остановку: надо немного согреться самим, попить чаю, дать отдохнуть лошадям, напоить их, естественно, и дать овса и сена.

Испуганный станционный смотритель, увидев такое количество верховых, даже с спросонья затрясся от страха, но двести рублей тут же успокоили его, и все необходимое нам было получено очень быстро.

На восходе солнца мы были на месте.

Сербы уже полностью готовы к отъезду, но обстановка близка к взрыву. Соседи, понятное дело, были против; они призвали станового пристава, и родители отца Павла метались между всеми сторонами, похоже, не совсем понимая, что происходит, а самое главное — не знаю, что делать.

То, что Милица поехала с нами, было очень мудро. Увидев невестку, матушка отца Павла зарыдала в голос:

— Милица, голубушка, как хорошо, что ты приехала, тут...

Дальше уже старая женщина говорить не могла.

Я спешился и подошел к становому приставу. В знаках отличия и прочих полицейских тонкостях я уже отлично разбирался и поэтому уверенно потребовал:

— Господин унтер, будьте любезны, объясните, что здесь происходит?

Унтер пошел, наверное, всеми цветами радуги, и, похоже, у него начались проблемы с речью. Он рот-то открыл, да только ничего не сказал.

— Я полагаю, что кто-то здесь собирается воспрепятствовать отъезду этих людей? — продолжил я. — И мне непонятно, на каком основании. У них есть паспорта и разрешения на свободное перемещение по империи до нынешнего Рождества, которое еще не наступило. Мало того, эти люди поступили ко мне на службу.

Я повернулся в сторону маячивших невдалеке подлых соседей родителей отца Павла.

— Извините, забыл представиться: Александр Георгиевич Нестеров, калужский дворянин. Мне некогда задерживаться. Я забираю своих людей, и мы немедленно уезжаем.

Инцидент был исчерпан окончательно, когда я, сказав это, дружески похлопал унтера по плечу и при этом проверил содержимое его пустого кармана.

Унтер сразу же правильно оценил результат визита моей руки в его карман; у него тут же восстановилась речь, и он бодро ответил:

— Что вы, господин Нестеров! Разве можно задерживать тех, у кого все бумаги исправны и подписаны господином губернатором. А я здесь для порядка, мало ли что... — унтер многозначительно и очень убедительно развел руками.

Уехать сразу же не получилось. Надо было дать отдохнуть своим лошадям, банально самим положить в рот хотя бы по куску хлеба и согреться в крайнем случае чаем. А Милице с Еленой — успокоить стариков.

Милица подошла ко мне и, смущаясь, спросила:

— Александр Георгиевич, у вас не найдется некоторой суммы в долг? Я торопилась и совершенно не подумала взять деньги.

Я достал свое портмоне и спросил:

— Пятьсот рублей будет достаточно?

Милица вся вспыхнула; она, видимо, не рассчитывала на такую сумму.

— Более чем. Я, когда мы вернемся...

Я перебил её.

— Пустое, госпожа Милица. Мы, полагаю, сочтемся.

Обратно мы ехали сутки. Несмотря на то что хотелось поскорее оказаться дома, мало ли что, быстро ехать не получилось.

У сербов были маленькие дети, а самое главное — пятеро беременных, две из которых были молодые первородящие в очень больших сроках.

Но когда мы оказались в Калужской губернии, я немного успокоился. Все-таки я местный дворянин и уже достаточно известный; Анна — далеко не последний человек в губернии, и если что, можно смело качать права.

Но никаких инцидентов по дороге не произошло, и к полудню следующего дня мы были в Сосновке.

Анна, конечно, не сидела на месте, и в бараках появилось несколько кроватей, взятых напрокат из тороповского дома. Мужики сколотили некоторое количество топчанов, столов и табуретов. Анна велела взять из господских домов десяток ширм, которые в таком количестве совершенно не нужны.

Естественно, в бараках поддерживалось тепло, и была готова каша двух видов — перловая и гречневая, хлеб, чай с сахаром и, конечно, нарезанный бекон.

На повороте был выставлен дозор, который известил Анну о нашем приближении, и нагрянуть как снег на голову не получилось.

Я хотел разместить беременных в тороповском доме, чтобы они там отдохнули, но они отказались, заявив, что чувствуют себя хорошо и не желают разлучаться со своими.

Оставив сербов обустраиваться, мы с Анной вернулись в наш дом.

День пролетел незаметно, уже вечерело, и я, довольный собой, велел подавать ужин.

Говорить о чем-либо не хотелось; Анне я успел днем всё рассказать в подробностях, и мечталось только об одном: оказаться с ней скорее в постели, пропасть в её объятьях и потонуть в ласках любимой женщины.

Но ретироваться из столовой быстро не получилось. Пелагея была такой испуганной, что я был вынужден спросить:

— Пелагея, что случилось? У меня такое впечатление, что ты чем-то напугана.

— Да как же тут не испугаться, Александр Георгиевич. Больше трехсот ртов. Их же кормить надо.

— Успокойся, их же не ты кормить будешь, у них свои бабы есть, которые готовить будут. Ты, самое большое, с кормежкой беременных, может, поможешь на первых порах, да когда родят, и всё.

— Да как же всё, — неожиданно сварливо проговорила Пелагея, — а где на такую прорву они продукты брать будут? Вы же прикажите им всё давать, а это мне в одни руки. Хлеба одного испечь дополнительно сколько надо!

— Не переживай, завтра Сидора озадачу. Пусть деревенских подключает. Хлеб пекут не только для себя, но и на долю сербов. Я его буду у них покупать, как и другие продукты. А если чего-то не будет хватать, так заранее купить надо будет в Калуге.

Но Пелагея, конечно, права на все сто. Но завтра же Сидор посовещается с Еленой, и все решится.

А мне теперь поневоле придется вплотную заняться тороповскими делами, хватит откладывать. Придется крутиться как белка в колесе.

Я совершенно не знаю, как в Торопово закончили прошлый год, какой задел на будущий. Что за душой у мужиков, как там народ будет зимовать, вдруг голодуха будет.

Что собрано с господского поля, а самое главное — надо посмотреть на каждую корову. Стадо, конечно, большое, но есть ли от него прок.

И, конечно, надо заняться уже и свиноводством, а не покупать же постоянно сырьё для производства бекона в мясных рядах.

Ну и на народ посмотреть тоже не мешает. Так что тут работы не на один день.

Но планы пришлось радикально изменить. Мы уже собирались идти в спальню, когда приехал посланец от Вильяма.

Господин отставной горный инженер готов начать работу и спрашивает, не изменились ли у меня планы.

Поэтому завтра утром я заскакиваю к сербам, узнаю, как они обустраиваются, нужна ли им моя срочная помощь, и если нет, то мы мчим в Калугу.

Анна уже забрасывала удочки хозяевам Куровской, и там все зависит от полноты налитого стакана. Деревенька маленькая, да собственно, её покупать и не обязательно. Нужен только кусок леса и пустошь.

Но даже если покупать всю деревню, пятьдесят тысяч ассигнациями — красная цена. Так что договориться о покупке удастся, я уверен, за один день.

Итак расклад такой. Завтра к полудню мы в Калуге. Хозяева, вернее хозяйка, Куровской всегда в своем доме. Она сдает внаем его половину и на это живет.

От Куровской она имеет реально копейки и продаст её или часть с радостью. При удачном раскладе мы завтра всё и оформляем.

Вечером — контрольная беседа с Константином Владимировичем, и послезавтра уже составление конкретной диспозиции на месте. И вперед, начинаем работать.

После этого — инспекция калужских дел и возвращение в Сосновку. Ну, при необходимости, конечно, что-то надо будет и в имении Анны подшаманить.

Вообще, а нужно ли оно нам?

Дворня там в основном из родового имения Анны. Сама деревня маленькая, мужиков всего два десятка. Имение Анна покупала, и оно ей, судя по всему, совсем недорого.

Она просто привыкла так жить, и после смерти мужа, когда все решать стала сама, продала городской дом и купила себе эту деревеньку.

Это вопрос не горит, надо просто будет иметь в виду.

А вот легализация сербов — это горит. Непонятно, почему за такое продолжительное время они не смогли решить вопрос о своем статусе.

Скорее всего, они обращались к местным властям, и там хотели с них получить денежку, да еще и соседушка вынашивал планы их закрепощения.

Мне, я думаю, этот вопрос в Калуге удастся решить быстрее и проще.

Ключевой вопрос — претендуют ли они на получение земли? Ответ — нет. Они желают получить российское подданство и будут служить у конкретного помещика, а при необходимости землю будут арендовать. И власть все вопросы будет решать не с ними, а со мною.

А у меня есть каналы для решения, ну или для получения четкой информации — кому, сколько и когда занести.