Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 2

Глава 1

— Эй, морда, ты чего там мешкаешь, карету подавай немедля, подлец такой, — полковник Жаботинский погрозил угрюмому мужику-конюху тонкой плетью и, резко развернувшись, направился в здание Канцелярии.

— Будет сделано, ваше благородие, — пробурчал мужик и с нескрываемой злостью глянул вслед исчезающей за канцелярской дверью фигуре полковника.

В узком входном коридорчике Жаботинский ещё раз открыл небольшую папку, которую всё это время зажимал подмышкой и пролистал сложенную в ней стопку бумаг. В папке лежали обнаруженные Жаботинским чертежи огнём действующей машины Ползунова и сопроводительное письмо самого полковника. Письмо было следующего содержания:

«Сии бумаги препровождаю с казённой почтой для исследования и патентования по европейскому образцу. Бумаги получены с удачной оказией и именных подписей, кроме моего удостоверения в их важности, не имеют. Потому при исследовании и составлении патента требую моего имени в соучастниках сего проекта не забывать и указать как надёжного управляющего сим делом и соучастника в составлении новых инженерных механизмов. По получении сего пакета прошу выслать оговорённую сумму по казённому почтовому пути, но с личным моим адресом».

Удовлетворённо кашлянув и аккуратно завязав папочные тесёмки, Жаботинский вошёл в приёмную и положил папку перед секретарём:

— Бумаги сии запечатать в надёжный чехол и отправить казённой почтой, — приказал он. — Да по казённым отправлениям всё оформи, чтобы оплата за пересылку была от ведомства.

— Ваше благородие, а на какой адрес отправлять? — робко поинтересовался секретарь.

— Ты что, подлец, ослеп что ли?! Вот, на папке видишь надписано? — Жаботинский ткнул пальцем в обложку папки, — По сей адресной записи и отправляй.

— Слушаюсь, ваше благородие, будет исполнено… Но почтовая карета вчера отбыла, теперь только через неделю будет… — ещё тише проговорил секретарь, — Распутица нынче ранняя, дороги-то совсем не стало…

— Ну вот как будет, так немедля и отправляй! — отрезал полковник, махнул недовольно рукой и, открыв большую дубовую дверь, вошёл в кабинет начальника Колывано-Воскресенских производств Бэра:

— Фёдор Ларионович, разрешите? — скорее для формальности и соблюдения регламента, чем из реального желания получить разрешение войти, спросил Жаботинский.

— А, Пётр Никифорович, входите, входите! — Бэр сидел за столом и разбирал какие-то документы. — Вот, дела-то у нас совсем неважно идут, — он отодвинул бумаги и откинулся на спинку кресла. — Дохода в казну совсем мало за зиму пришло. Купцы, как мне кажется, скрывают настоящие суммы, что с торговли имеют.

— Позвольте? — Жаботинский показал глазами на кресло у окна.

— Конечно, присаживайтесь, — Фёдор Ларионович встал и пересел в кресло рядом с полковником.

— Знаете, ваше высокоблагородие, по мне так надобно проверку учинить всего нашего заводского производства, ведь сейчас весна и пойдёт рудная выплавка, а у этого Ползунова только цеха перестраиваться начали. Где плавить-то будут?

— Да пустое это, — махнул рукой Бэр, — Там цеха-то он перестраивает старые, которые и так не работали, пускай занимается. А плавку в старых цехах производить будут по регламенту, как и всегда здесь было. Да и кирпичный обжиг нам полезен, сейчас солнце греет уже как в апреле, потому и круговой обжиг быстрее пойдёт. Там же печь добрая, кольцевая стоит, от неё весь процесс беспрерывно происходит. А ежели на солнце просушивать формы станут, так и вторая печь, по обычному обжигу которая, она дело и ускорит. Кирпич, оно конечно же, не такой крепкий от быстрого обжига будет, так на сарайные постройки вполне сгодится… Пускай занимается, ему же это по должности необходимо, всё же начальник Барнаульского завода как никак… — Бэр опять махнул рукой.

— Как же тогда купеческое сословие? Им по части поставки провианта надобно будет роспись подготовить, дабы цену свою указали, да по закупкам сроки какие установить хотят. Или мы их по другому направлению проверять будем?

— Что ж… Купцы — подлецы известные, хитрые черти, их так вот просто в оборот не взять, здесь план какой-то особый требуется. Их на провианте надобно вначале проверить, а после по поставлению материалов роспись учинить.

— Да уж, купцы точно подлецы, прямо как присказ у вас вышел сослагательный, уважаемый Фёдор Ларионович, — заулыбался Жаботинский.

— Это верно, а я и не заметил даже… Купцы — подлецы, ха-ха, вот так ловко вышло, — хохотнул генерал-майор и потёр ладони. — Ну так и что ж, есть у вас какие соображения на сей счёт? Как мы торговые ряды проверить сможем?

— Соображения… — Жаботинский задумался. — Здесь крепко подумать надобно, крепко… А роспись, это думаю дело подходящее, да и список недобросовестных поставщиков нам от прошлого года остался, я его вчера просматривал.

— И что же, сейчас у нас не те же ли поставщики поставку провианта делают?

— Да вот то-то и оно, что некоторые всё те же… Опять в поставщиках оказались, да только не удивительно ведь, других-то здесь и нет никого, вот они этим и пользуются.

— Вот и я о том вам говорю, — Фёдор Ларионович встал и прошёлся по кабинету.

— Ваше высокоблагородие, — Жаботинский тоже поднялся. — А что же с огненной машиной Ползунова, он разве её бросил делать, цехами занялся выходит?

— Да это разве бросить ему, он же под неё первый каменный цех и хочет приспособить.

— А детали, где детали плавить станет? Из казённой меди выходит?

— А как же, само собой из казённой, иной-то здесь и нет теперь. Не в уральских же частных заводах заказывать, ежели казённая-то медь в наличии имеется.

— Так вы же, кажется, ему самому отвечать за всё оставили, а теперь помогать думаете? Уж не оказаться бы нам по его, Ползунова, неудаче и самим виноватыми, — осторожно проговорил Жаботинский.

— Так вот потому я и решил по здравому рассуждению, что уж лучше помочь Ползунову, чем ожидать, пока хуже станет. Да и машина сия… — Фёдор Ларионович вернулся за своё рабочее кресло. — Машина сия мне кажется очень полезной может на производственном деле оказаться. Мужиков-то и верно освободить надобно от труда заводского излишнего.

— Освободить мужиков? — удивлённо поднял брови Жаботинский.

— Само собой освободить, а иначе кто ж мне барнаульский посёлок в каменный перестраивать будет.

— Ах, конечно, я как-то о том и не подумал, — вполголоса проговорил полковник, но Бэр его вполне хорошо расслышал.

— Ну, уважаемый Пётр Никифорович, на то я и начальник Колывано-Воскресенских производств Кабинета Её величества, чтобы о таких делах тоже не забывать… Да и генерал-майора тоже ведь не просто так жалуют, верно? — усмехнувшись проговорил Бэр.

— Что верно то верно… генерал-майора не просто так жалуют… — думая о чём-то своём, подтвердил полковник Жаботинский. — Извольте отбыть на дела служебные?

— Будьте любезны, — разрешил Бэр. — И вот ещё, Пётр Никифорович, вы уж будьте любезны, проследите, чтобы списки колодников здешних, которые на вечные работы сосланы, пускай их подготовят и вместе с росписью крестьян и мастеровых, что за побеги с работ у нас осуждены, их тоже пускай сделают не мешкая. Через три дня, чтобы мне все эти росписи подали.

Полковник Жаботинский кивнул и вышел из кабинета.

***

Я шёл в горную аптеку со смешанными чувствами. С одной стороны, новость о том, что Агафья является племянницей Бэра для меня стала совершенно неожиданной. Только ведь и новость эта ничего по существу не ухудшает, разве что с Агафьей Михайловной разговор необходимо составить, чтобы всё на свои места встало. С другой стороны, а если я ничего ей не скажу, то что из этого выйдет? При внимательном рассуждении ничего хорошего из этого не выйдет, лучше уж сразу всё разъяснить и дальше работать.

Агафья Михайловна словно специально ждала меня в горной аптеке:

— Иван Иванович, — она поднялась, как только я вошёл в общую залу, — Мне с вами надобно поговорить.

— Добрый день, Агафья Михайловна, а я вот тоже думал кое о чём у вас спросить, видно у нас два разговора составятся, — я наклонил голову в приветствии и показал на дверь отдельного кабинета, который выделил для работы штабс-лекарь Модест Петрович Рум и где мы уже привыкли обсуждать текущие дела.

В кабинете я молча посмотрел на Агафью Михайловну, думая как лучше начать разговор, но она сама заговорила:

— Знаете, Иван Иванович, мне надобно вам признаться в одной моей неудаче… — она помолчала, подбирая слова. — Даже скорее в оплошности…

— В оплошности? — вопросительно посмотрел я на Агафью Михайловну. — Вы считаете что-то со своей стороны оплошностью?

— Ну да, я же не специально это сделала, даже сама до сих пор не пойму, как так вышло, — с сожалением в голосе тихо проговорила Агафья.

— Да вот и я думаю, как же так вышло, ведь и мне оплошность ваша теперь известна, вот и шёл сюда об этом размышляя.

— Ох… — Агафья Михайловна села на лёгкий стул возле окна и рассеянно поправила складки на рукаве. — Я и не думала, что вы о том узнаете… мне же теперь даже непонятно как так вы смогли узнать об этом деле, ежели… ежели только обнаружили мою потерю? — с неожиданной надеждой в голосе проговорила она, повернувшись ко мне.

— Потерю?

— Ну да, потерю.

— Вы это называете потерей?

— А как же ещё это назвать можно, не злым же умыслом, верно?

— Ну уж очень надеюсь на то, что умысел зла никакого не содержал, а вот только называть потерей такое дело мне бы даже в голову не пришло, — с сомнением проговорил я и тоже присел на стул.

— Да вы понимаете, я же ведь к вам сюда шла, чтобы всё рассказать, а здесь как-то заговорились, да про богадельню и всё остальное, а я и совсем упустила своё дело.

— Так вы только недавно мне всё рассказать хотели, а что же не сразу?

— А что сразу? Как только чертежи подготовила, так и шла рассказать, подарок думала вам для работы полезный сделать.

— Постойте, постойте, Агафья Михайловна, да мы кажется совершенно о разных оплошностях говорим. Какие чертежи вы сейчас имеете в виду?

— Так я же подготовила для вас чертежи, по той системе десятеричной, ну которую вы мне объяснили. Я же подумала, когда ваши записи изучала, что по такой системе вам удобнее работать будет и сделала по ней бумаги на новый план паровой машины. Несла вам передать, да чтобы про патентование по европейскому образцу спросить.

— Так, Агафья Михайловна, давайте по порядку разберёмся, а то я что-то совсем не ожидал такого дела. Итак, вы сделали чертежи по моему новому плану, верно?

— Верно, — утвердительно кивнула Агафья.

— Сделали вы их по десятеричной системе расчёта, которую я вам разъяснил, верно?

Агафья опять утвердительно кивнула.

— Несли эти чертежи мне, несли в тот день, когда мы с Модестом Петровичем о богадельне разговаривали, так?

— Совершенно верно, — уже успокоившись подтвердила Агафья.

— А заодно хотели спросить у меня про патентование нашей машины?

— Именно так. Ведь сейчас это дело новое, а ежели сразу патент не оформить, то потом все прибыли пойдут неизвестно куда. Я, конечно, понимаю, что дело по изготовлению машины сейчас казённое, но ежели мне всё верно ясно, то ведь ваша новая модель совсем другого типа. Казённую вы можете сделать, как и было заявлено, а вот новую модель на себя патент оформить лучше.

— Чем же это лучше? — я уже заинтересованно слушал Агафью Михайловну.

Так-то я прекрасно знал про патенты. В Российской империи они появятся позже. А сейчас действуют только европейские. Просто было интересно, откуда Агафья узнала о них, и как они в это время оформляются.

— Тем, — с воодушевлением проговорила Агафья Михайловна, — что в казённом ведомстве всё это дело ни шатко ни валко, а до самой нашей с вами смерти тянуть будут, уж поверьте мне, я в столице посмотрела, как эти ведомства всю живую идею бумагами засыпают, а после и вообще всё забывают. А ежели вы им для отчёта по вашей старой заявке сделаете старую модель, то этого уже хватит. Только вот новую машину, которая я уверена намного лучше будет, её лучше на своё имя патентом оформите, а после можно уже с купечеством дела обсуждать, хоть по мельничному, хоть по кузнечному производству, а то и воду перекачивать для поселений разных… И вы ещё говорили про распилку брёвен на доски, так это же совсем выгодное дело, по всей империи несомненный успех будет!

Агафья Михайловна говорила со страстью, а я любовался её зажигательной речью.

— Да… вы прямо умеете убедить, дорогая Агафья Михайловна, — улыбаясь проговорил я, а потом вспомнил свой повод для разговора. — Но, если честно, у меня к вам совсем другой вопрос был, а вот сейчас даже и не знаю, как его сказать…

— Так ежели вы про чертежи, то пропали они… ну не так чтобы пропали, а несла их, да видно где-то выскользнули, а я и не заметила от торопливости своей… Я думала, что вы их обнаружили, вот и от того разговор составить хотите… — она посмотрела на меня с такой надеждой, что мне стало даже неловко.

— Увы, чертежей я не обнаружил…

— Ох… как же теперь… А я…, а я новые сделаю!

— Агафья Михайловна, ежели после моего вопроса вы останетесь с таким же энергичным намерением…

— А что же за вопрос у вас тогда?

— Да дело-то в общем касается некоторых сведений, что мне стали известны совершенно случайно, — я сделал паузу, потёр ладонью лоб и продолжил: — Уж не знаю, как бы я думал, ежели узнал бы эти сведения раньше, но сейчас размышлял и вот какие мои мысли… Буду с вами совершенно откровенен, думаю… Думаю, что вы сами мне эти сведения не сообщили не по умыслу какому-то, а потому, что и сами смущались, а то и тяготились этим. Да и ежели быть совсем откровенным, то и я-то мог раньше понять эти сведения не совсем так, как понимаю их сейчас…

Агафья Михайловна смотрела на меня со смешанными чувствами, которые отражались у неё в глазах. Она смотрела одновременно с испугом, надеждой, смущением и недоумением, поэтому я решил одним разом прекратить это её мучительное состояние:

— Я узнал сегодня, что вы племянница Фёдора Ларионовича Бэра.

— Ох… — только и проговорила Агафья Михайловна, а потом вдруг закрыла лицо ладонями и заплакала.

— Да вы что, Агафья Михайловна, что вы… — я быстро подошёл к ней и остановился не зная, как поступить. — Агафья Михайловна, не надо так переживать, я же теперь понимаю ваш поступок.

Она отняла ладони от лица и посмотрела на меня:

— Иван… Иванович… я же… я же…

— Я знаю, что вы хотели только как лучше, да ведь так оно же и вышло.

— Вы… вы так правда считаете?..

— Я в этом совершенно уверен! — твёрдо сказал я. — Ну вот сами посудите, ежели бы я сразу узнал, что вы племянница начальника Колывано-Воскресенских горных предприятий, разве можно было бы ожидать, что у нас сложится такая добрая работа? Нет, этого гарантировать совершенно было бы нельзя, ведь мне могло показаться, что неприлично просить вас что-либо сделать по части чертёжной и вообще… Это же могло показаться как моя непорядочность, словно я специально вас втягиваю в свой замысел, преследуя личную выгоду и используя ваши навыки такими вот не очень порядочными методами. А сейчас…

— Но ведь сейчас вы знаете, разве это изменилось как-то?

— Изменилось… Очень сильно изменилось. Теперь я точно знаю, что вы, дорогая Агафья Михайловна, участвуете в деле с чистой расположенностью сердца, разделяя наши с Модестом Петровичем замыслы и идеи, а ещё…

— Что же ещё?..

— А ещё мне кажется, что вы таким образом делаете совершенно правильно, и я не могу теперь отвергать вашу помощь, потому что это будет с моей стороны совершенно нечестно и по отношению к вашим искренним чувствам, и по отношению к вашему личному развитию…

— Иван Иванович, вы простите меня, ради всего святого простите, я ведь и правда не знала, как сказать, а после только ещё больше не могла этого сделать, — успокоившись и с каким-то облегчением Агафья Михайловна приложила ладони к груди в почти молитвенном жесте.

— Ну полно, полно, давайте-ка лучше вашу мысль про патент получше разберём, ведь мне же, ежели по совести сказать, казалось, что сейчас такой практики не существует.

— Да вы что! Это сейчас самая новая практика! У нас её мало кто понимает. Да только есть один верный способ. Нужно подготовить бумаги и направить их в столицу, чтобы там уже надёжным человеком и заключить патент с кем-то из регистраторов. Можно даже и европейский получить! Но тогда дело сложнее будет, тогда выгоду надобно доказать.

— А вы так хорошо о том знаете, или читали только где-то?

— И читала, и знаю, — уверенно и твёрдо сказала Агафья Михайловна, — Мой батюшка очень интересовался новшествами разными техническими, даже мельницу с механизмами организовывал, да только болезнь неожиданная их с мамой забрала, он и не успел многое завершить, — она вздохнула, но быстро взяла себя в руки. — Так вот, мы с ним часто в столице бывали по делам торговли от нашего поместья, там-то и люди интересные мне стали известны. Однажды с батюшкой мы в канцелярском ведомстве документы получали. Я конечно ожидала в карете, а батюшка вышел из ведомства с господином таким солидным, вот из их разговора я и услышала эту новость про патенты европейские. Господин тот хоть и в летах, но вполне здрав и сейчас, а с батюшкой моим у них после дела серьёзные были… Ежели написать ему, то он должен помочь в нашем деле…

Главное, что мне приятно было услышать, так это то, что Агафья Михайловна назвала это дело «нашим». Значит не ошибся я в ней.

— И ещё… — она замолчала как бы смутившись, а я вопросительно поднял брови, ожидая продолжения. — И ещё у меня ведь другой дядюшка имеется, в государственном ведомстве чин большой имеет, а дочь его, сестра мне двоюродная, замужем за капитаном первого ранга на флоте… Это же ведь тоже нам может в делах поспособствовать?

— Агафья Михайловна, да вы полны удивительных сюрпризов, — я улыбнулся. — В очень хорошем смысле этих слов конечно же…

Глава 2

Протопоп Анемподист Антонович Заведенский нервно ходил туда-сюда по своему обширному кабинету и отрывисто бормотал:

— Ты смотри-ка, а… Вот черти лукавые-то, а… Перевели всё же под Томск… А этого теперь под собой оставили… Ну Пимен, ну жук хитрый, а…

На рабочем столе Анемподиста Антоновича лежало письмо из Тобольской епархии. В письме был ответ на его, Анемподиста прошение:

«Благочинному барнаульских церквей, протопопу Анемподисту Заведенскому. Сим уведомляем о получении вашего, достопочтенный благочинный, донесения и указываем, что сии монашеского постригу работники хотя и относятся к ведению Тобольского епархиального начальства, да только ваше, достопочтенный благочинный, ведение на сие монашеское сословие не распространяется, о чём вам несомненно по всему нашему заведённому правилу известно. Трудники монашеские на сем деле по известному благословению правящего митрополита, епископа Тобольского и Сибирского делом сим занимаются и никакого убытку составить барнаульскому благочинию не могут. За сим, достопочтенный благочинный, обращаем ваше надзорное внимание на несомненно важные епархиальные дела, коих и у вас в полном достатке имеется, а именно, по донесениям из Томского духовного ведомства, есть случаи несправления со своими обязанностями мелких и средних чинов духовного звания, пропущение в Великую четыредесятницу служения, не исправление следованных треб, мздоимство, сквернословие, утайка кружечных доходов и распущение в игре карточной да совместного с прихожанами пития тяжкого вина. Прочие тяжкие и скорбные повинности вам, достопочтенный благочинный, и самому ведомы, потому как доброму пастырю и наставнику в делах благочестия даём вам благословение правящего митрополита Тобольского и Сибирского, а также уведомляем, что в связи с переходом горных производств заводчика Демидова в ведение казны, впредь направлять донесения о делах вашего подведомственного благочиния на Томскую епархию, коию и назначается вам уведомлять о делах и прочих надобностях по её начальствующему отныне для вас положению».

Анемподист Антонович ещё немного походил по кабинету, хмуря брови и мысленно прикидывая как лучше поступить, а потом прокричал в сторону двери:

— Эй, Никифор!

Дверь почти сразу приоткрылась и в неё просунулась мордочка дьячка:

— Да, батюшка, благословите, чего изволите?

— Чайку мне согрей, да мигом.

— Сию минуту будет исполнено, — и Никифор как быстро появился также быстро и исчез, прикрыв дверь, будто коробочка защёлкнулась обратно, и чёртик вернулся в табакерку.

Через пять минут на маленьком чайном столике перед Анемподистом Антоновичем стоял нагретый чайничек и тонкая, китайского фарфора чайная чашка. Протопоп присел на креслице и налил себе чаю. Отпил несколько глотков, похмурился, а потом решительно встал и пересел за свой рабочий стол. Он был из тех людей, которые так просто не отказываются от своих задумок, поэтому перед протопопом появился чистый лист и перо с чернильницей, и он начал писать новое прошение:

«В Томское духовное ведомство от протопопа Анемподиста Заведенского благочинного церквей посёлка при барнаульском заводе и приписанных к нему поселений. Сим доношением сообщаю, что моим радением на вверенной мне территории производится самое тщательное расследование всех…»

Анемподист Антонович отложил перо и задумался, потом опять взял его и решительно продолжил:

«…производится самое тщательное расследование всех надзираемых мной дел, особенно касаемо тех, что случаются по немощи и греховному соблазнению среди чинов духовного ведомства. Сии дела происходят по нашему радению не так часто, о чём могу предоставить моё самое точное уверение. Однако есть и дела, при которых требуется неотлагательно привлекать подведомственное нашему благочинию народонаселение, что и для упрочения общей благочестивости вполне хорошо.

Как известно благочинием нашим надзираются приписные крестьянского сословия, лица мещанского происхождения, мастеровые и служащие казённых ведомств, но по их повседневных и обязательных трудах нет никакой возможности привлекать сих лиц к строительным работам на благо нашего благочиния. В работах же по благоустроению прихода видится первейшая необходимость, так как от приходского строительного благоустройства происходит и благоустройство богослужебное, чинное исправление треб и достойное проживание исполняющих требы служителей, из чего происходит и уважение к Церкви нашей в самом общем характере сего понимания.

В прошлом годе начато строительное устройство главного соборного Петропавловского прихода, но по причине недостатка работников мной было испрошено дозволение Тобольского духовного ведомства призвать монашеских лиц, исполняющих работу по обжигу кирпича при барнаульском заводе. Сего дозволения получено не было, так как сии монашеские лица осуществляют труды свои под ведомством Тобольского духовного начальства, а наше благочиние переведено под начало Томского духовного ведомства. Однако, кроме указанных в сём донесении лиц, в нашем ведении находятся и колодники, осуждённые на вечные работы и сосланные в здешние территории, а ещё и приписные крестьяне, что находятся под арестом по своим преступным побегам с других работ.

Посему прошу благословения и верного указания, дабы можно было привлечь сих колодников и арестантов для работ по строительному благоустройству при соборной Петропавловской церкви барнаульского посёлка, о чём прошу дать соответствующую грамоту к Начальнику Колывано-Вознесенских казённых горных производств с вернейшим уверением в государственной важности сего дела.

С великим радением о делах нашего духовного ведомства и надеждой на верное расположение к нашим заботам о духовном наставлении лиц преступного содержания, протопоп и благочинный церквей при барнаульском заводском посёлке Анемподист Заведенский».

— Вот так-то… — удовлетворённо откинувшись на спинку кресла пробормотал протопоп Заведенский, — Вот так-то… Эй, Никифор, — позвал он дьячка.

— Да, батюшка, благословите, чего изволите? — моментально просунулся в дверь Никифор, чувствуя свою пренепременную необходимость сидеть под дверями и ожидать, а при первом призыве быть в услужении.

— Ты это, узнай, когда у нас почтовая карета отходит, надобно мне одно письмо важное отправить…

— Будет исполнено, батюшка, да только известно мне, что вчерась карета ушла, а следующая будет через неделю. Да и будет ли, сие неизвестно точно, ведь развезло дорогу-то, весна нынче вона какая жаркая да ранняя… Ну, ещё вам, батюшка, известная купечья почта есть, но они деньгу затребуют, их никаким наставлением здесь взять не получается… — сокрушённо покачал головой Никифор.

— Купечью не надобно, и казённая сгодится, но чтобы не пропустить! — строго наказал протопоп.

— Да разве ж я не понимаю, батюшка, разве ж я…

— Ладно, ладно, иди уже, — махнул рукой Анемподист Антонович и дьячок исчез также быстро, как и появился до этого.

***

Я крутил в руках отшлифованную плашечку. Небольшая, пятнадцати сантиметров в длину, пять миллиметров толщиной и в полтора сантиметра шириной, из берёзы, хорошо отшлифованная она удобно держалась в руке и напоминала ручку обычной советской зубной щётки. Да, в общем-то, щёткой это и должно стать…

Вчера зашёл проведать в лазаретную Архипа и немного поговорили. Рядом с его кроватью на небольшой табуреточке стояла банка с золой.

— А это у тебя что здесь такое? — взял я банку и покрутив в руках вопросительно посмотрел на Архипа.

— Так как же, зола это, Акулина вот принесла, для пользы, говорит, чтобы, когда поутру умываешься, вот золой их и прочищаешь.

— А Акулина-то у тебя прямо заботливая, — улыбнулся я и поставил банку обратно на табуретку, — Слушай, а как ты это… пальцем что ли начищаешь?

— Так, а как же, пальцем, все так и делают… — он приподнялся на локтях и сел на кровати, — А кто-то и мочой полоскает, или известью вот… Только мерзко как-то из отхожего места-то… — Архип поморщился. — У нас, помнится, это самое, была одна травница, так она этот рецепт… мочевой настойки, вот она его и к рукам прикладывать при волдырях давала, только мне не по душе такое лечение, а уж чтобы в рот совать, — он поморщился.

— А мелом? Ну, в смысле, известью, этим тоже что ли зубы-то чистят?

— Ну да, так оно, это самое, зубы только стачиваются сильно, обдирает их известью, а после и распухает во рту всё… А золой, это самое, золой понемногу вполне хорошо выходит, и смрада изо рта нет гнилостного, и не стирает сильно-то…

Выйдя из лазаретной, я зашёл в кабинет штабс-лекаря Рума:

— Модест Петрович, у вас случайно нет в наличии булавок?

— Булавок? — Рум удивлённо посмотрел на меня, — Вы что же это, Иван Иванович, портняжным делом интересоваться решили?

— Да нет, мне она необходима для… для технических целей, и лучше, чтобы покрепче, вот такой примерно длины, — я развёл большой и указательный пальцы и показал Модесту Петровичу.

— Такой длины… булавка… — Рум выдвинул ящик своего рабочего стола и порывшись извлёк оттуда прямую медную булавку с головкой в виде орлиного клюва, — Вот, из Петербурга привёз когда-то, да так и не пригодилась, лежала всё как диковинка рукодельная, — он протянул её мне.

— Благодарю вас, Модест Петрович, булавка то что надо.

— Так, а что же за техническая надобность? Ежели вы, конечно, не желаете пока раскрывать, то я понимаю, но всё же…

— Да никакого секрета нет, я думаю собрать щёточку специальную, для чистки зубов по утрам. Тем более я всё равно вам об этом рассказать собирался, это же ведь и по вашей части дело.

— Щёточку для чистки зубов? — заинтересованно переспросил Рум.

— Совершенно верно, а то ведь пальцами в рот золу толкать не удобно, а зубы надобно всё же очищать.

— Это верно, мне письменная работа одного европейского лекаря в столице в чтение попала, он об этом отдельно сообщает. По его мнению, всяческие заболевания желудочные, происходят иногда от нечистоты во рту, когда запах невыносимый у человека, и гниение между зубами мелких частичек пищи наступает. Выделяется ядовитая субстанция, от гниения сего, а человек её проглатывает, так внутри начинается разложение и болезни пищевого аппарата, — Модест Петрович уже увлечённо рассказывал, а я прикидывал, что эта проблема уже начинает становиться понятной в настоящем веке, а значит и щётка зубная будет совершенно кстати. — Между прочим, уважаемый Иван Иванович, сейчас в столице есть мастера, которые делают просто изумительные приспособления для чистки зубов после еды, у одного графа мне довелось видеть прямо-таки ювелирный шедевр из золота и украшенный камнями драгоценными.

— Что же за приспособления такие? — я с интересом посмотрел на Модеста Петровича.

— Ну как же, известное дело, — он встал и вышел из-за стола, — Вот же, — достал из кармана небольшой продолговатый футлярчик, похожий на скрученную перьевую авторучку и открутив у него колпачок продемонстрировал мне серебряную зубочистку.

Зубочистка действительно была похожа на предмет ювелирного искусства. Головка её была сделана из обработанного кусочка кости с нанесёнными мелкими узорами. Сама зубочистка имела длину около десяти сантиметров и очень походила на булавку, которую мне только что отдал Рум.

— Знаете, а народ ведь тоже на выдумки горазд, — Модест Петрович вставил зубочистку обратно в футляр, закрутил колпачок и спрятал обратно в карман. — Однажды видел, как мужики щепки затачивали ножом и в зубах ковыряли, а то и просто подбирали какие соломинки для той же цели. Так что само-то ювелирное мастерство в этом деле только народную смекалку повторяет, да украшает всячески, дабы человек приличный щепками и соломинками зубы не чистил.

— Ну так зато щепок и соломинок даром можно набрать, тоже свой резон-то есть, — улыбнулся я.

— Резон, он всегда есть, ежели только в нём смысл какой-то имеется, — неопределённо проговорил штабс-лекарь.

— Так смысл вполне можно практический даже извлечь, из щепок-то…

— Практический?

— Вполне практический, — утвердительно кивнув ответил я Руму. — Ну вот даже исходя из вашего, Модест Петрович, рассуждения, ведь получается, что запах изо рта и даже заболевания желудочные происходят от гниения частичек пищи, что остаются в зубах после еды, верно же?

— Так пишут в некоторых книгах, — задумчиво проговорил Рум, — Хотя я считаю, что пишут совершенно обоснованно.

— Ну так вот и выходит, что мужик своей щепкой намного умнее делает, ведь ежели такую зубочистку из драгоценных ли, или из любых других материалов одну и ту же всё время использовать, то и на ней какие-нибудь остатки пищи будут скапливаться, ну так, не явно конечно, но на поверхности. Наверняка эти зубочистки и запах сами постепенно обретают такой… — я на секунду задумался, подбирая слово, — Неприятный такой, или хотя бы… особенный что ли, застоявшийся.

— Запах? — Рум подумал. — Пожалуй можно такое наблюдение сделать, хотя ведь можно и в спиртовом растворе полоскать сию зубочистку.

— Ну так никакого спиртового раствора не напасёшься, — усмехнулся я. — А мужик каждый раз новую зубочистку имеет, вот и выходит, что мужик-то побогаче будет, ежели на каждый раз у него не одна и та же драгоценная шпилька, а новый и, заметьте, абсолютно свежий предмет.

— Эка как вы ловко всё повернули, — засмеялся Модест Петрович. — Но вообще-то тот самый резон в ваших рассуждениях несомненно имеется, — он вернулся за рабочее кресло, — Ну так вы мне покажете после вашу… — он покрутил пальцами, — щёточку вашу вот эту для чистки зубов?

— Конечно, Модест Петрович, конечно, вам в первую очередь и покажу, тем более вы и в деле сем участие уже приняли, — я показал штабс-лекарю булавку.

— Ну вы скажете, принял, — Рум махнул рукой, — Больше подарок вам сделал, а там уже ваша забота…

Я делал в плашке отверстия под щетинки и размышлял над словами Агафьи про патент. Ведь мне уже стало понятно, что даже при получении патента не было никакой гарантии, что кто-то здесь, да и вообще в этом времени, станет выполнять патентные условия. Необходимо патент получить, это верно, но надо сразу продумать как обеспечить продвижение своего запатентованного механизма. А здесь виделся только один путь — заинтересовать кого-то из купцов, но так, чтобы именно мне были известны все правила сборки, и чтобы невозможно было просто украсть одну машину и скопировать без понимания сути процесса.

Да, это была серьёзная проблема. С одной стороны, мне необходимы квалифицированные работники, а значит надобно организовать обучение. С другой стороны, при наличии знаний начинаю появляться возможности перекупить обученного специалиста, а он уже разберётся в механизме парового двигателя и…

Что и? Ведь вообще-то именно это и была моя цель, осуществить научно-техническую революцию, верно? Верно. Так пусть и разберётся этот будущий специалист, и пусть делает копии двигателя, а мне патент надобно сделать только для первого времени, для значимости, когда с купцами договариваться и патентом этим им дать удостоверение, что дело надёжное, серьёзными инстанциями подтверждённое. Да, именно для этого патент и пригодится, тем более что без финансирования моего проекта из частных источников никакого дела быстро развить не получится.

Я уже понял, что казённые ведомства больше занимаются переписками, чем реальным делом, а для казны важно только одно — чтобы шла выплавка и шли в столицу медь, серебро и золото с Колывано-Воскресенских горных производств, а как там эта выплавка производится — это никого особо не интересовало. Хоть на кострах плавьте, хоть на костях человечьих — главное металл вовремя привозите. Такой вот принцип доходности.

Пока я обо всём этом думал, руки делали отверстия в плашечке. В конце концов, я аккуратно высверлил два параллельных ряда из четырёх отверстий в каждом. Взяв кабанью щетину, которую я сразу приметил по хорошей жёсткости, я вдел в каждое отверстие по небольшому пучку и сделал это очень хитрым способом. Каждый пучок продевался одним концом в отверстие на конце ряда, а другим, в отверстие по диагонали. Получилась такая перекрёстная система, которая была закреплена мной костным клеем, а нижняя приклеенная часть была закрыта тонко сделанной деревяшкой с углублением. Головка щётки получилась немного большевата, но на первый опытный экземпляр вполне подходила.

Я повертел свою работу в руках и остался доволен. Испытания проведу вечером, но только не на золе. Я уже понял, что все эти способы чистки зубов, которые мне описал Архип, совершенно не годятся. Причина этой негодности была довольно простой — абразивные свойства что извести, что золы. А вот мел — над этим стоило подумать, так как мел мог вполне сгодиться для основы зубного порошка. Пока же я решил провести испытательную чистку зубов с помощью собранной щётки и хвойной настойки, которой я полоскал зубы каждое утро.

Глава 3

Шла середина марта и котлован под новый цех был готов.

— Фёдор! — позвал я заместителя Архипа.

Фёдор что-то втолковывал мужикам и обернувшись ко мне, сделал своим собеседникам жест рукой, чтобы, как я понял, они подождали, а потом быстро пробежал по опущенным в котлован доскам и подошёл ко мне:

— Да вот говорю им, господин начальник, чтобы землю-то вынутую далеко не свозили, а то ведь после подсыпать надобно, лучше ведь рядом подвозить-то.

— Это правильно, одобряю. Ты, Фёдор, зови меня Иваном Ивановичем, брось эти «господин» и всё такое. Я тебе, конечно, начальник, но это потому, что мы дело одно большое делаем, а как в любом деле, здесь кто-то должен главным быть, кто-то ямы рыть. А господа… господа пускай на балах пляшут, нам же этой ерундой некогда заниматься, мы жизнь обустраиваем. Понял?

— Так это… — Фёдор немного растерялся, — Я ж как положено, госпо… Иван Иваныч.

— Вот, так-то лучше будет, — я одобрительно похлопал Фёдора по спине, — Ты чего думаешь, надо кирпичом сейчас выкладывать котлован, или подождать лучше?

Конечно же, выкладывать было рано, но я хотел посмотреть, насколько Фёдор понимает дело и готов говорить правду, вместо того чтобы угождать ради быстрого отчёта.

— Ну-у… — Фёдор неуверенно снял шапку и стал мять её в руках.

— Ну?

— Думается мне… Иван Иваныч, что дело это слишком уж скорое.

— Отчего же так?

— Так хотя оно и тепло вроде, а ежели по ночам, так и ледок сковывается, а ежели ещё и морозцем вдарит, то… Поплывёт всё, лучше подождать, пока тепло покрепче установится, да только тогда… — он почесал затылок.

— Что тогда? — подбодрил я его.

— Тогда мужикам сеять ведь надобно, а ежели им сеять не дать, так с голоду попередохнут все. В общем, кто тогда кирпичом-то выкладывать будет, ежели все на посев уйдут?

— Да, это ты верно подметил. Потому я у тебя и спросил, чтобы посмотреть, наврёшь мне с три короба или правду скажешь.

— А чё делать-то тогда, неужто выкладывать сейчас будем?

— Нет, Фёдор, выкладывать сейчас не будем.

— Так, а чаго тогда? — совсем растерялся он.

— А того, — я махнул ему идти со мной, и мы направились в сторону бараков, где жили работяги.

У бараков остановились и я показал ему на ветхие стены:

— Бараки-то ведь дрянь полная, совсем на ладан дышат, да и зимой там то один, то другой от болезней и горячки мучается, верно?

— Так оно всегда ж так было, чего здесь поделаешь-то?

— В общем, пока никаким кирпичом котлован выкладывать не будем, а начинайте ещё один котлован рыть, под барак новый для работников. А как сделаете, то я график составлю. Чтобы работать по сменам могли мужики. Одни на посев пойдут, другие здесь работать будут, и так по три дня меняться станете. А отработку вам, как приписанным к заводу, я проставлю сам, по своему разумению, но долгов ни у кого не будет, ежели всё по уму пойдёт.

— По уму? Это как же так по уму? — Фёдор скорее от неожиданности задал этот глупый вопрос, но я терпеливо ему разъяснил:

— А по уму, это значит, чтобы никто не сбежал и на работу все приходили вовремя, в свой срок исполнять. А чтобы так было, то ты и будешь за это ответственным.

— Так мне ж тоже сеять надобно!

— Вот и организуй дело так, чтобы, когда пойдёшь в свой срок сеять, то здесь порядок был. Архип как поправится, то и он к сему делу станет ответственным, но у Архипа своя часть будет, а у тебя своя. Теперь понял?

— Понял, Иван Иваныч, теперь понял, — заулыбался Фёдор. — А ведь сроду никто так как ты за мужиков-то не радел, они ж тебя прямо уважают теперь.

— Ну, лишь бы уважение в глупость не перешло, мне дело главное исполняйте, а уж за вас порадеть не забуду.

— Ну, я пойду тогда?

— Так куда же ты собрался, а про второй котлован забыл что ли? — я кашлянул в кулак и строго посмотрел на Фёдора.

— Второй?.. Ааа, ты прости, Иван Иваныч, мне чего-то от неожиданной твоей заботы память спутало, — он выжидательно посмотрел на меня. — Так чего тогда, где рыть будем?

— А рыть будем прямо вот за старым вот этим бараком, — я показал рукой на дряхлое барачное здание, которое стояло перед нами, похожее на грязный и угрюмый каземат, — Только глубину побольше надобно сделать.

— А сколько побольше-то? И по размеру-то также как это… старое?

— Нет, ройте под такое же, размер у него вполне годится, тем более, что когда по сменам работать начнёте, так свободнее станет.

— А вглубь?

— А в глубину делайте в два раза глубже, чем под цеховое здание вырыли.

Фёдор надел шапку и показал на мужиков, выгребающих из котлована остатки земли и таскающих отрытые камни:

— Это… Иван Иваныч, ты это, того…

— Что того? Чего опять мямлишь-то, говори, ежели чего по делу хочешь сказать, — я строго посмотрел на Фёдора.

— Ты бы того, мужикам-то слово какое сказал, ну и про барак новый, да про… смены вот эти. Я-то само собой всё сделаю, да ежели от начальника они услышат, то это ж другое дело, это ж для души приятно будет работать-то…

— А вот это ты и верно хорошо подумал. Пойди, собери всех, кто из заводских не в работе сейчас, да пускай вот здесь, у котлована будут. Я пока землю за бараком осмотрю и подойду.

— Понял, сейчас сделаем, — Фёдор довольный тем, что я похвалил его за дельное предложение, быстро направился к мужикам, по пути махнув кому-то рукой, подзывая к себе.

За бараком была сплошная мусорная свалка. Видно, что мужики не только бросали сюда печную золу и какие-то обломки досок, но и ходили за бараком по всем человеческим нуждам. Вонь на согретой весенним солнцем помойке стояла отвратительная. Мне даже показалось, что среди этих куч можно разглядеть торчащие человеческие кости. Но приглядевшись, я понял, что это только обломки гнилых веток. Хотя, при таких условиях жизни и работы увидеть здесь груду человеческих костей было бы совсем не удивительно.

Тем не менее, земля была хоть и глинистая, но вполне годная под застройку, хотя это дело мне приходилось осваивать постепенно, вспоминая как подростком я помогал своему деду строить дом и баню, а после с отцом бывал на советских стройках. Хорошо, что отец всю свою жизнь проработал прорабом, и кое-что мне было дано увидеть своими глазами.

Хотя, надо быть честным, строительство не являлось моей специализацией, вот потому действовал я осторожно, предварительно взяв в библиотеке Модеста Петровича Рума альбом чертежей шведского инженера Карла Вийнблада под названием «Чертежи для сорока каменных и тридцати деревянных домов, а также нескольких люстгаузов», а также некоторые альбомы по «образцовым домам» в Санкт-Петербурге. Люстгаузы меня не особо интересовали, так как это были всего лишь крупные беседки с декорированным фасадом, что-то вроде паркового павильона, а вот типовые или образцовые дома и всевозможные административные здания вполне годились для понимания общих правил современной для этого времени стройки. Но самой большой удачей было то, что труд шведского инженера Вийнблада Модест Петрович Рум перевёл на русский язык. Как прокомментировал сам штабс-лекарь, сделал он это «из любви к полезному досугу».

В общем, земля за бараком была не хуже и не лучше той, на которой стояли все заводские постройки, поэтому удовлетворённый осмотром я направился к уже собравшейся небольшой группе работяг, которым Фёдор что-то объяснял, а когда увидел меня, то замолчал.

— Ну что мужики, как работа идёт? — начал я с довольно общей фразы.

Мужики непонимающе смотрели то на меня, то на Фёдора и я понял, что лучше сразу перейти к делу:

— Значит так, мужики, за котлован от меня вам слова похвалы, сделали как надо, — это было уже всем понятно, хотя и по лицам было ясно, что в общем-то никто не привык слышать какие-то слова похвалы от начальства. — В общем, дело я решил такое. Сейчас Фёдору уже разъяснил, вот теперь вам разъясняю. Теперь надобно вырыть котлован за бараком, где вы проживаете на время работы здешней, а потому по нужде ходить Фёдор вам другое место покажет. Новый котлован будет под новый барак, где поставим печь хорошую и крышу тёплую, ежели всё делать будем без лени, то на следующий год уже в добром общежитном здании станете проживать. Это первое. А второе вот такое — через небольшое время я скажу Фёдору график, по которому вы будете работать, а график составлю с таким умыслом, чтобы все могли землю свою засеять, и никто в обиде не остался. Дни отработки поставлю как положено, поэтому за то говорить нет нужды, но одно сказать надо — ежели кто решит, что его рубашка ближе к телу, да своих соработников подводить станет, убегать да отлынивать, то пойдёт тот нерадивый человек в острог без всяких разговоров, здесь уж не обессудьте, это правило выполнять буду строго. А ежели работа у нас и дальше будет слаживаться, то порадею за ваше житьё и дальше, баню справим и всяческое облегчение для пользы трудовой будем добавлять. Всё ясно?

Мужики оживились. Кто-то матерно пошутил. Но в целом работяги загудели довольные, только Фёдор как бы за всех спросил:

— А какие ж смены будут? Мы от них до домов-то успеем походить?

— Ты коней-то не гони, — осадил я такую избыточную активность Фёдора. — Как продумаю смены, так и дам указания необходимые, а раньше времени нечего воздух сотрясать.

— Ты прости, Иван Иваныч, но больно в новизну это всё, как бы нам не запутаться потом, — извиняющимся голосом проговорил Фёдор.

— Не запутаетесь, там путаться не в чем будет, — спокойно ответил я. — А теперь к работе, у вас второй котлован даже не начат, а уже ведь я и землю под него назначил, — я показал в сторону старого барака.

После этого спонтанного митинга я пошёл к себе, так как следовало завершить наброски для новых чертежей, по которым Агафья Михайловна подготовит документы на патент. Изучив старые чертежи «огнём действующей машины» я пришёл к выводу, что по ним всё равно надо завершить подготовку испытательной модели. Причин было несколько, но основных три. Во-первых, все основные части машины были уже отлиты, раскатаны и спаяны. Во-вторых, даже вот в таком примитивном виде эта модель машины станет работать и выдаст необходимые результаты для отчёта в столицу. В-третьих, это позволит мне выиграть время и начать подготовку и сборку новой, усовершенствованной мной модели парового двигателя.

Новую модель я продумывал с заменой ременных передач на аналоги пневматики. Шланги можно попробовать сделать из толстой кожи с загнутым швом, а соединители из металла. Мне вспомнился советский велосипедный насос и простота его компрессорного устройства, от этой модели и можно было оттолкнуться при разработке элементов двигателя. Кстати, ведь для шлангов можно было использовать и изобретение нашего Михаила Поморцева, который ещё в начале двадцатого века изобрёл довольно надёжный материал — керзу. Правда, придётся экспериментальным путём подбирать состав пропитки, ведь мне было известно только то, что Поморцев пропитывал многослойную хлопчатобумажную ткань составом из яичного желтка, канифоли и парафина, а вот в каких пропорциях — это придётся подбирать самостоятельно, переизобретая этот состав заново. Хотя для этого времени изобретая вообще-то впервые. Ну и надо учитывать нагрев шлангов, чтобы пропитка держалась как можно надёжнее.

Жаль, что самая большая проблема была в отсутствии сталелитейного производства. Ведь при наличии стали мне не составило бы труда сделать такой двигатель, на котором хоть сейчас выстраивай паровоз ли, пароход ли. Но со сталью было совсем плохо, а на угле такое производство создать просто не получится.

Так размышляя, я подошёл к своему дому. У крыльца стоял человек. Его лицо мне показалось знакомым. Он шагнул мне навстречу:

— Иван Иванович, доброго вам здравия, — приветствовал он меня.

Я не ожидал никого встретить и оттого непонимающе и с удивлением смотрел на человека. Это был бородатый мужик лет пятидесяти, одетый во что-то вроде плотной толстовки, подпоясанной кожаным ремешком. На ногах у неожиданного собеседника были вполне себе добротные сапоги из толстой кожи.

— Да вы, дорогой Иван Иванович, я вижу не признали меня, — засмеялся мужик.

— Буду откровенен, лицо кажется знакомым, но вот как-то припомнить не могу? — вопросительно посмотрел я на мужика ожидая разъяснений.

— Эх, вот так давно в лавку не заходили ко мне, даже и как звать-то забыли, — расхохотался мужик уже совсем весело. — Пуртов же я, Прокофий Ильич, вы ж тулупчик-то по зиме у меня присмотрели, а?

Точно! Я вспомнил, что это был тот самый владелец торговой лавки, в которой я покупал себе тулуп, а после впервые встретил Агафью Михайловну. Да и Фёдора как раз тогда же ведь впервые я встретил. Вот так неожиданный гость.

— А вы, уважаемый Прокофий Ильич, случайно здесь проходили что ли?

— Ну вы скажете, Иван Иванович, как же здесь случайно проходить можно, ежели ваш дом последним на всём посёлке стоит? — всплеснул руками купец Пуртов. — Это ж куда идти-то надобно, чтоб случайно-то, — и он опять расхохотался.

— И то верно, — согласился я с ним. — Так значит ко мне пришли выходит, без всякой случайности?

— Ваша правда, к вам, Иван Иванович, к вам, — подтвердил Пуртов. — Дело одно мне известно стало, — несколько уклончиво продолжил он. — Вот, думаю с вами его обсудить, может сойдёмся на общем интересе-то.

— Что ж, честно говоря, даже не знаю, какое такое дело у нас может быть общим интересом, разве только вы сами наконец потрудитесь его изложить? — осторожно начал я разговор, прикидывая, что же именно заинтересовало купеческую натуру Пуртова, может зубная щётка, а может и водопроводная система.

Вообще-то я рассчитывал, что купеческое сословие заинтересуется наконец слухами о моих внедрениях, потому к разговору был готов. А вот Пуртов видно пока не решил с какой стороны лучше подойти и оттого так раскатисто и нарочито смеялся над собственными шутками. Ну ничего, сейчас ему всё равно надо дело изложить, вот и посмотрим на какую из удочек клюнула сия рыбка.

— Да вот, мне здесь задумка одна пришла, когда с мастеровыми нашими по делам своим говорил, — не спешил излагать свои предложения Пуртов.

Ага, я уже стал догадываться, что дело пойдёт именно о водопроводной системе. Ведь именно местным мастеровым я заказывал через Архипа изготовление трубок, а Пуртов скорее всего работает с ними по всяческим деревянным бытовым изделиям. Прокофий Ильич Пуртов смотрел на меня вроде бы с широкой улыбкой, но я прямо кожей чувствовал, как он водит носом от любопытства и чутья возможной прибыли.

— И что же мастеровые, болтливые поди оказались, да поди и навеяли вам болтовнёй-то своей всевозможные мысли… мастеровые, так сказать, мысли-то, а?

— Ну, это ж дело такое, обычное… — Прокофий Ильич переступил с ноги на ногу. — А не пойти ли нам, уважаемый Иван Иванович, ко мне, а? Чайком китаячатым вас угощу, а? Да о деле поговорим, — вроде бы неожиданно предложил Пуртов, но я понял, что для того он ко мне и пришёл, чтобы в гости позвать да на своей территории выгоду себе обсудить.

— Благодарю, Прокофий Ильич, очень приятно за столь доброе расположение ваше и приглашение к чаепитию, — я наклонил в знак благодарности голову и продолжил: — Да только сейчас очень важное дело мне надобно завершить, неотложное никаким образом. Вы уж не подумайте ничего худого, ведь я вижу, что не попусту ваш интерес к нашей беседе, да и человек вы торговый, деловой, так сказать… — я сделал небольшую паузу, а Пуртов видно думал, как поступить в такой ситуации, но я ему дам возможность сохранить лицо. — Вот ежели вы бы на вечер своё приглашение сохранили, то тогда вполне с великим удовольствием буду к вашим услугам. Что на это моё встречное предложение скажете?

— Что ж… — Прокофий Ильич ещё раз переступил с ноги на ногу, но видно, что его моё предложение вполне устраивало. — Так дело-то, думаю, вполне того стоит, — он как бы в сожалении развёл руками. — Тем более, что раз у вас свои дела неотложные, да и я ведь с бухты барахты к вам наведался, ждать-то ничего другого и невозможно было, ведь вы же человек, я понимаю, занятой, служба теперь-то не абы какая, а государственная, — он улыбнулся и протянул руку. — Добро, вечером вас буду ждать.

— Договорились, — я пожал ему руку и понял, что это первый раз, когда кто-то здесь протягивает мне руку для рукопожатия.

Мы раскланялись, и я вошёл в дом, думая про себя, что вот хитрый же народ, эти купцы, ведь и руку пожмут, и улыбаться будут, ежели им своя выгода кажется близкой. Как говорится, ежели надо, так и рот, и зад разговаривать начнут, лишь бы своего резона получить.

Глава 4

Проводив купца Пуртова, я сел за чертежи. Вообще-то с новыми чертежами практически всё было готово, оставалось внести некоторые небольшие пометки и можно отправлять пакет к знакомым Агафьи Михайловны для подготовки патента. Благодаря идее со шлангами, мне удалось сделать систему более компактной и одновременно с тем намного эффективнее.

Сами шланги я решил делать доступными средствами. А именно, обёртывать несколько слоёв ткани со специальной пропиткой вокруг стандартной трубки, смазывая саму трубку маслом для того, чтобы готовый и просохший рукав шланга легко снимался. Склейка пропиткой должна была стать не хуже сшивки нитками, но, конечно, я предполагал провести предварительные испытания на прочность растягивания и надёжность выдерживания парового давления.

Довольный своей работой я отложил готовые чертежи и потянулся. Теперь надо было идти к штабс-лекарю на своеобразное минисовещание. Дело в том, что Пуртова я отправил не столько по причине собственной занятости, сколько для того, чтобы ему не казалось, что можно вот так нахрапом прийти и сразу начать отрывать меня от дел своими планами. А то, что у него есть какие-то планы, сомневаться не приходилось.

Но Модест Петрович Рум мне был необходим именно по причине того, что вечером дело предстоит иметь с купцом. С купцом! А это означает, что рано или поздно речь зайдёт о ценах и стоимостях, в чём я здесь, в этом историческом времени довольно плохо разбирался, если не сказать, что не разбирался совсем.

Модест Петрович был единственным человеком, кто подходил мне на роль специалиста по двум причинам.

Во-первых, он совершенно точно разбирался в современных ему ценах, так как в своей аптеке занимался в том числе и продажей всевозможных снадобий и элементарных средств гигиены. А во-вторых, Рум был единственным человеком, которому я мог в этом деле доверять. Конечно, можно было поговорить и с Архипом, но что-то мне подсказывало, что именно штабс-лекарь был тем самым человеком, который уместен в этом разговоре.

С такими мыслями я вошёл в аптеку. Рум встретил меня прямо в коридоре и всплеснув руками громко воскликнул:

— Иван Иванович, дорогой, это же гениально! — быстро подойдя он не сдержал чувств и обнял меня.

— Модест Петрович, что такое, что за восторги?! — я, в некотором недоумении, неловко освободился от его объятий.

— Да как же, ваше изобретение, это же просто восторг полный! — уже более спокойно Рум отстранился и взяв меня за рукав потянул к себе в кабинет.

В кабинете он взял со стоечки зубную щётку и потряс ей перед собой. И тут только я сообразил в чём дело. Накануне я отдал Руму один экземпляр моей зубной щётки и объяснил, как ей можно воспользоваться. Видимо он и воспользовался.

— Иван Иванович, вы даже не представляете, насколько ваше изобретение гениально. Просто и главное эффективно!

— Вижу, вам пришлось по душе? — улыбаясь, спросил я Рума скорее для проформы.

— Да ведь не те слова, дорогой Иван Иванович, не те слова! Пришлось, да ещё ведь как удобно оказалось. Как же я сам раньше не догадался о таком простом решении.

— Ну, видно, мне было суждено вам это показать.

— Видно, так и есть… — он нетерпеливо прошёлся по кабинету, а потом, словно что-то вспомнив, вдруг резко остановился. — А ведь нет же, мне тоже кое-что удалось добавить к вашей идее.

— Усовершенствовать что-то? Так там вроде максимально просто, разве что щетину какую лучше подскажете, — я вопросительно посмотрел на штабс-лекаря.

— А вот нет, вовсе нет, — он подошёл к шкафчику и достал из него небольшой флакончик. — Вот! — торжественно поднял он флакончик и продемонстрировал его мне как нечто невероятно выдающееся.

— Что же это?

— Это хвойная настойка, — Рум сделал паузу, — Вы, пожалуй, даже не догадываетесь, каким образом эта субстанция может быть связана с вашим изобретением?

— Пожалуй, вынужден признаться, что у меня есть некоторые соображения.

— И что же, поделитесь, а я уж после поделюсь своими, — Рум стоял в полной уверенности, что его идея совершенно уникальна.

Мне очень не хотелось расстраивать Модеста Петровича, но, как говорится, Сократ мне друг, но истина дороже:

— Я, уважаемый Модест Петрович, чищу зубы с помощью вот этой своей щётки и почти такой же хвойной настойки.

— Эх! — было видно, что Рум расстроился, но потом быстро взял себя в руки. — Но всё же признайте, что я пришёл к этому же соображению совершенно самостоятельно, так сказать, по собственному рассуждению и опыту.

— В этом у меня нет никаких сомнений, — уверил я Модеста Петровича. — Более того, я именно на то и надеялся, что с вашим опытом вы должны найти это решение без всяких трудностей, а то и даже какое-то ещё более выгодное.

— А вы, пожалуй, правы, есть такое более эффективное решение, можно вместо спиртовой настойки использовать масла, это и не такое раздражение даст и более приятно может оказаться для общего, так сказать, дыхания.

— Что ж, дальнейшие изыскания в этом направлении полностью в вашей области знаний, потому я не могу здесь с вами соревноваться.

Мы присели на уже привычные кресла у окна.

— А знаете, Иван Иванович, какой фурор это изобретение произведёт в обществе?

— Догадываюсь, — осторожно подтвердил я слова Рума.

— Только здесь ведь и деловой подход необходим, верно?

— И здесь с вами соглашусь.

— Ведь купеческие глаза быстро приметят данное изобретение, а уж повторить им ничего стоить не будет.

— И что же вы предлагаете? — я уселся в кресле поудобнее.

— Думаю, что у нас может быть одно несомненное преимущество перед купеческим сословием, по крайней мере здесь, в отдалённых, так сказать, территориях. Ведь кто такой купец для человека из общества? Оборотистый? Правильно! Но вот так ежели в целом, так сказать, он кто? Да тьфу и растереть, человечишка подлый, козявка разжиревшая из черни. Даже ежели он раздобреет от сытости и достатка, но родовитости ведь не прибавит ни на волосок. А вот аптечное дело, это не купечья лавка, здесь господа, привыкшие к приличному и учёному подходу, здесь у общества приличного совсем иные резоны имеются. Так-то вот дело-то обстоит, а нам оно и вполне кстати… — Рум сделал рукой обобщающий жест.

— Вы предлагаете начать продавать зубные щётки здесь, в аптеке?

— А почему же и нет! Именно здесь. Нигде в другом месте мы не получим другую такую удачную возможность это изобретение и торговать, и вообще в привычку приличного общества вводить.

— Почему-то я думаю, что именно так нам и следует поступить, — спокойно подтвердил я мысли Модеста Петровича. — Мне, ежели уж откровенно, именно потому и показалось важным вас посвятить в своё… изобретение, что аптечная полка кажется самым подходящим местом для развития сего дела.

— Благодарю, Иван Иванович, благодарю… Ну, а что касается доходной части…

— Модест Петрович, вы меня извините, но уверен, что здесь мы с вами разберёмся с доходной частью уже при начале дела, а сейчас я несколько по другому поводу хотел с вами поговорить, — я сделал паузу.

— Может чаю? — Модест Петрович встал и показал на чайничек, который стоял у него на широком рабочем столе.

— Не откажусь.

Рум принёс на столик возле наших кресел чайничек и две чашки, разлил напиток. Я сделал небольшой глоток. Чай был вкусный и душистый, явно в букет входил чабрец или что-то на него похожее.

Модест Петрович заметил моё удовольствие и прокомментировал:

— Знаете, я же здесь напротив аптеки решил небольшой огородик травами всевозможными лечебными засеять. Вот, второй год уже сборы делаем, — он поднял свою чашку как бы демонстрируя успехи своего предприятия, — Так о чём вы поговорить со мной хотели?

— Ко мне сегодня купец один местный заходил, Прокофий Ильич Пуртов, знаете такого?

— Как же не знать, он всяческие хозяйственные вещи нам поставляет, лавка вот у него на главной купеческой линии. Состоятельный торговец и… с чутьём отменным. Так что не напрасно он, видно, к вам пожаловал, — Рум пошевелился в кресле. — А что же за дело у него к вам, ежели нет секрета в том конечно?

— Да потому я к вам и пришёл, что дела своего он не успел сказать, так как я занятым сказался, на вечер у него в лавке сговорились о встрече. Только думаю я, что раз купец пожаловал, то на встрече говорить о ценах рано или поздно понадобится, а я, как бы вам сказать-то… Моё дело инженерное ведь, а здесь…

— Вы хотите, чтобы я вам помог по цене определиться, ежели от Пуртова какое предложение поступит, верно?

— Совершенно верно, мне бы здесь ваша помощь хорошо пригодилась, — кивнул я.

— Что же, решите с ним что за дело, да обсудим с вами после. Здесь ведь никакой трудности не имеется у нас между собой, верно ведь? — Рум посмотрел на меня как бы ожидая подтверждения, и я его успокоил:

— Конечно, дорогой Модест Петрович, разве у нас были ранее какие-то трудности. Так может мы вместе вечером-то к Пуртову сходим, ведь кажется, что это вполне в наших силах? — неожиданно предложил я.

— Знаете, Иван Иванович, в этом вопросе вам надобно одному сегодня пойти. Купцы народ осторожный и памятливый, а ежели вы не один придёте, то ещё и невозможно быть уверенным, что Пуртов с вами о деле решит говорить в присутствии неприглашённого, так сказать, гостя. Нет, думаю, что вам надобно одному сходить, да только ни на какие цены договора не произносить, время взять до дня следующего для здравого размышления. По разговору посудите и повод обнаружится, а то и сошлитесь на утро, которое, как известно, вечера мудрёнее будет… А со мной, да и с другим кем, это дело совершенно точно неверное, — Рум уверенно похлопал ладонью по подлокотнику кресла. — Точно вам говорю, как пить дать дело сразу криво пойдёт.

— Ну что же, я здесь тогда последую вашему совету, а далее уж не откажите, будьте добры, да и с щётками зубными нам заодно надобно будет о доходности все резоны понять.

— Ну, по поводу сих зубных приспособлений первейший резон, это материалы для закупки и сколько надобно срока на приготовление хотя бы дюжины штук для первых рекомендаций. А там уж будьте готовы, как дело пойдёт, товар должно иметь под рукой безо всяких задержек. А уж по поводу продажи не извольте беспокоиться, здесь моя часть будет.

— По рукам, — я протянул через чайный столик Модесту Петровичу ладонь, и он ответил мне довольно крепким рукопожатием.

Первым с ним рукопожатием! До этого Модест Петрович избегал сего действия. Зато теперь довольно ответил:

— По рукам.

Мы поднялись из кресел.

— Что ж, ежели решено, то будем заниматься делами нашими текущими, — Рум наклонил голову, прощаясь со мной.

— Да, тем более что до вечера не так уж много и времени осталось.

Уже в дверях я вспомнил альбом, который Рум дал мне для ознакомления:

— Модест Петрович, а за альбом с чертежами этого шведа, как же его…

— Вийнблада, Иван Иванович, Вийнблада.

— Верно, Вийнблада, так вот за альбом премного вам благодарен, очень толковый этот Вийнблад чертёжник, очень.

— Это что! Я как-то на досуге, для общего, так сказать, развития, переводил его сочинение об изготовлении кирпича и черепицы… Да вот постойте-ка, оно же у меня здесь недалеко, — Рум подошёл к книжному шкафу и достал из него небольшого объёма альбомчик в тканом переплёте. — Вот, возьмите, Иван Иванович, думаю, что вам будет интересно сие сочинение.

— Благодарю, — я принял альбом. — Признателен вам за помощь, уважаемый Модест Петрович.

— Да полно, что вы! У меня с вами душа отдыхает, дорогой Иван Иванович, хоть какое-то дело начало здесь осуществляться! Так разве я могу, по совести ежели посмотреть, делу помощь не оказывать.

— Очень рад вашему участию, ведь сами знаете, что для любого большого дела один в поле не воин.

— Это уж совершенно точно.

Я вышел на улицу и вдохнул тёплого весеннего воздуха. Шла середина марта, а с крыш уже сползли все снежные коросты и последние тонкие куски льда съезжали тут и там, падая с лёгким хрустом на землю перед домами. Вокруг аптеки так вообще растаяла вся земля, и у самого фундамента здания я вдруг увидел первые стрелки зелёной травы, пробивающиеся сквозь прошлогодние засохшие жёлто-коричневые травяные пучки.

Идя по улице, я размышлял о реакции Рума на зубную щётку. Действительно, достаточно только подтолкнуть человеческий разум и дальше начинается цепная реакция. Ведь мысль о том, что можно чистить зубы щёткой, естественным образом привела штабс-лекаря к размышлению о том, что для этой процедуры надобно использовать соответствующую субстанцию. Это же ведь вполне логично.

Даже с технической точки зрения при наличии инструмента для чистки зубов сразу возникает вопрос о том, какой субстанцией эту чистку лучше и приятнее осуществлять. Также, как и у ювелира, естественным образом возникает необходимость размышлять о том, чем он станет шлифовать произведения своего труда, а чем он их только грубо обдерёт. Зубы — это же тебя лично касается, а вкусовые рецепторы не хотят быть наполнены чем-то отвратительным, вот вам и мысль о хвойной настойке.

Кстати, можно ведь использовать для основания щёток более надёжный материал, ну хотя бы ту же кость. Конечно, здесь необходимо думать не о каких-то дорогих исходниках, а, например, о костях коровы, лошади. Да и щетинки из кабаньей шерсти всё равно довольно грубы, здесь бы конский волос попробовать, или барсучью шерсть. Производство надо как-то наладить без больших затрат на работников.

Лучше всего обучить кого-то из подростков из детей местных мастеровых так как у них пальцы более гибкие и обучаются они быстрее. Процесс разделить на три этапа: подбор и обработка ручки, подбор щетины и сборка. Довольно просто и на первых порах достаточно обучить одного молодого мастера и дело пойдёт. Заработную плату сразу с Румом надобно для этого молодого специалиста обсудить. Мастерскую можем разместить у Модеста Петровича в подвальном этаже, тем более что там и печь своя имеется для обогрева помещения, и небольшое окно для проветривания.

Вот и о создании учебного заведения мысль ко мне пришла также естественно, когда я подумал про обучение подростков. Здесь, конечно, придётся потерпеть, но летом уже совершенно точно надобно о сем деле всерьёз поговорить с Фёдором Ларионовичем Бэром.

Проходя мимо Канцелярии я увидел ожидающую перед входом карету, а уже поравнявшись с ней практически нос к носу столкнулся с выходящим из канцелярского здания полковником Жаботинским.

— Пётр Никифорович, рад видеть вас в полном здравии, — сдержанно кивнул я Жаботинскому.

— А-а, господин Ползунов. Вы, я вижу, тоже себя вполне прекрасно чувствуете, — не менее сдержанно проговорил полковник.

— Так и вашими заботами в том числе, — мне Жаботинский не был приятен, но всё же долг обязывал вида не показывать, хотя в моём ответе и был небольшой намёк на равнодушие полковника к делам завода.

— Так как же не позаботиться-то, ведь дела ваши необходимы для завода, местного конечно, но для казны ведь теперь и эта малость имеет прок, — он нарочито выделил слово «местного» и я понял, что так Жаботинский указывает на свои более значимые дела.

— Знаете, здесь я, пожалуй, полностью с вами согласен, — мои слова вначале удивили полковника, но я продолжил: — Только как известно на одном, тоже местном, производстве когда-то бумагу один китайский мастер придумал, так теперь за сию бумагу большие деньги отдавать приходится по ценности её огромной.

— Так и что значит проку от того, ежели он придумал вещь вроде бы необходимую, а по цене уж очень дорогую? Растраты только и соблазн великий, — спокойно возразил Пётр Никифорович.

— Верно, пока это так, но это лишь по косности общества, да по совсем не подобающему для человеческого достоинства отношению к тому самому мастеровому, или хлеб возделывающему работнику тому же. Высокомерие, как известно, с глупостью граничит, вот и сами посудите какие здесь резоны. А та же бумага… — я посмотрел в сторону дымящихся заводских труб. — Я уверен, что рано или поздно найдётся тот мастеровой, кто придумает намного более простой и дешёвый метод её изготовления. И человек с властью найдётся тоже такой, кто в мастеровом человека созидающего усмотрит прежде всего. А значит и появится бумага, на которой любой крестьянин сможет, ежели ему понадобится, записи по хозяйству своему вести.

Жаботинский посмотрел на меня высокомерно и поставил ногу на приступку кареты:

— Опасные мысли у вас, Иван Иванович, как бы до крамолы дело не дошло, — и сел в карету. — Имею честь.

— Прощайте, — кивнул я Жаботинскому. — И вам не хворать, — спокойно добавил я вслед отъезжающей карете.

Глава 5

— Ваше превосходительство, изволите почту подавать? — перед Бэром на вытяжку стоял секретарь и ждал приказаний.

— Что, прибыла почта? — Фёдор Ларионович только вошёл в Канцелярию и планировал сегодня заняться распределением работников к началу работ по подготовке первых административных зданий к переустройству.

— К ночи сегодня карета почтовая прибыла, дорога, говорят, просохла нынче скоро, вот и сподручнее проезд оказался…

— Да неужели? — пробормотал Бэр, проходя в свой рабочий кабинет.

— Возница поведал, что на два дня почти путь сократили, — подтвердил секретарь. — Так изволите почту просмотреть, али позже принести?

— Ты мне список колодников и приписных, что от побега пойманы, подготовил? — Бэра сейчас интересовало наличие рабочей силы, и он решил вначале разобраться с этим вопросом.

— Всё подготовлено-с, как вы и приказали. Подать список?

— Что-то ты сегодня много вопрошаешь, подать не подать, — раздражился начальник казённых Колывано-Воскресенских горных производств. — Список немедля мне на стол неси, — он зашёл в кабинет и обернувшись добавил: — И горячего напитку пускай подадут, зябко что-то… чаю, только китайчатого не подавать, травки лучше какие душистые заварите!

— Сей момент будет исполнено, ваше превосходительство, сей момент, — секретарь уже стоял рядом со столом Бэра и аккуратно выкладывал затребованные списки. — Вот, ваше превосходительство, колодники, что на вечные работы сосланы и у нас содержатся теперь на заводских работах, а вот, — он достал из папки ещё два листа. — Эти из приписных крестьян, что в побег уходили, да пойманы и тоже у нас содержатся под стражей.

— Превосходно, превосходно… — Фёдор Ларионович сел за рабочее кресло и пододвинул к себе бумаги. — Что-то не густо у нас работников-то сих, а? — он вопросительно посмотрел на секретаря.

— Так сколько уж есть, ваше превосходительство, а иные в побегах, иные в иных списках числятся.

— Так, ясно, — Бэр взял второй список, пробежался по нему глазами. — Ты знаешь что… Пригласи-ка ко мне начальника завода барнаульского, Ивана Ивановича Ползунова. Пускай пошлют за ним и заодно принеси-ка мне те списки, что намедни готовили по мастеровым и приписным крестьянам заводским, которые я велел в папке недалёкой держать.

— Сей миг, ваше превосходительство, — секретарь быстро вышел из кабинета, что-то сказал помощнику и вернулся, держа в руках другую папку.

В это время у него за спиной появился прислужник с подносом, на котором стоял простой пузатый чайник и тонкая чайная чашка:

— Ваше превосходительство, куда изволите поставить?

— На столик вот у окна поставь. Да чашку мне налей и сюда подай, — Бэр сделал знак рукой, и секретарь подал ему листы из папки.

— Ваше превосходительство, не желаете подготовить список поселенческого состава?

— Хм… — пожевал губами Фёдор Ларионович. — А пожалуй да, подготовьте мне не откладывая список по купеческому сословию, да и по казачьему, ежели имеются новые сведения, то отдельно сделайте, — он сделал глоток и приятно причмокнул губами, ведь чай был достаточно горячим, но не обжигал, и в то же время наполнял вкусовые рецепторы приятным душистым ароматом.

— Будет исполнено, ваше превосходительство. А почта, казённая почта от ночной кареты, велите подать её вам сейчас?

— Неси сюда, только вначале самые важные неси, а остальное после, когда Ползунов от меня отбудет.

Самым первым Бэр открыл письмо из столицы, на котором стоял штемпель Кабинета её императорского величества.

Пробежав бумагу глазами, он нахмурился, кашлянул и стал читать уже внимательно, покашливая и поправляя воротник казённого мундира. Письмо сообщало сведения, которые, в общем-то, не являлись новостью, но в сложившейся сейчас ситуации очень неприятно отвлекали Фёдора Ларионовича от намеченных им планов по перестройке посёлка. Кроме того, из письма он понял, что первое дело, которое с него будут сейчас требовать, это увеличение поступлений в казну меди, серебра, а также золота из почти выработанного месторождения. В письме на это указывалось совершенно недвусмысленно:

«…при наличии сего высочайшего повеления и за тщательным изучением имеющихся списков поступавших ранее податей, надобно по силе сего рудного месторождения добыть меди красной, серебра и золота в казну с достатком и сие дело наипервейшего значения вести под строгим присмотром. От начальников и мастеровых рудников и заводов казённого ведомства искать усердия в исполнении сего высочайшего повеления, о чём держать отчёт в Кабинет её императорского величества строго и безотлагательно. Добытые таким образом казённые медь, серебро и золото направлять под крепким охранением до казённого приказу. Ежели надобно, то отнимать в казну для прибылей и плавки бесперебойной и лесу, и сенокосной земли по усмотрению вашему, господин генерал-майор, да по надобности, что от духовного ведомства угодий, что от купечиков разных да казённых крестьян. А ежели кто воспротивится, того в острог запирать до вразумления, а то и бить по положенному военным правилом уставу как самодура и изменщика. Сие исполнять с великим разумением и без умножения всяческих слухов о самодурстве и сверх надобного наказания людям подлым, но по переходу Колывано-Воскресенских горных производств в ведение казённое, крепко о том всем утвердить. Да по заводу при посёлке барнаульском устроить плавки вовремя и без всяких отлагательств, дабы высочайшая воля исполняема была и сии указанные медь красная, серебро и золото в казну поступали без перебоя и надёжно… И по сему переходу в казённое ведомство повелевается медные заводы также во всём исправить и привести в доброе состояние и размножение…»

Отложив письмо, Бэр задумался. Фраза «привести в доброе состояние» давала ему возможность для манёвра, ведь перестройка заводского посёлка как раз и была приведением всего поселения в доброе состояние. Ещё один плюс заключался в том, что работы Ползунова по перестройке цеховых зданий также можно вполне определённо назвать исправлением завода и приведением его в порядок.

Только вот с выплавкой дело обстояло несколько не так хорошо, как рисовалось в столице. Ведь ещё при Акинфии Демидове местные рудные жилы вырабатывались до истощения, а сейчас требовать добыть из них больше, чем добывалось последние годы, означало требовать невозможного. Да и второе требование о строгом отношении к местным мастеровым и вообще подлым людям было чревато последствиями именно для самого Фёдора Ларионовича Бэра. Многие уже не помнили, а вот Бэр хорошо знал о челобитной, которую подали крестьяне на Акинфия, где рассказали о том, как последний насмерть забил плетьми работника и его детей, держал их несколько недель закованными и изморил голодом.

Нет, Бэр конечно же прекрасно понимал, что при наличии бесперебойных поставок меди и драгоценных металлов, в столице закроют глаза на любые его приказы, но… Что-то внутри подсказывало: поступая так, он мало того, никак не увеличит выплавку, так ещё и опустится до этих подлого происхождения заводчиков. Будучи человеком военным, Фёдор Ларионович без всяких сомнений готов был использовать власть и силу, но если было ясно, что рудные запасы истощаются, то каков тогда смысл во всей этой силе? Никакого, одна только подлая репутация, да бунты постоянные. Ведь крестьянин тоже не конь тягловый, крестьянин, он же и за вилы взяться может, а ежели мастеровые подключатся, то ой как лихо-то дело закрутится.

Фёдор Ларионович отпил тёплого чая и поморщился. Теперь чай не казался ему уже таким вкусным. Бэр встал, подошёл к шкафчику и достал из него графинчик с крепкой настойкой. Налил себе стопочку и выпил. Опять поморщился и убрал графинчик обратно в шкаф. В это время дверь кабинета открылась.

— Фёдор Ларионович, разрешите? — в кабинет вошёл Ползунов.

— А, Иван Иванович, — Бэр показал на высокий стул. — Проходите, разговор имеется, — и сел обратно за свой рабочий стол.

Ползунов сел и вопросительно посмотрел на Бэра:

— Вы пригласили меня по поводу заводского строительства?

— Пригласил я вас, дорогой Иван Иванович, потому что имеется к вам разговор государственной важности. Вот… — Фёдор Ларионович показал на бумаги. — Повеление имеется по выплавке рудной, а от вас я хотел бы получить сведения о сём деле в более подробном изъяснении.

— Что же именно по выплавке вам надобно подробно узнать?

— Да вот, именно по ожидаемым доходам в казну, что вы скажете, сможет ли выплавка более доходной стать теперь, когда завод в казну передан?

— Доходной? — удивился Ползунов. — Так вроде бы по меди у нас только и есть, что запасы известные, а от рудника большего ждать нет оснований. Но это и без того известное дело-то.

— Дело-то вам известное, да вот из столицы указывают, что надобно больше меди красной на этот раз подготовить и прислать, но это ещё не все повеления, — Бэр пошелестел бумагами. — По серебру и золоту тоже имеется распоряжение.

— Фёдор Ларионович, так от каких сведений такие распоряжения могут быть, ведь рудники уже сколько лет добывают, а от разведанных здесь запасов большего уже и не выйдет, ежели только пока сохранить имеющееся количество и то хорошо уже будет.

— Нет, Иван Иванович, это хорошо не будет, потому надобно ваш новый цех не под машину огненную, а под новую плавильню приспособить, а плавить безотлагательно и обоз снаряжать с готовыми казёнными выплавками на первое летнее время.

Ползунов посмотрел на Бэра внимательно и тяжело, а потом сказал:

— Это дело, конечно, можно вообразить, но ведь у нас тогда всё другое остановится. Добро ещё по машине паровой все детали уже подготовлены, но на их сборку и запуск люди надобны, а без цеха этого никак невозможно делать, да и смысла никакого в том не будет… — Иван Иванович помолчал и добавил: — Ежели нам согласия здесь не обнаружить, то мужикам просто жилы все надорвём, да и после они, ежели на посев их не отпустить, голодать начнут, а это бунты или мор какой без всяких сомнений.

— Бунты, — Фёдор Ларионович раздражённо отложил документы. — Иван Иванович, завод теперь в казённом ведомстве числится, а здесь другие обстоятельства, другие, — он постучал пальцем по столешнице. — Мне ведь тоже теперь надобно ответ нести за сии исполнения повелений высоких, а за этот ответ мне никакого христианского милосердия не проявят.

Бэр встал и подошёл к окну. Ползунов тоже встал.

— А что вы, Иван Иванович, про согласие имеете в виду? У вас предложить что имеется, или так… для общего словоупотребления сказали?

— Предложить что-то здесь всегда можно, надобно только рассудить о деле по всему здравому рассуждению.

— Ну? — повернулся к Ползунову Бэр в ожидании продолжения.

— По выплавке известно точно, что рудные запасы приходит в истощение, а дальше их увеличения быть не может, — медленно проговорил Ползунов. — Но ежели мы цех под печь новую сделаем, то и правда выплавить можно немного больше, но…

— Но?

— Здесь же надо понимать, что ежели мы машину паровую в этот цех с печью сразу станем ставить, то плавка быстрее пойдёт, только для того начать её получится позже… немного позже.

— Насколько же позже? — Бэр заинтересованно смотрел на Ползунова.

— Думаю, что примерно на месяц, но…

— Да что же вы всё, но да но, запрягайте уже, Иван Иванович, запрягайте и езжайте, — нетерпеливо пошевелил ладонью Бэр.

— Людей не хватает, Фёдор Ларионович, ежели бы люди были для черновых работ, то я более опытных рабочих на установку печи и машины с ней смог бы поставить, а тогда может и плавку начнём в этом новом цеху раньше. Да и на рудник надобно тогда прямо сейчас распоряжение давать, чтобы доставляли подводы неотлагая, ведь без большего количества руды мы выплавить даже с новой печью не сможем.

— Что ж, — Бэр вернулся за свой рабочий стол и показал Ползунову тоже присаживаться. — Это уже похоже на дело, — он опять подвинул к себе бумаги. — Людей на черновые работы вы получите. Вот, — он показал на списки. — Это описи имеющихся у нас колодников и пребывающих в затворе за побеги. Придётся вам, Иван Иванович, с этим людом совладать.

— Колодники и беглые? Так к ним же надзор надобен?

— Верно, надобен, но за то не беспокойтесь, я дам приказ из нашего военного гарнизона на завод послать охрану. Теперь входить ежели кто на заводские земли будет, то только под надзором на воротах, а колодники и беглые… — он задумался, посмотрел на список. — Вы для них подберите из своих мастеровых человека, что над работами с ними будет командовать. Есть у вас такой на примете?

Ползунов на несколько мгновений задумался, а потом утвердительно кивнул:

— Найду такого, но…

— Да что ж с вами такое сегодня, Иван Иванович, что ещё опять?

— Мне довелось из опыта новый порядок работ подготовить для мужиков заводских.

— Что за порядок?

— Здесь надобно ведь нам смотреть не на нынешнюю выплавку, а ведь и дальше, потому рассудив для пользы дела, подготовил я такой сменный порядок, чтобы и посеять мужик мог, и на заводе убытка не случилось.

— Иван Иванович, ежели вы какой на заводе порядок устраиваете, и ежели этот порядок убытку для дела не наносит, то отчего же тогда вы так отдельно о том говорите? Видно сомнение у вас в сём порядке имеется, а значит и мне это уже не по душе.

— Нет, сомнений у меня не имеется, просто данный порядок ранее никто не организовывал, а потому может и будем мы первыми. Только сами знаете, уважаемый Фёдор Ларионович, что быть первым тяжело всегда, да ещё и когда дело организации работы простого мужика касается.

— Ну-ка, извольте изложить более ясно и просто о чём вы вокруг да около ходите?

— Смены я задумал на заводе ввести, чтобы мужик мог два дня трудится, а два дня по своему хозяйству порядок наводить. Сей порядок на время посева мы сможем применить, а посему нет нужды отпускать всех разом и завод останавливать… А ежели и колодники с беглыми будут на черновых работах, то дело пойдёт ещё скорее, да и… И беглые-то, они же сразу выгоду свою многие поймут и бежать им никуда не надобно уже станет. Они же потому и бегут-то, что от работ невыносимых землю засеять ни сил, ни времени у них не остаётся. Только от вас, Фёдор Ларионович, здесь прошу распоряжение отдельное дать, на беглых распоряжение.

— Какое такое распоряжение? — было видно, что идея со сменами Бэру в целом понравилась, тем более что от него не требовалось никаких указов, ведь завод находился под ответственностью Ползунова. Но просьба о каком-то распоряжении уже не так приятно снимала ответственность с начальника Колывано-Воскресенских горных производств.

— По беглым ведь так, что им сейчас отработка полагается, за побег-то свой, верно?

— Так, а как же иначе, пускай думают в другой раз, когда лукавый их соблазнять станет. Они же теперь на нашем ведомстве числятся, потому и отработка им полагается на казённом производстве.

— Да, вы совершенно точно сейчас заметили, что они ТЕПЕРЬ в казённом ведомстве, а ведь бежали-то они ещё с частного демидовского завода, так может можно это несомненное обстоятельство к нашему делу применить.

— И как же вы предлагаете это применить к нашему делу?

— Отмените им, ну или отсрочьте отработку, дабы мне можно было их также, как и всех других на посев по сменам отпускать. Не сразу, конечно, но пускай неделю сейчас поработают, а я сам за их работой посмотрю. Дам указание, чтобы мне отчёт от их командира шёл каждый день. И ежели ещё их на работы с заводскими поставить, чтобы они между собой могли согласоваться, да пообещать, что также по сменам домой смогут, как и заводские…

— Ох и замысловатую вы мне процедуру предлагаете, Иван Иванович, не могу сказать, что мне она нравится.

— Но это хотя бы нам поможет более-менее реально надеяться, что плавку и правда увеличить получится, — резонно заметил Ползунов.

Бэр ещё раз внимательно просмотрел список колодников и беглых крестьян. Покачал головой. Вздохнул. Он понимал, что из столицы так и будут требовать меди, серебра, золота, а получить всё это не представлялось возможным без рискованных решений.

Конечно, Фёдор Ларионович мог просто отписаться, указать на истощение рудников, плохое состояние завода после владения Демидовых, только вот всё это было бы подходящим решением в другой ситуации. Сейчас же Фёдор Ларионович Бэр хотел во что бы то ни стало исполнить спущенное из столицы повеление, дабы извлечь из этого назначение на более высокий пост. Назначение он думал получить не сразу, но вот зарекомендовать себя надобно было именно сейчас.

— Что ж… — Бэр в который раз поправил, немного расслабляя воротник казённого кителя, — Что ж… будь по-вашему.

Глава 6

— Пётр Никифорович, не ожидал вас увидеть здесь, — протопоп Анемподист повёл глазами по церковному двору и слегка нахохлился. — Хотя, конечно же, для благочестивого христианина пребывание во дворе церковном есть самое верное наставление и смирение гордыни… Отцы так в наставлениях своих говорят, да и от Святейшего Синода сии указания соответственные имеются.

— Доброго дня и вам, Анемподист Антонович, — полковник Жаботинский спокойно и даже с лёгкой усмешкой обвёл глазами церковный двор и остановил пристальный взгляд на протопопе. — Так разве не за евангельскими словами христовыми следует рассуждение выстраивать?

— Ну так за этим мы всё и устрояем, а как же иначе-то, — не понял намёка протопоп, либо понял, да предпочёл сделать вид, что не разумеет иронии Жаботинского и не понимает в его словах указание на исходное Писание, а не на всяческие интерпретации протопоповы.

— Это вы хорошо заметили, Анемподист Антонович, устрояем… — немного помолчав ответил Жаботинский.

Солнце отражалось в церковных куполах и казалось, что главный купол опоясан сверкающим ожерельем. От ранней весны мир вокруг шевелился и ворочался, пробуждаясь и чирикая птичьими голосами.

— Хорошо нынче, не находите, — полковник Жаботинский вдохнул полную грудь тёплого воздуха.

— Так, а что ж хорошего-то, потекло вот всё, грязь одна сплошная, — ворчливо проговорил протопоп, а про себя подумал: — «Вот уже и потекло всё, а на приходе стройка стоит и не сдвинется. Да ещё и с работниками теперь совершенно непонятно стало, вона сколько на них желающих нынче появилось…».

— Что ж, честь имею, Анемподист Антонович, — Пётр Никифорович собрался было идти в сторону церкви.

— Так, а вы значится в церковь что ли, Пётр Никифорович, а по какому делу? — обеспокоенно спросил протопоп Анемподист.

— По делу? — удивлённо вскинул брови полковник. — Что это вы имеете в виду?

— Ну… — замялся протопоп. — Осмотр какой вроде бы нам не требуется, да вот идёте ведь, следовательно осмотр какой-то думаете учинить…

— Что же вы, дорогой Анемподист Антонович, всё о делах-то мирских думаете, так ведь и головные боли могут начаться, — усмехнулся Жаботинский. — Нет, осмотра вашему хозяйству я делать не намерен, да и не имею на то никаких государственных направлений. Имею доложить вам, дабы ваше беспокойство исключить, что иду по делу христианскому, за одно моё предприятие свечку поставить, да Господа попросить об укреплении сил. Достаточен вам такой отчёт прихожанина? — уже не скрываясь засмеялся Жаботинский.

— Ах вот оно что, — опять нахохлился Анемподист Антонович. — Вот оно что… Ну, тогда не смею вас задерживать.

— Благодарю, — слегка наклонил голову полковник и пошёл к церковному зданию.

Протопоп недовольно нахмурился, но немного постояв и подумав, решил, что не следует обострять отношения с руководством горного производства, а лучше…

Протопоп уже направлялся к трапезной, как остановился от внезапно пришедшей ему в голову мысли. Он быстро развернулся и торопливым шагом поспешил догнать полковника Жаботинского:

— Пётр Никифорович… — позвал протопоп и запыхавшись от ускоренной ходьбы позвал ещё раз: — Ваше благородие, Пётр… Пётр Никифорович…

Жаботинский уже подходил к церковному притвору, но услышав своё имя обернулся. Остановился и с недовольным лицом подождал быстро приближающегося Анемподиста Антоновича.

— Что ещё за дело у вас, дорогой батюшка Анемподист? — он уже не скрывая своего раздражения постукивал по голенищу сапога тонким хлыстом.

— Пётр Никифорович, ради всего святого… — протопоп отдышался и продолжил: — Ради всего святого, не обессудьте, я вашу свечку самолично ведь могу поставить да молебен личный совершить. Оно же известное дело, ежели от настоятеля треба туда, — он показал глазами вверх. — Ну куда следует, туда пойдёт, так, говорят, скорее услышано будет-то.

— Право, вы меня несколько удивляете, Анемподист Антонович, — Жаботинский заинтересованно повернулся к протопопу уже всем корпусом. — Что это за такое неожиданное предложение от вас я слышу? Чем же такая честь объясняется?

— Да вы что, уважаемый Пётр Никифорович, разве может это быть неожиданным? — воскликнул в притворном удивлении протопоп Анемподист. — Мне же по чину и должности положено за руководство наше в первую голову молебены совершать. Сами посудите, ведь ежели власть даётся, то уж несомненно на то воля свыше имеется, а потому моя прямая забота об этой власти заботу молитвенную совершать в первую голову. Воля свыше, это же не какой-то там грубый мужик неотёсанный, это же ведь люди с разумением государственным. Со всем необходимым уважением сии дела мне следует рассматривать.

— Хм… — было видно, что Жаботинскому приятны слова Анемподиста Антоновича, — Хм… Что же, здесь вы верно заметили, хотя… несколько неожиданна для меня такая перемена, но… Что ж… Буду признателен за особую молитву о деле моём одном, но дело, конечно, я изложить не могу никак, ибо сие есть личная моя и… — он показал глазами туда же, куда до этого указывал протопоп. — Ну вы сами понимаете…

— Конечно, конечно, разве могут здесь быть какие-то подробности, — закивал протопоп. — Здесь я же понимаю, дело государственного устроения…

— Да… именно так и есть…

— Кстати, о государственных делах, — неожиданно продолжил Анемподист Антонович. — Могу ли я вашего совета испросить в одном деле, которое вам наверняка лучше известно?

— Ежели это в моих возможностях изъяснить, то почему бы и не испросить, — благосклонно кивнул Жаботинский. — Что за дело такое?

— Да видите ли, уважаемый Пётр Никифорович, — протопоп незаметно стал увлекать полковника от церковного крыльца в сторону своего кабинета. — Здесь дело такое… как бы вам точнее-то сказать, — он немного помолчал и продолжил: — Одну оказию мне разъяснить бы хотелось, да вот не знаю с какой стороны к этому подступиться…

— Так в чём же существо вашего… вашей этой оказии состоит-то? — уже нетерпеливо спросил Жаботинский.

Они подошли к входу в причтовое здание, где находился кабинет протопопа Анемподиста и тот, словно спохватившись, предложил:

— Да что же мы с вами на улице о делах-то беседуем! Не изволите ли ко мне в кабинет пройти, дабы я мог вас и принять достойно чина вашего, дорогой Пётр Никифорович? Уж не откажите, будьте благосклонны.

— Хм… — полковник внимательно посмотрел на протопопа, потом на входную дверь. — Отчего же и не пройти, давайте и пройдём.

Они вошли и расположились в протопоповом кабинете за тем самым чайным столиком, где ещё недавно на днях Анемподист Антонович мучился от полученных из Тобольска известий.

Жаботинский, усевшись на диванчик, вальяжно закинул ногу на ногу и покачивал начищенным сапогом, а протопоп Анемподист крикнул в сторону дверей:

— Эй, Никифор!

Из-за двери привычным чёртиком из табакерки показался дьячок:

— Батюшка… — он увидел полковника Жаботинского. — Ваше благородие, — быстро перевёл взгляд на протопопа и замер в ожидании приказаний.

— Ты давай-ка, Никифор, подай нам чая аглицкого, да чего к нему сообрази, да чтобы гостю моему подобающе было, — он ласково улыбнулся и посмотрел на Петра Никифоровича, потом опять повернулся к дьячку. — Да не мешкай, чтобы одна нога здесь и вторая здесь же была.

— Сей момент, батюшка, сей момент, — дьякон понимающе быстро закивал и пропал за дверью.

Через минуту на столике между собеседниками уже дымились чайные чашки и стояло глубокое блюдце китайского фарфора с мелко порубленными кусочками сахара. Рядом с блюдцем примостилась плетёная корзинка с медовыми пряниками и ещё одна с кусочками сушёных засахаренных долек яблока.

— Уж не побрезгуйте, уважаемый Пётр Никифорович, чем, как говорится, богаты, — Анемподист Антонович быстро посмотрел на Жаботинского. — А может немного настоечки, для согревания, как говорится, организма?

— Настоечки? — полковник похлопал по голенищу своей плёточкой. — Пожалуй, это дело вполне не лишнее, — и одобрительно кивнул.

Анемподист Антонович кликнул дьячка и на столике появился графин с рубинового цвета настойкой и две серебряные стопочки. Протопоп кивком головы выпроводил за дверь дьячка и сам разлил по стопкам из графина.

Подняли. Чинно выпили. Поставили пустые стопки на столик. Всё это проделали как-то ритуально и не спеша, словно приглядываясь друг к другу и обнюхиваясь как два осторожных и хитрых зверя.

Протопоп первый нарушил молчание:

— А ведь знаете, Пётр Никифорович, сия настойка мне от купца одного пожертвована была, да к ней в придачу и на церковь сумма довольно заметная… Грехи, как говорится, отмолить пожелал купец сей… — задумчиво и как бы между прочим завёл издалека протопоп.

— Так что же, настойка вполне себе приличная, здесь иного сказать невозможно, — Жаботинский ждал, когда протопоп перейдёт к основному своему делу и старался не пропустить главного протопопова интереса.

— Да… времена нынче совсем иные пошли, — вздохнул Анемподист Антонович. — Совсем иные…

— Что же так?

— Так, а как же иначе-то можно назвать сии времена… Вот и машины какие-то огнём действующие от гордыни-то своей человеческой сочиняют, а трудиться совсем не желают… Машины-то сии, говорят, в облегчение, а это же прямой адский путь в пекло геенны огненной. Значит и машины сии адские и не иначе. Господь-то ведь прямо сказал, чтобы в поте лица мужик трудился, а нынче что же, только вот и думают, как от работы избежать…

— Это вы на машину, что Ползунов возводит намекаете, верно?

— Так, а разве у него одного мысли-то горделивые, ведь и общество нынче совсем страх-то начальственный терять стало, так и норовят распоясаться. Разве не так наблюдается по всему разумению-то? — бросил пробный шар Анемподист Антонович.

— Что же, в отношении порядка могу сказать, что он всегда необходим, а уж тем более, ежели речь идёт об уважении высокого достоинства, что по родовой породе передаётся. Мужик-то, он разве может иначе, кроме как в поте лица и трудиться? Нет, ему на роду написано волю господскую исполнять, а ежели он от того уклониться пытается, так на то и правило имеется, — полковник Жаботинский продемонстрировал свою плёточку. — Вдоль спины розгами, а ежели не достанет того, так в колодки и на самое верное место для вразумления трудами, дабы мысли лукавые в соблазн больше не вводили.

— Вот-вот! В трудах ведь и стяжает себе мужик спасение, только в трудах и почитании сословия высокородного. Я о том уже сколько здесь пекусь, да всё никак не доносится моя весть-то благочестивая до дела-то…

— Это вы, дорогой Анемподист Антонович, поди на свою стройку дома протопоповского мужика просить думаете что ли?

— Да разве ж это мой дом-то, ваше благородие?! Дорогой Пётр Никифорович, это же дом для церковного устроения надобен, для общего благочестия и уважения. Мне же только одна забота денно и ношно, только бы дело государственное крепко исполнялось. А разве для того можно радеть-то с прибылью, ежели подлый мужик видит моё неустроение и уважение терять начинает. Так ведь и зреют мысли у подлецов разные, самодурством соблазняться начинают, да на начальство ведь после поглядывают, мол, а не сбежать ли от сего начальства, ежели и церковное дело в разрухе допущено при нём, — Анемподист Антонович молитвенно сложил перед грудью руки. — Пётр Никифорович, не о себе ведь пекусь-то, уж вы-то, как человек мудрый и образованный да государственным умом рассуждающий, меня я знаю понимаете. Это вот всё эти, — он показал куда-то в сторону дверей. — Они ведь по глупости своей да по происхождению подлому разуметь сего не в состоянии, а уж вашему-то разумению я не сомневаюсь, потому и говорю так откровенно.

— Ну… — Жаботинский взял чайную чашку, — Здесь, пожалуй, ваши резоны мне понятны, — он сделал глоток и поставил чашку обратно на столик. — Только что же вы мне прикажете понимать под сей проповедью вашей в том смысле, что заботы понимать, это одно дело, а ведь излагают кому-то заботы дабы помощи испросить, верно? Так какой же помощи вы испросить от меня желаете?

— Да что вы, дорогой Пётр Никифорович, мне бы в вас сочувствие обнаружить и уже в радость будет, — протопоп тоже взял чашку и добавил: — Хотя… ежели вы снизойдёте до наших забот, то может и перед его превосходительством Фёдором Ларионовичем слово доброе о сем деле замолвите. Одного этого было бы уже для нас большая честь и радость.

— Дорогой Анемподист Антонович, буду с вами откровенен, раз уже и вы такую откровенность проявили, — Жаботинский уселся в кресле поудобнее. — Мужиков на вашу стройку получить очень не просто, здесь вы должны сразу сие уразуметь. Но вот ежели они взбунтуются от работ по машине, поймут, что машина сия есть адское изобретение, да и сами сии… изобретатели сии сами с сатаной сдружились, от которого и получают свои придумки. Вот ежели такое возмущение в народе случится, то может и выйдет это дело прекратить, машину сию перелить на… да хоть и на колокола вот для звонницы вашей, и пойдёт здесь всё своим чередом. Только как же сие может быть до мужика донесено, ежели не от сведущего в таких вопросах кого-то, верно? Не мне же с ними сии беседы проводить, протопоп-то ведь на то и службу свою несёт, дабы распознавать опасные для спасения замыслы человеческие, которые при внимательном рассмотрении от лукавого нашёптывания оказываются, на погибель общую. Да вы и сами сейчас о том же и говорили, машина-то, хоть того же Ползунова машина, она ж от адского пламени раздувается-то.

Анемподист Антонович пожевал губами. Сделал несколько глотков чаю. Потянулся к графину и налил в стопки. Выпили.

— Что же… — протопоп задумчиво кашлянул. — Дело сие довольно непростое для разъяснения мужику, но ежели и бабам показать сию картину, то может оно и даже скорее выйдет правде-то нашей утвердиться. Но ведь насколько мне ведомо, на свою машину у Ивана Ивановича Ползунова самое высокое повеление имеется. Как же так выйдет-то, ведь может оказаться, что хоть и понятно нам о машине сей, а от духовного-то ведомства нет разъяснения прямого, а вот высокое повеление имеется?

— В этом вопросе ничего трудного нет. Ежели такую машину в столице изготовить задумается, то там она под надзором самого высокого государственного ума будет, да и в духовных вопросах там люди сведущие находятся. Потому там в соблазн это ввести мужика не сможет. А здесь же, на таких дальних сибирских окраинах, здесь же это лишь вольницу и бунт посеять может, а посему нет здесь нужды в таком опасном механизме, ибо там он во благо, а здесь только в соблазн и праздность мужицкую пойдёт.

— И то верно, ведь и так можно дело-то сие показать, — Анемподист Антонович провёл ладонью по своей рыжей с проседью бороде. — Только всё же требуется сие изложить отдельным прошением, где и суть дела показать, да так, чтобы разумение такое одобряемо было.

— Ну, в прошении сейчас надобности пока никакой не имеется, а вот проповедью вразумлять необходимо. Только сия проповедь должна осторожно быть, дабы не навредить, а только ради устроения дела и традиционного уклада сохранения слово-то священническое направлялось.

— Тяжкое бремя сия проповедь, тяжкое бремя…

— А разве наше дело здесь, на самых окраинах отечества нашего, разве это уже не бремя тяжкое? — полковник допил чай и поднялся с кресла. — А я про вашу оказию до Фёдора Ларионовича при случае донесу, да уж будьте уверены, откладывать не стану. Мне, ежели по общему разумению, мысли ваши показались понятными как в государственном деле сохранения порядка, так и в деле здешнего устроения власти государевой.

— Что же, мне очень приятно, что мы с вами беседу сию составили, — протопоп тоже поднялся. — А за дело ваше не извольте беспокоиться, молебен на ваше дело будет устроен по самому высокому порядку. На сколько дней молебен желаете осуществлять?

— Да на две недели нынешние достаточно будет.

— Не извольте беспокоиться.

Глава 7

Купец Прокофий Ильич Пуртов имел довольно большой рабочий кабинет. На столе, заваленном какими-то то ли письмами, то ли казёнными бумагами, с краю лежал выцветший исписанный лист. Это было старое письмо, написанное торопливым почерком с трудноразбираемыми буквами. Навскидку можно было прочитать лишь некоторые обрывки фраз:

«Управляющему… завода… стало нам известно об открытии изб пивных… дабы надлежащим образом приписными крестьянами исполнялась повинность… сии пивные избы обнаруживать и закрывать немедля…».

Остальные бумаги закрывала географическая карта с отмеченными красным карандашом кружками некоторых поселений, расположенных на пути к границе Российской Империи с Китаем.

Сейчас в кабинете купца Пуртова царил лёгкий переполох. Сам Прокофий Ильич стоял посреди кабинета, уперев руки в бока и раздувая ноздри от возмущения. Он недавно вернулся из Томска, где провернул одно дельце по устранению своего конкурента. Дельце это было на грани государственного преступления, ведь от слов Пуртова могли случиться перебои с поставками продуктов на один из казённых горных заводов. Вот сейчас жена и выговаривала Прокофию Ильичу за его неосмотрительность, а Пуртову этот выговор решительно не нравился:

— Да что ты, дурная баба, заладила-то, «познают, познают…»! Да чёрта этого загребущего давно пора приструнить было, а то смотри-ка, расповадился здесь дела свои разворачивать! — Пуртов вдарил кулаком в свою широкую ладонь. — Так их и надобно, — повторил, словно успокаивая самого себя.

— Ты смотри, эка тебя несёт до третьего венца! — упёрла руки в массивные бока супруга Пуртова.

Прокофий Ильич немного смутился:

— До третьего не до третьего, лишь бы не до седьмого…

— А ежели познают про твоё участие в сем предприятьи? Чего тогда?

— Да как же они прознают-то? Я ж в Томске с оказией, по делам был. А сам ничего не доносил, только так, кое-кому сообщил между делом, вроде бы по пьяной лавочке рассказал.

— Ох, досообщаешь ты, Прокофий Ильич, досообщаешь на свою голову-то. И на мою тоже! Мне ж как потом быть-то? Ты-то вона как, весь такой из себя, а о жене-то ты подумал, о детках наших? А ежели полицмейстер какой возьмёт тебя в оборот и хрясь! — она подсекла перед собой воздух пухлой ладонью. — И не видали Прокофия Ильича Пуртова, как и не было его!

— Да типун тебе на язык, ведьма ты этакая, что ж ты говоришь такое! Вот как дам тебе посреди глаз, чтоб место своё знала, баба дурная! Будешь знать у меня, как язык распускать! — Пуртов погрозил жене кулаком, но было видно, что сделал он это так, больше для порядка.

— Я-то помолчу, да вот другие-то могут и не смолчать вовсе. Так и разнесётся. Эка сказано-то, всё спрятано, а всё одно на виду станет, уж писание-то не человечья глупость сочиняла, жизненно оно уж проверено, и так и сяк проверено-то, такими вот… деятелями-то, что думали потайно останется, а ничё потайно и не спряталось потом, всё вылазит наружу… Бога хоть побойся! А ежели Бога не боишься, так за капиталы свои побеспокоиться необходимо. Не один ты на свете этом, вроде как семейственный человек-то. О нас-то ты подумал?

— Ладно, не бухти, — примирительно пробормотал Прокофий Ильич. — Обо всём я подумал. Всё я тут решил уже. Ничего не станет лишнего. Как надо, так и устроится дело. И по торговле поусмирились вон…

— А тебе-то чего с того? У тебя вроде ж никто ничего не отнял.

— Отнимал не отнимал, а галантерее моей урон прямой может оказаться. Вон оно, пока не отняли, а рядышком собирается ещё одна лавка открываться.

Супруга махнула рукой как на пустые разговоры:

— Навыдумывал, дурак старый…

— У-у-у, дура, молчи, сам разберусь, без тебя, — опять раздражился Пуртов на жену и снова погрозил ей своим массивным кулачищем. — Без бабского совета как-то обойдусь. Ты на старости лет совсем уж страх божий растеряла, давай, вон, делами своими занимайся… Сам разберусь…

— Но, но, разбирайся, смотри не просчитайся своим уж больно разумным разумением… — супруга Прокофия Ильича гордо повернулась и выплыла из комнаты, покачивая массивными бёдрами.

— Баба… дура… — раздражённо пробормотал ей вослед Пуртов.

За окном глухо бухнуло и послышалось улюлюканье и ругань: Эй, тварь косая! Чаго ж ты, скотина поганая, прёшь-то?!

Прокофий Ильич вышел на балкончик, перегнулся через перильца и крикнул вниз:

— Демьян! Демьян, мать твою за ногу!

Из-под балкона выглянула бородатая физиономия лавочного работника:

— Чаго, Прокофий Ильич?

— Это чего там такое? Что за шум?

— Тако оно почём мне знать? Щас гляну-сь, — Демьян не спеша пошёл к углу, к перекрёстку.

Пуртов подался за балконные перильца ещё сильнее и разглядел торчащий из-за угла кобылий зад. Там, за углом выкрикивался скандал: «Чёрта лысого тебя!.. Куда попёр? Шары залил что ли, с утра уже!.. Да ты рожу свою захлопни, пока по темке тебе не хлопнул!»

Вернулся Демьян.

— Ну, чего там?

— Да чего тамо, — худой работник махнул рукой и сморкнулся перед собой, сплюнул в сторону. — Эта тамо, бочка-сь схлопнула.

— Какая бочка, ты, скотина, нормально сказать что ли не можешь?! — Пуртов от досады ударил по перильцам.

— Дак, это, Бокова-то, купца, галантрея-сь новоя которого. Масло ему везли, а тамо другой, с телегой пеньки выскочнул. Вота они и хряснулись.

— И чего?

— Тако известно, бочка грохнулася, обод лопнул. Всё позалило, всё тамо позалило, — работник Демьян широко обвёл руками, показывая масштаб аварии.

— Голова твоя дурья, — махнул рукой сразу успокоившийся Пуртов, — Позалило, позалило… — пробормотал он и скрылся с балкона.

В кабинете Пуртов взял старое письмо и ещё раз внимательно его перечитал. Пожевал губами, аккуратно вложил письмо в ящик рабочего стола и стал собирать остальные бумаги в папку. Через полчаса в дверь кабинета постучали и заглянул работник Демьян:

— Прокофий Ильич, тамо к вам начальник завода барнаульского пожаловал, Иван Иваныч Ползунов.

— Так а чего ты его держишь внизу, пускай поднимается, — Пуртов быстро вышел на лестницу. — Иван Иванович, доброго вам здравия, а я вас уже и заждался, — он широко улыбнулся и пригласил в кабинет поднимавшегося по лестнице Ползунова.

В кабинете ближе к окну стояла широкая лавка, а вдоль стен бессистемно расположились несколько стульев со спинками. В самом дальнем углу стоял большой письменный стол, за которым возвышалась обитая бархатистой тканью толстая спинка кресла. Все стены были увешаны какими-то картинами, картами и китайскими фонарями с цветными стёклами. Два массивных шкафа были набиты книгами и на краях некоторых полок примостились фарфоровые, глиняные и бронзовые статуэтки. На стенах и рабочем столе одинаковые тройные подсвечники бронзового литья, в которых стояли аккуратно подогнанные по толщине отверстий восковые свечи.

Пуртов широким жестом взял два стула и поставил их друг напротив друга. Между стульями он быстро поднёс и установил невысокий деревянный столик с резными ножками.

— Присаживайтесь, Иван Иванович, уж простите за скромность моего кабинета, но сами понимаете, я всё в разъездах да делах, а вот здесь, — он обвёл глазами кабинет. — Здесь поди на старости лет только, ежели Господь даст, уюты разные навести получится.

— Да вроде бы вполне рабочая обстановка, — сказал Ползунов, присаживаясь на предложенный стул. — Вычурно, конечно, немного, но на то вы и в разъездах, что видно привозите по случаю сувениры разные, — он показал глазами на полки со статуэтками.

— Что верно, то верно, без сувенира края другие не понять и не прочувствовать, — кивнул Пуртов. — Через сии сувениры можно хорошо местности осмыслять, а это для доброй торговли самое первое дело, осмыслять-то.

Прокофий Ильич подошёл, открыл створку шкафа и достал тонкую статуэтку из слоновой кости. Это была фигурка женщины, держащей в руках что-то вроде дудочки. Он бережно повертел фигурку в руках:

— Вот, например, эта статуэточка из одной моей дальней поездки, — он подошёл, сел на второй стул и поставил статуэтку на столик перед Ползуновым. — Что думаете, хороша работа?

— Хм… — Иван Иванович взял статуэтку и внимательно рассмотрел, — Да, работа тонкая, с умом сделано, — он повертел фигурку. — Видно, что делал мастер.

— Отчего же так вам подумалось? — с интересом спросил Пуртов.

— Так лишнего ничего нет, только вот самое необходимое, но такое необходимое без которого работа никак обойтись не смогла бы, — Ползунов поставил статуэтку обратно на столик.

— Вот и я так думаю, — Пуртов взял фигурку и отнёс её на своё место в шкафу, потом вновь сел напротив Ползунова. — А ведь так и понятно, что в сей дальней местности есть мастерство, а ежели есть такое вот мастерство, — он показал рукой в сторону убранной в шкаф статуэтки. — Значит и торговля должна быть делом старым и хитрым.

— Интересное наблюдение. Если честно, то как-то не приходилось думать, что вот через такие примеры о торговых делах рассуждать можно.

— Уж ещё как можно! Да может только так лучше всего и можно, — Прокофий Ильич замолчал, потом словно вспомнив о важном деле воскликнул: — А ведь мне же надобно вам признаться в ещё одном моём наблюдении!

— Да что вы говорите… И что же это за наблюдение? — Иван Иванович понимал, что Пуртов просто тянет время, прежде чем перейти к основному своему интересу, но решил дать ему возможность проиграть весь этот спектакль до необходимой кульминационной точки.

— Так оно может и не такое уж далёкое, да по мне так и не меньше по разумению-то…

— Ну так мне пока сие неизвестно, а потому ничего сказать не могу… — неопределённо ответил Ползунов.

— Так вроде бы дело обычное, — начал издалека Прокофий Ильич. — Мне же, сами знаете, приходится с разным народом дела иметь, всё же торговое дело, оно такое… широкое дело-то…

— Думаю, что так и следует ожидать, иначе ведь и никакой торговли, ежели дела широко не понимать-то.

— Вот, верно подметили! — подхватил Пуртов.

— Так не я это подметил, а из ваших слов такой вывод как-то сам собой выходит, — усмехнулся Ползунов.

— И это верно, — не стал отказываться Прокофий Ильич. — Но здесь ведь тоже от человека зависит, верно ведь? Одному хоть кол на голове теши, а ему всё как об стенку сухим горохом отлетает, а вот вы сразу суть дела усмотрели.

— Благодарю за столь лестный отзыв обо мне, но вы же что-то рассказать, кажется, хотели? — подтолкнул Ползунов разговор в нужную сторону.

— Верно, верно… — закивал Пуртов, — Так вот значится так и бывает, что с разным народом приходится дела-то иметь разные, а в этом вот марте месяце-то мне по плотницкой части надобно было одни мелочи порешать, значится, вот с нашими-то мастеровыми о сем дельце и сошлись мы…

— С плотниками по-разному можно сойтись. Одно дело, ежели столешницу изготовить, а совсем иное на дом брёвна обтесать, — Ползунов уже стал догадываться, о чём сейчас пойдёт речь, но решил не показывать своего понимания.

— Вот-вот, это вы, уважаемый Иван Иванович, верно опять подметили, да и ловко как высказали-то, «одно дело, ежели столешницу изготовить, а совсем иное на дом брёвна обтесать», — повторил с искренним удовольствием Прокофий Ильич. — Надобно записи за вами производить, дабы такие приметы не пропали-то за слабостью памяти людской.

— Ну, записи на сии слова делать нет нужды, да и разве в том наши резоны состоят, не для записей ведь встречи-то назначаем, верно? — Ползунов опять намекнул на то, чтобы Прокофий Ильич уже переходил к сути дела.

— Верно, здесь ничего возразить невозможно, — прищурился хитро Прокофий Ильич. — А я вижу, что вы, Иван Иванович, человек большого разумения, всё подмечаете так точно, что даже и не пойму отчего торговлей не занимаетесь до сего времени.

— Моё дело, Прокофий Ильич, это вот заводское управление и благоустройство, инженерное разумение и добыча всевозможного металла от руды. Торговля же разумения совсем иного порядка требует, вот как у вас, например. Вот потому вам и приходится сим делом заниматься, что имеете к тому расположение и навык.

— Пожалуй и это верно, — опять согласно кивнул Пуртов, — Что ж, возражать вам, Иван Иванович, как я вижу себе дороже, — он рассмеялся, но глаза смотрели внимательно и с ясным интересом.

— Так у нас с вами вроде бы пока и нет никаких поводов для возражений, ежели только вы дело своё наконец изложите и тогда ясно станет, что оно не по моему интересу и разумению.

— Да что вы, дорогой Иван Иванович, разве могу я вам какое пустое предприятье излагать! Да разве можно помыслить мне отвлекать вас от дел своим приглашением ради пустого разговора! — Прокофий Ильич нарочито всплеснул руками.

— Ну, так можете излагать уже далее, на плотниках вроде бы остановились?

— Да-да, всё верно, — Пуртов понял, что пора уже и правда переходить к делу. — В общем, с плотницкими делами разное говорили, да тут мастеровые мне и предложили по образцу одному трубки подготовить. Мне такие надобны были для своих замыслов, но вот от мастеровых-то я понял, что для вас они такой заказ ладили.

— Верно, было дело, — утвердительно кивнул Ползунов. — А вам какой же в том интерес?

— Так вот о том и разговор-то, что уж больно интересно приспособление сих трубок мне показалось. Вот я и решил, мол, поговорю с Иваном Ивановичем, да может он и на моём хозяйстве подскажет как сию водяную трубу наладить-то?

— Ну вы прямо вот так и думаете наладить? Только здесь надобна работа специальная, расчёт точный, да и затраты соответственные, — не отказывая, но и не соглашаясь проговорил Ползунов. — Только вот я так и не понял, а для чего вам сии заботы вдруг, разве нет у вас и так водного пополнения из колодцев?

— Да это всё имеется в полной мере, — махнул рукой Пуртов, — Только я думал, что ведь и прямо вот в доме такую систему ежели поставить, так мило дело ведь будет. Водоносами натаскали бы за-над печью в бочку, а из этой бочки ко мне прямо и в умывальню водица-то. Тёпленькая уже! Это ж ни у кого такого удобства не имеется, а у меня будет.

— Так, а отчего же сами не устроите? Я так вижу вам и самому вся идея видится вполне ясно?

— Нет, здесь надобно, чтобы по науке всё было изготовлено, а то ведь и крепить это всё, да и по установке бочки расчёт делать, а здесь… Вот как вы сказали, у кого какое дело дано, вот потому мне на ваше инженерное разумение надёжа больше, чем на мужиков-то советы… Мужики-то, они ж вроде сообразительные, а грамоты не разумеют, счёта не знают, как же на них в таком новом деле полагаться можно-то? Никак невозможно! — Прокофий Ильич помахал перед собой руками, как бы отводя от себя такие дурные мысли.

— Так, а отчего бы мужиков этих грамоте не обучить-то, а? — Ползунов подался вперёд. — Ведь и для вашего торгового дела здесь выгода прямая имеется. Могли бы мастеровых нанимать уже по их обученности, да товар делать более грамотный-то. А то ведь и для работы в лавке, так же ведь? В лавке поди тоже счёт да грамота вам одну выгоду бы принесли. Сколько лавок смогли бы открыть, где и отчёт вам верный может работник дать, и по счёту товар принять.

Прокофий Ильич задумался. Было видно, что он не ожидал такого поворота разговора. Потом он встал и подошёл к своему рабочему столу. Открыл ящик и достал то самое старое письмо, что лежало на столе перед приходом Ползунова. Сел с этим письмом обратно на стул и показал на листок взглядом:

— Знаете, Иван Иванович, мой дед когда-то здесь в приписных крестьянах числился, на заводе демидовском с самого начала подвизался трудиться. Тогда здесь ведь только лес да речка были, когда заводских сюда приселять-то начали. Ещё вот две деревеньки малые стояли по разным краям речки, вот этой местной, Барнаулкой которая зовётся нынче. Вот дед мой здесь и подвизался. Дело он знал крепко, да и от утруждений не бегал никогда, а потому стал здесь мастеровым при заводе, а после и поставил его сам Акинфий Демидов над заводскими делами управляться. Не над всеми, конечно, но деду для укрепления хватило. В общем, вольную он смог себе заслужить, да торговым делом занялся. Так наша купеческая жизнь здесь и пошла… — Пуртов замолчал, что-то вспоминая и глядя на листок у себя в руках, потом продолжил: — Вот это вот письмецо от самого Акинфия Демидова тогда пришло на завод, он его главному управляющему как наказ прислал. Само-то письмецо в заводское правление сохранено, а сия бумага была откопирована, дабы деду моему наказ демидовский исполнять в точности, да бумагу при себе необходимую иметь. А наказ был такой, что пивных изб тогда понаоткрывалось здесь уж больно много, а в избах тех заводские мужики всю работу пропивали, а потом и совсем бросали. Да на печах погорело сколько их по пьяной лавочке-то. В общем, наказано было сии пивные избы обнаруживать и закрывать самым строгим счётом… — он опять замолчал, как бы раздумывая над своими дальнейшими словами.

— Что же, дед ваш сии избы смог позакрывать? — внимательно спросил Ползунов.

— Это без всяких сомнений, избы так позакрывали тогда, что в каких и никого не осталось после… — Прокофий Ильич ещё раз посмотрел на листок в своих руках. — А ежели никого в избе не осталось, то ведь надобно сии постройки как-то приспосабливать, верно? Верно, — Пуртов сам ответил на свой вопрос. — Вот дед мой и взялся купить пару таких изб, а на их месте уже отец мой домишки построил новые, для содержания товара, да под лавки новые торговые. А вот сейчас у меня один такой домишка вроде как не очень под дело торговое занят… Может и правда обучать кого можно там, ну как вот в Тобольске я видел училищные дома-то?

— Ну, ежели вы на такое благое дело пойдёте, то, думаю, по поводу вашей домашней водяной системы мы сможем договориться, — твёрдо сказал Ползунов.

— Только вот кто их обучать-то станет? У нас же здесь отродясь никого из учительствующих не было, всё до Тобольска только ближние училищные заведения, да и то больше для духовного ведомства-то, да по службе государевой мелкой.

— Ну вот как раз в этом вопросе у нас есть одно преимущественное достоинство, есть здесь человек, который сможет обучением заниматься, только мне с ним вначале переговорить надобно, — Ползунов подумал вдруг, что их разговор со штабс-лекарем Румом и Агафьей Михайловной по поводу устройства богадельни получает сейчас совершенно неожиданное развитие.

— А давайте, Иван Иванович, была не была, рискну да соглашусь, — решительно ударил рукой по коленке Прокофий Ильич, а потом хитро посмотрел на Ползунова и добавил, — Только по водяной системе ко мне в дом-то, здесь наш уговор должно тоже порешить-то.