Помещик 2
Глава 1
Мне надо ехать в Петербург!
«Предчувствия меня не обманули» — я держу в руках письмо господина Иванова в последних строках которого он пишет об этом.
И сегодня сработала не только моя «чуйка», но и многолетняя рабочая привычка читать корреспонденцию с конца. Получил «телегу» из органов или послание начальства, прочитал резюме или вынесенное решение, порадовался или сотворил в кабинете в ярости какое-нибудь «непотребство».
Затем успокоился, осмотрелся вокруг, оценил причиненный ущерб и потом в «спокойной» обстановке читаешь за что, а чаще всего за кого, с тобой так нехорошо поступили.
А если концовка полученной бумаги тебе приятна, то полученный позитив можно и очень cильно растянуть, когда медленно и смакуя, читаешь какой же ты молодец и умница.
Под воздействием паров алкоголя я решил сделать маленький перекур и отложил письмо.
В тот же момент «чуйка» активизировалась и сообщила: облома нет, только небольшие проблемы.
У меня к господину Иванову два интереса: аренда дома и протекция нужного человека. Есть еще его личная арендная плата за квартиру снимаемую у меня, но не думаю, что это повод рекомендовать мне ехать в Петербург.
Я начал медленно и вдумчиво читать письмо с первого листа и его содержание меня не разочаровало.
Читать поперек страницы, как в первой жизни, здесь я еще не научился. Иногда с трудом чуть ли не по словам разбираю написанное и потом долго думаю, а что сие значит. особенно когда читаю что-то из допушкинской эпохи. А 18 век вообще полный алес капут.
Так что пока приходится читать медленно и сразу же вникать в каждое слово.
Во-первых, господин Иванов теперь коллежский асессор. Это следующий классный чин, его он получил за неведомые мне заслуги досрочно и теперь заступил на должность какого-то секретаря в губернской канцелярии.
Мне это не совсем понятно, также как и его разъяснение, что он приравнен, например, к уездному судье. Но судя по всему это значительное повышение.
Я откровенно порадовался служебным успехам моего квартиранта. Ему хорошо и мне от этого тоже будет какой-то профит.
Во-вторых, губернского регистратора Волкова он ждет в любое время. Его «трудоустройство» в губернскую канцелярию будет стоить сто рублей ассигнациями, но это гарантировано. Обязательные смотрины и собеседование будут простой формальностью, если конечно он не выкинет там какое-нибудь не нужное коленце.
Если господин Волков окажется еще и толковым хорошим работником, то с учетом образования, если оно конечно будет подтверждено документом, возможно и быстрое продвижение с 14 класса в 12.
Это замечательно. Я на такое продвижение своего человека в губернскую власть ста рублей не пожалею. Конечно есть один нюанс.
Человек может оказаться гнидой и быстро забудет сделанное ему добро. Но я предварительно еще раз с ним встречусь и побеседую.
Надеюсь мой прорабский опыт 21 века меня не подведет. С оценками людей я пролетал когда только начинал работать, а вот когда стал «дедушкой» на стройке, видел всех насквозь, особенно определенный контингент, начальников и тех, кто собирается на стройке делать карьеру.
А губернского регистратора Волкова я отнес как раз к категории желающих сделать карьеру и имеющих привычки кусать кормящую его руку. Так что, надеюсь, здесь все будет в наших руках.
Но основным содержанием письма было в-третьих.
Кузен господина, теперь уже коллежского асессора, Иванова успел не только получить его письмо, но и ответить. Он был в Москве по дороге в Питер и все удачно сложилось.
Ему желательно бы взглянуть лично на помещика Нестерова. Условия его конечно устраивают, как я буду этот дом использовать этому господину глубоко все равно, но человек должен быть приятный.
Я от такого поворота сначала даже опешил и чуть не подавился лимоном, который в этот момент дожевывал. Мой первый комментарий на телевидении покинутого 21 века выглядел бы сплошными точками в бегущей строке или звучал «пиканиями».
Но тут мне почему-то вспомнились мои мысли о возможной конкуренции в производстве бекона и способах избежать этого.
Я еще раз прочитал письмо, достал свою записную книжку и внимательно прочитал записанное со слов Ивана Прокофьевича о патентном праве нынешней России.
Дело это в России еще в стадии становления. У нас это называют привилегией и получить её можно только в Петербурге. Она выдается самое большое на десять лет и стоит это полторы тысячи рублей, причем серебром. Дело это очень муторное и хлопотное.
Да, тут есть над чем подумать прежде чем ввязываться в это дело. А вдруг бекон не пойдет? А деньги придется уплатить не малые.
Но мне все равно надо ехать в Калугу, а там возможно и сразу же в Петербург. Так что можно будет и попробовать с этой самой привилегией. А заодно кстати попутно в Москве поискать следы этого самого генерала Муравьева, про которого рассказывала Степанида. И если повезет, то купить там продуктивных животных.
При возможности разузнать какие сельскохозяйственные машины производится в России и где. Но это скорее всего надо узнавать в столице нашей Родины городе Санкт-Петербурге и Первопрестольной.
Краем уха я слышал как полковник Чернов и князь Гагарин говорили о каком-то Вольном экономическом обществе и Московском обществе сельского хозяйства. Вольное как я понял расположено в Питере.
Идиота, который окончил Московский университет и не знает таких вещей, я изображать не стал, решив, что когда окажусь в столицах, тогда и буду искать.
Прочитав еще раз письмо господина Иванова, я почти принял окончательное решение ехать в Петербург.
— Андрей, — Степан где-то занят, а ехать по-любому надо с ним, — где Степан?
— Матушка его на попросила на винокурню сходить, хлебного вина принести.
К тому что водку сейчас еще зовут и хлебным вином, я почти привык и слух это уже не режет.
— Как придет, сразу же ко мне.
Короткого разговора с Андреем оказалось достаточно, чтобы принять самое окончательное решение.
Я прошел на кухню, где Пелагея что-то стряпала на вечер.
— Пелагея, отвлекись.
Пелагея с каким-то испугом посмотрела на меня. Похоже вид у меня через чур решительный.
— Слушаю, барин, — я невольно улыбнулся.
Надо же так человека напугать, даже голос задрожал.
— Скажи мне, голубушка, такую тайну страшную. Без меня справишься с копчением бекона?
— Справлюсь, барин. Я же видела как вы все делали. Да и хорошо помню, как ваш батюшка коптил рыбу. Он был большой любитель копченого сома.
На заброшенную коптильню я наткнулся в один из первых дней после своего возвращения в «родные пенаты», но как-то не обратил на неё внимание. И только когда меня осенила идея делать бекон, решил попробовать её использовать.
На удивление это оказалось то, что надо. Когда я её почистил и «протопил», то агрегат оказался вполне рабочим.
— И когда же это было? Я что-то не помню, — никаких воспоминаний Сашеньки на эту тему в памяти не всплыло и я смело спросил об этом.
— Да где же вам помнить, барин, вам было тогда годика три, от силы четыре, — улыбнулась Пелагея. — Из-за вас Георгий Петрович и велели её выбросить. Я удивилась когда вы её нашли, я то думала что её нет.
— А что же я натворил такого? — ответ я уже примерно знал.
У меня был след старого ожога на левом плече и я невольно тряхнул левой рукой при словах Пелагеи.
— Вы убежали от вашей матушки и полезли к коптильне. Ну и обожглись. Мария Васильевна тут же распорядилась коптильню выкинуть. В таком гневе я её больше никогда не видела.
— Понятно, — старый ожог почему-то сильно загорелся огнем и я потер через одежду это место.
Степан с Андреем вернулись очень быстро, но мне хватило этих минут ожидания чтобы обдумать детали предстоящей поездки, а самое главное изменить первоначальное решение.
Едут оба молодца: и старый и малый. Степана бы конечно лучше оставить в имении, но …
Андрей мне нравится, очень старательный, скромный, расторопный и умный. Но он пока еще в Калуге иногда робеет. А тут Москва и Питер, которые его барину реально почти незнакомы.
Я абсолютно уверен, что это не то, что хорошо знаю по 21 веку. И будет комедия: две деревни, барин со своим лакеем, приехали первый раз в столицу.
Ехать с одним Степаном то же не вариант, Андрей так и останется деревней. Да и вопрос, а как и на чем ехать?
По опыту возвращения в Россию до Москвы надо закладывать двое суток. Это наверное с большим запасом.
Лошадей управляющего, доставшихся мне в качестве приза, Тихон холит и лелеет, целыми днями в конюшне и каретном сарае что-то скребет и поправляет.
Откуда-то Тихон привез отличного, на мой взгляд, сена и овса. Даже наши доходяги, на которых мы совершили марш-бросок из Парижа, посвежели и набрались сил. Так что лошади есть.
У кареты вторая молодость. Её Тихон отремонтировал, покрасил, этот момент как-то совершенно прошел мимо меня, и теперь совершенно не стыдно на ней выехать в приличное общество.
Итак, два дня до Москвы; если мне не изменяет память, Пушкин ехал из Петербурга в Москву неделю. Итого три недели на дорогу может получится легко. Это при том, что я отбрасываю идею получения привилегии. Полторы тысячи серебром, это для меня сейчас перебор.
Меня возможно не будет три недели, а то и больше. Поэтому надо составить инструкцию Пелагеи что и как тут без меня делать. Написать письмо, а лучше сейчас же съездить к отцу Петру. Пусть он без меня Вильяма крестит и венчает.
— Барин, — вид у Степана был испуганный, — Андрей …
Слушать Степана что там Андрей у меня желания не было, да и некогда.
— Мне надо срочно, — я специально выделил голосом и жестом слово «срочно». — подчеркиваю срочно, съездить в Санкт-Петербург.
— Барин, — выдохнул Степан, — кто едет и надолго ли?
— Андрей, ты и естественно я. На три недели самое малое.
— А когда выезд? — на этот вопрос я ответа точно не знаю.
Но говорить надо завтра утром. Степан слуга хороший, но вернувшись домой, он расслабился и стремится больше выполнять мои поручения в деревне, максимально перекладывая все на Андрея. Правда надо отдать ему должное, ежедневно он что-то объясняет и показывает Андрею.
— Андрей, ступай. Позови Пелагею.
Степану скажу завтра, скорее всего завтра. Нечего расслабляться.
Когда за Андреем закрылась дверь, я тихо, но максимально проникновенно, сказал:
— Скорее всего завтра. И едем в столицу, так что, внешний вид. Это не из Парижа … — на языке так и вертелось «соленое и духоподъемное».
Но я не прораб на стройке, а русский дворянин первой половины 19 века, поэтому надо выражаться изящно.
— Это мы с тобой, Степан, из Парижа бежали теряя тапки. А здесь надо ехать чинно и важно. Но готовность завтра утром.
Степана я явно очередной раз озадачил. Видок у него был соответствующий, но главное быстрее заработали ноги.
Пелагея пришла, вернее тоже прибежала, с очень озабоченным видом и вся в муке.
— Андрей, что же ты творишь? — у меня прямо появился какой-то спортивный азарт всех озадачивать и ошарашивать.
Андрей от моего вопроса удивленно и с испугом распахнул глаза, меня таким он видел первый раз и явно растерялся.
— Барин, я …
Что он хотел сказать я не узнал. Пелагея меня раскусила и с укоризной сказала:
— Барин, что же вы сыночка моего так пугаете?
— Ладно, подурачились и хватит. Пелагея, Андрей сообщил тебе, что мне надо срочно ехать в Петербург?
— Сообщил, барин.
— Андрей и Степан едут со мной. Если я тебя оставлю на имении справишься? — не знаю правильно ли на хозяйстве оставлять Пелагею, пусть и по факту сейчас она одна из самых доверенных людей молодого барина, но она крепостная баба. А на дворе между прочим 19 век и женщина здесь очень часто еще не человек.
— Справлюсь, барин, не сомневайтесь. На усадьбе Федор с Тихоном помогут. В деревне Сидор уже все считай в своем кулаке держит. Только у меня просьба, попросите отца Петра, вдруг господа какие наскочат. А он сам из благородных.
— Хорошо, Андрей иди помогай Степану. А ты, Пелагея, вели Тихону заложить коляску. Едем в Торопово.
Но поездку в Торопово пришлось отложить, а все свои планы резко поменять.
Я не успел даже сесть за стул, чтобы на всякий случай написать письмо отцу Петру, как во дворе раздался какой-то шум, потом донеслось конское ржание и загрохотал какой-то знакомый голос:
— Пелагея, голубушка, где твой барин? Говори быстро.
Сначала я подумал, что это дядя, но тут же оставил эту мысль, поспешил выйти из кабинета и быстрыми шагами направился в гостиную, где грохотал голос.
В гостиной стоял незнакомый мне офицер весь в пыли, его сапоги мне даже показались белыми. Услышав мои шаги, он повернулся ко мне.
— Александр Георгиевич, честь имею, поручик лейб-гвардии Преображенского полка Светлов с поручением от Софьи Павловны и их превосходительства генерала-майора Чернова.
В этот момент я узнал этого офицера. Но прошлый раз от был подпоручиком и как не крути полицейским, а тут вдруг поручик лейб-гвардии.
В чем между ними разница я уже знал. Времени от границы до Сосновки было достаточно чтобы разобраться в этом вопросе и теоретически и практически.
Полковник Чернов всего несколько дней как убыл с Петербург, а тут передо мной стоит его офицер произведенный в из армейских подпоручиков, а это всего лишь XIII классный чин, сразу же в поручика лейб-гвардии Преображенского полка, который тоже благородие, но чин уже IX класса. И поручение у него не от полковника, а от генерала Чернова.
Вид у меня наверное был совершенно идиотский. Я закладываю на путешествие в Питер больше недели, а тут туда и обратно .... Попытка посчитать дни, потраченные поручиком на дорогу, оказалась неудачной.
Да еще и вон какие производства люди успевают получать. Поневоле поверишь в какой-нибудь ковер-самолет.
Поручик добродушно усмехнулся. Вероятно мои мысли были написаны у меня на лице.
— Полковника Чернова генеральский мундир в Москве ждал, — поручик показал на себя. — И меня тоже. А к вам я из Твери еду.
Поручик достал конверт, который за версту можно назвать только дамским. Мне даже показалось, что я почувствовал знакомый аромат духов.
— Софья Павловна собственноручно вам написала.
Имя и отчество новой дамы сердца новоиспеченнного генерала было произнесено с такой интонацией, что я с невольным злорадством подумал:
«А ты, дружок, похоже еще круче меня попал. Каждый день будешь её лицезреть и облизываться».
Чтобы опять не выдать себя, я взял письмо и резким движением развернулся к окну.
Да, эта дама умеет покорять мужские сердца. Я сразу же бросил взгляд на подпись, хотя в этом не было никакой необходимости. Такие духи могли быть только у неё. Мое сердце неожиданно быстро и гулко забилось.
Первый раз в жизни я не взбесился от обращения ко мне Сашенька. Правда первым было слово «милый».
Софья Павловна любезно извещала, что она с Сергеем Андреевичем уезжает в Европу. Мой шашлык новоиспеченному генералу очень понравился и он хочет удивить своих боевых товарищей, которые соберутся его провожать, таким совершенно необычным вкусом знакомого блюда. Мой маленький «секрет» с поваром она разгадала, и они вдвоем любезно просят меня приехать чтобы помочь его превосходительству удивить собирающихся офицеров.
—И когда ожидается сие событие? — чисто машинально спросил я.
— Через пять дней.
— Господин поручик, а как можно успеть? — я растерянно развел руками. — Мне обязательно надо заехать в Калугу к коллежскому асессору Иванову, забрать письмо к его кузену и хотя бы написать письмо отцу Петру.
— Я знаю кто это такие и где их искать. Сколько вам надо времени на сборы и написание писем?
— Хотя бы часа два-три.
— Пишите, завтра утром я вас буду ждать в восемь утра в Малоярославце у князя Гагарина. Сколько человек будет с вами.
— Еще двое. И вы, поручик, уверены, что мы успеем?
— Абсолютно, нам еще надо будет почистить перышки, а вам приготовить угощение.
Написание писем заняло у меня полчаса. Заморачиваться карьерой заштатного малоярославского чиновника мне сейчас некогда. Поэтому это дело подождет моего возвращения.
Выходя из кабинета я неожиданно подумал:
«Похоже это был не медведь, а жар-птица, которую я покорил своим выстрелом. Или Соня — золотая рыбка. А вас, батенька, она зацепила. Соня видите ли».
Поручик был не один, с ним был молодой городовой, который вместе с прибежавшим Тихоном бегал вокруг лошадей. Лошадей было три, две из них явно были гвардейского поручика.
Лицо городового мне показалось знакомым, но вспомнить где я его видел, у меня не получилось.
Поручик прочитал надписи на конвертах и еще раз сказал мне:
— Александр Георгиевич, утром в восемь часов в Малоярославце.
Глава 2
Утром мы были в Малоярославце. Все в итоге было сделано на мой взгляд как положено и я ехал с чистой совестью.
Отец Петр получил мое письмо и к ночи приехал в имение сам и лично заверил меня, что поможет Пелагее при необходимости.
Алексею Васильевичу я написал письмо, что обстоятельства требуют моей срочной поездки в столицу. Посвящать его в подробности я не стал, мне почему-то показалось, что самое правильное и мудрое сейчас пока быть на расстоянии со своим единственным взрослым кровным родственником.
Незнакомые мне еще малолетние племянники, сын и дочь старшего брата Петра, пока не в счет. Я написал его вдове о своем возвращении и она мне сухо ответила, приняв это к сведению.
Мы виделись всего однажды мимолетом, в Калугу я не ездил, что мне там будущему великому поету было делать, а она с маленькими детьми мотаться за десятки верст не желала.
Так что свиделись мы всего однажды, когда я уезжая во Францию по своим делам приехал в Калугу и на минутку заскочил к ней. Но запомнилась не жена брата и дико орущие дети, которым что-то там не нравилось и они на пару устроили концерт по заявкам трудящихся.
Сейчас она вроде бы уехала с детьми в Ярославль. Там живет её старший брат, он относительно удачно женился и забрал к себе уже старую мать и сестру.
Из имения мы выехали в полночь. До Малоярославца в принципе не так уж и далеко и я полагал, что вполне успеем к восьми часам. Наша усадьба в момент моего отъезда, фигурально выражаясь, стояла на ушах.
Как мы поедем дальше мне не понятно. Поручик уверенно сказал, что успеем и я всецело в этом деле положился на него.
Степан и Андрей были приодеты на европейский манер и если Степан освоился почти сразу же в новом платье, все таки месяцы проведенные в Париже не прошло даром, то Андрей явно чувствовал себя не в своей тарелке.
Все таки традиционная русская одежда достаточно удобная и свободная. В отличии от например одежды различных щеголей и щеголих которыми полны даже улицы провинциальной Калуги.
Единственное что вызывало у меня легкую досаду, так это возможное отсрочка начала введения травополья.
В этом году я по осени часть паров своей земли планировал засеять клевером. Но если вдруг в Питере придется задержаться, а такая вероятность имеется в любом случае, то этот эксперимент придется отложить до весны.
Для старосты я оставил только один наказ, который подлежал обязательному и стопроцентному выполнению. Весь навоз, до последнего фунта должен быть вывезен на поля. меня неприятно поразило, что некоторые это не делают. Это вообще-то нонсенс для русской деревни, но оказывается есть такие кадры.
Тех, у кого я на усадьбах по своему возвращению найду не убранный и не вывезенный навоз, ждет наказание.
Степан, как очень опытный путешественник, все подготовил очень быстро и еще до полуночи доложил о полной готовности.
На всякий случай Пелагеи я оставил сто рублей, а все остальные деньги забрал с собой. Естественно мы были вооружены. В имении было почти два десятка пистолетов времен войны 12 года и шесть достаточно новых английских, которые братья прислали родителя в подарок родителю года два назад.
Эти пистолеты я решил взять с собой, а также шпагу и саблю. С какой целью я это сделал мне не понятно, я реально вилами лучше умею орудовать. Но Александр Георгиевич Нестеров все-таки русский дворянин и по идеи должен еще уметь владеть холодным оружием.
Поручика Светлова пришлось даже ждать. Он приехал из Калуги около шести и я сильно засомневался, что мы с ближайшие часы куда-либо поедем.
Бравый гвардеец в буквальном смысле был ни какой. Ожидающие его унтер с четырьмя солдатами вынули поручика из седла и отнесли в заранее приготовленную постель.
Мне он успел протянуть письмо коллежского асессора своему родственнику и тут же заснул на руках у своих подчиненных.
Конверт был не заклеен и я без угрызений совести прочитал письмо. Абсолютно нейтральный текст, никаких подводных камней в нем не обнаружилось.
Времени у меня было достаточно и я попросил капитана-исправника Буркова, который то же счел своим долгом прибыть к князю Гагарину, привезти мне Ивана Прокофьевича.
Чтобы напрасно не пугать человека, с полицейским поехал Андрей. В итоге мне удалось обстоятельно побеседовать со своим протеже. Я попросил его организоваться таким образом, чтобы с любой момент поехать на смотрины в губернскую канцелярию, когда вернусь из столиц.
Ровно в половине восьмого поручик свеженький и отдохнувший вышел к накрытому завтраку.
Князь Гагарин ужом вертелся перед гвардейским поручиком. Пару раз он явно в своих заискиваниях перегибал палку.
Бравый гвардеец надо отдать ему должное ни как на это не реагировал будучи всецело погружен в свои думы. К моему удивлению он не стал утро начинать с вина и ограничился омлетом, куском черного хлеба и чашечкой кофе с молоком.
Это было так необычно, что князь с женой удивленно переглянулись.
Ровно в восемь зашел унтер:
— Ваше благородие, все готово.
Неожиданно ехали тремя каретами, каждая была запряжена четверкой лошадей. Одна была предназначена для меня и поручика, Во второй унтер, Степан с Андреем и багаж.
Что или кто был в третьей я не понял.
Четверка солдат была верхом. Они были вооружены и очень серьезны.
То, что можно по российским дорогам на лошадях передвигаться с такой скоростью для меня оказалось огромным откровением.
Не знаю, что за проездные документы были у поручика, но на почтовых станциях лошадей нам в буквальном смысле меняли бегом и кареты почти без остановок день и ночь мчались в Петербург.
Когда и как проехали Москву я даже не понял и лишь в Клину сообразил, что Первопрестольная позади. Дорога до Петербурга заняла ровно трое суток.
За всю дорогу кроме коротких остановок для смены лошадей, не было не сделано ни одной остановки.
Поручик, по прежнему погруженный в свои думы, всю дорогу молчал или просто спал.
Единственное наше общение был его короткий рассказ о купце Самохватове, который по своим купеческим делам не меньше чем на год отправился в Нижний Новгород. «Несравненная» Аглая Дмитриевна поехала вместе с ним.
Услышав эту потрясающую без всяких натяжек новость, я испытал чувство облегчения. Целый год я буду избавлен от общения с этими не самыми приятными для меня людьми!
Неожиданно дорога на меня не произвела никакого впечатления. Я вспомнил свой первый восторг от поездки на машине с большой скоростью, когда с непривычки даже трудно было следить за пролетающими за окном видами.
Примерно такое же чувство я испытал и во время этой поездки. Мне казалось, что пейзажи на окном сменяются с какой-то фантастической скоростью
И только где-то в середине пути меня осенило в чем дело. Все таки болезнь не прошла бесследно и я большую часть времени провел в полудреме или спал как поручик.
Глядя на молча скачущих рядом суровых усатых преображенцев, я не уставал поражаться из выносливости. Мне сначала показалось что они совершенно не отдыхают и только через несколько часов бешеной непрерывной скачки заметил, что они по очереди меняятся на почтовых станциях.
Утром четвертого дня кареты вкатились в широкий двор какой-то дворянской усадьбы под Питером, где должны пройти намеченные проводы генерала Чернова, отъезд которого в Европу с какой-то неизвестной мне миссией намечен на следующий день.
Несравненная без всякой натяжки Софья Павловна едет с ним на правах будущей законной супруги!
Именно эта маленькая пикантная деталь и была истинной причиной моего так хитро замаскированного вызова в Петербург. Какие-то «высокие государственные» интересы требовали как можно более срочных развода и повторного брака новоиспеченного генерала Чернова.
То, что в нынешней России официально развестись крайне трудно, я уже знал. Конечно дворянин, да еще приближенный к Государю Императору имел больше шансов получить его.
Одним из железнейших оснований для этого был доказанный факт прелюбодеяния одного из супругов, то есть супружеской измены. Это должно быть доказано и подтверждено, в частности зафиксированными признанями сторон или свидетельскими показаниями.
С этим вроде было все в порядке, любовнички жены генерала Чернова подписали признательные показания, но был маленький нюанс.
Они должны лично подтвердить свои показания перед духовной консисторией, церковным судом. Затем это решение должно быть утверждено Святейшим Правительствующим Синодом. А вот с этим была проблема. Оба господина уже отошли в мир иной.
Поэтому нужны мои показания и возможно даже Степана, несмотря даже на то, что он крепостной мужик.
Всё это мне, с совершенно очаровательнейшей улыбкой и в потрясающе вежливых тонах, изложила Софья Павловна и попросила дать эти показания.
Если я согласен, то тут же специально обученные люди допросят меня, запишут мой показания и они уедут в Петербург, а я останусь готовить шашлыки для проводов генерала.
Почти все приглашенные офицеры служили и воевали с генералом на Кавказе во время недавно прошедших и еще идущей войны. Все они уже знали и ценили это кавказское блюдо.
Мои шашлыки действительно очень понравились генералу своим каким-то необыкновенным вкусом и он хочет удивить своих товарищей.
Допрос, которому меня подвергли два следователя церковного суда оказался не очень приятной процедурой. При всем моем негативе к той истории такое копание в чужом грязном белье было мне крайне неприятно и я вздохнул с облегчения когда все было закончено и эти господа удалились.
У меня было чувство, что меня просто выпотрошили, потом потоптались на мне и выкинули. И это при том, что господина Нестерова никто и пальцем не тронул. И даже ни разу ни тыкнули, всё исключительно вежливо, не повышая голоса.
Надо полагать, что за сто лет это искусство в спецслужбах было доведено до совершенства и в совокупности с методами физического воздействия и давали результат, когда, как в известном анекдоте, даже египетская мумия давала показания.
«Наконец-то, — подумал я, — дальше будут только приятные эмоции сюрпризы».
Мне Софья Павловна открытым текстом сказала, что генерал похлопочет за меня и поможет оформить желанную привилегию.
В действительности кроме этого меня очень скоро ожидал такой сюрприз, которого я даже не мог предположить.
Шашлыки мне всегда удавались на славу. Я наверное действительно закопал в землю свой кулинарный талант, как утверждали многие мои знакомые.
Любой маринад, который я готовил для этого блюда, получался у меня всегда великолепнейшим и шашлыки заслуженно всегда были гвоздем программы и укрощением стола.
Изображать из себя гражданина, который рядом проходил мимо мангала, я здесь естественно не стал и без всяческих ужимок принялся за приготовление угощения.
Неожиданно один из уже приехавших гостей, недавно прибывший с Кавказа офицер, в чине которого я совершенно не разобрался, вызвался мне помогать.
Это было так необычно, что я даже растерялся в первую минуту. Одно дело я, официально здесь мелкопоместный калужский помещик у которого уже наверняка репутация большого чудика немного того после поездки в Париж.
Другое дело дворянин и гвардейский офицер. Пусть он и не супер-пупер аристократ, но в любом случае это почти для всех большое «фи».
Но моему помощнику похоже внешние приличия были безразличны и он с нескрываемым удовольствием начал мне помогать.
Офицер представился Михаилом, мы сразу же перешли на «ты» и быстро и дружно всё приготовили.
Когда красиво и ровно нарезанные куски великолепных баранины и свинины были уложены в керамические лотки, залиты приготовленным мною маринадом и Михаил попросил меня рассказать о себе.
До этого у нас было чисто производственное общение без каких-либо разговоров на личные темы.
Мой рассказ Михаил слушал с каким-то странным вниманием и мне показалось что несколько раз он с трудом сдержался, чтобы не перебить меня.
А когда я закончил, он огорошил меня вопросом:
— Александр, объясните, почему вы решили, что ваш брат Василий погиб на Кавказе?
В этот момент я наверное испытал те чувства, которые выпадают на долю рыбы внезапно оказавшейся на берегу.
У меня появилось чувство, что я задыхаюсь. Грудь неожиданно обожгло и сдавило тисками.
— Мои родители умерли когда из Петербурга пришли в один день известия о гибели братьев.
Михаил отрицательно покачал головой.
— Бездыханное тело вашего старшего брата Петра Георгиевича я лично лицезрел. А вот тело вашего среднего брата Василия Георгиевича никто не видел. Есть только утверждение бывших вместе с ним в поиске офицеров о его гибели в бою.
Мой собеседник раздраженно сжал кулаки и взмахнул ими.
— Эти господа почти сразу же резонно были заподозрены в трусости и лжи. И из Тифлиса в Петербург я привез донесение наших охотников, вернувшихся после рейда по горам. Несколько русских офицеров, в числе которых и ваш брат, попали в плен к горцам. Василий Георгиевич был ранен, но остался жив. Их содержат к одном из очень отдаленных высокогорных аулов. Какую судьбу им уготовили эти дикари никто не знает, но убивать в ближайшее время не будут. Лично я могу предположить что их мучители потребуют или обменять офицеров на своих пленных, или затребуют выкуп.
***
Я внезапно перестал воспринимать происходящее, а затем яркая вспышка света.
Как бы со стороны я вижу нашу двухкомнатную хрущевку, которую отец получил когда я только родился.
В большой комнате мои родители и я. Себя я не вижу, но точно там есть.
Я заканчиваю школу и через два дня первый экзамен — сочинение. Темы неизвестны, кроме одной, она будет обязательно о войне.
Её я и буду писать по-любому. Мой старший брат офицер и служит в Афганистане. Мы об этом узнали недавно, он сначала скрывал это.
И вот сейчас к нам пришли два офицера из райвоенкомата. Они принесли родителям и мне страшную весть. Мой брат пропал без вести несколько недель назад и вот теперь достоверно известно что он в плену.
Следующая вспышка. Прошло полгода. Те же офицеры принесли другое и еще более скорбное известие.
Душманы требовали выкуп за моего брата и вроде бы процесс пошел. Но затем что-то изменилось. Достоверно известно, что он пытался бежать и погиб в тех проклятых горах.
Его тело наши разведчики обнаружили и вынесли. Сомнений нет никаких, мой старший брат, офицер Советских Вооруженных Сил остался верен присяги и погиб в рукопашном бою со своими мучителями и преследователями.
Через несколько месяцев мой погибший брат спас меня от попадания в Афганистан. В последний момент меня вычеркнули из списка командированных на ту страшную войну.
Уже после армии я получил два ордена, Зведочку и Красное Знамя, которыми был награжден мой брат.
***
Третья вспышка света и я вернулся из своего неожиданного воспоминания о первой жизни.
— Михаил, а как достоверно узнать, какую сумму конкретно желают получить эти, — я запнулся не зная как назвать тех, кого в плену мой брат.
— Это очень сложно. Эмир, который удерживает в том числе и вашего брата, любит сам диктовать условия. Его почему-то называют паша. Чрезмерными инициативами с нашей стороны можно только навредить. Но однозначно скажу суммы они называют огромные. В самом лучшем случае требования выкупа будут предъявлены через год после пленения.
— Мне надо только узнать и как можно скорее какую сумму затребуют за свободу брата, — в этой жизни этот кошмар не должен повторится.
История пленения и последующей гибели брата не давала мне спокойно жить всю мою жизнь. Родители вскоре умерли почти также как и в этой, новой жизни.
А я остался жить и всегда считал, что в гибели брата есть моя персональная вина. Его должны были выкупить, но не сложилось.
Не знаю почему, но я вбил себе в голову, что я лично мог что-то сделать. Как и что я не знал. Конечно это был какой-то идиотизм, что и как простой советский еще почти мальчишка мог что-то предпринять.
Несмотря на своё возвращение из того страшного воспоминания, происходящее я воспринимал как-то фрагментарно. Напрочь исчезло боковое зрение и я только почувствовал, что кто-то подошел к нам. Михаил начал что-то рассказывать и я тут опять куда-то провалился.
А затем как по щелчку пальцев восприятие действительности восстановилось и Софья Павловна бережно взяла меня за руку.
— Александр Георгиевич, пойдемте со мной, вас зовет генерал. Он хочет с вами срочно поговорить.
Генерал Чернов ждал меня в большой и пустой гостиной дома. Он был явно взволнован и без предисловия начал говорить.
— Мне доложили, что ваш брат жив и находится в плену у горцев. Вероятнее всего в ближайшие месяцы они потребуют выкуп за него и других плененных офицеров. Но суммы именно эти люди требуют очень большие и к сожалению при неудаче очень часто казнят пленных. У вас должно быть несколько таких имений чтобы при их продаже набрать необходимые средства. Даже ваш дядя не в состоянии взять и вот так выложить такие деньги за свободу племянника. Скажите, Александр Георгиевич, каким образом вы собираетесь набрать огромные деньги?
Глава 3
Прямой вопрос генерала был сродни ведра холодной воды, которое внезапно выливают на человека для приведения его в чувства.
Итак, Александр Георгиевич, каким образом вы собираетесь быстро набрать огромные деньги?
Огромные деньги я, господин генерал, собираюсь просто заработать.
— Я открою в Калуге ресторан, который быстро начнет приносить приличный доход. Но самое главное, я хочу в своем имении наладить крупное производство английского бекона. Я уверен, что он воспользуется быстрым успехом. А для того, чтобы это дело начало приносить действительно большие деньги, мне желательно иметь привилегию на его производство.
Генерал задумчиво покачал головой.
— То, что ваш бекон воспользуется популярностью, причем очень быстро, я не сомневаюсь. Это действительно стоящее дело. Я еще у вас подумал, странно, что в России никто еще не додумался производить его. А ведь все, кто бывал в Англии знают это блюдо.
Это действительно странно. Солонина чуть ли не национальное русское блюдо. Традиции копчения в России тоже древние. Конечно свинина у нас сейчас преимущественно сальная, но не настолько же, чтобы не выбрать куски пригодные для бекона. Да и ума большого не надо, чтобы сообразить как выращивать более постную свинину, не говоря уже о первых опытах селекции в том числе и в России.
— Я человек сугубо военный. Вы, Александр Георгиевич, не поверите. но у меня даже штатского гордеропа не имеется. А то, как я полицеймейстерах оказался, так это такая глупость, что стыдно рассказывать. Одно было утешение, что временно. В привилегиях, как вы наверное догадываетесь, я не очень разбираюсь. Знаю только что это такое. Но помочь с этим делом скорее всего могу. Муж моей старшей сестры служит у графа Егора Францевича Канкрина. Я сейчас же напишу ему и завтра утром будет ответ.
Мой шашлык действительно произвел большое впечатление на гостей генерала. Но думаю дело было больше не в моих кулинарных достоинствах, а в неожиданно открывшейся истории моего брата, о которой оказались наслышаны большинство присутствующих офицеров.
Генерал действительно написал письмо своему неизвестному мне родственнику и тут же отправил его адресату с одним из офицеров, находящихся при его особе по долгу службы. С ним в качестве носильщиков отправились Андрей и Степан. Они должны отвезти сестре генерала какую-то объемную коробку.
Посланный с письмом офицер действительно к утру привез ответ. Его смысл его был в одном слове — попробую.
Вместе с ним вернулись и Андрей со Степаном, которые привезли ответную еще более объемную коробку. Вид у Степана был такой, что я сразу же понял: ему есть что рассказать своему барину.
Прощаясь со мной генерал сказал:
— Возвращайтесь, Александр Георгиевич, в своё имение. Если получение желаемой вами привилегии возможно, то вас уведомят.
Приехавший по каким-то своим делам родственник коллежского асессора Иванова остановился в Петербурге в одной из гостиниц и найти его труда не составило.
Но попасть к нему оказалось не просто.
Меня долго расспрашивала о цели визита дотошная горничная, прежде чем впустить в прихожую. Наконец появилась хозяйка — дама средних лет в домашнем платье, с явно недовольным выражением лица.
— У вас есть дело к моему мужу? — поставила она на меня удивленные глазки, как будто бы я сказал ей какую-то ерунду. — И ради чего вы приехали сюда аж из Калуги?
— Да, все верно. Кузен Евгения Петровича, господин Иванов, отправил меня сюда. Мне с ним надо обсудить деловое предложение.
— Деловое предложение? — женщина рассмеялась. — Молодой человек, вы меня разыгрываете! Ну какое деловое предложение может быть у моего Юджина из Калуги? Вы вообще были в этой Калуге? Да там две площади, три перекрестка и одна улица через которые Макарка-свинопас свиней гоняет! Ну какие дела можно делать в Калуге?
Она покачала головой с явной иронией:
— Нет, нет, молодой человек, вы меня разыгрываете. Скажите честно, вы какой-нибудь офеня или коробейник? Что у вас? Галантерея? Или, может быть, набор ножей?
«Ну надо же, — подумал я. — Не думал, что сейчас, в середине девятнадцатого века, есть аналоги этих топ-топ-менеджеров по продажам. И как же меня достала эта дамочка».
Надо было побыстрее заканчивать с ней разговор и наконец-то добиться, где этот чертов Юджин, как она выразилась.
— Мадам, — ответил я с максимально возможной учтивостью, — мне действительно нужен ваш муж и действительно по делам. И дела мои действительно связаны с Калугой.
— А, черт с вами! — махнула она рукой. — Он с утра в Михайловском артиллерийском училище хлопочет там о месте нашему Коленьке. Это наш старшенький. Коленька, ну очень увлечен геометрией с математикой. А, сами понимаете, где с такими талантами можно найти себя, если не в артиллерии? Езжайте туда и ищите его там. Мой благоверный наверняка целый день будет хлопотать насчет Коленьки.
— Благодарю вас от всего сердца, мадам, — вежливо поблагодарил я эту взбалмошную особу и отправился по указанному адресу.
Такого приема я не ожидал и был очень удивлен. Если бы не мой личный интерес, я непременно объяснил бы этой самоуверенной неприятной бабище разницу между геометрией и математикой.
Петербург середины девятнадцатого века меня удивил. По большому счету он был еще бледной копией того великолепного имперского города, в который превратится позже. Но все равно какая-то атмосфера и дух были. И чувствовалось, что именно этот город сейчас столица огромной необъятной империи.
На извозчике я долетел до артиллерийского училища достаточно быстро и удивился, насколько здесь, в этом времени, относительными были понятия о безопасности режимных объектов. В общем, обо всем том, что кажется неотъемлемой частью военных частей XXI века. Меня спокойно пропустили, само собой спросив о цели моего визита, и я прошел в приемную училища.
Там оказалось сразу несколько человек, и только один из них был похож на нужного мне господина.
— Евгений Петрович Царегородский? — поинтересовался я у сидевшего недалеко от дверей грузного господина с ранними залысинами.
— Да, это я, все верно, — ответил он, неожиданно резво вскочил со своего места и, смерив меня взглядом, затряс руку, которую я ему подал для рукопожатия.
Рядом с ним сидела женщина средних лет, которая от чего-то показалась мне смутно знакомой. Как будто я где-то ее уже видел, но где, когда, при каких обстоятельствах и в каком времени — большие-большие вопросы. Она была еще достаточно красивой, внимательно меня оглядела с головы до ног, а потом углубилась в чтение. На ее коленях лежал, как это ни странно, хотя не понятно почему странно, томик Пушкина.
— Да, все верно, это я, — продолжил Царегородский. — С кем имею честь?
— Александр Георгиевич Нестеров. Калужский дворянин. Ваш кузен, господин Иванов …
— Ах! — махнул рукой на меня Царегородский. — И по какой же надобности вы меня разыскали даже здесь, господин калужский дворянин?
«Странно, — подумал я. — Андрей Григорьевич ситуацию описывал немного иначе. А тут похоже совершенно не в курсе наших дел».
Но проситель здесь я и поэтому некоторые странности можно и пропустить.
— Ну, по самой обыкновенной — у меня к вам письмо от вашего кузена. Думаю, в нем все написано более чем подробно, и вы поймете суть моей просьбы.
— Письмо? — с какой-то странной живостью воскликнул Царегородский. — Ну так давайте его сюда! Мне так скучно здесь уже сидеть. Вы понимаете, я Коленьку устраиваю в училище. И уже целый день потратил вчера, просидев тут. Почему-то начальник училища барон Иван Федорович Розен никого не принимает. Давайте ваше письмо. Хоть что-то разнообразит мое унылое ожидание.
Он достаточно невежливо показал рукой на сидящую рядом с ним женщину, которая продолжала читать:
— Вот, посмотрите. Умные люди берут книжки в такие места. А я-то как — вот голова-то пустая, как моя женушка говорит. Хотел да забыл, вот теперь мучаюсь. Давайте письмо! — повторил он.
Я достал из внутреннего кармана сюртука письмо, и Царегородский, напялив на переносицу очки, погрузился в чтение, которое он тут же прервал через несколько минут.
— Да, да, я вспомнил. С этими хлопотами совсем ничего не помню. А вы, Александр Георгиевич, шутник? — спросил он. — Шутник, как есть. Ресторан французской кухни в Калуге! — воскликнул Царегородский.
Видимо, ему действительно было ну очень скучно и хотелось просто с кем-то поговорить.
— Господа! Представляете, в Калуге ресторан французской кухни! В Калуге! — повторил о, обращаясь в пространство.
Затем он продолжил чтение и внезапно стал серьезным. Я видел, как изменилось выражение его лица, и наверняка дело дошло до финансового вопроса.
— Так, Александр Георгиевич… — начал он.
Но в этот момент дверь приемной наконец-то отворилась.
— Господин Царегородский, прошу, вас ждут, — раздался голос офицера, который вышел из этой двери.
Царегородский тут же вскочил, поправил одежду, весь как-то подобрался и, протянув мне письмо, сказал:
— Дорогой Александр Георгиевич, а подождите меня! Мне нужно обсудить вопрос моего Коленьки. А после мы с вами поговорим обстоятельно. И вы знаете, я не вижу никаких причин вам отказывать. Я все напишу своему кузену. Никаких проблем. Вот садитесь на и ждите.
Делать нечего — пришлось принять это «щедрое» предложение. И я уселся на стул и принялся ждать.
— Александр Георгиевич, правильно? — через некоторое время обратилась ко мне дама с книгой.
— Да, все верно. А с кем имею честь, простите?
— Керн Анна Петровна, — представилась она. — Мой муж юнкер училища и я его здесь ожидаю.
И тут я понял, кто это. Это же муза Пушкина! Ну надо же, встретить женщину, которой было посвящено бессмертное «Я помню чудное мгновенье».
Только как-то странно, её муж юнкер артиллерийского училища. Это должен быть еще молодой человек. А я почему-то помнил, что Пушкин посвящал своё творение жене генерала.
— А вы действительно чудак, Александр Георгиевич. Этот господин прав, — кивнула Анна Петровна на дверь, куда зашел только что Царегородский. — Ну какой ресторан французской кухни в Калуге? Вам что, деньги девать некуда? Да и как вы себе это представляете — в нашей зачуханной провинции, а вы уж меня простите, но ваша Калуга именно такая, открывать подобное заведение? Даже не в Москве или в Петербурге, а в Калуге!
Она помолчала, а затем продолжила:
— Простите, если лезу не в свое дело, Александр Георгиевич, но у вас хотя бы повар-то есть?
— Да, конечно, Анна Петровна, как без этого? — ответил я. — Есть. Я сам прожил некоторое время в Париже и, знаете, недавно устраивал прием у себя в поместье, в том числе и для господина калужского полицмейстера генерала Чернова. Подавал французские блюда, и это было вкусно, и все хвалили. Так что повар у меня есть, и я не вижу причин, чтобы мое начинание провалилось.
— И нет, дорогой Александр Георгиевич! — покачала головой Анна Петровна. — Вы просто еще молоды и не знаете еще особенностей ведения дел в нашем богоспасаемом отечестве. И знаете, вы очень напоминаете мне моего папеньку. Он тоже носился с различными прожектами. Представляете, бульонный кубик хотел предложить нашей с вами армии! У него проектов-то было много, но вот бульонный кубик — один из …
Анна Петровна на мгновение запнулась, похоже не находя слов для характеристики прожекта своего папеньки.
— И вот ведь какая ирония, господин Нестеров! В двенадцатом году французы все эти бульонные кубики моего папеньки захватили в Москве и съели!
Немного разговорившись с Анной Петровной — вот ведь ирония, с музой Пушкина я говорю не о Пушкине, а о бульонных кубиках! — мне удалось узнать, что действительно отец Анны Петровны Керн, Петр Маркович Полторацкий, продвигал идею самых настоящих бульонных кубиков.
Петр Маркович вложил в это дело большие деньги, наладил их производство, и у него даже что-то начало получаться. Но начинанию ходу не дали, хотя вроде бы даже и был похвальный отзыв самого Государя.
А затем действительно пришла война, и это начинание заглохло окончательно. Кубики застряли в Москве и в итоге казались в руках голодных вояк Великой Армии императора наполеона, которые с голодухи все их съели.
Начинание заглохло тогда, в 1812-м. А сейчас на дворе сороковой. Еще немного поговорив с Анной Петровной, я понял, что ее отец еще жив. И он сейчас в Москве. И будет там еще почти полтора месяца, прежде чем отправиться в имение под Полтавой.
И, само собой, как говорится, все одно к одному. В голове у меня сразу же созрел план. И этот план включал в себя обязательную встречу с Петром Марковичем Полторацким, полтавским дворянином, который ждет — правда, он еще об этом не знает — меня в Москве.
Разговор с Анной Петровной как-то незаметно перешел на её личную жизнь. Я похоже понравился ей и она рассказала мне о цели своего нахождения в приемной.
Оказывается её муж, вернее не муж, а скажем так возлюбленный, Александр Марков-Виноградский действительно учится на офицерском курсе Михайловского училища. У них разница двадцать лет и уже есть совместный ребенок.
Марков-Виноградский решил уйти из училища и перейти служить в армию, чтобы быть вместе со своей возлюбленной и сыном, которые перебрались в Черниговскую губернию.
Официально Анна Петровна еще жена старого генерала Керна с которым реально давно рассталась.
Александра Сергеевича она тоже помянула и даже смахнула набежавшую слезу.
На этом мы с музой Пушкина расстались. Она любезно продиктовала свой черниговский адрес и предложила навещать её, если я окажусь в тех краях. Похоже любовь любовью, а старая закалка крутить лямуры на все стороны её вторая натура.
Евгений Петрович выскочил из начальствующего кабинета со скоростью пробки из-под шампанского, но с улыбкой до ушей.
— Давайте ваше письмо, — он чуть не порвал послание господина Иванова, которое выхватил из моих рук и тут же в приемной написал на свободном месте внизу листа, что он согласен и пусть Аndre всё оформляет.
Задерживаться более в Петербурге резонов не было. На одном из дилижансов, а они оказываются сейчас в Москву ходят регулярно, мы уехали в этот же день.
Ожидая отправления дилижанса, я выслушал рассказ Степана о том, куда занесла их судьба с генеральской посылкой. Самое главное в его рассказе было то, что за время ожидания ответа из Собственная Его Императорского Величества канцелярия прибыло два курьера к обитателям дома в приемной которого ожидая ответа сидели мои камердинеры.
Обратная дорога в Первопрестольную заняла четыре дня. Сказать что я устал, значит ничего не сказать.
Почти всю дорогу в Питер я спал, потому что еще плохо себя чувствовал после перенесенной болезни. Обратную дорогу я тоже почти всю проспал, но уже по другой причине.
Произошедшее в Петербурге было таким потрясением, что мой мозг, чтобы я повредился рассудком решил взять кратковременный отпуск в виде почти непрерывного сна.
То, что два путешествия между столицами Российской империи 1840 года фактически прошли мимо меня, нисколько не расстроило.
Ото сна я окончательно очнулся уже на подъезде к Москве и резонно рассудил, что у меня еще будет время спокойно и не торопясь, с комфортом проехать по этому маршруту и насладиться видами природы, оценит уровень гостиничного бизнеса нынешней России, присмотреться в жизни в этих местах и прочее.
Неожиданный возможный поворот в истории семьи Нестеровых вызвал у меня душевный трепет, когда я осознал до конца что здесь у меня возможно есть живая родственная душа.
Воспоминания Сашеньки о брате, которые начали всплывать в моей голове, были очень радостными и приятными.
Несмотря на разницу в возрасте, он не только любил меня, в смысле маленького Сашеньку, но и был настоящим другом. Сашенька горько плакал, когда брат уехал учиться в Петербург и бывал безумно счастлив в его короткие приезды домой.
Еще раз все уже спокойно взвесив, я решил, что надо попробовать заработать необходимую сумму. Несмотря на слова генерала Чернова я был уверен, что бандиты, захватившие брата не идиоты и не заломят совершенно не подъемный выкуп.
Конечно есть еще, на самый крайний случай, вариант с дядей. Но мне совершенно не хочется обращаться к нему. Это предпоследнее, что я сделаю.
А последнее, но я не дрогну и совершу этот шаг, отдаться Аглае Дмитриевне. Своего родного брата я твердо решил спасти даже такой ценой.
Выяснить где находится нужное мне имение отставного генерала Муравьева, труда не составило. Оказывается в Москве сейчас уже есть справочная служба, а Николай Николаевич человек достаточно известный.
Но сначала я решил нанести визит Петру Марковичу Полторацкому, отцу Анны Петровны Керн. Конечно у меня пока нет никакого плана как с ним разговаривать, но проблемы надо решать по мере поступления.
Сначала найду, разузнаю обстановку, произведу разведку и потом решу.
Глава 4
Разыскать Петра Марковича Полторацкого, отца Анны Петровны Керн оказалось совсем не сложно. Вернее не самого достойного полтавского дворянина, а гостиницу, где он остановился, приехав по каким-то своим сугубо личным делам в Москву. Кстати в приемной Михайловского училища у меня появились сомнения, что жена старого генерала была музой Пушкина. Некоторые её выражения меня откровенно покоробили.
Гостиничный бизнес в России сейчас процветает и довольно большая прослойка русских дворян, например, все время службы в столицах, квотируется в них годами, практически все время службы. Многие известные личности, в том числе, если мне память не изменяет, какой-то знаменитый русский мореплаватель, чуть ли не всю жизнь проживали в гостиницах.
Хорошая гостиница это сейчас настоящий дворянский дом. Тут есть все, что дворянской душе угодно: просторные шикарные номера, обставленные дорогой красивой мебелью, такие что у некоторых усадьбы хуже, рестораны, развлечения прямо тут на месте, даже балы проводятся и всякие приемы.
Лакеи и прочая всякая прислуга в гостиницах такая, что комар носа не подточит. Большинству русских дворян такое просто не по карману. Горничные все как на подбор, конфетки. Мужчины лакеи такие видные и важные, что даже не понимаешь где их набрали.
Во многих гостиницах уже не свечное освещение, а передовое — масляные лампы. Есть очень даже неплохие библиотеки и там можно было встретить еще не давно того же Александра Сергеевича, а сейчас Николая Васильевича и прочих гениев и не очень русской литературы. А также художников и прочих деятелей культуры. Естественно проводятся литературные вечера.
И такие гостиницы есть уже не только в Петербурге и Москве, но в том же Нижнем и Одессе. Это сейчас бурно и стремительно развивающееся дело в России и моя идея с рестораном вполне в струю. И если дело пойдет, то можно вполне и гостиницу в Калуге забабахать.
Если быть первым, то железно пойдет, все таки Калуга это губернский город с населением под сорок тысяч. А ведь еще есть и окрестности. Да и стоит она как говорится на большаке, ведущем не в какую-то российскую глушь, а в богатые и сытые МАлороссию и самое главное НОвороссию.
Господина Полторацкого в гостинице не оказалось, и когда я наводил справки о нем, то моей персоной неожиданно заинтересовался сухенький, седой как лунь, старичок.
Он тоже проживал в этой гостинице и вежливо спросил у меня с какой целью я разыскиваю Петра Марковича.
Старичок был совершенно неопределенного возраста и на нем был достаточно потрепанный какого-то старого образца военный мундир. В нынешней военной форме я естественно не разбираюсь, но такую видел впервые.
Естественно в знаках различия в не разбирался, но резонно предположил, что старичок отставной офицер.
«Вероятно дедушка носит этот мундир со времен Очакова и покорения Крыма».
Старичок, судя по всему, как раз и относился к тем дворянам, которые фактически постоянно живут в гостиницах. В его поведении и отношении к нему персонала гостиницы, было что-то такое неуловимое, что наводило именно на такие мысли.
Старый вояка внушил мне доверия и я представился.
— Александр Георгиевич, Нестеров, калужский помещик.
— Василий Николаевич Судаков, отставной подполковник свиты генерала князя Петра Ивановича Багратиона, — тут же ответил мне с большим достоинством старичок.
«Оказывается он лет на двадцать, а то и все тридцать посвежее», — пронеслось в моей голове.
Смутившись от своих мыслей, я решил объяснить с какой целью разыскиваю Петра Марковича.
— Я хотел бы навести у него справки по поводу одного давнего дела.
Старичок заливисто как ребенок засмеялся, чем даже немного испугал меня.
— Бьюсь, сударь, об заклад, что вы желаете узнать у него, как он делал бульонные кубики, которые якобы с голодухи съели французы в восемьсот двенадцатом году?
Ответ наверное не требовался так как старичок продолжил.
— Вы, сударь, впечатление производите здравомыслящего человека, поэтому я вам расскажу историю этой глупости. Да, да, вы не ослышались именно глупости. Неужели вы думаете, что такая здравая идея, воплощение которой может озолотить любого, не была бы воплощена в жизнь?
Вопрос конечно достаточно резонный, но сколько здравых идей различные власти в России, да и не только в нашем Отечестве, отвергали с порога.
— Предложение Петра Марковича Полторацкого сначало получило чуть ли не Высочайшее одобрения, как он по крайней мере утверждает, но потом положили под сукно. Но всё дело, сударь, в том, что на самом деле просто разобрались и решили, причем скажу я вам абсолютно правильно решили, что это по меньшей мере глупость. Причем в лучшем случае, а не что-нибудь другое.
«Так, старичок сейчас разоблачит и покажет мне на пальцах в чем конкретно эта глупость», — подумал я и не ошибся.
— Ведь что предлагалось? — ответа я конечно не знал и поэтому решил промолчать.
Но его и не требовалось и отставной подполковник продолжил мое просвещение.
— А предлагалось господином Полторацким выпаривать остаток остающийся на салотопенных заводах, который не то, что не съедобный, а есть самый настоящий яд!
Словом «яд» старичок поставил жирную точку с восклицательным знаком в своем повествовании. Ну, по крайней мере так мне показалось в первое мгновение.
Но старый вояка на этом не остановился и вынес вообще сногсшибательный вердикт.
— Я, сударь, даже полагаю, что кубики Петра Марковича, захваченные голодными французами в Москве, поспособствовали нашей победе. Уверен, что они не одну сотню сотню французов отправили на тот свет.
И я поверил отставному подполковнику, развернулся и уже собрался уходить, как он остановил меня своим очередным вопросом.
— А с какой целью вы, сударь, интересуетесь этой идеей? Что-то мне подсказывает, это не чувство возможной наживы.
Почему я решил рассказать незнакомому человеку о своей проблеме, объяснения у меня не было, хотя потом до самой Москвы пытался дать себе ответ на этот очень интересный вопрос.
Отставной подполковник внимательно выслушал меня, а потом рубанул правду матку.
— Я вам, Александр Георгиевич, скажу всё как есть и будет лучше, если вы поверите мне. Сказать, что вашему брату не повезло, значит ничего не сказать. Кавказская война длится уже больше двадцати лет и, например, для меня не секрет всё, что там происходит.
Слушая Василия Николаевича, я проклинал себя на чем свет стоит.
В строительном деле я конечно был без ложной скромности очень большой специалист. Но учить ту же историю всегда считал ниже своего достоинства. Какой прок от этих знаний? И вот теперь мне это возможно выйдет боком.
Отставной подполковник тем временем продолжал.
— Русские офицеры это лакомый кусок для горцев. Почти всегда они сразу же начинают требовать выкуп и я не слышал, чтобы когда–нибудь его сумма была выше десяти тысяч серебром. А в вашем случае речь видимо идет о сотнях тысяч. Что очень и очень странно.
Я почувствовал, что опять куда-то проваливаюсь и только усилием воли мне удалось вернуть себя из этого состояния.
Василий Николаевич сделал паузу и увидев, что я опять его слушаю, продолжил.
— Но ларчик, сударь, думаю просто открывается. В горах есть большие районы, где фактически нет никакой власти. Здесь, в России, почему-то считают, что имаму Шамилю принадлежит чуть ли не полнейшая власть на Кавказе. Но это далеко не так и полнейшая глупость. Как раз во многих отдаленных высокогорных местах заправляют непонятные банды. Во главе одной из них как раз стоит турок. Никто не знает кто он. Его сообщники обращаются к нему паша.
Я сразу же вспомнил, как Михаил сказал, что эмира, захватившего брат, именно так и называют.
— Он появляется из ни откуда на какое-то время, а затем исчезает. У него русские пленные исключительно офицеры. Требование выкупа он предъявлял только однажды.
— А как же все остальные разы? — спросил я, пытаясь хоть немного въехать в ситуацию.
— Он исчезал, и пленные то же.
Я начинал понимать к чему клонит отставной подполковник.
— В тот единственный раз, он заломил неимоверную сумму выкупа. И его, — я горько усмехнулся, — командировки на Кавказ длятся по году или около того.
— Да, Александр Георгиевич, вы все очень точно описали. Я могу только предположить, что ему заказывают захват каких-то определенных русских офицеров и за это платят огромнейшие деньги. И я уверен, что это делают наши заклятые друзья англичане. Но кто слушает старого дурака, — с горечью закончил Василий Николаевич.
— Я, я вас слушаю Василий Николаевич. А какую сумму требовал этот паша?
— Двести тысяч серебром за десять или одиннадцать офицеров. Точно не знаю.
— А сколько таких набегов он совершил, когда был первый и сколько офицеров каждый раз оказывалось у него в плену? — задал я сразу же несколько вопросов.
— Сколько набегов совершил паша, я не знаю. Первый раз по моим сведениям это было лет восемь назад. И всего через его руки прошло около сорока русских офицеров.
— Неужели на Кавказе сколько пленных с нашей стороны? — поразился я.
— Я думаю в его руки попадают не только офицеры, но однозначно все они дворяне.
— У вас, Василий Николаевич, полагаю, какой-то личный интерес к этой истории?
— Я старый одинокий человек, сударь. Пока я живу на этом свете вы всегда найдете меня в этой гостинице. Это моё последнее пристанище на этом свете. И не то, что не куда прислонить свою голову. Раз вы были со мной столь откровенны, я отвечу тем же. Ненависть и жажда мщения это то, что держит меня на этом свете. Я сижу в этой Богом забытой гостиницы и чего-то жду. Вернее не чего-то, тут я вам солгал. Я жду шанса поквитаться перед смертью с одним человеком.
Полторацкого я ожидать не стал, а трезво рассудив, что полубезумный отставной вояка, по крайней мере таким было мое мнение о нем когда я уезжал, в отношении кубиков прав.
Что такое салотопенные заводы я знал и представлял что такое остаток производства на них, также как и какое сырье используется на этих заводов. Остаток это не просто яд, а яд в квадрате. И почему-то у меня вдобавок ко всему возникла мысль, что господин Полторацкий не менее безумен, чем отставной подполковник. А два безумца за один день на мою то же больную сейчас голову, это перебор.
С Николаем Николаевичем Муравьевым мне пообщаться то же не удалось, но по другой и очень печальной причине. Он к сожалению умер. Самое обидное было, что произошло это совсем недавно. И когда Степанида рассказывала мне о нем, он был еще жив.
Никто из его детей не собирался продолжать отцовское дело, у образцовой фермы в Бутырках начались трудные времена и уже началась распродажа КРС. Ферма хоть и принадлежит Императорскому московскому обществу сельского хозяйства, но реально все на ней держалось на Николае Николаевиче, вернее на его финансах и энтузиазме.
А с его уходом все начало сдуваться как проколотый воздушный шарик. То, что я узнал о Муравьеве, говорило, что это человек, говоря штампами, опередивший свое время. Его идеи многим не понятны. Например, всем Николаевичам, которые заняты чем угодно но не провесами и удоя.
Но польза от этого визита для меня думаю все равно будет огромной.
Я пообщался с теми кто ходит за коровами и мне удалось поучаствовать в распродаже части животных, в основном совсем молодых. Купить очень дешево трехмесячных трех телочек и двух бычков и завязать знакомство с младшим Муравьевым, который завершает отцовские дела.
Покупать более старших животных я побоялся, не знаю как их везти в Сосновку. Более младших страшно, вдруг не перенесут дорогу. А три месяца в самый раз.
Тем более, что Степан уверенно сказал, что он привезет их. Поэтому я тут же устремился домой.
Двести тысяч серебром это семьсот тысяч ассигнациями, просто фантастические деньги по нынешним временам. Если например продавать фунт бекона по тридцать копеек, то самые грубые подсчеты показывают что надо реализовать чуть ли не сотни тонн. И это надо сделать за год.
Это совершенно не реально. И прав генерал Чернов: даже дядя не впишется. Единственный вариант — с мира по нитке. И одна из этих ниточек — кольцо на моем пальце из рук Аглаи Дмитриевны.
Весь в таких невеселых мыслях я вернулся в Сосновку.
Моего такого скорого возвращения не ожидали и мне показалось что все были искренне обрадованы.
Самая главная новость в Сосновке: Вильям стал Вильгельмом и даже успел попасть в примаки к старосте. Такой шустрости я совершенно не ожидал, но был даже рад, что всё прошло без меня.
Мне пришлось бы в той или иной форме присутствовать на венчании и свадьбе. А мне сейчас только на что-то подобное осталось попасть с моей скорбной рожей и невеселыми мыслями.
Моей персоне сейчас надо выполнять завет героя одного кинофильма моей первой жизни, который говорилт:
— Дело надо делать, дело.
Поэтому несмотря на усталость после дороги, я с порога потребовал отчета по беконным делам.
Всё, что было намечено для горячего копчения готово: закопчено и аккуратно развешено в кладовке, ожидая своего часа. И более того, готовы и мои экспериментальные куски.
Сидя в столовой, я неторопливо дегустировал контрольные экземпляры бекона горячего копчения сосновского производства.
Бекон был просто великолепен во всех отношениях: и внешне и на вкус. Особенно хороши были свиные щечки. Они чуть ли не в буквальном смысле таяли во рту. Я даже сам не ожидал такого результата.
Пелагея, Дуняша, Серафим и Настя наверное почти перестали дышать к окончанию моей дегустации. Я хотел сострить в стиле Рената Агзамова, но в последний момент увидел глаза Насти и передумал.
— Один маленький вопрос. Сами пробовали?
Все четверо дружно и синхронно затрясли головами, вероятнее всего это означало, что не пробовали.
Я аккуратно нарезал максимально ровно и красиво каждому по кусочку.
— Пробуем и жду ответа.
— Барин, как вкусно, ела бы и ела, — Настя как маленький ребенок облизнула губы.
Я развел руками и перестал изображать суровость.
— Молодцы, нет слов. Сверх всех похвал.
Перед сном я написал письмо дяде, известив его о своем возвращении и самое главное, о Василии. У меня было какое-то смутное предположение, что его дядя выделял из своих троих племянников.
Только оказавшись в своей постели я понял как устал, при том даже не понятно что на первом месте: физическая или какая-то моральная и душевная усталость.
Внезапно я понял, почему так остро отреагировал на историю с пленением своего брата.
Здесь, в 19 веке, я ужасно одинок. Нет ни одной живой души с кем могу поделиться своими проблемами, ни кто не скажет ласкового слова и не вытрет мою скупую мужскую слезу.
Если мне удастся спасти Василия, я вряд ли расскажу ему обо всем что у меня на душе. Но братская любовь, которую испытывал к нему Сашенька, это уже и моё.
И тут же пришла другая мысль, мне надо жениться! Она оказала на меня снотворное действие и я заснул.
***
Купец Самохватов торжествовал как ни когда в жизни. Его сосед, этот глупый и никчемный Сашка Нестеров, наконец-то понял кто есть кто в этой жизни.
Он видите ли дворянин столбовой, голубая кровь. А на деле кровь у него оказалась такая же как у всех. А наглядно это продемонстрировала купеческая кровиночка Аглая Дмитриевна, когда разбила ему сопатку своим кулачком.
Это было её согласие на наконец-то последовавшее предложение руки и сердца.
Ну что же поделом, тебе, Александр Георгиевич. Приполз когда петушок клюнул в одно место. Купеческие деньги оказались важнее твоей дворянской чести.
Но это еще не всё. Если ты думаешь, что у тебя получится как у других дворянских недоделков, то ошибаешься. Тебе не удастся уехать с деньгами купца Самохватова в Париж, оставив Аглаюшку здесь с ребеночком, как тебе советовал другой дворянский дурачок.
Ты, Сашка, купеческие деньги будешь отрабатывать здесь, каждый день и в поте лица.
***
Петухи, устроившие очередной утренний концерт, вырвали меня из объятий Морфея и из гадкого липкого сна.
«Нет, господин Самохватов, не дождетесь, — весело подумал я, вспомнив бр...., дурацкий сон и быстро вскочил с постели. — А свои деньги вы принесете мне в клювике как миленький. И даже не представляете почему и зачем. Я конечно не буду торжествовать, как вы в глупом ночном сне. Но теперь я знаю каким образом заработаю эти сотни тысяч рублей. И скорее всего не через год, а намного раньше».
Я откинул шторы и широко распахнул окно. Совершенно определенно ни к чему прятаться от утреннего солнца и пусть оно вместе с неугомонными петухами поднимает меня с постели каждое утро.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
