Полынный знахарь

Глава 1. Фельдшерский пункт

Вертолёт санавиации сел не в деревне и даже не рядом с ней. Пилот кружил над лесом, пока не нашёл пятно сухой земли размером с баскетбольную площадку. Вокруг темнела болотная вода, тянулся пожухлый мох, кое-где виднелись редкие островки твёрдой почвы.

— Аэродром местный, — громко сказал пилот. — Здесь сядем.

Когда колёса коснулись поляны, из-под них поднялась туча золотистых иголок и серой трухи. Михаил прижал к груди рюкзак и спустился по металлической ступеньке.

Запах он почувствовал сразу. Пахло пережжённой травой и какой-то лекарственной горечью, от которой першило в носу.

Пилот наклонился к открытой двери и прокричал сквозь рёв винтов:

— Дальше никак! В деревне сесть негде. Отсюда только пешком. Или на тракторе. Километра два!

— Спасибо за доставку! Доберусь!

— Удачи, доктор! Место тут, мягко говоря, так себе.

Винты набрали скорость. Вертолёт поднялся над поляной и вскоре скрылся в белёсой пелене. Солнце уже опускалось к лесу.

Когда шум окончательно стих, Михаил некоторое время стоял, прислушиваясь. Потом шагнул вперёд и вздрогнул: слева, под старыми елями, что-то скрипнуло.

Он пригляделся. В стороне за кустами стояла серая подвода с деревянными колёсами. Она слегка покачивалась и поскрипывала. В подводу была запряжена огромная тёмная лошадь. Из ноздрей у неё шёл пар.

Лошадь смотрела прямо на Михаила. Не переступала, не тянулась к траве — только следила за ним. Михаил остановился. Ему показалось, что она решает, кого перед собой видит: врага или кого-то похуже.

Мужчину в тени он заметил не сразу.

— Доктор? — спросил тот и вышел из-под елей.

Высокий, широкоплечий, лет шестидесяти. Куртка заштопана, но чистая. Морщинистое лицо казалось грубым, однако смотрел мужчина внимательно и спокойно.

— Да. Михаил Постиков. Вас прислали меня встретить?

— Не прислали. Сам пришёл.

Мужчина протянул руку:

— Матвей Суховерхов. Председатель Отрадного.

Ладонь у него была широкая, шершавая, пожатие крепкое. Матвей быстро оглядел Михаила, задержав взгляд сначала на рюкзаке, потом на чемодане.

— Лошадь вас не любит.

— С чего вы взяли?

— Напряжение чует.

— Я не напряжён.

Лошадь фыркнула и дёрнула головой. Матвей усмехнулся уголком рта.

— Значит, что-то другое в вас учуяла.

Взяв чемодан, он поставил его в телегу и сам сел на облучок.

— Залезай. Деревня недалеко. А пешком по грязи… до темноты не дойдёшь.

Михаил забрался на длинную дощатую лавку, а лошадь нервно переступила копытами.

— Она чего? — поинтересовался он.

Натянув вожжи, Матвей ответил, не оборачиваясь:

— Не любит запаха.

— Какого? — осторожно спросил Михаил.

Кивнув куда-то в сторону высоких елей, председатель добавил:

— Того, што ветром несёт. С болот.

Подвода двинулась с места, и колёса заскрипели по узкой лесной дороге, заросшей мхом и травой. Лошадь шла неохотно, часто оглядывалась, фыркала. Держась за край лавки, Михаил смотрел по сторонам.

Деревья стояли слишком близко, ветви переплетались и образовывали тёмный свод над дорогой. Света почти не было — только серые пятна неба между чёрными стволами.

— Далеко ещё? — спросил Михаил.

— Километра два, — ответил Матвей. — Дорога плохая. Раньше часа не доедем.

— А деревня большая?

— Отрадное? Было больше. Сейчас — человек четыреста. Может, меньше.

— А сколько было раньше?

Матвей не ответил сразу. Подвода качнулась на очередной колее, деревянные колёса заскрипели.

— Раньше-то под две тысячи душ было. Теперче уезжают. Кто может.

Михаил вспомнил карту Брянской области, которую рассматривал перед отъездом. Вокруг Отрадного было отмечено ещё несколько деревень.

— А соседние? На карте их много.

— На карте много, — согласился Матвей. — Только в одной уже лет пять никто не живёт. В другой три старухи остались. Дороги к ним были, да лесом затянуло. На бумаге деревни ещё числятся, а ехать туда незачем.

— Почему люди уезжают?

— Потому что здесь не живут. — Матвей сплюнул с подводы. — Здесь выживают.

Михаил нахмурился.

— Что вы имеете в виду?

Председатель промолчал.

Подвода ехала дальше. Лес постепенно темнел, ветви всё теснее сходились над дорогой. Горький запах, который Михаил почувствовал ещё возле вертолёта, не исчезал. Теперь к нему примешивались сырость, гнилые листья и мокрая древесина. Михаил несколько раз потёр нос, но горечь оставалась.

Михаил вдруг замер. Запах болота, ила и мокрой земли был ему знаком. Он уже чувствовал его много лет назад.

***

Поезд шёл медленно, покачиваясь на стыках. За окном тянулись поля, леса, деревни с покосившимися заборами.

Мише тогда было десять. Он сидел у окна и следил за телеграфными столбами. Те возникали у самого стекла и сразу уносились назад. Чем дальше поезд уходил от Москвы, тем реже попадались станции и дома.

— Скоро приедем, — сказала бабушка Зоя.

Она поправила лежавшую на коленях вязаную сумку. Сидела прямо, не прислоняясь к спинке. Седые волосы были стянуты в тугой пучок, на переносице собрались привычные складки.

Миша кивнул, не отрываясь от окна. Ехать не хотелось. В Москве оставались друзья и двор, где они до темноты гоняли мяч и играли в казаки-разбойники.

Мама сказала:

— Поезжай к бабушке на всё лето. Тебе полезно подышать деревенским воздухом.

Отец, как обычно, промолчал.

Поезд остановился у маленькой станции с облупленной вывеской «Заречье». Перрон был пуст. Бабушка взяла Мишу за руку, и они вышли.

Потом ещё час тряслись в автобусе. Миша задремал, прижавшись лбом к холодному стеклу.

Бабушка тронула его за плечо:

— Приехали.

За окном тянулись низкие кусты, чахлые берёзки, между кочками стояла вода. Автобус остановился возле покосившегося столбика с надписью «Светлое».

Они вышли. Бабушка поправила сумку и повела Мишу по улице. Возле одной из калиток лежала старая собака. Она подняла голову, проводила их взглядом и снова положила морду на лапы.

До бабушкиного дома пришлось идти через всю деревню. Вдоль дороги стояли потемневшие избы с резными наличниками. Некоторые покосились, заборы местами провалились и заросли бурьяном. Светлое оказалось совсем не таким, каким Миша представлял его по названию.

Бабушкин дом был крепким, ухоженным, с мальвами и ромашками за невысоким забором.

— За огородом лес, — сказала бабушка. — А там и речка. Недалеко.

В избе пахло печным дымом и сушёными травами. Был ещё какой-то запах — старый, пыльный. Миша не мог понять, откуда он идёт.

Дом бабушка называла пятистенком. С крыльца они вошли в сени. На полках стояли вёдра, кастрюли, глиняные кувшины. Одна дверь вела в комнату, другая — во двор.

В первой комнате у окна стоял стол, напротив — печь.

Между печью и стеной — кровать с металлической грядушкой и толстой периной, накрытой покрывалом.

Бабушка поставила чайник на электрическую плитку, достала сушки, мёд в стеклянной банке.

— Устал? — спросила она.

Миша не чувствовал усталости, но кивнул.

— Пойдём, покажу тебе твою комнату.

Она была поменьше. Слева окно, справа кровать. У стены небольшой столик, шкаф. В восточном углу иконы.

— Ложись, отдохни с дороги. А завтра покажу тебе деревню, познакомлю с ребятами.

Встречаться с незнакомыми пацанами он не хотел, но спорить не стал. На кровать тоже не лёг. Пошёл осматривать двор.

На следующий день бабушка провела его по деревне, показала колодец, церковь (заброшенную, без куполов), старую мельницу у речки.

Миша шёл молча, кивал, не задавал вопросов. Всё вокруг казалось ему чужим. Не получалось привыкнуть к пению птиц на фоне звенящей тишины. В Москве постоянно шумело: машины, стройки, голоса из окон. В деревне же по ночам было так тихо, что он слышал собственное дыхание. Иногда тишину нарушали звуки. То ли ветер шумел в лесу, то ли что-то скрипело, вздыхало, перешептывалось. И запах был необычный, с горечью. Его приносил ветер со стороны леса.

***

Подводу тряхнуло на корне. Михаил оглянулся. Перед ним снова была лесная дорога, тёмная спина лошади и Матвей с вожжами в руках.

Минут через тридцать показался покосившийся столбик. Краска облупилась, но надпись ещё читалась: «Отрадное — 500 м».

Вскоре лес закончился. Дома стояли по обе стороны грязной дороги, далеко друг от друга. Многие избы пустовали — окна забиты досками, калитки повалены. Остальные выглядели крепкими, хотя брёвна давно потемнели, а крыши были залатаны кусками нового шифера. Кое-где за заборами ещё цвели поздние астры.

На улице не встретилось ни человека, ни машины. Ворона каркнула с крыши ближайшего дома и перелетела на другой.

— А прежний врач давно уехал? — спросил Михаил.

— Не было здесь врача. А фельдшера уж год как нет.

Лошадь медленно шла по разбитой дождями колее. Михаил разглядывал заброшенные огороды, пустые палисадники, сложенные возле домов дрова.

Всё смотрелось будто застывшим во времени — точно деревня жила десятилетиями, и ничего вокруг не менялось.

Матвей остановил лошадь у одного из домов — не такого обветшалого, как многие другие.

— Это медпункт, — сказал он. — Вернее, был. Сейчас там никого.

Фельдшерский пункт оказался на краю деревни — небольшой бревенчатый дом с новой крышей и недавно покрашенными рамами.

Возничий слез с облучка, подал руку.

— Я сам, — отмахнулся Михаил и спрыгнул с подводы. Обеими ногами угодил в грязную лужу. Чертыхнулся, стащил чемодан с телеги и направился к дому.

Внутри пахло сыростью и пылью, но было неожиданно чисто. Михаил прошёлся по комнатам, осматриваясь.

В доме, кроме прихожей с выходом во двор и на улицу, было три помещения: приёмная, изолятор и комната. В одном углу прихожей — узкая лестница, ведущая на чердак, под ней погреб с деревянной квадратной крышкой.

В большой приёмной в дальнем углу – дровяная печь с плитой, поддувалом и дымоходом. С правой стороны – два топчана для осмотра больных, ширма. За ними — вход в комнату. Рядом письменный стол со стулом и закрытый шкаф для медикаментов. На столе — потрёпанная амбулаторная карта с записями, чистые бланки рядом. У левой стены — дверь в изолятор. На стене висел телефон и приколотый лист со списком номеров. По соседству окно, рукомойник и плакат с правилами первой помощи, выцветший, советских времён. На подвесных полках — стеклянные банки с бинтами, ватой, какими-то старым инструментом. Перевязанные стопки бумаг — подобие архива.

Изолятор — небольшое помещение с окном, кроватью, тумбочкой и ещё одним закрытым шкафом. Стол и стул.

Комната, размером примерно с изолятор, явно служила спальней. От приёмной её отделяла цветастая занавеска, побледневшая от времени. Застеленная железная кровать, стол, плитка и чайник. Ещё один шкаф у стены.

— Жить будешь здеся, — сказал Матвей, кивнув в сторону комнаты. — Дров наколю, привезу завтра. Хотя плитка есть… Вода из колодца. Он во дворе, за сараем. Баня по субботам у меня, приходи.

Михаил кивнул:

— Спасибо.

— Располагайся. Постель чистая, печь ежели надо — растопишь. А так-то тепло ещё. Еды принесу вечером.

Повисла пауза.

— Ты… надолго? – спросил председатель с тяжёлым взглядом.

— Пока прислали на полгода. А там посмотрим.

— Располагайся тогда. Может, и приживёшься… Здесь, знаешь, непросто, — медленно сказал Матвей. — Место тихое...

Он замолчал и посмотрел в окно.

— В общем, сам поймёшь.

Михаил хотел спросить, в чём, собственно, сложность, но председатель уже направился к двери.

— Отдыхай. Устал, поди. Если што, дом мой третий отсюда, с синими наличниками. Приходи.

Матвей вышел, прикрыв за собой дверь.

Оставшись один, Михаил подёргал кран умывальника в прихожей. Вода не пошла.

Колодец он увидел во дворе, за покосившимся сараем. Сруб выглядел новым, на цепи висело ведро. Михаил заглянул вниз. В глубине тускло блеснула вода.

Ведро ушло под воду не сразу. Пришлось несколько раз качнуть цепь, пока ведро не набрало воды. Михаил поднял ведро. Вода в нём оказалась холодной и прозрачной. Попробовал — немного отдавала железом.

На пеньке стояло старое эмалированное ведро. Михаил сполоснул его, наполнил и отнёс в дом. Умылся в прихожей, вытер лицо рукавом.

Дорога, болото, эта тишина — всё давило, и усталость взяла своё.

Михаил сел на кровать, снял промокшие кроссовки. Ноги ныли. Он лёг, закрыл глаза.

Тихо здесь. Непривычно.

Когда именно он решил уехать из Москвы, Михаил уже и сам не помнил. Может быть, после той девочки. Пять лет. Он не успел вывести её из шока. Потом плохо спал: стоило закрыть глаза, вспоминались её лицо, хриплое дыхание, холодные пальцы.

Примерно тогда же ушла Маша. За три года она устала ждать, когда у него появится время на неё. Хотела семью, детей, нормальную квартиру. Михаил ничего этого не обещал. Он вообще редко бывал дома: возвращался после ночного дежурства, спал несколько часов и снова ехал в больницу. Наконец Маша сказала:

— Выбирай. Или я, или работа.

Он промолчал.

Да и Москва надоела — шум, толчея, один и тот же путь: дом, метро, больница и обратно. Лица пациентов начали сливаться, диагнозы повторялись. Михаил всё чаще ловил себя на том, что работает по привычке и уже не чувствует того, что чувствовал раньше.

Поэтому, когда ему предложили полгода поработать в деревне и пообещали зарплату повыше, он согласился сразу.

Михаил открыл глаза. В комнате уже темнело. Сколько проспал, он не знал.

Подошёл к окну. На улице никого. Свет горел лишь в нескольких домах, где-то за ними лаяла собака. Ветер шевелил ветки возле самого стекла.

Михаил задёрнул занавеску и проверил дверь. Крючок оказался расшатанным, но держался.

Вернувшись к кровати, он натянул на себя старое одеяло. От него пахло нафталином. О работе Михаил решил подумать утром.

Глава 2. Первая смерть

Глава 2. Первая смерть Михаила разбудили три удара в дверь. Через несколько секунд постучали снова.

Он открыл глаза. Сначала увидел незнакомый потолок, потом вспомнил вчерашнюю дорогу, Матвея и пустующий дом при медпункте.

— Доктор! Открывай!

Михаил откинул одеяло, натянул брюки и подошёл к двери. За ней стоял Матвей. Волосы всклокочены, куртка застёгнута не на те пуговицы.

— Беда у нас. Дарья померла.

— Какая Дарья?

— Тимофеевна. Соседка моя. Вчера ещё по двору ходила, а нынче утром нашли.

— Где?

— У неё дома. Пойдём, покажу.

Михаил сунул ноги в кроссовки, надел рубашку, куртку, прихватил медицинскую сумку и вышел следом.

Матвей почти бежал. Доктор догнал его возле калитки и дальше шёл рядом, застёгиваясь на ходу. За ночь похолодало. Над огородами висел туман, крыши домов едва виднелись.

Дарья жила неподалёку от Матвея. Её небольшая изба накренилась в сторону улицы, краска на наличниках почти сошла.

У калитки стояли несколько женщин и мужчина в телогрейке. Никто не разговаривал. При появлении Матвея они расступились.

— Здесь она, — сказал председатель и первым вошёл во двор.

Дверь в избу оказалась незапертой. Внутри пахло дымом, прокисшим молоком и ещё чем-то, знакомым Михаилу по работе. Он понял чем, только когда увидел Дарью.

Она лежала на полу возле печи. Одна рука вытянута вдоль тела, другая откинута в сторону. Волосы выбились из косы и закрывали часть лица.

Михаил поставил сумку на табурет, достал перчатки и присел рядом. Кожа была холодной. Пульс на сонной артерии не определялся. Когда он попытался согнуть руку женщины, почувствовал сопротивление — уже началось окоченение.

Видимых повреждений на лице и шее не было. На приоткрытых губах остался белёсый налёт. Михаил осторожно провёл по нему пальцем в перчатке и поднёс руку к носу. Пахло резко, чем-то растительным.

— Когда её нашли?

— Да только что, — ответил Матвей. — Соседка зашла, дверь открыта, Дарья на полу. Она сперва ко мне, а я сразу за тобой.

Михаил осмотрел одежду. Следов борьбы не увидел. Правая рука Дарьи была сжата. Он осторожно разогнул окоченевшие пальцы.

На ладони остался пучок травы. Узкие серебристые листья, мелкие жёлтые цветки. Растение напоминало полынь, но такой Михаил раньше не встречал. В слабом свете листья казались почти белыми.

Он взял один стебель и поднёс ближе, стараясь глубоко не вдыхать. Запах оказался резким. Через несколько секунд появилась лёгкая дурнота, и Михаил отстранился.

— Знаешь, что это?

Матвей посмотрел из-за его плеча.

— Не знаю. Трава какая-то.

Михаил убрал пучок в чистый пакет и снова занялся осмотром. На языке был такой же белёсый налёт, как на губах.

— Она вчера что-нибудь ела или пила?

— Поспрошать не у кого. Одна жила.

Михаил поднялся и оглядел избу. На столе стояла немытая кружка. На дне оставалось немного мутной жидкости.

Михаил наклонился над кружкой. От жидкости исходил тот же резкий запах, что и от травы. Он обернул кружку чистым пакетом, поставил в сумку и только после этого снял перчатки.

Возле калитки люди всё ещё ждали.

— Ну что, доктор? — спросила одна из женщин. — Отчего Дарья померла?

— Пока не знаю. Вчера она куда-нибудь ходила?

— На болото, — ответила старуха в тёмном платке. — После обеда видела её с корзиной.

— За ягодами? — спросил Михаил.

— Кто её знает. Может, за ягодами, может, за травами. Дарья отвары делала. К ней и с простудой ходили, и с животом.

Женщина перекрестилась.

— Царствие ей небесное.

— А что она собирала вчера?

Люди переглянулись. Никто не ответил.

Михаил подозвал Матвея.

— Покажешь дорогу к болоту?

— Покажу. Только после обеда. Мне ещё по хозяйству управиться надо.

— Хорошо. А сейчас я попробую связаться с райцентром. Тело нужно отправить на вскрытие, жидкость из кружки — на анализ.

— В районе такого не сделают, — сказал Матвей. — Лабораторию давно закрыли. В область повезут, если возьмутся.

— Сначала надо хотя бы сообщить о смерти.

— Пока не дозвонюсь, Дарью не трогайте. И в доме ничего не убирайте.

— Скажу людям, — пообещал Матвей.

В медпункте Михаил поставил завёрнутую кружку на стол и снял трубку. Позвонил в районную больницу, затем в милицию. В ответ шли длинные гудки. Он повторил оба звонка через несколько минут, но никто не снял трубку.

Сел, задумался.

Дарья мертва. Причина смерти неясна. Никаких следов насилия. Но есть загадки: трава в руке, налёт на губах, остатки какого-то отвара.

Рабочей версией оставалось возможное отравление. На него указывали трава, налёт на губах и жидкость в кружке, но без вскрытия установить причину смерти было нельзя.

Михаил встал, подошёл к полке с книгами. На ней стояли старые справочники по фармакологии, внутренним болезням и токсикологии. Михаил достал последний и начал листать.

Растительные яды. Ядовитые травы средней полосы России. Белена, дурман, болиголов, вех ядовитый, аконит. Михаил листал справочник, сверял форму листьев и цветков. Серебристой травы среди описаний не нашёл.

Возможно, редкий местный вид. Или обычное растение, которое он неверно запомнил при слабом освещении.

Переворачивая страницу, Михаил заметил на правой ладони два старых шрама. Получил он их здесь, в Отрадном.

На третий день у бабушки Миша вышел побродить по деревне. Одному было скучно. Возле завалившегося сарая трое мальчишек бросали камни в расставленные на земле консервные банки.

— Привет.

Коренастый стриженый парень оглядел его.

— Ты кто?

— Миша. К бабушке приехал.

— К какой?

— К Зое Петровне.

— А-а, москвич. Я Витька. Это Серёга и Колька.

Остальные мальчишки молча посмотрели на Мишу.

— Можно с вами?

— А чего умеешь? — спросил Витька.

— В футбол играю.

— Мяча у нас нет. По деревьям лазить умеешь?

— Не очень.

— Рыбу ловил?

Миша покачал головой.

— Тогда стой пока, посмотришь. Может, чему научишься, — разрешил Витька.

Поначалу Миша только ходил за ними. Потом Витька разрешил помогать с шалашом, показал, по каким веткам можно добраться до развилки старой яблони. Ближе к вечеру они пошли к ручью.

Перепрыгивая с одного берега на другой, Миша поскользнулся и сел прямо в грязь.

Серёга засмеялся:

— Москвич ручья испугался!

Остальные тоже захохотали. Миша поднялся, отряхнул штаны и ушёл домой. Вслед ему ещё что-то кричали, но он не обернулся.

На следующий день бабушка отправила его за водой. От колодца Миша нёс два ведра, часто останавливался и менял руки. Возле одного из домов сидели Витька и Серёга.

— Эй, москвич! — окликнул Серёга. — Не надорвался?

Миша прошёл мимо.

— Слабак, — добавил тот.

Вёдра тяжело ударились о землю.

— Чего сказал?

Серёга встал со скамейки.

— Что слышал.

Миша подошёл и толкнул его в грудь. Серёга отлетел назад и сел на скамейку.

— Ты чего? — Витька вскочил и толкнул Мишу в плечо.

Миша упал, но сразу поднялся.

— Давай, — сказал он, сжав кулаки.

Витька замахнулся.

— А ну прекратили!

Витька опустил руку. По дороге к ним спешила бабушка.

— Мы ничего, баб Зой, — пробормотал он.

— Я вижу, как вы ничего. Миша, бери вёдра и домой.

По дороге вода расплёскивалась ему на ноги. Миша злился на Серёгу, Витьку, бабушку и на себя за то, что его увели до драки.

Он сидел на крыльце, когда возле калитки снова появился Витька. На этот раз один.

— Слушай, москвич…

— Миша меня зовут.

— Знаю. — Витька помялся. — Мы вчера зря над тобой смеялись. И Серый сегодня первый начал.

Миша посмотрел на него.

— А ты меня толкнул.

— Ну, ты его тоже толкнул. — Витька немного подумал. — В общем, извини.

— Ладно.

— Завтра придёшь к сараю? Только уже без драк.

— Приду.

— Утром тогда.

Утром возле сарая уже ждали Витька, Серёга и Колька.

— Сегодня в рыцарей, — объявил Витька. — Мы с тобой против них.

Он вытащил из-за сарая несколько палок и одну протянул Мише.

— По голове не бить. И сильно тоже.

Поначалу Миша только отбивался. Потом освоился, погнал Серёгу вокруг сарая и загнал его в крапиву. Через час никто уже не вспоминал вчерашнюю ссору.

Первым надоело Серёге.

— Давайте с копьями.

Он указал на вилы, прислонённые к стене.

— Даже не трогай, — сказал Витька. — Убьёшь ещё кого-нибудь.

— Я колоть не буду. Только пугать.

Серёга схватил вилы и отошёл подальше, выставив их перед собой. Ржавые, с острыми, близко расположенными друг к другу зубьями, какими в сельских подворьях перебирали и грузили навоз. Такие делал кузнец по кличке Шаранец с соседней улицы.

— Видали? Теперь я главный злой рыцарь.

— Поставь обратно, — повторил Витька.

Но Серёга уже наступал, делая вид, что целится противнику в живот.

Миша сделал шаг назад, выставив перед собой палку.

— Серый, хватит! — крикнул Витька.

Серёга сделал ещё один выпад и наступил на валявшийся возле сарая обломок кирпича. Вилы дёрнулись вперёд. Миша успел поднять правую руку.

Сначала он увидел два зубца, вошедшие в ладонь. Боль пришла чуть позже.

Миша закричал и выронил палку. Серёга рванул вилы на себя. Из двух проколов сразу пошла кровь.

— Я нечаянно, — повторял он. — Я споткнулся.

Миша зажал раненую руку другой ладонью. Кровь проступала между пальцами и капала на землю.

Витька подбежал к нему.

— Серый, совсем дурак? Тебе сказали поставить вилы!

— Я не хотел…

— Колька, беги за бабой Зоей! — распорядился Витька. — Быстро!

Колька сорвался с места. Серёга остался стоять с вилами в руках, не зная, куда их деть.

— Положи и не трогай больше, — сказал Витька. Потом обнял Мишу за плечи. — Пойдём к Фёдору Ивановичу. Тут недалеко.

До медпункта шли вдвоём. Витька поддерживал Мишу за плечо и прижимал к ране свой носовой платок.

Пункт размещался в бывшей школе на краю деревни. Они поднялись на скрипучее крыльцо.

— Фёдор Иванович! — закричал Витька, едва открыв дверь.

Из соседней комнаты вышел мужчина с седеющей бородой.

— Что случилось?

— Вилами руку проткнули. Случайно, — добавил Витька. — Серёга споткнулся.

Фёдор Иванович усадил Мишу поближе к окну. Снял мокрый платок, осмотрел ладонь с обеих сторон.

— Сожми пальцы.

Получилось не сразу.

— Ещё раз. Теперь разогни.

Фельдшер потрогал кончики пальцев, спросил, везде ли Миша чувствует прикосновение.

— Шевелятся. Чувствуешь тоже везде. Повезло тебе, — сказал Фёдор Иванович. — Бабушка придёт — узнаем, когда тебе последний раз прививку делали. Вилы в земле валялись, с такими ранами не шутят.

Он начал промывать проколы. Миша дёрнул руку.

— Так ты мне не помогаешь. Сиди спокойно.

— Очень щиплет.

— Потерпи немного.

На повязку фельдшер положил тёмную мазь из небольшой банки.

— Чем пахнет? — спросил Миша.

— Дёгтем. Там ещё подорожник, зверобой, тысячелистник, мёд и воск. Сам готовлю.

— А помогает?

— Люди не жаловались.

Фёдор Иванович закончил бинтовать кисть и отпустил его руку.

— Завтра снова придёшь. Если раньше распухнет или заболит сильнее — не жди до завтра.

Миша слез с кушетки, но к двери не пошёл. Посмотрел на шкаф с лекарствами, на инструменты, разложенные возле умывальника.

— А сколько надо учиться, чтобы стать врачом?

— Долго.

— А фельдшером?

Фёдор Иванович улыбнулся:

— Тоже не один день. Сначала школу закончи.

— Я смогу?

— Если будешь учиться и перестанешь подставлять руки под вилы.

***

Михаил опустил руку. На столе перед ним лежал раскрытый справочник, рядом — пакет с травой. Теперь в том же медпункте работал он сам.

Серебристое растение не подходило ни под одно описание. Значит, нужно было посмотреть, где оно росло.

После обеда пришёл Матвей.

— Собирайся. Покажу, куда Дарья ходила.

Михаил положил в рюкзак перчатки, ножницы, несколько пакетов для образцов, бинт и антисептик.

За последними домами начиналась заболоченная низина. Тропа шла вдоль леса, огибала лужи, ныряла между кустами. В нескольких местах Михаил едва различал её под травой, но Матвей ни разу не остановился.

Минут через двадцать он свернул с тропы.

— Дарья обычно здесь ходила. Вдоль края.

Место оказалось сухим по сравнению с остальным болотом. Между кочками рос мох, а чуть дальше из земли поднимались серебристые стебли.

Вблизи сходство с полынью было ещё заметнее. Такие же рассечённые листья и мелкие цветки, собранные в метёлки. Только листья покрывал густой серебристый ворс.

Михаил надел перчатки, срезал несколько стеблей и разложил их по пакетам.

— Никогда не видел такую? — спросил он.

Матвей покачал головой.

— Может, полынь какая. Я в травах не разбираюсь.

От растений исходил резкий запах. Михаил почувствовал его даже через завязанный пакет.

Вернувшись в медпункт, он ещё раз просмотрел справочники. Теперь у него был целый стебель с листьями и цветками, но определить растение всё равно не удалось.

Оставалось расспросить жителей.

На улице Михаил встретил женщину в тёмном платке, которая утром стояла возле дома Дарьи.

— Извините, можно вас спросить?

Она остановилась.

Михаил достал пакет.

— Вы знаете эту траву?

Женщина едва взглянула и сразу отступила.

— Убери её.

— Почему?

— Нельзя с ней по деревне ходить.

— Она ядовитая?

Старуха перекрестилась.

— Опасная. И ты к ней не лезь.

— Чем она опасна?

Женщина оглянулась, словно боялась, что их услышат.

— Не моё дело. Ты доктор — вот людей и лечи. А на болото лучше не ходи.

Женщина ушла, даже не попрощавшись.

Михаил убрал пакет в рюкзак. Нести траву по деревне у всех на виду после такого разговора ему расхотелось.

В медпункте он положил образец рядом с кружкой Дарьи и открыл журнал вызовов. Записал время осмотра, состояние тела, налёт на губах и всё, что нашёл в доме. В строке о предполагаемой причине смерти указал: «Возможно отравление неизвестным растением».

Потом добавил отдельно: «Трава серебристая, цветёт. Обнаружена у болота».

В августе многие собирали лекарственные растения. Дарья могла быть не единственной, кто принёс эту траву домой.

Глава 3. Вторая смерть

Третий день начался с дождя. Для августа было непривычно холодно.

Михаил проснулся от стука по крыше и некоторое время лежал, слушая капли. За окном едва виднелись соседние дома. Вставать не хотелось.

Он умылся водой из ведра, оделся и поставил чайник на плитку. В дверь постучали.

Матвей стоял на пороге — промокший, с капюшоном на голове, с тем же выражением лица: тяжёлым, мрачным.

— Ещё один, — сказал он коротко.

— Вы о ком? — пытаясь собраться с мыслями, спросил доктор.

— Ещё труп.

Доктор на секунду потерял дар речи. Он ещё не успел ничего понять про смерть Дарьи, а здесь опять.

Председатель уже развернулся на ступенях крыльца.

Больше ни о чём не спрашивая и пытаясь скрыть волнение, Михаил взял кейс и поспешил следом.

Идти пришлось долго. Фёдор Куркин жил на другой окраине деревни, в покосившейся избе с провалившимся забором.

Дом почти разваливался. Ставни закрыты, две ступени на крыльце прогнили. У калитки опять собрались люди. Кто-то пришёл ещё до Матвея и Михаила и успел разнести новость по деревне.

Председатель толкнул дверь.

Фёдор лежал возле печи, на спине. Худой старик с седой бородой. Одна рука была откинута в сторону, другая прижата к животу.

Михаил открыл кейс, надел перчатки и опустился рядом. Кожа холодная. На сонной артерии пульса не было, уже началось окоченение. Куркин умер ночью или ранним утром.

На губах Михаил увидел белый налёт. Такой же был у Дарьи. Изо рта пахло чем-то резким, травяным.

Он взял Фёдора за правое запястье и только тогда заметил зажатые в пальцах стебли. Серебристые листья, мелкие жёлтые цветы.

— Матвей.

Председатель подошёл ближе.

— Опять эта трава, — сказал Михаил.

Матвей посмотрел и молча кивнул.

Михаил разжал окоченевшие пальцы и убрал пучок в пакет. Под ногтями у Фёдора набилась сырая земля. Сапоги и штанины были перепачканы болотной грязью.

На столе стояла кружка. На дне оставалось немного мутной жидкости.

Наклонился к кружке. От жидкости исходил тот же резкий травяной запах, что и в доме Дарьи. Он достал из кейса чистый флакон, перелил в него остатки жидкости и подписал: «Фёдор Куркин».

— Когда его нашли?

— Утром, — ответил Матвей. — Соседка молока принесла, дверь не заперта. Зашла — а тута мёртвый.

— Он вчера куда-то ходил?

Пожав плечами, председатель ответил:

— Незнамо… один тоже жил.

Под дождём у калитки всё ещё стояли люди. Увидев Михаила, заговорили разом. Спрашивали, от чего умер Фёдор и не та ли это зараза, что погубила Дарью.

— На инфекцию не похоже, — сказал Михаил. — Скорее всего, отравление.

Он достал пакет с серебристым стеблем. Разговоры стихли. Некоторые отступили, будто трава могла причинить вред даже через полиэтилен.

Михаил спросил, кто за последние дни приносил её домой или готовил из неё отвар. Никто не ответил. Тогда он повторил вопрос громче.

— Вспоминайте. В деревне мог отравиться ещё кто-нибудь.

Женщина, стоявшая позади остальных, тронула его за рукав.

— Внук мой вчера с болота с травой пришёл.

— Как зовут?

— Петька.

— Где он сейчас?

— Дома. Спит ещё.

Михаил поднёс пакет ближе.

— Такая была?

Женщина долго смотрела на стебель.

— Не разглядела я. Может, такая. Он её сразу куда-то унёс.

— Разбудите его и приведите в медпункт. И траву принесите, если не выбросили.

— А с ним что-нибудь может случиться?

— Сначала надо понять, что он принёс. Идите скорее.

Женщина почти побежала по улице.

В медпункт Михаил вернулся промокшим. Повесил куртку возле печки и открыл журнал.

«Фёдор Куркин. Обнаружен мёртвым в собственном доме. На губах белый налёт. В правой руке пучок неизвестного растения. Одежда и обувь загрязнены болотной грязью».

Он остановился, потом дописал: «Предположительно употреблял растительный отвар».

С Дарьей было почти то же самое. Но она разбиралась в травах и могла готовить лекарство. Зачем понадобилась эта полынь Фёдору, Михаил не представлял.

Два похожих случая подряд уже трудно было считать совпадением. Дарью накануне видели у болота. Грязь на одежде Фёдора и зажатая в руке трава указывали, что он, вероятно, тоже был там.

Одному ему не разобраться. Нужен человек, который знает растительные яды, и лаборатория.

Михаил подошёл к висевшему на стене телефону. Аппарат был старый, с диском. Он снял трубку и услышал гудок.

Связь наконец появилась.

В районной больнице ответили не сразу.

— Больница, слушаю.

— Постиков, врач из Отрадного. Соедините меня с Виктором Семёновичем Крыловым.

В трубке щёлкнуло, потом заиграла музыка. Через минуту Михаил услышал голос главного врача:

— Крылов.

— Виктор Семёнович, у нас за два дня умерли два человека. Обстоятельства похожи. Подозреваю отравление растительным ядом.

— Почему растительным?

— У обоих в руках была одна и та же трава. Серебристая, похожа на полынь. В домах нашёл кружки с остатками отвара.

— Траву определить можешь?

— В справочниках её нет. Мне нужен токсиколог или хотя бы лаборатория.

— Образцы сохранил?

— Да. Растения и жидкость из кружек.

Крылов помолчал.

— Сейчас сообщу в милицию. Завтра к вам направят машину с участковым. Тела Дарьи и Куркина отправим в район на вскрытие. Образцы передашь водителю отдельно, в подписанной таре.

— А исследовать их смогут?

— Здесь — только первично. Если понадобится токсикология, повезём в область.

— Сколько ждать результатов? — спросил Михаил.

— Если отправят в область, не меньше недели.

— Виктор Семёнович, за два дня умерли двое. Эту траву могли собрать и другие.

— Поэтому я и вызываю милицию. Участковый опросит жителей, выяснит, кто ходил на болото.

— А мне пришлите хотя бы медсестру. Если кто-нибудь ещё пил этот отвар, людей придётся осматривать.

— Некого послать, Постиков. У нас своих рук не хватает.

Михаил крепче сжал трубку.

— Значит, я остаюсь один?

— Завтра к полудню приедет участковый. Знаю его давно, мужик толковый. Начни с тех, кто собирает травы. И предупреди Матвея: тела не трогать до приезда милиции.

— Хорошо.

— И сам не лезь на болото без нужды.

Крылов положил трубку.

Михаил посмотрел на часы. До завтрашнего полудня оставались почти сутки.

Через полчаса дверь медпункта открылась. Вошла та самая женщина, а следом за ней — худой мальчишка лет двенадцати. Мокрые волосы прилипли ко лбу.

— Вот он, доктор, — сказала женщина и подтолкнула внука вперёд. — Петька мой.

Подойдя и присев на корточки, чтобы быть на уровне глаз мальчика, Михаил спросил спокойно:

— Петя, ты вчера ходил на болото?

Мальчик кивнул.

— Траву рвал? Вот такую? — он показал пакет со стеблем.

Петя посмотрел и замялся:

— Ну… траву рвал. Токо не такую.

Старуха достала из кармана фартука подвявший пучок. Петька принёс обычную зелёную полынь. По словам мальчика, она понадобилась ему для игры.

Михаил осмотрел растение и сравнил с образцом, который хранился в пакете. Никакого серебристого оттенка, листья другой формы, да и запах знакомый. К траве, найденной у Дарьи и Фёдора, этот пучок отношения не имел.

Он вернул полынь старухе и предупредил Петьку, чтобы тот больше ничего не собирал на болоте. Серебристое растение лучше было даже не трогать.

Мальчик испуганно кивнул.

— Она ядовитая? — спросила старуха.

— Возможно. Эту траву нашли у Дарьи и Фёдора. Пока не выясним причину их смерти, лучше считать её опасной.

— Так они из-за неё померли?

— Я этого ещё не знаю. Предупредите соседей: если у кого-нибудь дома есть такие стебли, руками не брать и не выбрасывать. Пусть придут ко мне.

Старуха перекрестилась и потянула Петьку к выходу.

— Пойдём. Натворил делов со своими травами.

Когда дверь за ними закрылась, Михаил вернулся к столу. На краю стояли подписанные банки, рядом лежали два пакета с серебристыми стеблями.

Дождь прекратился только к вечеру. Михаил сходил домой, переоделся и вернулся в медпункт. До темноты больше никто не пришёл.

Перед уходом он ещё раз проверил, плотно ли закрыты банки, и убрал образцы в шкаф. Завтра их должен был забрать участковый.

Глава 4. Участковый

На четвёртый день дождь прекратился. Михаила разбудило солнце, пробившееся между занавесками. Он подошёл к окну. Крыши ещё не высохли, в колеях стояла вода, но над деревней впервые за несколько дней было чистое небо.

Михаил умылся, оделся и вышел на крыльцо. Участкового обещали прислать к обеду. Михаил надеялся, что вдвоём они быстрее разберутся в происходящем.

До приезда участкового Михаил решил позвонить родителям. Телефон пока работал.

— Ты почему не звонишь? — спросила мать. — Мы уже волноваться начали.

— Здесь связь плохая. Иногда вообще ничего не слышно.

— Ты там хоть устроился нормально?

— Нормально. Медпункт старый, но работать можно.

Отец забрал у неё трубку.

— Лекарства есть? Жить есть где?

— Основное есть. И комната при медпункте.

— Тогда полгода быстро пройдут. Только совсем не пропадай.

— Постараюсь.

Михаил положил трубку. О том, что за первые дни в деревне умерли уже два человека, родителям он говорить не стал.

Ближе к полудню со стороны леса донёсся шум двигателя. К медпункту подъехал заляпанный грязью ГАЗ-66 с будкой. После дороги, по которой Михаила везли в деревню, выбор машины его не удивил.

Открылась пассажирская дверь. Из кабины вышла женщина в милицейской форме. На вид ей было около тридцати.

Тёмные волосы женщина собрала в хвост. Смуглая, с высокими скулами и чуть раскосыми глазами, она двигалась спокойно и уверенно. На ней были тёмно-синяя форменная куртка, брюки и берцы, на поясе — кобура. Из машины она достала небольшой рюкзак.

Закрыв дверь, женщина огляделась, заметила Михаила на крыльце и вошла во двор.

— Михаил Постиков?

— Да, — ответил он, спускаясь к ней.

— Вера Костина, участковый уполномоченный.

Она протянула руку.

— Меня прислали по просьбе Крылова. Ваш участковый недавно перевёлся, а нового пока не назначили.

— Надолго вас прислали?

— До конца августа. А потом у меня отпуск на весь сентябрь. Уже оформила.

— Вы раньше бывали в этой деревне?

— Нет.

Михаил пожал ей руку. Вера несколько секунд смотрела на него, и он снова попытался вспомнить, где мог видеть её раньше. Не вспомнил.

— Проходите. Расскажу, что здесь произошло.

В кабинете Михаил поставил чайник и принёс сушки. Вера достала блокнот.

— Начинайте с самого приезда.

Он рассказал о Дарье и Фёдоре, показал образцы травы, банку с остатками жидкости и свои записи. Вера читала молча, время от времени возвращаясь к отдельным подробностям.

— Вы уверены, что причиной стало растение?

— Пока оно — единственное, что связывает оба случая.

— А инфекция?

— По рассказам жителей, смерть наступила почти сразу. Ни температуры, ни недомогания перед этим никто не заметил.

— А отравление?

— Пока оно кажется наиболее вероятным. Случайное или намеренное — неизвестно.

— Быстродействующей инфекции быть не может?

— Такой, чтобы человек внезапно умер без других симптомов? Я о подобных не слышал.

— Возможно, вы просто не всё знаете.

Вера слегка улыбнулась.

— Возможно, — признал Михаил.

Она закрыла блокнот.

— Покажете, где растёт эта трава?

— Пойдёмте.

По дороге Михаил показал ей дом председателя и дома, где умерли Дарья и Фёдор. Вера спрашивала, есть ли в деревне школа и магазин, кто возит жителей в райцентр, часто ли сюда приезжают чужие.

Разговаривать с ней оказалось проще, чем Михаил ожидал. Вера не перебивала, но и не молчала из вежливости. Он поймал себя на том, что уже не подбирает каждое слово.

С Машей так не получалось даже вначале. Их последний разговор состоялся месяц назад. Она пришла к нему и сразу сказала:

— Нам нужно поговорить.

Он и тогда знал, о чём пойдёт речь. Маша не первый месяц говорила о свадьбе, детях, отдельной квартире. Михаил каждый раз просил подождать, хотя уже не мог объяснить — чего именно.

Они сидели на кухне. Чай остывал.

— Ты всё-таки уезжаешь? — спросила Маша.

— Да. В деревню. На полгода.

— Понятно.

Она поставила чашку на стол.

— Значит, ждать больше незачем.

— Маша...

— Не надо. Ты не хочешь ни жениться, ни жить со мной. Я долго думала, что тебе просто нужно время.

Михаил промолчал.

— Вот и всё, — сказала она.

Маша взяла сумку и ушла. Он не остановил её. После этого стало легче, и именно за это Михаилу было стыдно.

— Михаил?

Он опомнился. Вера стояла на тропе и ждала ответа.

— Простите. Я задумался.

— Я спросила, вы женаты?

— Нет.

— А я решила, что да.

— Почему?

Вера усмехнулась:

— Слишком серьёзное лицо.

Она пошла дальше, не объясняя, зачем спросила.

Вскоре они вышли к болоту. Михаил провёл её на поляну, где Дарья собирала траву. Вера присела возле серебристых стеблей, раздвинула траву и осмотрела землю вокруг.

— Такая же?

— Да.

Михаил надел взятые из медпункта перчатки, срезал один стебель и положил его в пакет.

— На обычную полынь не похожа.

Вера положила находку в пакет, поднялась и посмотрела в сторону болота.

— Птиц не слышно.

Михаил прислушался. Над цветами гудел шмель, в кустах шуршали листья. Больше ничего.

— Мне здесь не нравится, — сказала Вера. — Вы тоже это чувствуете?

— С первого дня.

Несколько секунд они стояли молча.

— Возвращаемся, — решила Вера. — Нужно выяснить, кто ещё ходил сюда и собирал эту траву.

До вечера они успели обойти несколько домов. О смерти Дарьи и Фёдора жители говорили неохотно. Одни уверяли, что никогда не приближались к болоту, другие вспоминали старые запреты, но не могли объяснить, откуда они взялись.

В одном из домов старик всё же разговорился:

— Нехорошее там место. Мне ещё дед запрещал туда ходить.

— Почему?

— Люди пропадали. Потом находили их на болоте мёртвыми. Говорили, у некоторых в руках была такая же трава.

— Когда это происходило? — спросила Вера.

— Давно это было. Ещё до моего деда.

— А потом? — спросил Михаил.

— А что потом? Ходить туда перестали. Скотину не пасли, ягоду не собирали. Со временем забыли. Молодые уже не верят.

— Значит, около ста лет назад? — уточнила Вера.

— Может, сто. Может, больше.

Она записала ответ и закрыла блокнот. Больше старик ничего добавить не смог.

В медпункт вернулись затемно. Михаил поставил чайник и нарезал хлеб с салом, которое накануне принёс Матвей.

За ужином Вера просматривала записи.

— Крылов говорил, что рядом с клубом есть дом для приезжих.

— Был. Его лет пять назад закрыли.

— Замечательно. А переночевать здесь можно?

— Изолятор свободен. Там кровать и отдельная дверь.

— Я вам не помешаю?

— Если ночью привезут больного, придётся освободить комнату. Других неудобств не предвидится.

— На сегодня меня устроит.

Михаил отвёл её в изолятор. Вера поставила рюкзак возле кровати и проверила, закрывается ли дверь.

— Нормально, — оценила она. — Спасибо ещё раз.

— Не за что. — Он постоял в дверях, не зная, что ещё сказать. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Михаил.

Почему Вера казалась ему знакомой?

Он закрыл глаза и стал перебирать лица людей, которых встречал раньше. Вскоре вспомнилось другое лето.

Миша тогда гостил у бабушки. Накануне деревенские мальчишки проткнули ему руку вилами, когда играли в рыцарей. Утром бабушка всё равно отправила его за водой.

Возле колодца девочка крутила вороток. Когда Миша подошёл, она обернулась.

— Ты бабушки Зои внук?

— Да. А ты откуда знаешь?

— Она всем рассказала, что ты приехал. Я Лена. Живу через дорогу.

— А я Миша.

Лена заметила повязку на его руке.

— Это что?

— Вилами проткнули.

— Витька?

— Он не специально.

— Они каждое лето кого-нибудь калечат. Больно было?

— Сначала очень. Потом Фёдор Иванович зашил.

— Хороший у нас фельдшер. Я с дерева упала — он меня тоже лечил.

Лена подняла ведро и посмотрела на Мишину повязку.

— Хочешь, покажу одно место в лесу? Там ручей и поляна.

— Мне сначала воду домой отнести надо.

— Мне тоже. После обеда приходи к моему дому.

Она наполнила оба ведра и отступила от колодца.

— Бери. С одной рукой ты бы тут долго возился.

Лена подхватила своё ведро и ушла. Миша проводил её взглядом и только потом вспомнил, что так и не спросил, далеко ли идти до поляны.

После обеда он пришёл к её дому. Лена уже ждала на крыльце с корзинкой.

— Что там?

— Хлеб и яблоки. Пошли.

В лесу она сразу свернула с широкой дороги на едва заметную тропу. Миша некоторое время шёл следом, стараясь не задевать повязкой ветки.

— Ты не боишься заблудиться? — спросил он.

Лена обернулась:

— Здесь?

И засмеялась.

— Я здесь выросла. Как я могу заблудиться?

Минут через двадцать тропа вывела их к ручью. Вода текла между камнями, возле берега росла высокая трава.

— Пришли, — объявила Лена. — Только никому не рассказывай.

— Почему?

— Тогда место перестанет быть моим.

Они сели возле воды. Лена достала из корзинки хлеб, яблоки и несколько штук печенья, завёрнутых в бумагу.

— Ты в Москве тоже ходишь в лес? — спросила она.

— Там рядом с домом только парк.

— В парке разве нельзя побыть одному?

— Можно. Вместе с сотней других людей.

Лена засмеялась и бросила ему яблоко.

— А друзья у тебя есть?

— Двое.

— Девчонка есть?

Миша покраснел.

— Нет. А у тебя?

— Тоже нет. Наши мальчишки только дерутся и ругаются.

— Я тоже иногда дерусь.

Лена посмотрела на его забинтованную руку.

— Это я уже заметила.

— Значит, я тоже дурной?

Она подумала, прежде чем ответить:

— Пока не решила… Будем друзьями?

— Будем. — Миша улыбнулся. Теперь у него в деревне был человек, с которым хотелось встречаться каждый день.

Виделись ежедневно до конца лета. Ходили в лес, купались в ручье, строили шалаш из веток. Играли в путешественников и учёных, открывших новый континент. Лена была быстрой, ловкой, бесстрашной. Миша старался не отставать.

Рука зажила через две недели. Фёдор Иванович был прав: только две ярких точки на коже.

В конце августа мать сообщила, что приедет за ним на следующий день.

Миша сидел на крыльце, смотрел на закат. Небо было красным, оранжевым, фиолетовым.

Лена пришла без предупреждения. Села рядом.

— Завтра уезжаешь?

— Да. Очень не хочется в Москву. А ведь долго отказывался сюда ехать.

— Вернёшься?

— Конечно. Следующим летом.

Лена помолчала.

— А если не вернёшься? — взгляд у неё был необычно грустным.

— Вернусь. Обещаю.

Она посмотрела на него.

— Ты... ты меня забудешь? В Москве?

Миша покачал головой.

— Нет. Никогда.

— Правда?

— Правда.

Лена посмотрела себе под ноги.

— Я тебя тоже не забуду.

Они ещё немного посидели на крыльце. Когда солнце опустилось за деревья, Лена поднялась.

— Мне пора. Мама будет искать.

Миша пошёл с ней до развилки.

— Лена...

— Что?

Он собирался сказать, что обязательно приедет следующим летом, но вместо этого произнёс:

— Спасибо тебе.

— За что?

— За всё.

Лена улыбнулась и побежала к деревне. Миша смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом.

Михаил открыл глаза. Кулак всё ещё был сжат. Он разогнул пальцы и нашёл на ладони две бледные точки — следы того давнего лета.

О Лене он не вспоминал много лет. Теперь память вернулась из-за Веры. Они были совсем не похожи, и всё же Михаилу уже второй раз казалось, что этот внимательный взгляд он когда-то видел.

Он лёг удобнее и закрыл глаза. Утром им предстояло продолжить опрос жителей.

Глава 5. Болото

Проснувшись рано, Михаил услышал, как Вера ходит по приёмной.

— Доброе утро, — улыбнулась она. — Завтрак на столе. И я готова осматривать предполагаемое место происшествия.

— Замечательно, — расплылся в ответной улыбке Михаил. — Умываюсь. Еда — и вперёд.

Позавтракали быстро: чай, хлеб, вчерашнее сало. Достав из рюкзака карту района, Вера разложила её на столе:

— Смотрите. Вот что вы мне вчера показали, — провела она пальцем по линиям. — Болото тянется на север километра на три. Здесь… нет… здесь — где вы были тогда с Матвеем — это южная окраина. А дальше — непроходимые места. Трясины, старые торфяники.

— Вы правда думаете, что можно исследовать всё болото?

— Не всё. Но хотя бы пройти дальше, посмотреть. И не только на эту траву. Может, и не в ней дело. В конце концов, если это растение тут распространено, то оно постоянно было на болотах. Нельзя им объяснить внезапную череду отравлений. Но вдруг удастся найти зацепки, закономерности... мало ли что. Вы не против?

Кивнув, Михаил согласился. Ему был по душе её энтузиазм.

Вышли из дома в девять утра. Погода стояла пасмурная, ветер гнул кусты. Горизонт затягивало свинцовыми облаками.

— Надеюсь, дождь стороной пройдёт, — посетовал Михаил, глядя на небо.

— Может — да, может — нет, — пошутила Вера. — Мы не сахарные.

Идя тропой, по которой ходил с Матвеем, доктор разглядывал спину двигающейся впереди с картой спутницы, её походку: она ступала легко, бесшумно, как лесной зверь. Привычка? Тренировка? Или врождённое чутьё? Впрочем, если Вера местная, она должна быть вполне привычна к такому рельефу: навряд ли он сильно отличается вокруг.

Дойдя до поляны, куда приводил Матвей, правоохранительница остановилась и осмотрелась.

— Вот здесь, — включился Михаил, показывая на куст серебристой травы: — здесь, по словам Матвея, была Дарья.

— А что там дальше? — спутница указала на север, где над болотом стелился туман, защищаемый лесом от ветра.

— Не знаю. Я туда не забирался.

— Пойдёмте.

Двинулись вперёд. Тропа становилась всё уже, всё менее заметной. Земля под ногами мягчила, хлюпала. Шагали осторожно и выбирая сухие участки.

Минут через двадцать вышли на другую поляну — пошире. На ней серебристой травы росло гораздо больше, необычная полынь располагалась плотными кустами — сплошным ковром.

— Вот это да, — выдохнула Вера. — Здесь её целые заросли.

Подойдя до конца поляны и присев, Михаил увидел, как трава колыхалась на ветру — серебристая, светящаяся в сером свете. Красивая. Завораживающая.

— Михаил! — окликнула Вера. — Смотрите.

Он обернулся. Вера стояла на том конце поляны, всматривалась за опушку — туда, где начиналось болото.

Подошёл.

— Что? — он пытался разглядеть, что заинтересовало Веру.

— Там, — она указала рукой.

Вгляделся сквозь туман: метрах в ста от них виднелись какие-то камни — большие, серые, стоя́щие вертикально, как столбы.

— Интересно! — воскликнул Михаил взволнованно. — Что это может быть?

— Похоже на старое поселение? Или просто камни. — Вера перевела взгляд на заболоченную низину, разделявшую их и столбы.

— Пойдёмте посмотрим, — предложил доктор.

Вера покачала головой:

— Нет. Слишком далеко по трясине. Давайте сначала здесь осмотримся, а потом вернёмся с Матвеем. Он знает местность. Возможно, есть другой путь.

Достав перчатки и натянув их, она протянула руку, решив сорвать веточку серебристой полыни.

— Не трогайте траву.

Голос прозвучал откуда-то сбоку — низкий, спокойный, но с командными нотками.

Обернувшись, Михаил и Вера увидели женщину на краю поляны.

Старая, лет семидесяти, а может, и больше — высокая, худая, в тёмном платке и длинной юбке. Лицо морщинистое, но глаза яркие, цепкие, молодые. В руках — толстая, узловатая палка.

Михаил не услышал, как она подошла — будто появилась из тумана.

— Кто вы? — поинтересовалась Вера, распрямляясь.

Шагнув ближе и глядя на них внимательно, изучающе, женщина сказала коротко:

— Агафья. Живу здесь. В лесу недалече.

— Мы не видели вашего дома, — сказал Михаил.

— Потому што он в стороне. Там, где вы ещё не ходили, — она кивнула куда-то в направлении камней. В глубину леса.

Сняв перчатки и спрятав в карман, Вера спросила:

— Агафья, скажите: вы знаете это растение? — показала правоохранительница на серебристые кусты.

Глянула на траву, потом на Веру, Агафья ответила:

— Опасная. Очень опасная. Её нельзя трогать.

— Почему? — в глазах Веры было любопытство.

— Потому што она забирает.

— Как забирает, кого забирает? Вы в курсе про смерти в деревне?

Старуха не ответила, смотрела на них тяжёлым взглядом.

— А люди в деревне знали, что трава смертельна? — задал вопрос Михаил.

Взгляд Агафья был спокоен.

— Все в окру́ге знают: на болото ходить опасно, траву рвать нельзя. Когда цветёт. Энто старое правило. Кто нарушает — сам виноват. И я тебе говорила давеча: не рви траву. Помнишь?

— Так это то самое правило, про которое люди говорили в деревне, у домов покойников? — вскинул брови Михаил. — Вы об этом?

Старуха мотнула седой головой:

— Не ваше дело, доктор. Вы здесь чужой. Не лезьте, куда не надо. Цветёт — рвать нельзя! Вот и всё правило.

— Я врач! Я должен знать. Моё дело — спасать людей!

— Тогда спасайте, — бросила Агафья и повернулась, чтобы уйти.

— Постойте! — окликнула её Вера. — Агафья, не уходите, мы специально шли, чтобы поговорить с вами.

Обернувшись, старушка взглянула на Веру и улыбнулась — странной, печальной улыбкой:

— Участковая. Ты думаешь, твоя форма, твой пистолет здесь што-то значат? Здесь другие законы. Старше твоих. Я не помощница вам.

И она ушла, растворившись в лесу так же бесшумно, как и появилась.

Собирать траву у Веры пропало всё желание. Как бы оно ни было иррационально. И Михаил её понял.

По дороге обратно он думал об Агафье: кто она? Просто деревенская знахарка или сошедшая с ума старуха? Почему появилась именно в тот момент, когда Вера хотела взять траву? Случайность? И ещё: «Здесь другие законы. Старше твоих». Что она имела в виду?

Он вспомнил слова Матвея: «Это про́клятое место. Всегда было». Разве можно в наше время объяснять что-то проклятьем? Наверняка тут что-то другое. Если трава цветёт редко… не ежегодно, например… Такое же бывает у растений? Она может выделять какой-то фермент, например… Психотропный? Что-то, вызывающее желание сорвать листья и попробовать — на химическом уровне?..

Вернувшись в деревню к обеду, Вера сразу пошла с обходом по домам: поговорить с населением, осмотреться само́й, возможно, узнать что-то про Агафью и заброшенные камни в лесу.

К вечеру вернулась с задумчивым лицом. Михаил читал медицинскую книгу.

— Ну что? — спросил он. — Выяснили что-то новое?

Присев напротив и налив себе чай, Вера начала рассказывать:

— Матвей сказал, что Агафья живёт здесь лет шестьдесят. Может, больше. Никто точно не знает. Она знахарка — лечит травами. К ней ходят: больница далеко, а болезнь не ждёт, — осуждающе покачала она головой.

— И он ей доверяет?

— Люди думают, что знахарка, — развела руками Вера. —Боятся, но верят. Я считаю, что она знает больше других в этом захолустье и уж точно — это место лучше всех.

Задумавшись, Михаил вздохнул:

— Только помощи от неё не дождаться — судя по нашей сегодняшней встрече.

— Бог с этой Агафьей. На ней свет клином не сошёлся.

Вера поставила чайник на плиту.

— Мне здесь кое-что рассказывали. Про наших покойников — Дарью и Фёдора.

— Интересно, — навострил Михаил уши.?

— Да, очень! — блеснула глазами правоохранительница. — Им же лет немало обоим. А в ранней юности своей они были в одном партизанском отряде. Не знаю точно кем — бойцами или обозными. Так вот. Кто-то предал этот отряд немцам перед самым их уходом в 1944 году. Почти всех партизан уничтожили. Среди выживших остались Фёдор и Дарья. Предателя искали. Так и не нашли.

— Думаешь, это отголоски тех времён? — скептически приподнял бровь Михаил. Столько лет уж прошло… — Кто-то из них предал? Или они оба?

— Я спрашивала — тогда предателя искали крепко. Всех под подозрением держали. Проверяли и перепроверяли. Да и теперь уже… кому до этого дело? Интересно то, что люди когда-то вместе чудом спаслись от смерти, а теперь — тоже почти что чудом — друг за другом погибли. — Они пили чай, и некоторое время сидели в тишине. — Всё. Я спать, — объявила наконец Вера и понялась на ноги. — И вы, Михаил, не устраивайте мозговой штурм на ночь. Утро вечера мудренее.

Ночь давно уже накрыла деревню. Они разошлись по комнатам.

Глава 6. Третья смерть

На шестой день Михаила разбудили ещё до рассвета. Кто-то несколько раз ударил кулаком в дверь.

Он сел на кровати. После двух смертей такие визиты уже не предвещали ничего хорошего.

Из соседней комнаты вышла Вера, на ходу надевая куртку.

— Снова что-то случилось?

Михаил открыл дверь.

На крыльце стоял крепкий мужчина лет сорока, в кожаном фартуке. Он запыхался, глаза покраснели.

— Доктор, — хрипло выдохнул он, — Маша... дочка моя... умерла.

Опешив, Михаил подумал: не ребёнок, только не ребёнок.

— Сколько ей лет? — спросил он, хотя не хотел знать.

— Двенадцать.

Закрыв глаза, доктор повторил про себя: двенадцать. Ребёнок.

— Где она?

— Дома. У меня. Пойдёмте, прошу...

Михаил взял медицинский кейс и направился к выходу.

Шли втроём — Михаил, Вера, мужик. Рассвет только начинался, небо было серым, холодным. Деревня спала, лишь собака залаяла где-то вдали.

Мужик шёл впереди, тяжело ступая, всхлипывая.

Воспоминания в голову доктора лезли сами собой: девочка, пять лет, анафилаксия. Он не успел.

Дом кузнеца стоял в центре деревни — большой, крепкий, с новой крышей. Во дворе — кузница, наковальня, инструменты.

Войдя в сени, они почувствовали запах дыма, хлеба, чего-то домашнего.

Маша лежала на кровати в маленькой комнате — худенькая девочка с русыми косичками, в ночной рубашке. Глаза закрыты, лицо спокойное. Правая рука лежала поверх одеяла. В пальцах был зажат пучок травы.

Рядом сидела жена кузнеца, мать Маши. Тихо плакала, качалась взад-вперёд.

Подойдя к кровати, Михаил надел перчатки, проверил пульс на сонной артерии, приподнял веко. Тело уже остыло, появилось окоченение. Девочка умерла несколько часов назад.

Осмотрел лицо: губы приоткрыты, белого налёта не было. Не чувствовалось и резкого травяного запаха, который он заметил у Дарьи и Фёдора. Только такой же пучок серебристой травы.

Вера записала, как лежало тело и где находилась трава. Затем предупредила родителей, что за телом должна прийти машина из района, и велела до её приезда ничего в комнате не трогать.

Почувствовав, как внутри что-то ломается, Михаил подумал: ребёнок, двенадцать лет, вся жизнь впереди. И вот — мёртвая, из-за какой-то травы.

— Когда вы её нашли? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Час назад, — сглотнул кузнец. — Жена встала по хозяйству рано, заглянула к ней — а она не дышит. Холодная.

— Она вчера куда-то ходила?

Кивнув, кузнец ответил:

— Гуляла. После обеда. Сказала, к подружке пойдёт. Вернулась к вечеру. Вроде нормальная была. Поужинала, легла спать. А утром...

Недоговорив, он замолчал, а жена зарыдала громче.

Подойдя к матери покойной, Вера присела рядом, обняла за плечи и что-то зашептала тихо, успокаивающе.

Встав, Михаил осмотрел комнату. На столе у окна — кружка. На дне оставалось немного прозрачной жидкости без запаха. Определить на месте, была ли это вода, Михаил не мог.

— Скажите, — начал он, возвращаясь, — Маша собирала грибы? Ягоды?

Кузнец покачал головой.

— Нет. Она боялась в лес ходить. Говорила, там страшно.

— А на болото?

— Тем более. Мы ей запрещали. Строго-настрого.

— Тогда откуда у неё эта трава?

Посмотрев на пучок в руке дочери, отец ответил:

— Не знаю. Может, нашла где. Или кто дал.

— Кто? — вздрогнул всем телом Михаил.

— Не знаю!

Встав, Вера подошла к доктору:

— Нужно опросить её подружку. Ту, к которой она ходила. Возможно, та что-то знает.

Кивнув, Миша уточнил у кузнеца:

— Где живёт вторая девочка?

Кузнец глянул осоловелым, потерянным взглядом, словно бы не понимая, к чему теперь это всё, но потом опомнился и ответил:

— Через три дома. Спросите… Настю. Это её подружка.

Отец несчастной развернулся и подошел к еле стоящей на ногах жене, что-то говоря ей. Михаил прислушался, но поймал только остатки фраз.

— Надо идти сейчас, — поторопила участковый.

Вырвавшись на рассветную улицу, Михаил вдохнул полной грудью, пытаясь прогнать запах смерти из лёгких.

— Третья за пять дней, — уронила Вера тихо. — Это уже не случайность. Это… эпидемия.

— Если у нас выстраивается такая версия, мне следует проводить соответствующие мероприятия, — отозвался Миша глухо. — Но я не верю в эпидемию. Нужно будет ещё поговорить с родителями девочки.

— Возможно, кто-то даёт людям эту траву, — пробормотала Вера. — Или подбрасывает. Или обманом заставляет брать. Но зачем? Какой может быть мотив? И как связаны эти жертвы? Девочка уж точно никого во время войны не предавала… — Она задумалась немного и продолжила: — Да, нельзя исключать, что кто-то дал ядовитое растение специально. Но Дарья — опытная травница. Фёдор тоже вряд ли стал бы заваривать первую попавшуюся дрянь. Да и Агафья говорила, что все в деревне знают про ядовитое растение. Здесь же, в доме, я всё осмотрела — отвара нет, да и трудно представить, что ребёнок будет себе горькую полынь заваривать.

— И белого налёта при осмотре на губах и языке я не увидел у Маши, — добавил доктор. — А у первых пострадавших — был.

Подошли к дому Насти и постучали. Дверь довольно быстро открыла мать девочки — испуганная, настороженная:

— Что случилось?

— Мы хотели бы поговорить с Настей, — уведомила Вера. — Это важно.

— Она ничего не могла такого натворить, — уверенно выпалила мама, — Настенька из дома одна не выходит. Да и вчера с подругой здесь играла.

— Нам про Машу как раз нужно узнать. Можно войти?

Нехотя пропустив их в дом, женщина пошла позвать дочь.

— Ухоженно всё, — оглядываясь, заметила Вера.

Миша хотел что-то ответить, но в этот момент из комнаты вышла девочка: худенькая, лет двенадцати, с длинными светлыми волосами, в домашнем платье. Глаза красные, заспанные. Она испуганно уставилась на Веру в милицейской форме.

— Настя, — начал Михаил мягко, присаживаясь на корточки, чтобы быть на её уровне. — Не бойся. Мы просто хотим спросить про Машу. Ты вчера с ней виделась?

Ребёнок кивнул.

— Она приходила к тебе?

— Да, — натужно выговорила девочка, тараща испуганные глаза. И невольно попятилась в сторону матери.

— Что вы делали?

— Играли. Во дворе, — Настя отвечала коротко, почти с паникой.

— О чём вы говорили? Куда-то собирались идти?

Помолчав, девочка тихо-тихо выдавила:

— Нет. Только Маша вчера чудная была. Всё смеялась, бегала по двору. Сказала, что у неё теперь волшебная палочка.

Мать Насти подошла ближе. Девочка сразу замолчала.

— Откуда у Маши эта палочка? — спросила Вера.

Настя посмотрела на мать.

— Какая-то бабушка дала.

— Какая бабушка?

— Старая. Маша сказала, добрая. Ещё сказала, что теперь она особенная.

— Агафья? — спросила Вера.

— Не знаю.

Михаил придвинулся ближе:

— Что именно бабушка дала Маше?

— Палочку. Маша так сказала.

— Где она её встретила? — подхватила Вера.

— У колодца. В деревне, — пуча глазёнки, выпалила Настя.

— А ты эту палочку сама видела?

— Нет, — замотала девочка головой. — Не видела. Она её дома оставила. Сказала: волшебная — надо дома хранить. Обещала сегодня показать. Потом она сказала, что сильно устала и хочет спать. Я хотела ещё поиграть. Но Маша чуть побыла, стала какая-то тихая. Собралась и пошла домой.

Поднявшись, Вера объявила:

— Спасибо, Настя. Ты очень помогла.

— Настя, тебя ничего не беспокоит? – спросил Михаил, — голова не болит, слабости нет? Может, в горле першит?

— Нет, но я бы поспала еще, — опустив глаза, ответила Настя.

Они заспешили уходить, а мать Насти всё стояла, уставившись куда-то в полосатую сахарницу на столе, словно заговорённая.

Выйдя из дома, Михаил остановился у калитки:

— Это не похоже на инфекцию — больше на отравление. Сначала возбуждение, потом торможение.

— Было бы хорошо узнать, как было с другими, — протянула Вера осторожно. — Настя могла ошибиться, она — совсем ребёнок.

— Да, нам нужны сведения. Трупы первых двух жертв, образцы травы и отвара — уже на экспертизе. Уехали вчера на грузовике с твоим водителем.

Калитка позади лязгнула петлями, и к ним выскочила мама Насти с нескрываемым ужасом на лице и каким-то чужим для неё голосом почти проскрипела:

— Маша умерла? Как те двое? Моя дочь в опасности? — её трясло.

— Да, Маша умерла. Но вашей дочери ничего не угрожает, — уверенно проговорил доктор, — Я внимательно осмотрел её. Только следите, чтобы она не принесла с улицы в дом никаких растений.

Весь вид женщины показывал, что она не удовлетворена ответом. Но, помолчав, мать Насти всё же зашла во двор, прикрыв калитку.

Михаил с Верой отошли от дома.

Покачав головой, Михаил произнёс тихо:

— Вряд ли мы скоро узнаем причину. По вскрытию мне сказали — не раньше, чем через неделю. По образцам, думаю, и того позже. Надо позвонить, чтобы приехали и забрали тело Маши. Я, кажется, слышал тогда в доме, когда мы уходили, что родители собираются хоронить её без вскрытия.

— При подозрении на отравление, как и на любую насильственную смерть, судебно-медицинская экспертиза обязательна. Это по закону. Надо позвонить. Как только окажемся в медпункте.

Но прежде, чем они успели двинуться, увидели, что навстречу по улице движется небольшая толпа. Деревенские, человек двадцать — может, больше. Мужики, бабы, старики — лица злые, испуганные. Возглавлял их разъярённый мужик.

Матвей шёл рядом и, судя по жестам, пытался их успокоить.

— Доктор! — крикнул первый мужчина, ускоряясь. — Что происходит?! Третья смерть! Ребёнок умер! Что ты делаешь?!

Кровь бросилась Мише в лицо. Задохнувшись негодованием, он шагнул навстречу обвинителю:

— А что я мог сделать?! — вырвалось укоризненно, с обидой. — Во всех случаях они уже были мертвы!

— Не видно, чтобы ты что-то делал! — крикнул кто-то из толпы. — Люди умирают, а ты только разговариваешь!

Доктор открыл и тут же закрыл рот.

— Причина — зараза! — зашумела пожилая женщина. — Нужно жечь всё вокруг болота! Выжигать всё к чёртовой матери!

— Что жечь — трясину, лес? — громко оборвала Вера. — Это не поможет. Да и проблема не в болоте и даже не в траве. Она сама в рот не залезает.

— А в чём?! — зашумело сборище на несколько голосов.

— Мы не знаем пока. Расследование только началось. — Вера положила руку на кобуру табельного оружия: — Граждане, расходитесь.

— Участковая, — низко пророкотал Матвей, подойдя поближе, — ты не понимаешь. То ж не твоя деревня. Тута другие порядки. Ежли ты не сдюжишь — мы сами… разберёмся.

— Как разберётесь? — опешила Вера.

Не ответив, Матвей развернулся и пошёл прочь. Толпа потихоньку рассеялась.

Когда все разошлись, Вера растерянно посмотрела на Михаила.

— Они на грани, — прошептала она тихо. — Ещё одна смерть — и начнётся самосуд. Только… против кого? Как бы вам виноватым не стать. Или я вообще не понимаю, кого они обвиняют… Агафью?

— Надо позвонить в район, — поднял ладонь доктор. — Вы со мной?

— Нет, я пойду поговорю ещё с соседями Дарьи и Фёдора. Хочу подробно узнать, как они провели день до смерти.

Проводив Веру взглядом, доктор направился в сторону медпункта.

Несколько попыток дозвониться до больницы успехом не увенчались. Каждый раз — сбой звонка после набора. Бросив бесполезный аппарат, Михаил пошёл к председателю. У него тоже телефон. Но Матвея дома не оказалось.

Михаил вернулся в медпункт и снова набрал номер больницы. После нескольких гудков связь оборвалась.

Он вышел на крыльцо.

Маше было двенадцать. Другой девочке — пять.

Это случилось в Москве, во время дежурства в детской поликлинике. Девочку привела мать на плановую прививку. Через несколько минут после укола ребёнок закашлялся. На лице и шее появились красные пятна, дыхание стало шумным.

— Анафилаксия, — сказал Михаил медсестре. — Адреналин, быстро.

Укол сделал сам, в бедро. Потом остались отдельные куски: кислородная маска на маленьком лице, рука медсестры с системой, цифры на часах. Давление уже не определялось.

Когда исчез пульс, девочку переложили на пол. Михаил делал массаж сердца, медсестра дышала за неё мешком. Приехавшая бригада продолжила реанимацию. В какой момент стало ясно, что всё, он потом вспомнить не мог.

Мать ждала в коридоре. Несколько раз спрашивала, почему её не пускают. Сообщать ей о смерти пришлось Михаилу.

Проверка длилась неделю. Подняли карту, забрали остатки препарата, опросили всех, кто находился в кабинете. Нарушений не нашли. В заключении написали: молниеносная анафилаксия.

Комиссия его оправдала. Михаил — нет.

Он много раз вспоминал те несколько минут. Если бы ввёл адреналин раньше. Если бы сразу позвал реанимационную бригаду. Если бы ещё до прививки заметил что-нибудь в состоянии девочки. Каждый раз находилось новое «если».

После дежурств он долго не мог уснуть. Перед глазами появлялась кислородная маска, слышалось то последнее хриплое дыхание. Иногда Михаил выпивал на ночь. Сначала изредка, потом почти после каждого тяжёлого дежурства.

На детских приёмах стало хуже. Увидев в коридоре девочку со светлыми волосами, он невольно искал глазами её мать.

Теперь погибла Маша. Ей было двенадцать.

***

— Михаил!

Он поднял голову. Рядом стояла Вера.

— Я вас несколько раз позвала. Что с вами?

— Ничего.

— Вы побледнели.

Михаил провёл ладонью по лицу.

— В Москве у меня умерла девочка. Пять лет. Я был рядом и не спас.

Вера помолчала.

— Машу вы нашли уже мёртвой.

— Думаете, от этого легче?

— Нет. Но вы не могли ей помочь вчера, потому что не знали об опасности.

Михаил не ответил.

Глава 7. Вера в опасности

Утром Вера рассказала про опрос соседей. В целом ничего нового выяснить не получилось. Единственное, что удалось узнать: партизанский отряд действительно располагался в районе этих камней, которые они видели. И люди те окрестности называют тёмным местом, заколдованным. Не ходят туда. Дом Агафьи недалеко.

— Нам нужен план, — произнесла участковая уполномоченная, наливая чай.

Подняв глаза, Михаил полюбопытствовал:

— Да, хорошо. Но какой? Мы не можем просто побеседовать с Агафьей и потребовать ответов. Она не станет говорить. Вы сами видели.

— Тогда что предлагаете? — парировала Вера и, не дожидаясь ответа, продолжила: — Нужны доказательства. Сейчас у нас только слова девочки — какая-то бабушка дала Маше траву. Эту самую «волшебную палочку». Но Агафья может отрицать, скажет, что Настя ошиблась или соврала. Или что она дала траву, но не эту. А может, это вообще не трава убивает? Это же разновидность безобидной полыни. И она везде только для отвода глаз. Возможно, кто-то специально наводит жути. Я только совершенно не понимаю, при чём тут двенадцатилетний ребёнок…

— И что делать? — вернулся к конструктиву Михаил.

— Нужно дождаться анализа травы. Она уже должна быть в лаборатории: там определят, что это за растение, какой яд содержится и есть ли вообще. С официальным заключением мы сможем принять решение по возбуждению уголовного дела. А пока я обязана опросить Агафью. И должна пойти к ней. А вам надо пытаться дозвониться до района. Отправить труп на экспертизу. Это сейчас — самое важное.

Покачав головой, Михаил возразил:

— Но туда нельзя одной. На болоте опасно.

— Что со мной может случиться? — задорно вскинула брови Вера. — Про бешеных волков и вооружённых бандитов нам не говорили. А с колдунами как-нибудь разберёмся.

Михаил сделал слабую попытку её переубедить, как-то стихийно отбросив официальные обращения:

— Ты сама сказала, что пока неизвестно, ядовитая это трава или нет. Эксперимент, конечно, на себе мы проводить не будем. Но ты знаешь, что случилось с Дарьей, Фёдором, Машей. Ты видела, сколько в тех местах таких зарослей? А вдруг один контакт — и смерть?

— Ты же врач… Контактный путь мы можем подозревать только у Маши. Правда, она ребёнок. А Дарья и Фёдор — взрослые, пили отвар. И зачем мне касаться этой травы? Собирать? У нас её и так полно.

— Вера...

— Михаил, у нас нет выбора. Либо действуем сейчас, либо завтра умрёт ещё кто-то. А послезавтра — ещё. И так пока вся деревня не вымрет. Уже три случая! И вспомни — за сколько дней?

Молча соглашаясь, доктор понимал: она права. Но боялся отпустить одну на болото.

— Тогда я пойду с вами, — объявил он, запоздало вспоминая, что на «ты» они не переходили.

— Я уже говорила: нет. Вы врач, — опомнилась и Вера, — нужны здесь. Если ещё кто пострадает — доктор единственный, кто может помочь. И надо звонить в район, не забывайте.

— Я уже набирал сегодня, трижды. Ответа нет.

— Пробуйте ещё. А я пойду сейчас. Пока светло. Вернусь через два часа.

Михаил смотрел на закрывшуюся дверь.

Подошёл к телефону и взялся заново крутить диск. На той стороне провода наконец-то ответили. Это был номер отдела милиции. Выслушав Михаила, голос отрапортовал:

— Здравствуйте. Связь действительно с вашей деревней очень плохая. Но председатель вчера вечером дозвонился. Машина уже выехала давно. Должна сейчас к вам подъезжать.

— Костина… Вера просила уточнить: результаты экспертизы не готовы? Не передавали?

— Нет. Ожидаем.

Доктор повесил трубку и вышел на улицу. Действительно, к дому председателя подъезжал «ГАЗ 66».

Миша вернулся в медпункт за медицинскими сопроводительными документами. И поспешил к машине. Всучил бумаге Матвею, чтобы тот передал их водителю и объяснил, где дом, откуда надо забрать труп пострадавшей.

Сам же направился к болоту. Тревога о Вере не покидала.

Он идиот. Болван. Надо было пойти с ней, надо было настоять.

Доктор ускорил шаг, а затем и побежал по тропе, которой прошла Вера.

***

Сотрудница милиции шла по знакомой дорожке — рюкзак за спиной, перчатки в кармане, блокнот и ручка там же.

Она не боялась. За несколько лет службы по участку успела увидеть и не такое: трупы в очень плохом состоянии, насилие, кровь. Трава и колдовство казались ерундой.

Дойдя до поляны, где росла серебристая полынь, она остановилась и огляделась.

Дом Агафьи находился где-то дальше, за поляной.

Вера уже собиралась идти вдоль края зарослей, когда заметила на кочке пучок серебристой травы. Он лежал отдельно от остальных растений. Стебли были связаны между собой, листья ещё не успели завянуть.

Так могла выглядеть Машина «волшебная палочка».

Вера осмотрела поляну. Между деревьями никого не было.

Она надела перчатки, присела и взяла пучок за перевязь. Один из жёстких срезанных стеблей упёрся в ладонь. Вера повернула находку, рассматривая листья и мелкие жёлтые цветы.

В основании большого пальца защипало. Она разжала руку, и трава упала на землю.

На перчатке обнаружился узкий разрыв. Кончик стебля прошёл сквозь него и оцарапал кожу.

Сначала Вера увидела только красную точку. Потом ладонь обожгло так, что она невольно вскрикнула и схватилась за запястье.

Ощущение не проходило — наоборот, усиливалось, поднималось выше к локтю.

Затошнило, закружилась голова.

— Нет, — прошептала она. — Нет, это не...

Сердце стало бешено стучать: казалось, что оно сейчас выпрыгнет из грудной клетки. Повернувшись, она, с трудом переставляя ноги, пошла в сторону деревни.

Чувства обострились, и тишина вдруг превратилась в гомон птиц и завывание ветра. Отчётливо показалось, что в кустах, метрах в тридцати, стоит человек. Но кто? Агафья? Или другой наблюдал молча, неподвижно. У этого кого-то на лице была улыбка — странная, печальная и в то же время знающая.

Среди нарастающего гомона Вере послышался голос:

— Прости, дитя. Но ты сама выбрала.

Мобилизовав все силы, Вера попыталась продолжить путь. Возбуждение сознания и тахикардия вдруг стали уменьшаться, и вместе с урежением пульса пришла апатия. Звуки сделались глуше, постепенно возвращалась тишина.

Ноги подкосились — она упала на колени.

В глазах потемнело, воздух стал густым, тяжёлым. Дышать было трудно.

Попыталась встать — не смогла.

***

Михаил добежал до поляны и увидел Веру. Она лежала на боку, подвернув под себя руку. В нескольких шагах валялись пучок травы и порванная перчатка.

Он опустился рядом, повернул Веру на спину и расстегнул ворот куртки. Пульс на шее прощупывался, но был редким и слабым. Она дышала сама. Михаил запрокинул ей голову, следя, чтобы дыхательные пути оставались свободными.

— Вера, откройте глаза. Вы меня слышите?

Веки дрогнули. Она посмотрела на него, но, похоже, не узнала.

— Трава… Перчатка порвалась…

Остальные слова Михаил разобрал не сразу:

— Сердце… часто… птицы… голос… Там кто-то был…

В глазах потемнело ещё больше, и последнее, что Вера увидела, — это встревоженное лицо Михаила и серое небо над деревьями.

Больше пострадавшая не отвечала. Доктор проверив пульс — брадикардия, не критично. Дыхание замедлено, но ровно. Пока сердечно-лёгочная реанимация не нужна. Она говорила, глаза открывала — было оглушение, теперь сопор.

Осмотрев свободную от перчатки руку, Михаил увидел: ладонь красная, опухшая, на коже — следы ожога. Трава.

Он ещё раз осмотрел место контакта с травой.

У Дарьи ничего похожего не было. У Фёдора тоже. Да и у Маши кожа оставалась совершенно чистой.

Сейчас же на ладони Веры быстро проступало яркое красное пятно, будто после ожога крапивой, только гораздо сильнее.

Михаил машинально перевёл взгляд на лежащий рядом пучок полыни.

«Что изменилось?..»

Сорвав свою куртку и укутав Веру, он поднял её на руки.

До деревни Михаил донёс Веру на руках. Несколько раз останавливался, прижимал её к себе поудобнее и снова шёл. Она не приходила в сознание.

У медпункта он толкнул дверь плечом, внёс Веру в приёмную и уложил на кушетку.

Сначала проверил дыхание. Оно сохранялось, но было редким и неглубоким. Пульс на сонной артерии прощупывался с трудом — около сорока восьми ударов в минуту. Зрачки были сужены и вяло реагировали на свет.

На голос Вера не реагировала. Михаил надавил ей на ногтевое ложе. Рука дрогнула и отдёрнулась.

Кома была неглубокой. Дыхание пока сохранялось, защитные реакции тоже.

Он ещё раз посчитал пульс. Сорок восемь. Удары следовали равномерно, но без электрокардиографа определить причину брадикардии было невозможно. Яд мог угнетать центральную нервную систему или воздействовать непосредственно на сердце.

Михаил приподнял ей веки. Зрачки оставались узкими с такой же вялой реакцией на свет.

Узкие зрачки и редкий пульс могли указывать на отравление, но остальные признаки не совпадали ни с одним знакомым Михаилу токсическим синдромом. Дыхание оставалось свободным, слюнотечения и судорог не было. Кожа на лбу была холодной и влажной.

На поляне Вера ещё успела сказать, что сердце бьётся часто. Жаловалась на шум, путалась в словах. Сейчас пульс был сорок восемь.

Михаил взял её правую руку. Там, где порвалась перчатка, кожа покраснела. Жжение началось сразу после прикосновения к траве. Другого пути для яда он пока не видел.

Но какой растительный яд мог действовать так быстро, он не знал. Болиголов, аконит, стрихнин — ни один не давал такой картины.

Хуже всего было то, что Михаил не представлял, чего ждать дальше. Состояние Веры могло улучшиться, а могло за несколько минут стать критическим... Если она умрёт — никто не скажет, что я сделал не так. Но я буду знать. Мне нельзя было её отпускать.

Уложив бесчувственную набок, чтобы не захлебнулась, если начнётся рвота, он проверил дыхательные пути: свободны.

Укрыл одеялом — нужно сохранить тепло.

Что дальше? Что он может сделать?

Бросившись к шкафу с медикаментами в приёмной, распахнул дверцы: бинты, вата, перекись водорода, йод, анальгин, валидол, нитроглицерин, но-шпа.

Ничего — ничего нужного.

Нет адреналина, нет преднизолона, нет дексаметазона, нет антигистаминных.

У него ничего нет.

Он врач — но без нужных лекарств бессилен.

Доктор был в растерянности и проклинал себя за это.

Больше всего это напоминало отравление. Неизвестное вещество угнетало сознание, замедляло пульс. Если действие продолжится, остановится дыхание.

— Вера, держись. Прошу тебя.

Михаил ещё раз проверил, как она дышит. Потом пересчитал пульс за полную минуту. Реже, чем несколько минут назад.

На секунду перед ним возникла другая палата и девочка пяти лет, которую тогда не удалось спасти. Он отогнал воспоминание и снова открыл ящик с лекарствами.

Ампулы, таблетки, активированный уголь. Уголь не поможет: Вера ничего не глотала. Яд попал в организм через кожу, а чем его связать или вывести, Михаил не знал.

— Прости. Не надо было отпускать тебя одну.

Наклонившись, он прижался лбом к её руке.

Слёзы текли по лицу — он не сдерживал их.

Вера. Он знал её четыре дня — коротких дня. Но она стала важной. Такой необходимой.

В дверь постучали.

Подняв голову, он вытер лицо рукавом, встал и открыл дверь.

На пороге стоял Матвей.

— Машина! Не ушла ещё? — с приливом новой надежды бросился доктор навстречу. Как он мог забыть о машине?!

— Час как ушла. Я слыхал… того… участковая пострадала, — нервно начал председатель. — Што ж с нею утряслось?

Михаил даже не придал значения тому, что никто в деревне ещё не знал, что Вера отравлена. Может, кто-то видел, как он её нёс?

— Она пошла на болото, сорвала траву. Теперь... — не смог договорить.

Заглянув за ширму, Матвей рассмотрел Веру на кушетке:

— Жива?

— Слава богу, пока жива. Но в коме. Я не знаю, что делать. У меня нет нужных лекарств, я не могу дозвониться в район. Как быть? С машиной теперь уже не отправишь, — схватился за голову доктор. Господи, как же можно было не подумать о машине…

Помолчав, Матвей заметил:

— Агафья може подсобить.

Вздрогнув, Михаил переспросил:

— Кто?

— Агафья. Она того… знахарка. Она травы понимает. Може, у ней есть што-то, што поможет.

— Вы шутите? — отпрянул доктор. — Она могла нарочно дать людям эту траву! Мы её подозреваем в убийствах!

Покачав головой, Матвей возразил:

— Не ведомо мне, убивца она али нет. Но ежли желаешь спасти участковую — иди к Агафье. Другого хода не узрею.

— А если она откажет? — уже отчаянно спросил Миша.

— Не, не откаже. Агафья-то… странная, знамо дело… но не зла. Ежли поспрошать как надо — поможет.

— А как правильно попросить?

Пожав плечами, Матвей отрезал:

— Неведомомне. Сам додумай. Ты с умом.

Развернувшись, он ушёл.

Доктор несколько раз моргнул. Ушёл. Просто взял и ушёл, пока человек умирает. Да что же здесь за люди-то?!

Он подскочил к кушетке — Вера лежала неподвижно, дышала слабо, но дышала.

Агафья. Может, Матвей прав? Возможно, старуха знает, как помочь? Те люди… они умирали не моментально. Кажется, не моментально…

Что же делать?! Нет, ждать болотную знахарку, сидя сиднем — это бред!

Михаил подскочил к окну и уставился на спящие дома деревни. Ломится в двери и расспрашивать про невнятную старуху?! Сам впотьмах на болоте... Он никогда без местного не найдёт чужой уединённый домик. Только увязнет где-то, и Вера останется без помощи. Просто умрёт…

Бред, бред — сама идея уповать на Агафью! Пока Вера жива, он обязан использовать любой шанс. Надо искать машину или лошадь. Трактор на худой конец. Не все же здесь такие бездушные, как Матвей…

Он вспомнил про дом родителей Насти. Ухоженный дом и двор. Во дворе был трактор, на лужайке паслась лошадь на привязи.

Опрометью выскочил в ночь.

На стук открыли не сразу. Отец Насти недобро смотрел на Михаила.

— Чего ещё? Вы что повадились спозаранку и в полночь приходить?

— Помощь нужна очень. Участковый при смерти. В район надо быстро. Только вы можете помочь.

— Чего ты так решил, что я могу помочь? — моргнул мужик.

— У вас транспорт и лошадь… Человек умирает.

— Лошадь ночью не пройдёт по разбитой дороге, — вскинул седые брови Настин отец. — А трактор у меня уже месяц как на приколе. Двигатель заклинило.

— А кто может отвезти? У кого еще есть транспорт?

Мужчина смотрел на Михаила долго. Доктор замер. Ему казалось, отец Насти найдёт решение. Но тот, почесав затылок, молвил:

— Нет таких у нас, доктор, вот тебе крест. Был бы транспорт — давно бы все уехали, — он отвёл глаза и стал закрывать двери, — пойду я.

— В каком… — начал Михаил, но тут же замахал головой: не о том речь. — Вы что, не понимаете, что умирает женщина?! Я буду светить лошади фонарём, пешком пойду! Да стойте!

Но угрюмый мужчина уже притянул створку и опустил внутри засов.

Михаил пытался стучать в другие дома, ему или не открывали или он слышал похожий ответ. Просто безумие. Они что, все сошли с ума?!

Миша опомнился лишь спустя часа полтора — и поспешил к медпункту.

Вера, как она без него одна?! С тяжелым сердцем он ворвался в помещение. Участковая была в том же состоянии. Сознание отсутствовало, но, слава богу, все остальные показатели не ухудшились.

— Потерпи. До утра. Утром я найду способ доставить тебя в больницу, найду эту Агафью, заставлю помочь. Украду лошадь, если мне её не дадут! — в отчаянии бормотал он.

А потом наклонился и поцеловал её в лоб:

— Не умирай. Пожалуйста, — шепнули дрогнувшие губы.

Тишина...

Под утро небо за окнами начало сереть. Михаил оставался возле кушетки, следил за дыханием Веры и каждые несколько минут считал пульс. Иногда подходил к телефону и набирал номер районной больницы. В трубке по-прежнему не было ответа.

Состояние Веры не менялось. Михаил сел рядом и взял её за руку. Сам не заметил, как начал вспоминать слова молитвы, которой не произносил уже много лет.

Глава 8. Агафья предлагает сделку

Михаил сам не заметил, как уснул, положив голову рядом с Вериной рукой. Разбудил его стук в дверь.

Он поднялся не сразу. В комнате было уже светло.

На пороге стояла Агафья. Михаил узнал тёмный платок, длинную юбку и палку, с которой видел её на болоте. В свободной руке старуха держала холщовый мешочек.

— Я знала, что искать будешь, — сказала она. — Вот и пришла сама.

Михаил молча смотрел на неё.

— Впустишь?

Он отступил. Агафья прошла в комнату и остановилась возле кушетки.

— Траву трогала?

— Да.

— Давно?

— Вчера днём.

Старуха взяла Веру за запястье, подержала, затем приподняла ей веко.

— Слабая. Но пока держится.

— Вы знаете, как ей помочь?

Агафья отпустила Верину руку и посмотрела на Михаила.

— Знаю.

— Тогда помогите ей.

Агафья не торопилась открывать мешочек.

— Помогу. Только за это заплатить придётся.

— Сколько?

— Деньги оставь себе.

Старуха села к столу и принялась доставать из мешочка сушёные корни и свёртки с травами.

— Что вам нужно? — спросил Михаил.

— Ученик.

Он решил, что ослышался.

— Какой ученик?

— Такой, которому передам всё, что знаю. Мне недолго осталось, а больше некому.

— Сейчас не время об этом говорить. Она может умереть.

— Поэтому сейчас и говорю.

Агафья разложила перед собой травы и посмотрела на Михаила.

— Согласишься учиться — спасу её.

— Почему я?

— Ты врач. Понимаешь больше других и запоминать умеешь. Остальные либо уехали, либо боятся ко мне подходить.

Михаил посмотрел на Веру, но ничего не ответил.

Он растерялся. Недавно в Москве, в нормальном мире, он и представить не мог, с чем столкнётся в этой забытой деревне.

Это ловушка? Обман? Или она действительно хочет просто поделиться знаниями? Но ведь она…

— Вы давали Маше траву, — против собственной воли уронил Михаил, хотя надо было просто пообещать, пообещать всё, что угодно. — Девочка умерла. Вы убили её.

Агафья не отвела взгляда.

— Я дала ей траву, да. Но не для смерти.

— Тогда для чего?

— Трава должна быть рядом с людьми. Она должна быть рядом. Тогда она становится ключом.

— Каким ключом? Отчего? Что вы такое горо…

— Скоро всё поймёшь, — прервала старуха. — Не торопись.

— Вы знали, что трава ядовита! — вырвалось у Михаила.

— Знала. Но я дала её в закрытом пакете. Сказала, что это волшебная палочка. И что её нельзя доставать из пакета. Иначе волшебства не будет.

— Но Маша умерла.

— Значит, всё-таки развернула, — ответила Агафья. — Я велела ей не трогать до времени.

— Вы дали ядовитую траву двенадцатилетней девочке и надеялись, что она вас послушается?

Старуха ничего не ответила.

— А Дарья и Фёдор?

— Эти сами ходили на болото. Я обоих предупреждала.

— Только их? Или вся деревня знает?

— Кто хотел услышать, тот знает. Остальным сколько ни говори — всё без толку.

Михаил смотрел на неё и не понимал, как она может рассуждать об этом так спокойно. Дарью и Фёдора ещё можно было объяснить случайностью. Но траву Маше принесла именно Агафья. Что бы старуха ни говорила теперь, девочка погибла из-за неё.

Агафья встала.

— Решай, доктор. Времени мало. Твоя девушка держится, но долго не протянет. Ещё сутки — и всё. Сердце остановится. Про район и не думай. Она до него даже не доедет. Опасная сейчас трава. Скоро войдёт в самый пик цветения. Каждый день яд всё сильнее становится.

— Но что вы можете сделать в таком случае? — вздрогнул он.

Агафья показала мешочек.

— У меня есть отвар. Он ослабит яд. Не уберёт совсем, но даст время.

— Сколько времени?

— Неделю. Может, две. За это время я научу тебя готовить настоящее противоядие.

— Почему не сейчас? Скажите, что нужно сделать.

— Не сделаешь, — ответила Агафья. — Тут мало знать, какие травы взять. Одну собирать до рассвета, другую сушить без солнца. Перепутаешь порядок — лекарство не подействует.

— А слова здесь при чём?

— При том же. Без них нельзя.

Михаил посмотрел на Веру. Пока он спорил, её пульс мог стать ещё реже. Если средство старухи не поможет, он потеряет только время. Но ничего другого у него всё равно не было.

— Хорошо. Буду учиться. Теперь помогите ей.

Агафья достала из мешочка небольшой флакон тёмного стекла. Пробка была залита воском.

— Это задержит яд, — сказала она.

— Как давать? Она не глотает.

— Не вливай. Одну каплю за щёку. Потом повторишь через час.

Агафья передала ему флакон.

Михаил снял восковую пробку. Жидкость имела резкий травяной запах, который ощущался даже на расстоянии.

Он повернул голову Веры набок, оттянул щёку и капнул на слизистую. После этого снова проверил дыхание и остался возле кушетки.

Минут через десять пульс участился до пятидесяти четырёх. Вера по-прежнему не открывала глаз, но дышала немного глубже.

Михаил пересчитал удары ещё раз. Результат был тем же. Возможно, средство подействовало. Уверенности пока не было.

Он обернулся к Агафье.

— Пульс стал чаще и держится.

— Я же говорила, средство даст время.

Старуха встала, взяла палку.

— Три дня даю тебе прийти в себя и привести дела в порядок. Начнём обучение.

— Три дня? — Миша уже и забыл, что давал какие-то безумные обещания.

— Да. На четвёртый приходи ко мне. На болото. Я покажу, где живу.

— А если я не приду?

Агафья скривилась в подобии улыбки.

— Тогда флакона хватит примерно на неделю. Может, чуть больше. Потом девушка умрёт. А ты будешь жить с этим.

Она повернулась к двери.

— Агафья, подождите! — окликнул Михаил. — Что в этой траве?

— Туйон, — ответила Агафья. — Слышал о таком?

— В полыни бывает. Но туйон не объясняет её состояние.

— Значит, там не только он.

Михаил и сам уже пришёл к этому выводу. Туйон мог объяснить начальное возбуждение, сердцебиение и спутанность сознания, но не последующую кому с выраженной брадикардией. В болотной полыни находилось что-то ещё.

— Вы знаете, что именно?

— Названия не знаю. Знаю, чем остановить.

— Теми каплями?

— Они только время дают. Чтобы вылечить, понадобится другой отвар.

— Из чего?

Агафья завязала мешочек.

— Придёшь ко мне — покажу.

— А слова тоже понадобятся?

— Понадобятся.

Она взяла палку и направилась к двери.

Михаил проводил Агафью до двери и сразу потянулся к телефону. Гудка не было. Он покрутил диск, несколько раз нажал на рычаг — без толку.

Вернувшись к кушетке, положил флакон на тумбочку и записал время. До следующей капли оставался почти час.

Пульс у Веры стал чаще — пятьдесят шесть. Михаил подержал пальцы на её запястье, пересчитал ещё раз.

— Вера, вы меня слышите?

Её рука едва заметно шевельнулась. Он попросил сжать пальцы, но ответа больше не было.

Михаил придвинул стул к кушетке и сел. Флакон оставил перед собой.

Нервы были на пределе.

Через три дня он должен пойти к ней. Начать уроки.

— Я что? Начинаю верить этой ведьме? — он продолжил тихо говорить сам с собой. — Узнать, как сделать настоящее противоядие. Она сказала: Вера не доедет до больницы. Если она действительно права? Если она что-то знает. Отвар же работает. И пульс, и дыхание стабилизировались.

Михаил снял трубку. Телефон молчал. Он несколько раз нажал на рычаг, но линия не ожила.

Вера дышала ровно, пульс держался около пятидесяти пяти. Михаил уложил её на бок, освободил шею от воротника и поставил флакон на тумбочку. Оставлять её одну было нельзя, но другого способа вызвать помощь он не видел.

До дома Матвея он добежал за несколько минут. Председатель открыл почти сразу.

— Ну што, доктор? Агафья помогла?

— Дала лекарство. Пока Вера жива. Почему не работает телефон? Мне нужно связаться с районом.

— Говорил же — она не злая. Странная, но не злая.

— Она взяла плату, — неожиданно для самого себя выдал Миша. Просто больше не мог держать это в себе.

— Какую? — тут же отозвался председатель.

— Я должен стать её учеником. Через три дня должно начаться обучение. Зачем ей это? Почему она сразу не дала противоядие?

Матвей присвистнул. На вопрос не ответил.

— Ученик Агафьи. Сурьёзно?

— У меня не было выбора.

— Был. Но ты выбрал правильно.

Михаил посмотрел на него.

— Почему правильно?

Матвей пожал плечами.

— Агафья никого не учит. Последний её ученик был лет шестьдесят назад. Умер. С тех пор она одна. Ежели она выбрала тебя — значит, видит в тебе што-то.

— Что? Матвей…

— Не разумею. Сам дознаешься.

Матвей повернулся, показывая, что разговор закончен.

Михаил почти выкрикнул:

— Телефон! У вас работает? В медпункте молчит.

Председатель задержался.

— Не-а. С утра никаких гудков. На линии, што-то. Вона ветрище какой ночью был. И громыхало. Ежели где линию оборвало, — негромко продолжил Матвей, — быстро никто не починит. До нас связисты не скоро добираются. Неделями бывает.

Михаил уже не слушал.

— Машина здесь есть у кого? Веру надо вести в район.

Матвей покачал головой.

— Только мотоциклы. Трактор. Лошади.

— Хорошо, тогда телегу.

Матвей внимательно посмотрел на него.

— Ты думаешь, шестьдесят километров — это по асфальту?

— Хоть как-нибудь.

— В такую распутицу телега до утра первой балки не пройдет. Там колея по ступицу. Да и человеку в таком состоянии, как у Веры, эта дорога... Ты же сам видел …

Михаил вдруг вспомнил, как всего несколько дней назад вертолет легко перелетел этот бесконечный зеленый массив. Теперь этот же лес словно вырос между деревней и райцентром непреодолимой стеной. Тогда ему казалось странным, что до деревни лететь меньше часа, а местные говорили о районе так, будто тот находится на другом конце света.

Вернувшись в медпункт, Михаил осмотрел Веру и открыл историю болезни.

Записал время, частоту пульса и дыхания. Указал, что сознание отсутствует, зрачки реагируют на свет, а состояние после первой капли неизвестного растительного препарата остаётся стабильным. Связать небольшое учащение пульса с препаратом он пока не мог.

Глава 9. Инвентаризация

За окном ещё было темно. Сначала Михаил проверял состояние Веры каждый час, затем стал делать это чаще.

Дыхание — четырнадцать в минуту. Раньше было шестнадцать. Само по себе снижение небольшое, но пульс продолжал урежаться.

Михаил записал показатели и приподнял Вере веко. Зрачки оставались узкими, реакция на свет стала ещё медленнее.

Пульс — сорок два.

Он проверил дыхательные пути, повернул голову Веры набок и расстегнул ворот. Если дыхание остановится, придётся вентилировать лёгкие самому. Но долго так продолжаться не могло.

— Вера, вы меня слышите?

Ответа не было. Михаил взял её за руку.

— Дышите. Пожалуйста.

Через несколько секунд грудная клетка поднялась чуть выше, чем прежде. Следующий вдох снова оказался неглубоким.

В какой-то момент показалось, что она не дышит совсем. Он вскочил, склонился к ней — и только через несколько долгих секунд грудная клетка приподнялась.

Сел обратно, обессиленный. Я врач. И я ничего не могу.

Михаил достал флакон и капнул очередную каплю отвара Вере на язык.

Пульс и дыхание стабилизировались на прежних значениях.

Выйдя во двор, умылся холодной водой из ведра на крыльце. Постоял, вдыхая утренний воздух.

Тихо. Так тихо, что слышно, как где-то стучит дятел.

Деревня спала. После нескольких дней кошмара люди неохотно выходили из домов.

Михаил вернулся в помещение. Поставил чайник, сел за стол.

Надо что-то делать. Но что?

Ждать, когда Агафья научит? Но если отвар кончится раньше?

Или если она просто шарлатанка-сказочница?

Может, есть что-то ещё? Что-то, что он упустил?

Шкафы! Он только сейчас понял, что за всеми этими событиями не было времени внимательно изучить содержимое всех запертых шкафов в медпункте.

Михаил зашёл в изолятор и посмотрел на скрытые дверцами многочисленные полки. Ключ от шкафа торчал в замочной скважине. Михаил открыл дверцы. В первый день он сюда не заглянул, а потом в изоляторе поселилась Вера.

На полках стояли банки с ватой и бинтами, перекись, коробки анальгина, аспирина и валидола. На первый взгляд ничего полезного для его случая.

Внизу обнаружились три металлических ящика. Первый оказался тяжёлым. Одна из защёлок заржавела, и Михаилу пришлось несколько раз дёрнуть её, прежде чем крышка открылась.

Внутри лежали скальпели, зажимы, ножницы, иглодержатели и шовный материал. Большая часть инструментов не использовалась, но даты на упаковках давно истекли. Перед работой всё пришлось бы стерилизовать заново.

Во втором ящике хранились набор для трахеотомии, воздуховоды, лицевая маска и мешок Амбу. Михаил достал мешок, расправил слежавшуюся резину и несколько раз сжал. Клапан работал, повреждений он не нашёл.

Для заброшенного деревенского медпункта оснащение было неожиданно серьёзным.

В третьем ящике лежали лекарства. Ампулы адреналина, атропина, дексаметазона, преднизолона, димедрола и супрастина были уложены в картонные ячейки. Михаил просмотрел даты. Часть препаратов уже просрочена, но некоторые ещё можно было использовать.

На соседней полке нашлись системы, несколько флаконов физраствора и пяти­процентной глюкозы.

Первой мыслью была анафилаксия. Для неё теперь имелось почти всё необходимое. Но у Веры не было ни отёка, ни крапивницы, ни бронхоспазма. Давление оставалось сниженным, однако держалось на прежнем уровне. Вводить адреналин без показаний было опасно: при неизвестном действии яда он мог вызвать нарушение ритма.

Начальное возбуждение ещё можно было связать с туйоном. Последующую кому, сужение зрачков и брадикардию — уже нет. Значит, в растении содержалось другое вещество, о котором Михаил ничего не знал.

Он отложил адреналин и гормоны. Из найденного сейчас можно было безопасно использовать только физраствор. Михаил подготовил систему и начал искать подходящую вену.

Физраствор медленно поступал в вену. Михаил снова измерил давление — девяносто на шестьдесят, без дальнейшего снижения. Пульс оставался редким.

В найденном ящике были ампулы сульфата магния. Михаил сразу отложил их. Если вначале у Веры и была фаза возбуждения, теперь она закончилась. Магний мог ещё сильнее снизить давление и усугубить угнетение.

Рядом лежали две ампулы атропина. При выраженной брадикардии препарат мог пригодиться, но Михаил не знал ни характера ритма, ни причины его урежения. Пока давление держалось и пульс не опускался ниже сорока, вводить атропин вслепую он не стал. Положил ампулу и шприц отдельно, чтобы не искать их при ухудшении.

Старые шкафы напомнили ему медпункт Фёдора Ивановича. В детстве Мише казалось, что врач всегда знает, какое лекарство выбрать. Теперь перед ним лежали препараты, но ни один не подходил к состоянию Веры наверняка.

Но следовало помнить и другое. Если мозг сейчас экономит — значит, он не может больше.

Ускорить сердце — не значит расшевелить нейроны. Это значит заставить систему работать против себя.

Частота сердечных сокращений может подскочить только кратковременно. И при этом дыхание не улучшится, сознание не вернётся, возможна аритмия. Дальше могло нарушиться дыхание. За ним — работа сердца.

Михаил достал из шкафа кислородную подушку. Она оказалась пустой, мягко сложилась у него в руках. Баллона в медпункте не было, наполнить её нечем.

Он бросил подушку на стул и снова посмотрел на Веру.

Туйон не объяснял происходящего. Даже при тяжёлом отравлении картина должна быть другой: возбуждение, судороги. Здесь сознание угасало, пульс становился реже. К тому же Вера ничего не ела и не пила. Достаточно было прикоснуться к траве.

Значит, действовал не один туйон. Возможно, совсем другое вещество, способное проникать через кожу.

Туйон не угнетает нервную систему. Перегружает. Но не так… не до выключения дыхания и сознания.

Гормоны этого не исправят. Адреналин — тем более.

Для сдвига в другую сторону нужны агонисты ГАМК. Валериана. Пассифлора. Магний.

Михаил посмотрел на отложенную ампулу. Нет. Это годилось бы в начале, когда Вера была возбуждена. Теперь, в коме, магний мог только усилить угнетение и ещё больше снизить давление.

У него был только отвар Агафьи. Но его немного.

Он перечитал сделанные записи. Начальное возбуждение, затем брадикардия и потеря сознания. Капли Агафьи ненадолго выравнивали пульс, но механизма их действия он не понимал.

Чтобы разобраться, нужно было наблюдать отравление с первых минут. Михаил подумал о пучках на болоте. Можно коснуться одного из них, сразу принять отвар и записывать изменения.

Мысль показалась почти разумной — и потому особенно опасной. Он не знал дозы, не мог предсказать скорость действия яда и оставался единственным человеком, способным следить за Верой. Если потеряет сознание сам, помогать будет некому.

Нет. Сейчас такой опыт проводить нельзя.

Михаил убрал записи и продолжил осмотр медпункта. Проверил пространство под кроватями, затем поднялся на чердак. Там стоял старый чемодан с учебниками по терапии, хирургии, уходу за больными и токсикологии.

Он спустил чемодан в приёмную и начал разбирать найденные книги. Перелистывал их, откладывал в сторону учебники по хирургии и терапии.

В пособии по уходу за тяжёлыми больными ему попалось слово «пролежни».

Он остановился.

О пролежнях Михаил до сих пор не подумал. Всё это время следил за пульсом и дыханием Веры, боялся, что она умрёт, и совсем упустил то, что не угрожало ей немедленно.

Михаил повернул Веру набок, осмотрел спину, крестец и пятки. Покраснений не было. Он расправил простыню и задержался возле кушетки, прикидывая, как часто сможет её переворачивать. Ночью придётся вставать каждые два часа. Ещё следить за кожей, менять мокрое бельё, обрабатывать рот.

С этим он справится. Хуже было с матрасом.

Михаил снова открыл книгу. Противопролежневые матрасы в ней упоминались на первой же странице, но взять такой здесь было негде.

Он пролистал дальше и нашёл совет для небольших сельских больниц: сшить несколько полотняных мешочков, неплотно набить их пшеном или гречкой и подкладывать под крестец, лопатки, локти и пятки.

Крупа принимает форму тела и уменьшает давление на выступающие участки, предотвращает некроз». В деревне найдётся.

Можно попробовать.

Михаил вышел во двор, пошёл к дому председателя.

Постучал.

Матвей открыл, посмотрел удивлённо.

— Што случилось? Дмитрий тока што уехал. Стряслось с ним што?

— Мне нужна крупа, — перебил доктор. — Пшено или гречка. Килограмма три-четыре. И ткань. Старые наволочки подойдут.

Матвей нахмурился.

— Зачем?

— Для Веры. Профилактика пролежней, — досадливо растолковал Михаил. Сейчас стало казаться, что с этим надо максимально спешить. Наверстать упущенное. Хотя бы что-то сделать.

— А, понял, — довольно быстро включился председатель и, не задавая глупых вопросов, велел: — Обожди.

Через десять минут доктор вернулся в пункт с мешком пшена и тремя старыми наволочками.

За столом разрезал ткань на квадраты и начал шить иголкой с ниткой, которые нашёл в ящике стола. Потом насыпал пшено, плотно заштопал первый.

Постепенно руки привыкали, стало получаться быстрее и ровнее. Через час уже было готово восемь мешочков.

Доктор подошёл к Вере. Осторожно перевернул её. Подложил мешочки под крестец, под пятки, под лопатки, под голову. Капнул отвар на язык.

С удовлетворением посмотрев на результат своей работы, он впервые за последнее время улыбнулся. Больная лежала теперь удобнее, не на жёсткой кушетке, а на мягких подушечках.

Дел оставалось ещё немало. Надо было найти подходящее ведро или таз, мягкую тряпку, нагреть воды.

Подготовившись, он тщательно обмыл Веру: лицо, руки, ноги. Аккуратно, бережно. Обработал складки кожи — подмышки, под грудью, между пальцами. Вытер насухо.

По составленному плану оставалось провести уход за полостью рта. Михаил намотал на палец марлю, смочил в слабом растворе соды. Осторожно приоткрыл рот своей пациентки, протёр зубы, дёсны, язык.

Посмотрел на часы, почти полдень. И сразу заметил, что голоден.

А Вера? Он её не кормил… совсем… только зелье старухи на язык.

Глава 10. Дмитрий

Михаил решил прервать детальный осмотр медпункта. Он ещё раз подошёл к постели Веры, капнул ей отвар по расписанию — каждый час, как велела Агафья. Вера дышала ровно, пульс стабилизировался и держался на пятидесяти двух ударах, но глаза пострадавшая не открывала. Кома.

«Она не сможет глотать», – доктор представил, как он будет пытаться покормить пациентку с ложки. – «Нет, не сможет».

За окном послышался звук мотора. Михаил поднял голову. Машина? Он кинулся к двери.

В уме проносилось: «Это Матвей смог дозвониться в райцентр! Выслали транспорт. Есть шанс доставить Веру в больницу. Экспертиза, наверное, уже готова. Всё будет хорошо!»

Выскочив на крыльцо, он увидел, что к дому подъезжает старая, жёлтого цвета «Нива»: грязная по самую крышу, с вмятиной на двери. Машина остановилась у калитки. Из неё вылез мужчина — лет тридцати, худой, в джинсах и кожаной куртке. Волосы тёмные, коротко стрижены. На шее — фотоаппарат. В руках — рюкзак.

Мужчина увидел Михаила, посмотрел на табличку «Фельдшерский пункт», пошёл к крыльцу.

— Здравствуйте, — протянул руку он. — Дмитрий Ежов. Журналист из областного центра. Газета «Наш край».

Михаил пожал протянутую ладонь. Рукопожатие крепкое, уверенное.

— Михаил Постиков. Врач. Думал… я думал вы за Верой.

На лице Дмитрия проскочило мимолётное недоумение.

— Я приехал делать репортаж. Только что заезжал к председателю, он мне сказал: вы можете пояснить. Здесь за неделю умерли три человека. Это правда?

Михаил нахмурился, обдумывая, как себя вести с журналистом. Откуда он знает? И может ли он помочь доставить Веру в райцентр? Наверное же может, ведь он доехал сюда!

— Заходите в дом, — пригласил доктор взволнованно, жадным взглядом ещё раз окинув старенькую машину. Они вошли в дом и сели к столу. — Кто вам сказал про эти смерти? Вряд ли Крылов стал болтать об этом.

— Да, вы правы, врачи не спешат делиться с нами информацией. Но они обязаны докладывать о ЧП наверх: в облздравотдел, в милицию. А там везде есть пресс-центры. Наши коллеги. Информация — не проблема.

Дмитрий улыбнулся, видя замешательство Михаила.

— Не беспокойтесь. Я не напишу ничего без вашего разрешения. Просто хочу разобраться. Три смерти за неделю в маленькой деревне — это много. Люди имеют право знать, что происходит.

Михаил молча поставил чайник на плиту. Его мысли были об одном: можно ли довести Веру на этой Ниве в райцентр по таким дорогам, не вызвав фатального ухудшения. Большой риск. Даже с найденными вчера средствами для сердечно-лёгочной реанимации.

— Рассказывайте, — сказал Дмитрий, открывая блокнот.

Михаил рассказал, не упоминая про Веру, которая спала коматозным сном за ширмой. Коротко. Без лишних подробностей. Три смерти, симптомы одинаковые, предположительная причина: отравление растительным ядом. Трава серебристая, растёт на болоте. Местные боятся её.

— А образцы есть? Отправили в лабораторию?

— Отправили. Ждём результатов.

— Когда они примерно будут готовы?

— Обещали дня три-четыре. Но телефоны не работают вторые сутки. Я думал, что вы как раз из больницы приехали.

— А другие версии? Я знаю, в Отрадное поехала участковый. Где она поселилась? Хотелось бы с ней поговорить тоже.

Михаил немного помолчал, разливая кипяток по кружкам.

Матвей не рассказал ему про Веру. Почему?

— Вы спрашивали про версии. Вера Костина, — проговорил Миша вслух. — Участковый. Она предложила несколько. Эпидемия. Но мало похоже. Даже версию про связь с прошлым. С историей времён войны — про гибель партизанского отряда. Думала, возможно, эти смерти как-то связаны с тем периодом, хотя это и натянуто.

— А ведь и правда, — расширил глаза журналист. — Знаете, я уже был здесь раньше! Писал про эту ситуацию материал ко Дню Победы. О том, через что пришлось пройти двум членам отряда, который базировался в этом районе, до снятия с них подозрения в измене.

— Именно эти два человека и погибли, — кивнул Миша. — Они оба пили отвар этой чёртовой серебристой травы.

— Да-да. Их фамилии в сводке — основная причина, почему именно я в Отрадном. Много с ними общался, когда писал репортаж… — и неожиданно продолжил: — Серебристая трава… вы говорили. Припоминаю… — Он перевернул страницы назад и посмотрел на свои записи в блокноте. — Есть одна женщина. Агафья. Живёт на краю болота. Знахарка. Она мне тогда говорила про эту полынь. Я был у места стоянки партизанского лагеря. Там рядом ещё древний языческий алтарь из двенадцати камней.

— Агафья? — встрепенулся доктор. — А что она вам говорила про траву?

— Да ничего особенного. Бред какой-то. Она явно не в себе. Живёт одна в лесу. Уверяла, что это опасное место. Из-за этой полыни. Растение якобы ядовито, когда цветёт. Но не каждый год. Я не помню когда. Не придал значения этой чепухе.

— Это не чушь! — отбросил напускное спокойствие Михаил. — Трава убила уже трёх человек. И участковый — Вера — сейчас находится в коме. Здесь — за ширмой. Из-за полыни и этой сумасшедшей старухи, мотивы которой мне неизвестны. Но она почти призналась в причастности к этим трагедиям!

Дмитрий поднял брови.

— Участковый в коме? Как это произошло? — он встал и шагнул за ширму. Остановился, глядя на Веру в изумлении. — Почему она не в больнице?!

— Я не могу вызвать помощь. Телефонная линия молчит.

Журналист отошёл к столу, взглянул на Михаила:

— Но как? Вы сказали, что, возможно, Агафья к этому причастна. Вы не уверены?

— Одна девочка сказала, что какая-то бабка дала её подруге Маше траву. Вскоре Маша умерла. Агафья подтвердила мне, что давала какую-то траву этой несчастной девочке. Называла эту траву «Волшебной палочкой». Несла какой-то бред про ключ и необходимость для этой травы быть ближе к людям, чтобы стать ключом неизвестно отчего, — взволнованно зачастил доктор.

— Понятно, что ничего не понятно. Когда это произошло с Верой?

— Позавчера вечером.

— Четыре жертвы… — Дмитрий приложил ладони к вискам, как при головной боли. — Вы сможете вылечить её здесь? Или надо в районную больницу? Мы сможем её довести? — наконец-то сказал журналист самое главное.

— Я… я не уверен. Мне страшно тревожить, но и просто ждать тоже нельзя. Я попробую… попробую её подготовить. Вы когда назад?

— Мне нужно поговорить с председателем. И всё-таки задать пару вопросов Агафье. И я готов ехать с вами. Если вы посчитаете это возможным, — добавил журналист и нервно сглотнул: смерть участковой в пути его явно пугала.

— Зачем вам Агафья?! — чуть не подскочил доктор.

— Хочу поговорить, вы меня заинтриговали. Старая травница причастна к смертям. Хороший материал. Сейчас полдень. Дороги я знаю. Управлюсь быстро. А у вас будет время подготовить пациентку к транспортировке.

— Я вас прошу, не ходите туда, — закусил губы Михаил.

— Почему? — искренне удивился репортёр и вскинул брови.

— Очень опасно. Вы видели, что случилось с Верой. Она – тренированный сотрудник милиции. И тоже была уверена, как и вы сейчас.

Дмитрий усмехнулся.

— Чем мне может навредить эта старуха? Я не буду трогать траву голыми руками. Я не дурак.

— Всё равно. Не ходите. Вера тоже бы сама не тронула траву, о которой прекрасно знала!

— Доктор, я журналист. Куда только я не влезал по такому поводу, вам и не снилось. — Он пошёл к двери. — Готовьте свою пациентку. Я скоро буду.

И, больше ничего не слушая, убежал почти трусцой.

Михаил смотрел вслед через окно. Репортёр сел в «Ниву», развернулся, поехал в сторону дома Матвея.

У доктора нарастало дурное предчувствие. Этот журналист не слушает предупреждений. Лезет туда, куда не надо. Как Вера.

***

Дмитрий поговорил с Матвеем, который рассказал ему про старые времена. Что такое уже было. Лет шестьдесят назад. Люди умирали так же. От травы с болота. Он говорил о том, как о былине, но былине, в которую верил.

— И что тогда сделали? — скептически уточнил журналист.

— Перестали соваться на болото. Обходили стороной. Через какое-то время мор прекратился. Так говаривают старики.

— Мне Агафья упоминала в прошлый раз: эта опасная трава растёт только здесь, — всмотрелся в председателя журналист. — И что она ядовитая не каждый год. Я тогда не поверил ей.

Матвей встал и подошёл к окну. Прислонился лбом к заляпанному стеклу, посмотрел вдаль.

— Единожды в тридцать три года. В саму мощь своего цветения. Нонче — самое такое время.

Дмитрий достал фотоаппарат, проверил настройки.

— Я пойду на болото. Поговорю с Агафьей. Сделаю снимки. Для статьи.

— Ты не удумай ходить туды! — резко развернулся председатель.

— Я буду осторожен. Обещаю.

— Я упредил, — взгляд Матвея очень тяжёлым.

— Я скоро вернусь, — пообещал журналист, вышел, сел в машину и направился к болоту.

***После ухода Дмитрия Михаил вернулся к своей пациентке. Проверил пульс — пятьдесят пять. Дыхание ровное. Он капнул ей на язык очередную дозу отвара.

— Держись, — прошептал Миша, — сегодня или завтра мы будем в райцентре. Ты пойдёшь на поправку. И я придумал, как тебя покормить.

Вера молчала.

Но её пальцы снова чуть дрогнули. Еле заметно.

Показалось.

Зонд. Без него не обойтись. Надо всё посмотреть здесь. Может, что-то найдётся пригодное. Вытащил в центр приёмной все оставшиеся ящики из шкафов и выкатил тумбочки. Двое суток она не ест. Миша в очередной раз назвал себя идиотом.

Организму в коме нужны калории. А Вере нужен зонд. Как он сможет транспортировать её без зонда? Хорошо, что хоть сейчас догадался, а не в дороге. Первой мыслью было соорудить его из трубки от капельницы. Но решил предварительно ещё порыться в находках.

Подойдя к оставшимся неразобранным ящикам из шкафов, начал перебирать свёртки и пакеты, раскладывая все находки по шкафам. Там было много полезного: резиновые перчатки, ещё капельницы, шприцы разного калибра — и многоразовые, и одноразовые, — стетоскоп, неврологический молоточек, небольшие биксы со шпателями и ножницами. Биксы для кипячения.

Наконец он нашёл то, что искал. Назогастральные зонды — настоящие, медицинские! Четыре стерильных зонда в упаковках.

Михаил вскрыл одну. Руки дрожали — от страха и злости на себя.

Присел рядом с Верой.

— Прости, — прошептал. — Сейчас будет неприятно. Но это спасёт тебя.

Сделал необходимые разметки, чтобы не ошибиться с длиной зонда. Осторожно ввёл трубку через правую ноздрю. Продвигал его медленно, плавно. Вера не реагировала. Зонд прошёл пятьдесят сантиметров. Доктор проверил положение: приложил стетоскоп в проекции желудка. Ввёл немного воздуха шприцем, услышал тихое бульканье. Зонд стоял там, где надо. После этого Михаил зафиксировал трубку пластырем.

Огляделся вокруг. Ещё вопрос на засыпку. Чем кормить? Дома почти ничего нет. Магазин работает до четырёх вечера. И в нём толком ничего нет. Завоз продуктов — раз в три-четыре дня. Иногда целую неделю машина не приезжает из-за погоды. А ведь та машина куда лучше подошла бы для транспортировки…

Доктор опять отправился к Матвею.

— Дмитрий не приехал? — спросил он, хотя видел, что жёлтой «Нивы» нет нигде кругом.

— Нету, — кратко ответил Матвей.

Доктор попросил занять ему продуктов для Веры, и председатель дал всё, что нужно.

Михаил торопливо вернулся в приёмную, пошёл к плитке, достал имеющиеся кастрюли, начал готовить. Жидкий куриный бульон, протёртая овсянка, ореховая паста. Добавил мёд, масло.

Приблизился к Вере. Начал вводить кашицу через зонд. Медленно по десять миллилитров в минуту.

Через час закончил. Сел за стол, открыл историю болезни, записал: «Установлен назогастральный зонд. Введено питание. Указал состав и ориентировочный калораж: две тысячи килокалорий.

Отвара от Агафьи оставалось немного.

Журналист не возвращался.

Дмитрий ехал по разбитой дороге, держась за руль. «Нива» подпрыгивала на ухабах, скрипела, но ехала. Хорошая машина, хоть и старая. Надёжная.

Три смерти за неделю, загадочная трава, знахарка, причастная к смертям. Если раскрутить правильно — можно попасть на первую полосу.

На самом деле он мечтал о Москве. О большой журналистике. А не только про сельские праздники писать.

Эта история — шанс, что о его имени хотя бы кто-то узнает. Может быть, коллеги после приедут брать интервью уже у него. Телевизионщики. Появятся какие-то связи. Тонкая верёвочка, чтобы выбраться из этого болота…

Тьфу ты, болото! Дмитрий планировал добраться на колёсах до места, где начиналась тропинка, ведущая в сторону старых камней. Там оставить машину. Но неожиданно на небольшой кочке «Нива» подпрыгнула, вильнула в сторону кювета, на грязной дороге её занесло. Журналист не смог удержать автомобиль. Передние колёса слетели с дороги и угодили в топь.

Он пытался выехать, включив все блокировки. Машина зарывалась всё глубже. Выругавшись, Дмитрий вышел из неё, угодив в грязь по самые колени.

Держась за засаженную по самое пузо «Ниву», он выбрался на дорогу. Задние колёса прорыли колею, безнадёжно застряв в грязи. Фотоаппарат висел на шее. Вытащив рюкзак через заднюю дверь, незадачливый репортёр пошёл по дороге до знакомой по прошлому визиту тропы, ведущей вглубь леса к стоянке партизан. Дорожка была видна плохо, но Дмитрий шёл уверенно. Он был здесь и не раз ходил сюда, когда писал репортаж.

Внутри нарастала тревога из-за утопленной в грязи машине. Участковая Костина — её надо срочно доставить в райцентр. Дмитрий успокаивал себя, что вернётся, найдёт трактор в деревне и вытащит машину. А утром они отправятся в путь. Проделать такой путь и ничего узнать — абсурдно!

Добравшись до поляны, где росла серебристая трава, он остановился и огляделся.

Заросли начинались сразу за последними деревьями. Полынь доходила Дмитрию почти до пояса, на верхушках уже появились мелкие соцветия. Издали вся поляна казалась серебристой, особенно там, где между стеблями держался туман.

Дмитрий достал фотоаппарат. Сначала снял поляну целиком, потом сменил выдержку и сделал ещё несколько кадров ближе к земле.

У самого края зарослей он присел. Листья как листья, только снизу покрыты густым светлым ворсом. Дмитрий протянул руку к одному из стеблей и остановился, не коснувшись.

Михаил предупреждал не трогать траву даже в перчатках.

Дмитрий убрал фотоаппарат в сумку. Обойдётся снимками.

Он встал, собрался уходить и вдруг услышал голос.

— Красивая, правда?

Дмитрий обернулся.

На краю поляны стояла Агафья. Высокая, худая, в тёмном платке. С палкой в руках. Лицо морщинистое, глаза острые.

— Здравствуйте, — выдохнул Дмитрий. — Вы меня напугали. Не слышал, как подошли.

Старуха усмехнулась, смотря по сторонам.

— Здесь надо тихо ходить. Болото не любит шума. — Она перевела на него взгляд. — Я тебя помню, ты — газетчик. Из райцентра. Ты был раньше здесь.

— Да. Дмитрий Ежов. Можно задать вам несколько вопросов?

— Спрашивай.

Дмитрий достал блокнот.

— Эта трава — она ядовитая?

— Ядовитая.

— Почему люди её собирают?

— Не знают. Или забывают. Старики не помнят, а молодые не слышат.

— Вы давали траву девочке Маше?

Агафья посмотрела на него долго, выдержала паузу.

— Давала, — наконец произнесла она. — Так было надо. Для обряда.

— Но она умерла, — похолодел как-то разом репортёр.

— Умерла. Не должна была. Не послушала меня.

— Дети часто не слушают взрослых, — прищурился Дмитрий. — Вы не боялись, что такая маленькая девочка может сделать по-своему?

Агафья пожала плечами.

— Может. Я старая. Могла напутать чего.

— А Фёдор? Дарья? Это… зачем они пили отвар?

— Не знаю. Они сами пришли. Сами сорвали.

— Должна же быть причина?

— Дарья — знахарка была. Думала, новое лекарство найдёт. Фёдор — старый дурак. Любил всякую дрянь пробовать.

— А полынь эта где растёт? Только здесь?

Агафья кивнула.

— Только здесь и вон у старых камней.

— Где партизаны были? — уточнил Дмитрий.

Старуха махнула рукой в сторону:

— Где Алтарь старый. Камни стоят. Ты же был там, помнишь? Вокруг них как раз самая сильная трава и растёт.

— Я пойду посмотрю… — Дмитрий сбился и почему-то добавил: — Можно?

— Можно. Но не трогай ничего. Слышишь?

— Слышу.

Агафья ещё раз махнула в том же направление. Дмитрий посмотрел туда. А когда повернулся обратно, старуха исчезла в тумане.

— Ведьма. Прав был Михаил, причастна она к смертям, — сглотнул журналист, шепча себе под нос. — Чёрт, куда делась? Я же толком ничего не узнал…

Он постоял в раздумьях. Информация, которую только что подтвердила Агафья, будоражила. Мысли путались.

Алтарь. Старые камни. Сильная трава. Это интересно. Это надо снять.

Он пошёл в сторону видневшихся в тумане камней. Вроде недалеко, только дойти непросто.

Тропа была, но почти незаметная. Дмитрий в поисках её иногда шёл через кусты, перепрыгивал лужи, обходил трясины и, главное, островки со смертельной травой.

Они стояли посреди поляны — двенадцать больших валунов, серых, покрытых мхом. Вертикально в круг. Древний Алтарь.

Дмитрий приблизился. Поднял фотоаппарат. Он делал фотографии этих камней в прошлый приезд. Но сейчас в окружении цветущей серебристой травы они выглядели древними и загадочными, будто из мистического мира.

Районный журналист обошёл Алтарь по кругу, снимая с разных ракурсов. Вдруг на тропе увидел пучок сорванной серебристой полыни, туго связанный стебельком.

Сначала сфотографировал, долго подбирая удачный ракурс. Потом застыл.

Почувствовал непреодолимое желание взять его с собой. Он журналист. Нужны факты. Иначе вся эта история будет выглядеть байкой. Деревенские, конечно, в суд не подадут, но всё равно… Если приложить к статье экспертизу…

Он знает, как обращаться с опасными предметами.

Дмитрий достал из кармана пластиковый пакет, в который на заправке ссыпали ему несколько шоколадок. Натянул на правую руку, как перчатку.

Наклонился, протянул руку к траве. Поднял пучок и поднёс его ближе, разглядывая. Попытался вывернуть пакет.

А тот неожиданно порвался. Тонкий пластик не выдержал — лопнул. Пальцы Дмитрия коснулись стебля. Напрямую.

Он не сразу понял, что случилось. Только когда почувствовал жжение.

Сильное. Нестерпимое.

— Чёрт! — мужчина выронил траву, отдёрнул руку. Затряс ею в воздухе, словно надеясь стряхнуть яд. Перед глазами мелькнуло бледное, неподвижное лицо участковой в больничном застенке сельского доктора.

Жжение не проходило. Наоборот — усиливалось. Ползло по руке. Голова закружилась. В глазах потемнело.

— Нет... — прошептал Дмитрий. — Не сейчас...

Ноги подкосились. Он рухнул на колени. Фотоаппарат сорвался с плеча, упал в траву. Дмитрий попытался встать. Не смог. В ушах звенело. Дыхание сбивалось. Сердце бешено стучало в груди.

— Помогите... — прохрипел он.

Но вокруг никого не было. Только туман, камни, трава. Наконец удалось кое-как подняться. Мужчина сделал несколько шагов в обратную сторону. Накатывала приливной волной слабость. Медленно приходило понимание, что он засыпает. И с этим ничего не получалось поделать.

Дмитрий присел и завалился набок. Закрыл глаза.

Последнее, что он почувствовал — холод земли под щекой.

Потом — темнота.

***

К вечеру Дмитрий не вернулся.

Михаил несколько раз выходил на крыльцо. Из конца в конец деревню можно было прослушать насквозь, но мотоцикла нигде не было слышно.

Около десяти он взял фонарь и пошёл к Матвею.

Тот открыл не сразу. Стоял босиком, в домашнем халате, придерживая рукой ворот.

— Чего стряслось?

— Дмитрий пропал. Днём поехал к болоту и до сих пор не вернулся.

Матвей выругался вполголоса.

— Говорил же ему туда не соваться.

— Надо искать.

— Сейчас? Ночью на болоте? Ты в своём уме?

— Он может быть ранен. Или отравлен. Или заблудился — а там везде эта ядовитая трава!

Матвей покачал головой.

— Или умер, — сурово добавил он. — Как те трое.

— Тогда тем более надо найти тело! — вспылил доктор. — Но от яда не умирают сразу!

Матвей вздохнул.

— Лучше подождать до утра. Рассветёт — пойдём вместе. Я знаю тропы. Найдём.

— А если он жив, но влез в эти заросли? Умрёт за ночь, да просто задохнётся от неправильного положения! В этом будем виноваты мы!

— Если он коснулся травы — он уже мёртв. Или в коме, как твоя участковая. В любом случае до утра проживёт, — сузил глаза председатель.

— Матвей, ты сказал — знаешь тропы. Я нашёл фонарь в медпункте. Утром будет поздно. Если Дмитрий жив, то может не протянуть до рассвета без медицинской помощи. Разве ты сможешь заснуть, зная, что он там в беде?

— Хорошо, — нехотя согласился Матвей.

Михаил пробежался в пункт. Подошёл к Вере. Показатели стабильны. Капнул на язык отвар. Повернул набок.

— Извини, — прошептал он. — Я не смог его остановить. Как не смог остановить тебя. Я скоро вернусь.

И они с председателем вышли на поиски.

Шли молча, быстро. Матвей впереди, с палкой и верёвкой. Михаил — за ним, с фонарём и рюкзаком, полным медикаментов.

Не доходя леса, они увидели застрявшую «Ниву».

Пошли дальше и свернули на тропу, по которой прошёл Дмитрий, достигли той поляны, где росла трава.

— Посвети сюда, — попросил Матвей, указывая пальцем. Присмотрелся. — Здесь нету его.

— Он шёл к Агафье, — вспомнил доктор. — Говорил про партизан. Старые камни. Вы знаете, где оно?

Матвей нахмурился.

— Знамо. Место дюже поганое. Особливо нынче. Оно недалече отсюда.

— Он точно туда пошёл. Вы же знаете журналистов. Лезут, куда не надо.

Матвей вздохнул.

— Пойдём. Не шибко шустро. Свети вперёд.

Матвей в луче фонаря вёл уверенно, не сбиваясь.

Наконец кругляш света выхватил из темноты камни, величественные и таинственные.

— Вон, — сказал Матвей, указывая палкой.

Михаил увидел Алтарь. Двенадцать серых валунов в круг. Он посветил фонарём вокруг. Рядом на тропе лежал человек.

— Дмитрий! — крикнул Михаил и кинулся к нему.

Репортёр лежал на боку, лицом вниз. Рука вытянута вперёд. Рядом — фотоаппарат, рюкзак, на руке — порванный пакет.

И недалеко на тропе — пучок серебристой травы. Как у Маши и как у Веры.

Михаил присел рядом, перевернул пострадавшего на спину. Навёл фонарь на лицо.

Кожа бледная, губы синеватые. Глаза закрыты.

Он нащупал пульс на шее — слабый. Около сорока.

Дыхание редкое.

— Жив, — объявил доктор, — но в коме. Похоже, всё повторилось.

Матвей подошёл, вгляделся.

— Дурак, — сплюнул он себе под ноги. — Говорил же: не трогать.

— Помоги мне поднять его. Несём в пункт.

Матвей из палок и верёвки соорудил нехитрые носилки. Они положили на них Дмитрия. Понесли.

Обратный путь был долгим. Фонарь висел у Михаила на груди. Тропинка освещалась плохо. Они останавливались, переводили дух, снова шли. Матвей сзади помогал подсказками: куда ступить и повернуть. Когда дошли до деревни, начинало рассветать.

Они внесли Дмитрия в пункт, положили на вторую кушетку.

Михаил быстро осмотрел нового пациента: пульс около сорока, дыхание поверхностное, зрачки сужены.

Да. Он не ошибается. Та же картина, что и у Веры.

Взял флакон от Агафьи. Осталось немного.

Капнул Дмитрию и Вере на язык.

Подождал.

Через минуту пульс чуть ускорился.

Работает.

Матвей стоял у двери, смотрел хмуро.

— Машины теперича нету, — сказал он глухо. — Вылечишь их, доктор?

Михаил не ответил. От волнения полуночных поисков он успел забыть про застрявшую «Ниву». Не понял, что это значит.

А теперь смотрел на две кушетки. Вера на одной. Дмитрий на другой. Оба в коме.

Пять жертв. Три умерших. Двое в коме.

Матвей тихо закрыл за собой дверь.

Михаил остался один. С двумя людьми в коме.

Он сел на пол между кушетками. Взял Веру за одну руку, Дмитрия за другую.

— Держитесь, — прошептал он, — оба. Я найду способ вас спасти.

Доктор вспомнил про задуманный безумный эксперимент.

Но он не должен умереть. Без него пациенты не выживут. Нет. Пока рано.

И вообще, он будет искать способ доставить их в райцентр.

Глава 11. В поисках выхода

Михаил не мог сидеть сложа руки.

Чёткого плана у него не было. Были только направления, каждое из которых казалось очевидным: найти связь, транспорт, дорогу, людей. Что-нибудь обязательно должно сработать. Не могла целая деревня оказаться отрезанной от мира так, чтобы из неё нельзя было ни позвонить, ни выехать, ни хотя бы отправить человека за помощью.

Перед уходом Михаил ещё раз осмотрел Веру. Приподнял веки, посветил фонариком. Зрачки одинаковые, на свет реагируют. На давление возле ногтя она не ответила даже движением руки.

Дышала Вера ровно. Температуры не было. Михаил проверил, как идёт раствор, потом взял её за запястье и посчитал пульс за минуту. Не поверил, пересчитал.

Пятьдесят четыре. Ритм правильный, но чаще пульс за ночь так и не стал.

Дмитрий лежал на кушетке рядом. У него наблюдалось ухудшение, которое удалось немного стабилизировать, однако назвать состояние надёжным Михаил не мог. Слишком многое оставалось непонятным. Слишком быстро всё менялось. Доступная терапия помогала лишь частично, а действенность отвара Агафьи он уже не мог отрицать, как бы ни раздражала дипломированного медика сама эта мысль.

Вошедший проведать доктора и его пациентов Матвей стоял у двери, переминаясь с ноги на ногу.

— Матвей, как хорошо, что ты заглянул! — решительно объявил Миша, поднимаясь. — Мне будет нужна твоя помощь. Посидишь здесь?

— А што ж не посидеть, ежли надо. Посижу, — покладисто закивал председатель.

— Надо не просто присутствовать, — предупредил доктор. — Нужно смотреть за ними. Если Вера начнёт дышать реже, чаще или вообще как-нибудь не так — сразу зови. Я по дворам пройдусь.

Он на секунду прервался.

— Если Дмитрия затрясёт, если начнёт задыхаться, если станет горячим — тоже.

— Надолго уходишь? — хмуро поинтересовался Матвей.

— Пока не найду способ выбраться.

Председатель отвёл взгляд.

— Доктор, ты бы не торопился, — натянуто обронил он.

— Я и так слишком долго не торопился.

Матвей помолчал. Потом сказал скупо:

— Здесь не любят, кто спешит.

— Кто не любит? — замер доктор.

— Дорога. Лес. Болото. Какая разница?

Михаил посмотрел на него, высоко вскинув брови.

— Это сейчас серьёзно? Ты мне зачем такое сейчас говоришь? Какой лес? До города всего ничего… шестьдесят километров каких-то.

— Так я не шучу, знамо мне. Не просто всё.

— Вот им, — Михаил ткнул пальцем в пациентов, — нужны районная больница, транспорт и лекарства. Нужны знающие толк в отравлениях врачи. Специальные препараты. А ты рассказываешь, что меня дорога не любит.

Михаил застегнул куртку.

— Куды пойдёш-то? Откель тебя звать?

— Для начала к почте.

— Заперто там. Чего туда идти? — почесал заросший седыми волосками подбородок председатель.

— Линию проверить. Там разветвитель стоит. Так же? Посмотреть, почему телефон не работает, — озвучил доктор первый пункт своего мысленного плана.

Матвей вздохнул с таким видом, будто неразумный мальчишка собирался проверить, почему зимой выпадает снег.

— Сходи, посмотри, — закатил глаза он и взялся хлопать себя по карманам. — Вот ключ.

Почта находилась в конце улицы, в низком сером доме с покосившимся крыльцом. На двери висел замок. В окне за выцветшей занавеской когда-то в горшке стоял цветок, давно превратившийся в сухие палки.

Михаил обошёл дом. Телефонный провод тянулся от фарфоровых изоляторов ближайшего столба к стене избушки. На вид всё было цело.

Он открыл замок. Прошёл по небольшому помещению, нашёл на стене ящик со спутанными проводами. Обрывов не увидел. Приблизился к почтовому телефону, снял трубку: гудков нет. Посмотрел на окно дома напротив: из-за занавески на него кто-то смотрел.

Через секунду Миша уже стучал в калитку. Сначала ему не открыли. Потом за дверью послышались шаги.

— Скажите, – обратился он к вышедшей женщине, — почта давно не работает? Как вы в район звоните?

Кутающаяся в платок женщина задумалась.

— Давно, милок. А чо нам в район звонить? Мы туда отродясь не звонили.

— Телефоны не работают, – обращаясь больше к себе, произнёс доктор, — а кто-нибудь есть в деревне, кто может проверить линию?

— А чего её проверять? Не звонит и не звонит.

— В деревне двое тяжёлых больных.

Женщина посмотрела в сторону медпункта.

— Знаю.

— Мне нужно восстановить связь, — начал злиться на такую тугодумность Миша.

— Тебе нужно, ты и попробуй, — уронила женщина и… закрыла дверь.

Михаил постоял на крыльце, сдерживая растущее раздражение. Потом вернулся к столбу и пошёл вдоль линии.

Провода уходили за огороды, пересекали поле у края болота и дальше тянулись к лесу. Земля после дождей оставалась мягкой. Несколько раз он проваливался ботинками в грязь почти по щиколотку. Приходилось обходить лужи по мокрой траве.

Первые четыре столба стояли ровно. Пятый накренился, но не рухнул.

Провода провисли, но казались целыми — только… один был оборван!

Михаил поспешил к обнаруженному месту, сдерживая что-то вроде ликования. Но потом ликование сменило недоумение. Деревянный столб у основания оказался не сломанным, а словно перерубленным или подгнившим сразу с двух сторон. Один конец оборванного провода лежал в траве, другой — уходил вверх к следующему столбу.

Он поковырял провод палкой. А вдруг двести двадцать? Михаил не очень разбирался в проводах. Если напряжения нет, то и чинить — какой смысл? А если есть — то как же его чинить?

И главное — что тут случилось? Неужто кто-то нарочно оборвал линию?

Ещё раз озадаченно оглядев подозрительное место у основания деревянной жерди, доктор вернулся в медпункт и нашёл Матвея там же, где оставил.

— Столб наклонился. Провод один оборван, — начал он издалека.

— Значит, потому и не звонит, — глубокомысленно изрёк председатель. — Гроза и ветер помнишь какие были?

Миша помедлил. Говорить или нет, что повреждение линии похоже на рукотворное? А какой смысл? Сейчас надо не вредителя искать, а чинить телефонную линию.

— Только столб, похоже, уже давно такой, — вслух объявил он. — Мистика какая-то. У тебя есть кто-нибудь, кто разбирается в электрике?

— Умел Семён. Только он помер, — словно бы осадил председатель.

— Другие есть? — скрипнул доктор зубами. Ещё бы советских деятелей припомнил или тех, кто линию тут проводил изначально! Ну что за человек…

— Петрович по электрике соображает, — потёр макушку Матвей. — Только пьёт уже неделю. Да вон там его дом.

Председатель показал рукой через оконце на противоположный конец деревни.

— С синей крышей, — добавил он. — Углядел?

Петрович действительно пил. Дверь открыл не сразу, а когда открыл — долго смотрел на Михаила мутными глазами.

— Телефон надо восстановить, — почти обречённо сказал доктор, морщась от спиртового дыхания «электрика», которое прям срубало даже на ветерке.

— Восстанавливай, — равнодушно разрешил Петрович.

— Мне нужна помощь, — едва не зажмурился Миша.

— Я занят.

— Чем?

Петрович взглянул на стакан у себя в руке, будто вопрос показался ему странным.

— Пойдёмте, — взмолился доктор. — Посмотрите хотя бы, что нужно. Я в этом не разбираюсь.

— Лазить не буду, — предупредил упрямо «электрик».

— Провод на земле лежит.

— Не пойду.

— Там двое больных. Требуется срочная связь с районом.

— Не будет связи.

— Почему?

Петрович уставился на Михаила, и тому на мгновенье показалось что глаза алкаша прояснились и вполне твёрдо на нём сфокусировались.

— Потому что связи нет, — вместо чего-то нормально, выдал всё-таки он.

Михаил сделал шаг вперёд, став почти вплотную.

— Я понимаю, что вы выпили. Но вы сейчас оденетесь и пойдёте со мной, — весомо приказал он.

Петрович неожиданно еще больше протрезвел во взгляде.

— Не командуй.

За его спиной появилась женщина в платке.

— Оставь его, доктор. Не пойдёт.

— Да почему?!

Она покосилась на мужа.

— Не может он.

И закрыла дверь.

Доктор, стиснув зубы и закипая, пошёл по деревне, стуча в дома, спрашивая, кто может помочь починить провод, есть ли у кого машина, лошадь, трактор, может ли кто отвезти его в райцентр. На все вопросы получал отрицательный ответ.

У магазина уже собрались несколько женщин. Михаил сначала решил, что привезли продукты, но у крыльца не было машины. Люди просто ждали, когда откроют.

Продавщица пришла минут через десять, тяжело ступая по грязи резиновыми сапогами. Отперла замок и сразу предупредила:

— Хлеба нет. Сахар и сигареты — по пачке в руки.

— Когда будет привоз, машина? — протолкался вперёд Михаил. — По графику когда должна?

— Вчера.

— И где она? — обвинительно уточнил он.

— Едет, поди, раз пока её нет, — пожала плечами флегматичная тётка.

— По какой дороге?

— Здесь дорог не много, по какой ехать только водитель знает.

— А из района какая дорога?

Продавщица вышла на крыльцо и махнула рукой в сторону леса. На дорогу, по которой он сам приехал недавно и Вера с Дмитрием тоже.

— Через мост, потом вправо у старой вырубки.

— Сколько километров?

— До района?

— Да.

— Говорят, шестьдесят.

— Водитель из местных?

— Витька-то? Он не здешний. Из Душистого. Деревня севернее нас. Там три калеки. Даже магазина нет. Вёрст двадцать.

— Значит, если машина застряла, он мог уйти туда?

— Мог.

— А мог остаться возле машины?

— Витька? — продавщица усмехнулась. — Если трезвый был — мог. Только он редко трезвый по лесу ездит. Как от города отъедет, сразу и начинает.

— Мне нужны люди. Надо пройти по дороге, найти машину и водителя. Возможно, он в беде.

Никто не ответил.

— Не первый раз это, — сказала одна из женщин. — Привыкли уже. Хлеба нет — испечём. Сигарет нет — мужики переживут. Самосад вона везде. Без сахара не помрём — ягода пошла.

— А если с водителем что-то случилось? — всплеснул доктор руками.

Женщины переглянулись.

— С Витькой ничего не случится, — отрезала продавщица.

Хотелось орать.

Михаил прошёл по дальше деревне, заглядывая во дворы. Ища попытку выбраться из проклятой западни. Мужчины находились, но у каждого была причина отказать в помощи. Один косил за огородом и сослался на больную спину. Другой чинил крышу. Третий согласился помочь с проводом. Взял инструмент, какой-то моток. На месте быстро огляделся, нашел концы и довольно быстро соединил.

Михаил вприпрыжку помчал к медпункту. Схватил трубку — тишина. Первым желанием было треснуть ей о стену.

— Ты чего такой? — поинтересовался Матвей.

Михаил рассказал и про магазин, и про провод.

Председатель молча слушал.

Ругаясь, на чём свет, Михаил попутно осмотрел пациентов. Сделал необходимые действия. И продолжил обход деревни.

Чем дольше он стучался в двери, тем сильнее росло невнятное ощущение, что жители не ленились и не были равнодушными. Они… чего-то боялись.

У одного дома доктор увидел подростка. Худой, длиннорукий, лет пятнадцати — тот сидел на перевёрнутом ведре и строгал палку.

— Как тебя зовут? — У Михаила в голове мелькнула шальная идея.

— Санька.

— Дорогу в соседнюю деревню знаешь? Бегал, наверно, не раз?

Парень пожал плечами.

— Знаю. Бегал, — он покосился на окна дома. — И с отцом ездил. Раньше, когда жив был.

— А сейчас, пешком, доберёшься?

Санька перестал строгать.

— Если утром рано выйти, и без остановки, к обеду дойду.

Михаил достал бумажник. Денег было немного, но сейчас это не имело значения.

— Добежишь до деревни, позвони в больницу и милицию — получишь всё, что здесь есть.

Глаза мальчишки сразу изменились.

— Сколько?

Михаил показал купюры.

Санька встал.

— Пойду, завтра с утра. Матери не говорите.

Он уже шагнул к калитке, когда из дома выбежала женщина.

— Стоять! Я слышала всё! Как тебе не стыдно, еще и доктор! Пацана вдаль одного направлять. Да я тебе… — она замахнулась тряпкой, сплюнула, схватила сына за плечо и дёрнула назад.

— Мам, он денег даст.

— Никуда не пойдёшь.

— Да я дорогу знаю.

— Я сказала — не пойдёшь.

Михаил убрал бумажник.

— Там люди могут умереть, — взмолился он.

— Здесь тоже люди.

Санька попытался высвободиться.

— Мам, я знаю дорогу.

Она ударила его по руке.

— В дом.

Парень нехотя двинулся к крыльцу. Женщина посмотрела на Михаила и не меняя тона произнесла:

— В том поселке телефона нет. — И поспешила за мальчиком.

Михаил некоторое время стоял снаружи. Потом услышал, как за стенками хлипкого домишки ругаются — зло, почти со слезами. Санька отвечал, что всё равно уйдёт когда-нибудь, что в деревне нечего делать, что школы нет и жизни нет.

Доктор вернулся к Матвею.

— Сколько в деревне лошадей? — с порога спросил он.

Председатель не удивился вопросу.

— Три.

— Где?

— Кроме моей… У Григория кобыла. У Шуры мерин. Ещё у родителей несчастной Маши.

— Какая верхом приучена?

— Никакая.

— Мне не для прогулки. Я поеду в район.

Матвей покачал головой.

— Не доедешь. Да и уметь надо.

— В детстве ездил, — упрямо заявил доктор. — В деревне у бабушки. С пацанами. Без седла.

— Местные лошади за вырубку идти не любят. Да и чужих боятся. Вспомни, как моя от тебя шарахалась.

— Очень удобно вы здесь устроились. Никто никуда не ездит, никто ничего не чинит, никто ни за что не отвечает.

Матвей выслушал спокойно.

— Хорошо. Хочешь испытать — дам тебе лошадь.

Кобылой оказалась Зорькой, на которой он приехал в деревню. Крупная, широкая в крупе, тёмная, с небольшой полосой вдоль спины. Она терпеливо стояла, пока председатель затягивал подпругу, но на Михаила косилась недоверчиво.

— Ногой не бей, — предупредил старик. — Повод не дёргай. Она дорогу сама знает.

— Вот и хорошо.

— Хорошего мало. Сам поймёшь скоро.

Михаил поставил ногу в стремя и со второй попытки сел. Седло оказалось жёстким, непривычным. Кобыла переступила с ноги на ногу.

— До моста доведёт, — без оптимизма сообщил Матвей. — А тама смотри. Как пойдёт. Последний раз спрашиваю: може, не надо?

— Пригляди за пациентами, я написал всё, на столе инструкция.

— Езжай с богом, Агафью, ежели шо, попрошу.

От последних слов на спине Миши выступила холодная испарина.

Кобыла пошла неохотно, но послушно. За деревней дорога сужалась, уходила между соснами. Михаил держал повод свободно, стараясь вспомнить детские навыки.

Первые полкилометра всё складывалось неплохо.

Потом Зорька замедлила шаг.

— Давай, — забормотал доктор.

Но она остановилась.

Михаил легонько тронул круп пятками. Кобыла качнула головой, переступила вперёд и снова замерла.

— Ну же.

Он потянул повод. Зорька попятилась.

— Не начинай, — взмолился Миша почти плаксиво. Ну лошадь-то кто запугал, в самом-то деле?!

Он прижал колени и попытался направить животину к обочине, чтобы обойти размытую колею. Кобыла резко мотнула головой. Потом развернулась так быстро, что он едва удержался в седле.

— Стой!

Только упрямое животное пошло… обратно.

Михаил натянул повод. Кобыла вскинула голову, несколько раз коротко дёрнулась, а затем встала на дыбы.

Он не успел даже испугаться. Земля ударила в плечо и затылок. Воздух вышибло из лёгких.

Несколько секунд Михаил лежал, глядя на качающиеся верхушки сосен.

Зорька фыркнула рядом, потом развернулась и трусцой побежала к деревне.

— Прекрасно, — выдохнул он.

Левая ладонь была немного ободрана, плечо болело, но кости, похоже, остались целы. Михаил поднялся, отряхнул грязь и побрёл следом.

До деревни оказалось меньше километра.

Зорька уже стояла у двора председателя.

— Я же говорил, — заметил подошедший из медпункта Матвей.

— Лошадь развернулась без причины.

— Видимо, для неё причина была.

— Трактор нужен, – резко поменял тему Михаил, — будем вытаскивать «Ниву».

Трактор согласился дать отец погибшей Маши.

— Солярки мало. До района трактор не дойдёт.

— Я заплачу.

— Солярки от этого больше не станет.

— Сколько есть?

— Литров десять.

— До машины и обратно хватит?

— Смотря где машина.

Матвей вмешался:

— Недалече от деревни. Хватит вытащить.

— Хорошо. Попробуем.

Трактор запускали долго. Стартер крутил вяло, мотор схватывал и глох. Под капотом что-то подтянули, плеснули топливо, ещё раз провернули двигатель. Наконец он ожил, выбросив густой чёрный дым. Взяли трос.

Михаил забрал из медпункта лопату и аптечку. Заодно снова осмотрел Веру и Дмитрия.

Изменений почти не было.

Ночной дождик добавил слякоти.

До «Нивы» добирались около получаса. Трактор рычал, вяз в размокших местах, буксовал.

Машина журналиста сидела в грязи почти по пороги. Колея перед ней была наполнена коричневой водой.

Тракторист присел возле переднего колеса, сунул в грязь палку.

— Глубоко.

— Вытащим?

— Должны.

Трос закрепили за заднюю проушину. Михаил сел за руль. Ключи остались в замке — Дмитрий даже не вынул их перед тем, как уйти. Стартер пришлось крутить дважды, но двигатель завёлся.

— Работает! — Михаил высунулся из окна и махнул трактористу.

Трос натянулся. «Нива» дёрнулась назад, забуксовала, обдав двери грязью. Со второй попытки колёса выбрались из ямы и ухватились за колею.

Михаил выровнял машину и только тогда заметил, что улыбается. Засела машина — пригнали трактор и вытащили. Тут хотя бы всё было понятно.

— Дальше дорога на район проходимая? — спросил он, когда добрались до деревни.

— От деревни до старой вырубки должна быть.

— А после?

— Трудно сказать.

— Как вы можете не знать дорогу в район?

— Мы туда не ездим.

Матвей, выскочил из медпункта, подошёл к водительской двери.

— С пациентами твоими все в порядке, пока. Один не езжай.

— Кто со мной поедет?

Председатель посмотрел на тракториста. Тот отвернулся.

Он принёс из трактора моток толстой верёвки и положил на заднее сиденье.

— Возьми, вот… верёвку подлиннее. Если увязнешь — за дерево зацепишь.

Михаил тронулся.

Первые два километра дались легко. «Нива» шла уверенно. Вода в колеях иногда доходила до ступиц, но машина выбиралась. Лес по обе стороны стоял плотной стеной. Небо почти не было видно.

После вырубки дорога раздваивалась.

Указателей не было.

Правая колея выглядела глубже, зато по ней недавно проезжала тяжёлая машина. Левая оказалась уже и постепенно зарастала травой.

Михаил выбрал правую.

Ещё через километр дорога спустилась в низину. Вода покрывала её от края до края. Посередине торчали пучки травы.

Он остановился.

Выйти и проверить глубину можно было, но сапог у него не было. Доктор поднял длинную ветку и прошёл вдоль края лужи. У обочины вода доходила до колена. В середине палка ушла почти полностью.

Следы больших колёс входили в воду и продолжались на другой стороне.

Значит, проезжали.

Михаил вернулся в машину, включил пониженную передачу и медленно двинулся вперёд.

Первые метры «Нива» прошла спокойно. Потом передние колёса резко провалились.

Машину качнуло.

Михаил нажал газ. Двигатель взревел, колёса закрутились, но вместо движения вперёд автомобиль сел глубже. Вода поднялась до нижнего края дверей.

Он попробовал назад.

Безрезультатно.

Заглушил двигатель и вышел через пассажирскую дверь. Грязь сразу засосала ботинки. До сухого места добрался, держась за кузов.

Верёвка оказалась бесполезной: ближайшие деревья стояли слишком далеко. Он попытался подложить под колёса ветки, таскал сухостой, лопатой отбрасывал грязь. Через полчаса промок до пояса. Ладонь снова закровила.

«Нива» не сдвинулась ни на сантиметр.

Михаил прислонился к капоту и выругался.

Это тоже ничего не доказывало.

Он неправильно оценил глубину. Поторопился. Лужу преодолевал грузовик, а не легковушка.

Обычная ошибка.

Он собрал аптечку, канистру с водой и пошёл вперёд пешком.

До района оставалось, по его представлениям, чуть больше пятидесяти километров. Пройти их за день было трудно, но возможно. В крайнем случае — добраться до ближайшего жилья, дороги, линии электропередачи: до любого места, откуда можно вызвать помощь.

Сначала он шёл быстро.

За низиной дорога снова стала сухой. Колеи от грузовика были отчётливыми. Михаил держался их, не сворачивая.

Лес постепенно менялся. Сосны уступили место березняку, потом снова появились ели. Несколько раз дорогу пересекали ручьи. На одном пришлось прыгать с кочки на кочку.

Часа через два колеи стали менее заметными.

Ещё через полчаса дорога снова раздвоились.

Михаил остановился.

Он не помнил второго разветвления.

Солнце скрывалось за облаками. Компаса не было. Ориентироваться можно только по направлению дороги и собственному чувству пространства.

Правая ветка выглядела более накатанной.

Он пошёл по ней.

Через сорок минут вышел к вырубке.

Сначала решил, что это другая. Потом увидел: на краю дороги знакомый пень, обвязанный ржавой проволокой.

Он уже был здесь.

Михаил развернулся и пошёл обратно. На развилке выбрал левую дорогу.

Она долго тянулась почти прямо, затем стала огибать болото. Под ногами хлюпала вода. Комары лезли в лицо. Ветки цеплялись за одежду.

Через час впереди показались крыши.

Михаил ускорил шаг.

Деревня. Та самая проклятая деревня. Отрадное.

Он вышел к нему с противоположной стороны — за огородами, возле старой бани.

Несколько секунд доктор стоял, не веря тому, что видит.

Может, дорога действительно делала большой круг. Может, он ошибся на развилке. Может, лесные тропы соединялись так, что незнакомому человеку легко потерять направление.

Ничего невозможного.

Только всё это время он был уверен, что идёт от деревни в одном направлении.

У колодца стояла женщина с вёдрами. Увидев Михаила, она перекрестилась.

Едва живой от усталости, доктор вернулся к медпункту.

Матвей сидел на ступеньках. Посмотрел на него без удивления.

— Воротился?

— Как видишь.

— Машина где?

Михаил промолчал.

— Вот и я о том, — продолжил Матвей. — Человек, пока сам лбом не стукнется, чужую шишку за науку не считает.

— Не надо делать вид, будто произошло что-то сверхъестественное, — рассвирепел Михаил из последних сил. — Я заблудился. Машину утопил по собственной глупости. Лошадь сбросила, потому что я давно не ездил.

— Всё объяснил?

— Пока да.

— Тогда чего злишься?

Доктор посмотрел на него с ненавистью.

— Потому что вы все ведёте себя так, будто заранее знаете, что ничего не получится.

— Мы здеся живём и нам знамо: ежели место не пущает, лбом его не протолкнёшь.

— Место не может впускать или не выпускать.

— Значит, не место.

— А что?

— Ты у меня всё слова точные выпытываешь. Думаешь, если назвать — понятнее станет?

Михаил вошёл в медпункт.

Вера лежала так же, как утром. Дмитрий дышал чаще. Кожа на лице покрылась испариной. Доктор измерил температуру.

Тридцать восемь и четыре.

— Давно?

— С полчаса, — доложился Матвей.

Доктор сделал Дмитрию инъекцию, сменил раствор, проверил дыхание. Потом снова вернулся к Вере.

Пульс пятьдесят два, но качество другое.

Немного хуже.

Не катастрофически, но хуже.

— Я ещё пойду, — сказал он.

— Куда теперь?

— Искать продуктовую машину.

Матвей усмехнулся без радости.

— Отдохни хоть. Хочу сказать, что ты ищешь не там.

— А где?

Председатель долго молчал. Затем выдавил:

— У Агафьи спроси.

— Я уже спрашивал. Она хочет, чтобы я стал её учеником.

— Возможно, ты не спрашивал, а требовал…

— Я врач. Я имею право требовать назвать состав, когда кто-то даёт больным неизвестное вещество.

— А ты хочешь, чтобы она тебе сначала бумагу написала, печать поставила и состав на банке указала?

— По-твоему, я должен просто поверить?

— По-моему, ты должен делать, что умеешь. А чего не знаешь, тому учиться. И успеть.

Последняя фраза прозвучала тише остальных.

Михаил повернулся.

— Что значит — успеть?

— Знаю, что время здесь иногда важнее дороги. Ты всё думаешь, как выбраться. А надо подумать, сколько у них осталось.

Миша бросил взгляд на пациентов и взмолился:

— Не говори загадками.

— Какие загадки? Ты врач. Сам видишь.

Доктор сжал зубы.

— Я видел следы от машины, когда ехал. Надо её искать. Это точно продуктовая. Других следов не видел.

— Ладно. Пойду с тобой. Тебя всё равно не остановишься.

Они взяли фонарь, верёвку, топор и отправились пешком. Солнце клонилось к закату.

До развилки Матвей почти не разговаривал. Иногда останавливался, прислушивался к лесу, хотя вокруг было тихо.

На левом ответвлении дорога стала хуже. В нескольких местах вода размыла колею. Матвей обходил лужи по краю уверенно, словно знал каждую кочку.

За мостком они увидели следы тяжёлой машины. Глубокие отпечатки шин уходили вниз, к заболоченной низине.

— Здесь, — определил Матвей.

Автолавка стояла в стороне от дороги, накренившись на левый бок. Переднее колесо провалилось в яму. Кузов упирался в молодую берёзу.

Кабина была пуста.

Дверь со стороны водителя — распахнута.

Михаил подбежал, заглянул внутрь. На сиденье лежала мятая пачка сигарет. На полу — пустая бутылка. Ключей в замке не было.

— Водитель! — крикнул он. — Виктор!

Лес ответил эхом.

Они обошли машину. Следы ног тянулись от кабины к дороге, затем терялись в траве.

— Витька! — звал Матвей без особого старания.

— Громче.

— Если он здесь — услышит.

— А если ранен?

Михаил полез в кузов. Замок на задней двери был сорван. Внутри стояли ящики с консервами, мукой, крупами, солью. Несколько буханок хлеба начали плесневеть. Один мешок сахара разорвался, белые крупинки смешались с грязью на полу.

Людей не было.

— Давно она здесь? — спросил Михаил.

— День, не больше.

Михаил спрыгнул на землю.

— Водитель мог лежать где-нибудь рядом.

— Мог.

— Тогда ищем.

Они прошли по следам. Несколько раз Матвей находил примятую траву, сломанную ветку, окурок. Потом следы вышли на другую тропу и повернули на север.

— Он, небось, дома уже спит. Ушёл к себе. В Душистое, — сказал Матвей. — До неё двадцать километров. Примерно.

— Там есть телефон?! — встрепенулся доктор.

— Нет. Да если бы и был. Всё равно к ночи не дойдём, — покачал головой Матвей. — Солнце садится. Доктор, ты совсем себя не жалеешь?

— При чём здесь я?

— При том, што, если свалишься ты, у них вообще никого не останется.

— Поэтому и надо привести помощь.

— Душистого?

— Там должны быть люди, телефон, транспорт.

— Люди есть. Человек десять на шесть домов. Телефона нет. Транспорт только лодки рыбацкие на озере и велосипед. Еще большее захолустье. Я предлагаю вернуться и сделать то, што ещё можно сделать.

— Что именно?

Матвей посмотрел на него.

— Пойти к Агафье.

Михаил отвернулся.

Сумерки быстро сгущались. До деревни оставалось не меньше двух часов. Вера и Дмитрий всё это время находились без врача.

Доктор понимал, что Матвей прав хотя бы в одном: продолжать поиск ночью было безрассудно.

Они осмотрелись вокруг ещё раз, покричали водителя и пошли назад.

По дороге Матвей заговорил сам:

— Ты спрашивал, почему у нас врачи не держатся.

— Спрашивал.

— Один был лет десять назад. Молодой. Тоже всё хотел наладить. Телефон, лекарства, машину обещал выбить. Полгода прожил. Потом ночью собрался и ушёл.

— Значит, дорога выпускает. А почему меня не выпустила?

— Может, потому что ты не один уходишь.

— В каком смысле?

— Вера здесь. Дмитрий здесь.

— Я иду за помощью для них.

Они шагали ещё некоторое время молча.

— Дети действительно не ходят в школу? — спросил наконец Михаил.

— Маленьких родители учат. Кто читать умеет — читает. Кто считать — считает. Старших отправляют к родне, если родня возьмёт.

— Почему люди не уезжают?

— Ты городским вопросом спрашиваешь. У вас всё просто: не нравится место — меняешь место. А у здешнего человека дом, могилы, земля. Кому он нужен в городе? Здесь хоть корова прокормит.

— Но молодёжь уедет.

— Кто сможет — уедет, — не стал спорить председатель. — Кто не сможет — останется. А кто останется, тот потом будет говорить то же, что сейчас я.

— И всё вас устраивает?

Матвей долго не отвечал.

— Нет, — сглотнул он спустя минуту или две. — Только не всё, что не устраивает, можно изменить.

— Удобная философия.

— Удобной она была бы, если бы от неё легче становилось.

Когда показались первые дома, уже совсем стемнело.

У медпункта стояла Агафья.

Она опиралась на палку и будто ждала их. Рядом на земле лежала небольшая плетёная корзина, накрытая холстиной.

— Нашли? — спросила она.

Михаил прошёл мимо.

— Машину нашли, — уронил он зло. Ноги едва держали.

— Я не про машину. Про выход.

— Вы знали, куда я пошёл? — опустился на крыльцо доктор.

— Все знали. Ты с утра всю деревню на ноги поднял.

— Не заметил, чтобы она поднялась.

— Кто хотел — тот услышал.

— А помочь никто не захотел.

— Помочь можно по-разному.

Агафья посмотрела на его мокрую одежду, ободранную ладонь, грязь на брюках.

— Вы хотите, чтобы я поверил, будто лес не выпустил меня из деревни? — привалившись к стене медпункта, пробормотал доктор, глядя на старуху снизу вверх.

— Мне твоя вера не нужна.

— Тогда что вам нужно?

— Чтобы ты перестал тратить время.

— Я пытаюсь спасти людей.

— Нет. Ты пока думаешь, что можешь спасти их без меня.

— Я обязан найти медицинскую помощь.

— Завтра опять пойдёшь? — спросила Агафья. — Ещё одну лошадь возьмёшь? Или трактор в болоте оставишь? Может, мальчишку чужого пошлёшь вместо себя?

Михаил резко посмотрел на неё.

— Откуда вы знаете про мальчишку?

— Деревня маленькая.

— И все чего-то боятся. Это вы их запугали?

Агафья впервые рассердилась. Не повысила голос, но лицо стало жёстким.

— Не всё то, чего человек боится, ему кто-то подсказал.

— Зачем вы предлагаете мне учиться у вас неизвестно чему?!

— Предлагаю научиться тому, без чего они не выживут.

— Откуда вы знаете?

— Потому что уже видела таких, как они. — Агафья кивнула на окна медпункта. — И врачей таких видела. Всё думают, сами управятся.

Михаил почувствовал, что снова начинает злиться.

— Вы который раз говорите про сроки и время. Скажите прямо: сколько осталось Вере?

— Не знаю.

Михаил поднялся.

— Тогда я пойду к больным. Буду искать дальше.

Он взялся за ручку двери.

— Дорога тебя назад вернула, — произнесла Агафья. — А потерянное время не вернёт.

Михаил обернулся.

— Вы хотите, чтобы я делал всё, что вы скажете?

— Покорный мне без надобности. Только не спорь о том, чего пока не знаешь.

— А что от меня нужно?

— Научиться слушать. И не опаздывать.

Агафья достала из кармана флакон и протянула ему.

— Это для твоих пациентов. Давай, как я говорила.

Она развернулась и пошла прочь.

— Стойте!

Агафья замерла, но не обернулась.

— Если я соглашусь… что именно вы хотите?

— Чтобы пришёл сам.

Он порывисто выдохнул и ушёл в помещение.

Дмитрий лежал с закрытыми глазами. Температура поднялась ещё на две десятых. Дыхание стало поверхностным. На груди распространились красные пятна, которых утром почти не было.

Вера не изменилась.

Это пугало сильнее.

Михаил осмотрел обоих, прослушал лёгкие, измерил давление, проверил зрачки. Выполнил всё, что мог. Потом сел за стол и разложил перед собой ампулы.

Противовоспалительное. Сердечное. Глюкоза. Физиологический раствор. Антибиотики.

Лекарства, которые он знал, понимал и умел применять. Каждое имело показания, дозу, механизм действия. Только ни одно не отвечало на главный вопрос.

Он посмотрел на флакон.

Капнул обоим по капле на язык. Сел рядом и стал ждать. И через секунду провалился в тревожный сон.

Доктор не видел, что через двадцать минут у Дмитрия дыхание стало глубже. Через сорок температура снизилась на три десятых. Ещё через час красные пятна побледнели.

Михаил спал и во сне понимал, что может ещё день искать дорогу. Потом ещё один. Можно попытаться вытащить «Ниву», дойти до Душистого, найти водителя, уговорить жителей отдать последние литры солярки, отправить кого-нибудь верхом. Можно собрать людей силой, угрожать, платить, уговаривать.

Каждый вариант ещё существовал.

Только ни один не обещал помощи сегодня.

А у Веры и Дмитрия могло не оказаться завтра.

Глава 12. Первый урок

Дорогу к своему дому Агафья объяснила Михаилу три дня назад во время неожиданного визита. Матвей подсказал ориентиры.

Выполнив необходимые процедуры пациентам, доктор, как-то обречённо и стараясь вообще не думать о том, что творит, отправился на первый урок к знахарке с утра. По дороге к алтарным столбам — местные называли их по-разному: то камни, то столбы — воспоминания о трагедии не отпускали его. Он заново пережил все тревоги последних дней.

Михаил узнал злополучную поляну перед тропинкой к алтарю, на которой росла серебристая трава и где разворачивались все недавние события. Постоял немного, всматриваясь в очертания столбов, затем двинулся вперёд.

Несмотря на то, что дом Агафьи был недалеко от каменного алтаря, без пояснений старухи найти избу было бы нелегко.

Михаил прошёл по ориентирам и через семь-восемь минут увидел в зарослях крышу дома.

Агафья ждала его у избы. Взаимных приветствий не последовало.

— Пришёл, — обронила она. Это был не вопрос — констатация. Никаких эмоций на лице.

— Отвар кончается, — первым делом выпалил Михаил. — Мне нужно ещё. У меня теперь два пациента.

Агафья усмехнулась.

— Про отвар поговорим позже. Посмотрим, какие у тебя будут успехи в учёбе.

— Позже? — доктор шагнул к ней. — Они оба умирают. Медленно. Вы говорили: без отвара они не протянут больше суток! Вы обещали мне, что они не умрут.

— Тогда тебе придётся учиться быстрее. И они не умрут. — Агафья повернулась к двери. — Но и спешка здесь опасна. Вечером приходи. Начнём. — И вошла внутрь.

Дверь захлопнулась.

Михаил стоял на крыльце. Лицо побледнело. Он кипел от гнева, понимая: пока он бессилен и придётся следовать прихотям этой старой ведьмы. Но зачем она измывается теперь?! Неужто для старухи это — какие-то шутки?!

Доктор несколько раз опаздывал с отваром — по разным причинам не успевал вовремя капнуть его на язык пациентам. И почти каждый раз, если задержка превышала два-три часа, это заканчивалось срывом стабилизации. Не критично — но всё-таки ухудшением. Усиливалась брадикардия, снижалась частота дыхания. Кома становилась глубже.

Он развернулся, пошёл обратно. Провёл день, как в тумане. К полудню не появился даже Матвей, хотя раньше заглядывал постоянно. Михаил понимал, что у председателя могли быть свои дела, но сейчас и это казалось равнодушием.

Никому в деревне словно бы не было дела до двух умирающих, до пойманного в ловушку медика… До чертовщины, творящейся вокруг. Безликие женщины развешивали на верёвках выстиранные простыни, какой-то мужик колол дрова, дети гоняли по улице облезлую собачонку… Безразличные. Словно в дурном сне, где тебя прекратили замечать.

Безумие…

Миша уже не бегал, как оголтелый, по Отрадному. Устало отогнал вяло шевельнувшуюся мысль пройти двадцать километров к деревне, в которой жил водитель увязшего продуктового грузовика.

Он почти видел, как преодолевает расстояние и опять упирается в эти проклятые покосившиеся заборы, которые наблюдал сейчас за окном медпункта. Борьба с ветряными мельницами вымотала душу.

Вечером Михаил затравленным зверем вернулся к Агафье. Она ждала на прежнем месте.

— Пошли, — велела старуха невозмутимо.

Они направились не к огороду, который был разбит в сторону лесной чащи, а в другую сторону — к болоту, назад к деревне. Они дошли до края леса, где под ногами уже пружинил мох.

Агафья остановилась и указала палкой в сторону болота.

— Видишь?

Михаил не сразу понял, куда она показывает. В тумане колыхались высокие стебли с серебристыми метёлками. На них оседала влага, и от этого заросли казались светлее всего вокруг.

— Это та же полынь?

— Та же.

— Тогда почему она здесь растёт, а возле камней лежали сорванные пучки?

— Об этом потом.

Агафья села на поваленное дерево и положила палку рядом.

— Садись. Первый урок будет здесь.

Михаил оглянулся на лес. Ещё недавно он искал объяснение тому, почему дорога возвращает его в деревню. Теперь собирался слушать старуху, которая обещала научить его лечить травами.

— Отвар, который я даю, — начала Агафья, — содержит шесть трав. Пять покажу постепенно. О шестой узнаешь в самом конце.

Она достала из кармана пучок сухих корней.

— Валериана. — Протянула Михаилу. — Жуй. Запоминай вкус.

Михаил послушно сунул растение в рот. Горечь, вязкость, резкий характерный запах.

— Валериана успокаивает, — продолжила Агафья. — Действует на мозг. Помогает при отравлении этой травой. Не лечит полностью, но время даёт.

Она достала второй пучок.

— Тысячелистник. Убирает гадость. Чистит кровь.

Михаил снова жевал. Горький, вязкий, с металлическим привкусом белый цветок.

Агафья убрала травы. И неожиданно сказала:

— Этого достаточно на сегодня. — Встала. — Через два дня продолжим. А пока...

Михаил не успел разразиться гневной тирадой, потому что она достала из-за пояса маленький флакон.

— На два дня. Капай им на язык. По капле каждый час.

Доктор взял флакон, машинально кивнул. Ему всё больше казалось, что эта профанация, чтобы потянуть время. Но отвар помогал, уж это он никак не мог отрицать. И шёл Михаил сюда не за знаниями старой болотной ведьмы, а за лекарством.

— Спасибо, — пробормотал Михаил.

— Не благодари. Ты ещё не знаешь цену.

Доктор возвращался в полнейшем недоумении. Что это за уроки такие? Пожевал две травы. И всё. И для чего вообще что-то подобное старухе? Почему сразу не сказать рецепт отвара или не дать его в нужном количестве? Он посмотрел на флакон в руке. Ответов не было.

Она же просто тянет время… Зачем?..

Возвращаясь, доктор посчитал, что, если знать дорогу, то до дома Агафьи всего сорок минут ходу. А до камней — тридцать. До края болота, где проходил урок, — и того меньше, всего двадцать минут.

В медпункт пришёл по темноте, проверил больных. Все показатели оставались стабильными.

Он дал по капле отвара на язык каждому. Повернул обоих, провёл уход полости рта и водные обтирания. Приготовил себе нехитрый ужин. Налил чаю, сел за стол и открыл книжку на странице с описанием трав, которые сегодня жевал. Перед сном покормил обоих через зонд.

За эти два дня не произошло ровным счётом ничего. Показатели у пациентов не менялись. Михаил, не теряя надежды, тщетно пытался дозвониться в район. Матвей говорил, что провод теперь цел, но что такое бывает. И связи может не быть целый месяц.

В деревне делали вид, что вообще ничего не происходит.

Мысли в голове доктора ворочались вяло, будто кисель. Уж не опоила ли его чем проклятая старуха?..

В середине второго дня капли кончились. Михаил схватил флакон с лекарством Агафьи. Поднёс к свету. Пусто. На дне осталась чуточка жидкости, не больше.

Он перевернул флакон над ложкой — выпала одна капля. Ещё одна. Всё.

Михаил задал себе вопрос: почему он как доктор лишён любой инициативы? Почему должен следовать рекомендациям сумасшедшей?

Да всё просто. За два дня, которые она ему отвела, не нашлось ответа ни на один медицинский вопрос. Все знания, которые он вытащил из книг и из памяти, не помогали. Он смог организовать качественный уход за больными. А дальше — тупик.

И самое страшное: доктор ясно понимал, что без капель Агафьи его пациенты не протянут и суток — даже в больницах области, даже в Москве. Он уже начал понимать это, хотя и не разумом. Чувствовал. Но только чего добивается старуха?..

Надо к Агафье. Срочно.

Он почти бежал через лес. Добрался до избы за сорок минут.

Постучал в дверь. Сильно, настойчиво. Агафья открыла. Посмотрела спокойно.

— Рано пришёл. Урок после обеда.

— Отвар кончился, — выпалил Михаил. — Мне нужно ещё. Пожалуйста.

Агафья ответила с тем же спокойствием:

— Нет.

— Почему?! Они умрут!

— Не умрут. До вечера протянут. А ты должен научиться делать отвар сам.

— Когда вы начнёте лечить их? — Михаил повысил голос. — Вы несколько дней переносите всё на потом. А моим пациентам становится всё хуже.

— Я вижу, — прозвучало тихо.

— Тогда дайте отвар.

— Придёт время.

Агафья взялась за дверь, но Михаил удержал её за край.

— Они могут не дождаться вашего времени. Чему я успею научиться, если к следующему уроку оба умрут?

— Руку убери.

Михаил отпустил дверь.

— Я врач и отвечаю за них. Если вы не хотите помогать, буду искать другой способ.

— Ищи, тебе никто не запрещает.

— Найду. Доберусь до города, до врачей... до милиции. И больше просить вас не стану.

Агафья усмехнулась.

— Поезжай. Привези. Пусть посмотрят. Пусть попробуют помочь. — Она сделала паузу. — Но они умрут. Вера, Дмитрий, Иван — все. И ты ничего не сможешь сделать.

Михаил дышал тяжело, дрожа от ярости.

— Какой Иван? — Он опять подумал, что старуха чокнутая. Или он не знает чего-то? — Опять кто-то попал в кому?

— Нет. Иван не здесь и не сейчас. Но он тоже умрёт, если ты перестанешь учиться и выберешь другой путь. Ты всё узнаешь и про Ивана, но позже.

— Да как вы не понимаете, насколько бредово это звучит! Почему я должен вам верить?!

— Ты не должен. Но это единственное, что даёт надежду, — просто ответила старуха. — А я знаю, что это поможет. И хочу объяснить тебе.

— Так объясняйте! Вы только разводите какие-то представления… Откуда такая уверенность? — Немного тише спросил доктор. — Ну вот откуда она у вас?

— Потому что я видела это не раз. Медицина часто бессильна. — Агафья перестала держать дверь. Подошла ближе. — Чтобы им помочь, есть только один путь. И только тот человек может его пройти, кто хочет и готов. А ты не готов.

— О какой готовности вы говорите?! — Михаил снова вспылил, уставившись на старуху в упор. — К чему я не готов?! Я врач! Я видел смерть! Я знаю, что такое риск!

— Нет, — покачала Агафья головой. — Ты кричишь. Ты паникуешь. Ты не веришь. Вот прямо сейчас — ты не веришь. — Она посмотрела ему в глаза. — Если ты пойдёшь туда в таком состоянии — ты умрёшь. Не спасёшь их, а умрёшь сам. И тогда они умрут тоже.

— Куда я должен пойти?!

Неужели есть место опаснее, чем эти поляны с про́клятой ядовитой травой.

Михаил ловил ртом воздух. Гнев захватил его, и он окончательно перестал понимать происходящее.

— Твоё поведение сейчас, — продолжила Агафья, не обращая внимания на эмоциональные вопросы доктора, — как раз говорит, что ты не готов. Ты не контролируешь себя. А там, в потустороннем мире, без контроля — смерть.

— В каком ещё потустороннем мире?

— В том, куда тебе, возможно, придётся войти, если хочешь их спасти.

Первой мыслью было: старуха окончательно спятила. А он поверил ей и позволил лечить Веру и Дмитрия неизвестным отваром.

Михаил уже хотел уйти, но остановился. Выбора действительно не было. Обычные лекарства не помогали, из деревни он выбраться не смог, а состояние обоих больных теперь зависело от капель Агафьи. Проверять, лжёт она или нет, пришлось бы их жизнями.

Он заставил себя успокоиться и посмотрел старухе в глаза.

— Хорошо. Что мне делать?

Глава 13. Соседи

Михаил вернулся в медпункт и сразу осмотрел больных. Пульс у Веры — пятьдесят, у Дмитрия — сорок два. Ни лучше, ни хуже.

Он дал каждому по капле из флакона и записал время.

Стул стоял у стола, но Михаил до него не дошёл. Сел на пол между кушетками, прислонился спиной к стене и закрыл глаза.

Спор с Агафьей ничего не изменил. Отвар по-прежнему был у неё, другого средства Михаил не нашёл. Значит, придётся ходить на уроки и делать то, что она требует.

Хотя бы до тех пор, пока не научится готовить лекарство сам.

Даже если она знает способ лечения лишь потому, что сама всё подстроила.

Ночью Михаил не спал. Переворачивал больных каждые два часа, проверял пульс. В шесть утра вышел на крыльцо. Подышать. Светало. Деревня молчала, туман лежал плотной пеленой. Стояла тишина.

Потом её оборвал женский пронзительный крик. Михаил вздрогнул от неожиданности. Звук шёл со стороны дома Матвея. Он побежал инстинктивно, даже не успев подумать.

Несмотря на ранний час, возле избы, по ту сторону от медпункта, оказалась куча людей. Трое, четверо. Дрались, валялись в грязи, матерились. Из клубка вырвалась женщина. Молодая, в разорванном платье, волосы растрёпаны. Она закричала и побежала. Не к домам. К краю деревни. К болотам.

— Стой! — совсем перепугался Михаил и ринулся за ней.

Женщина неслась быстро, спотыкалась, но не останавливалась. Больше никто не кинулся следом, а вот Михаил догонял. Только вот впереди уже замаячили кусты. Граница болота. Серебристая дымка. Полынь.

Он настиг её рядом с тем местом, где Агафья проводила первый урок. В нескольких метрах от первой линии травы. Схватил за плечо, развернул.

— Стой! Туда нельзя!

Женщина взвыла. Как зверь. Вырвалась, полезла на него с кулаками. Царапала лицо, кусала руки. Глаза были безумными.

— Пусти! Пусти меня!

Михаил повалил её на землю, прижал. Она извивалась, кричала, плевалась. Он оторвал рукав её платья, кое-как связал руки за спиной. Оторвал ещё кусок, обездвижил ноги. Потащил обратно к деревне: едва справляясь с извивающимся, словно одержимое бесами, телом.

Но тут из темноты выскочили двое мужиков. Здоровые, пьяные, разъярённые.

— Что ты с ней делаешь, сука?!

Михаил не успел ответить. Удар под колено свалил его на землю, следом носок сапога пришёлся в бок.

— Докторишка поганый! Нашу бабу тронул!

Женщину подняли с земли и повели по улице. Она уже не сопротивлялась. Остальные двинулись следом.

Михаил полежал, пока не смог нормально вдохнуть. Болел правый бок, из разбитой губы шла кровь. Он вытер её ладонью, перевернулся на колени и с трудом поднялся.

До медпункта дошёл, прижимая руку к рёбрам. На улице никого не осталось. Только в грязи возле колодца отпечатались следы множества сапог.

В голове от сюрреализма случившегося расползалась пустота.

Умылся холодной водой. Промыл царапины. Прощупал рёбра — похоже не сломаны, но сильно ушиблены. Лёг на кровать. Волной накатила усталость. Михаил закрыл глаза. И совершенно неожиданно провалился в какой-то опустошающий сон.

Проснулся от света, проникавшего в окно. Который час? Девять утра! Он опоздал!

Доктор быстро осмотрел пациентов. Всё стабильно. Кормить времени не было — сделает позже. Капнул отвар на языки. Схватил куртку, выбежал из дома. Рёбра ныли, лицо болело. Но он бежал. К дому Агафьи.

Странно, но деревенские, кто встретился по пути, даже голов не повернули в его сторону.

Агафья уже ждала на поляне.

Михаил подошёл к ней почти бегом и остановился, пытаясь отдышаться.

— Простите. Я проспал. Ночью пришлось…

Старуха осмотрела его разбитую губу и испачканную одежду.

— Что случилось?

— Одна женщина пошла к болоту. Я её остановил, связал, чтобы не убежала. Потом пришли мужики. Решили, что я над ней издевался.

— Побили?

— Как видите. Женщину увели, а утром никто даже разговаривать со мной не захотел. Будто это я во всём виноват.

Агафья выслушала, не перебивая.

— Но главное — не это! Я не знаю, куда делась помешанная! Жива ли она!

Агафья усмехнулась.

— Успокойся. Это Клавка.

Михаил смотрел с немым вопросом.

— Клавдия Егорова. Матвеева соседка. Вчера у них свадьба племянника была. Самогонки перепила, очумела. Побежала куда глаза глядят. А муж с братом тебя по пьяни отметелили, не разбираясь.

Михаил стоял, ошеломлённый. В голове пронеслось: «Она знает всё, что происходит в деревне. А пьяная Клавдия могла погибнуть».

— Я погнался… и испугался, что она угодит туда, где трава. Я понял, что она пьяная. Хотел подальше от болота оттащить. А здесь эти налетели.

— Ага. Сейчас все спят, поди, или похмеляются.

Агафья посмотрела внимательнее.

— Ты её спас. Коснулась бы травы — в лучшем случае оказалась бы рядом с Верой и Дмитрием. Ты знал. Потому и побежал. — Агафья развернулась. — Ладно. Давай заниматься. Или ты не можешь?

Доктор выпрямился. Рёбра болели. Голова кружилась. Но он кивнул.

— Могу.

Агафья повела своего ученика в сторону деревни на край болота. Но ещё не достигнув неведомого пункта назначения, Михаил приметил двоих мужиков. Те стояли невдалеке от основной тропки, переминались с ноги на ногу. Михаил узнал их. Те, что били его ночью.

Один двинулся навстречу.

— Слышь, доктор. Хорошо, что ты здесь.

Другой добавил:

— Ну... это... вчера мы того. Переборщили. Сегодня… утром не разобрались спьяну.

— Понял, — вскинул руку Михаил. — Всё нормально.

— Ага. Ну, мы пошли, значит.

Они развернулись, но не в деревню, а дальше. К краю. К болоту.

Михаил насторожился.

— Стойте! Вы куда?

— А мы Клавке цветов нарвать хотели. Виноватые мы. Там, на болоте, ромашка растёт.

— Там не ромашка! Стойте! — похолодел доктор.

Агафья застыла, как статуя. А мужики не слушали, шли дальше. Михаил кинулся следом, набирая в ботинки топкую жижу, схватил одного за рукав.

— Там опасно! Нельзя туда!

Мужик резко обернулся.

— Тебе что-то от нас надо?! — словно бы начисто позабыв состоявшийся полминуты назад разговор, агрессивно спросил он.

— Там смертельная трава!

— Какая трава?! — Второй придвинулся вплотную, угрожающе раздувая ноздри. — Ты нас за дураков держишь?!

Они были почти на краю первой линии треклятой серебристой заразы. Ещё несколько шагов — и полынь. Михаил попытался оттолкнуть словно бы помешавшихся деревенских назад. Один грубо схватил его за рукав.

— Ты подраться решил?! — брызжа слюной, взъярился он. — Мало тебе было, что ль?!

— Стоять.

Голос тихий, резкий, как удар. Все замерли. Агафья оказалась рядом, опиралась на палку. Просто смотрела.

Мужики мгновенно отступили. Растратили всю прыть.

— Мы... это... мы уже идём.

— Домой идите, — проговорила старуха. — И больше сюда не суйтесь.

— Понятно…

— …больше не…

— …не придём, — забубнили, перебивая друг друга, двое плечистых и грозных мужиков, будто бы делаясь меньше ростом. И заспешили послушаться.

Михаил остался стоять, таращась им в спины. Агафья подошла ближе.

— Ты начинаешь понимать.

— Что понимать? — осипшим голосом выдавил он.

— Мужики пришли не только затем, чтобы извиниться, — сказала Агафья. — Куда они пошли потом?

— В сторону болота.

— Вот и подумай почему.

Михаил посмотрел на заросли за поляной.

— Они хотели отвести её туда?

— Они ничего не хотели. Болото позвало — они пошли. С Клавкой было то же самое. Пьяного или больного увести легче. Иногда достаточно, чтобы человек совсем потерял надежду.

— Значит, если бы я их не задержал…

— До воды дошли бы все.

Агафья перехватила палку поудобнее.

— Сегодня ты спас не только женщину. Запомни это.

Она продолжила путь по тропе. Михаил догнал спустя половину минуты.

— А вы? — стал допытываться он. — Вы их остановили одним своим словом.

Агафья не ответила сразу, потом усмехнулась:

— Они меня боятся. Не потому, что злая, а потому как знаю, что с ними будет, если не послушают. И они чувствуют это — все. Каждый в деревне.

Она остановилась у развилки.

— Иди к своим больным. Проверь их. А вечером приходи. Дам тебе отвар. Сильный. Ты должен увидеть.

— Что увидеть?

Агафья одарила его долгим взглядом.

— Как всё началось.

И, не сказав больше ни слова, она развернулась, уверенно зашагав по тропке к своему жилищу.

Михаил сомнамбулой добрался до пункта, на автопилоте проверил состояние больных, покормил их через зонд, капнул отвар на языки. Посчитал пульс. Записал время.

— Какую я узна́ю правду? — прошептал он. — Как всё началось. Что началось? Как появилась эта ядовитая трава здесь? Или что она, ради всех святых, на этот раз имеет в виду?!

Когда он поправлял Вере руку, её пальцы снова дрогнули. Реакция сохранялась, но большего он пока не добился.

Глава 14. Виде́ние

Вечером Михаил пришёл к дому Агафьи. Она ждала его на крыльце, держа обеими руками старую глиняную чашу. По тёмным бокам шли круги и спирали, местами почти стёртые.

— Входи.

В доме пахло сушёной полынью и зверобоем. На столе в другой чаше тлели травы. Дым переваливал через край и растекался по столешнице.

— Садись, — сказала Агафья.

Михаил сел. Она поставила перед ним чашу, которую принесла с собой.

— Выпей. До дна.

Настой был тёмно-коричневым. Михаил поднёс его к лицу и почувствовал знакомую горечь полыни, перебитую сладковатым запахом.

— Что это?

— Тебе незачем знать.

— Я врач. Мне как раз нужно знать, что я собираюсь выпить.

— Я не стану тебе вредить. Ты увидишь, что произошло здесь триста лет назад. Как всё началось и как заключили договор.

Михаил посмотрел на Агафью. Она не отводила глаз.

— Зачем мне это видеть?

— Чтобы решение принимал не с чужих слов.

Он взял чашу. Пальцы легли на углубления старого узора.

— Я увижу прошлое?

— Память этой земли. Полынь её хранит.

— Я передам её тебе через отвар.

Агафья села напротив.

— Пей. Я буду рядом.

Михаил поднёс чашу к губам. Отвар оказался горячим и настолько горьким, что первый глоток он едва проглотил. На втором закашлялся. Агафья ждала. Он допил и поставил чашу на стол.

— Теперь скажешь, что там?

— Полынь, белена, дурман. Остальное тебе знать не нужно.

Михаил посмотрел на неё.

— Белена и дурман ядовиты.

— В такой дозе ты не умрёшь.

Сначала ничего не происходило. Потом пересохло во рту, сердце забилось чаще. Михаил поднялся, но сразу ухватился за стол: комната качнулась.

— Что ты мне дала?

— Я уже сказала.

— Дарью и Фёдора тоже ты отравила?

— Сядь. Иначе упадёшь.

Михаил не послушал. Стены расплывались, Агафью он видел всё хуже. Страх мешал сосредоточиться даже на собственном дыхании.

— Не сопротивляйся, — сказала она. — Ты должен уснуть.

— После белены?

— Ты вернёшься. Я прослежу.

Он ещё слышал её голос, но слов уже не различал. Потом исчезли стол, комната и сама Агафья. Остались только шум дождя и ветер.

Вдруг всё замолкло.

Михаил открыл глаза и увидел болото. Очертания берега были знакомыми, но за спиной не оказалось ни деревни, ни дороги. Лес подходил к самой топи. Над водой лежал плотный белый туман, пахло сыростью и гниющей травой.

У кромки леса собрались люди. Мужчины несли топоры и узлы с одеждой, женщины держали детей. На них были длинные рубахи, кафтаны, вышитые платки. Многие едва стояли на ногах.

Михаил шагнул в сторону, освобождая им дорогу, но ближайший мужчина прошёл совсем рядом и даже не повернул головы. Остальные тоже его не замечали.

Зрение то прояснялось, то снова подводило. Михаил моргнул — и несколько человек уже стояли в другом месте, хотя он не видел, как они прошли туда.

Впереди всех был высокий бородатый мужчина. За широким ремнём у него висели топор и нож. Люди ждали, пока он заговорит.

— Идём, — объявил мужчина хрипло. — За топями — буде наша земля. Тута расположимся. Место безопасно, но из-за топей всеми знамо, как гиблое. Здеся нас, вольных и беглых, собравшихся из всяких мест — не настигнут ни Царь, ни слуги его.

Люди двинулись следом. Михаил пошёл вместе с ними. Он не чувствовал под ногами ни воды, ни мха, но чужая тревога передавалась ему так ясно, будто принадлежала ему самому.

Степан вёл людей вдоль топи, топором проверяя каждую кочку. Женщины шептали молитвы. Один из стариков несколько раз перекрестился, прежде чем ступить в туман.

Потом всё вокруг дрогнуло и изменилось.

Люди уже рубили лес на том месте, где через триста лет будет стоять деревня. Появлялись первые срубы, расчищались полосы земли. Степан работал вместе с остальными: валил деревья, обтёсывал брёвна, помогал ставить стены.

Первой умерла женщина, ходившая за ягодами. Домой она принесла пучок серебристой травы. К вечеру потеряла сознание и больше не очнулась.

Через несколько дней из леса вернулся старик. Он тяжело дышал, губы посинели. Не прошло и часа, как он умер.

Затем заболели двое детей. Следом — ещё трое взрослых.

Работы в деревне остановились. После каждой смерти люди всё чаще говорили, что выбрали проклятое место и земля не позволяет им остаться.

Что место мстит за вторжение.

Старец Радомир предложил принести духам трясины жертву. И получить разрешение на поселение в этих местах.

Степан, поговорив с ним наедине, пошёл в сторону топи один.

Вожак вошёл в болото и остановился по колено в воде. Вокруг росла серебристая трава. Туман постепенно скрыл берег.

— Покажись! — крикнул он. — Кто ты? Зачем убиваешь моих людей?

Сначала никто не ответил. Потом туман впереди пришёл в движение. Из него поднялась фигура — выше деревьев на дальнем берегу. Её очертания постоянно менялись: Михаил различал то ветви с мелкими белыми цветами, то человеческие плечи и руки. Лица не было. Только два зелёных огня.

Михаил понял, кого видит, ещё до того, как тот заговорил.

Повелитель.

Степан остался на месте.

— Почему ты убиваешь моих людей?

Голос раздался сразу со всех сторон. При каждом слове туман освещался изнутри.

— Ты пришёл на мою землю и нарушил покой. Что отдашь за право остаться?

Степан помолчал.

— Чего ты хочешь?

— Один из вас станет стражем.

Будет охранять эту землю, следить за соблюдением договора и передавать мне души умерших. Другой останется в моём царстве заложником.

— Навсегда?

— Через тридцать три года его сменит следующий. Каждый должен прийти добровольно.

— А если мы не согласимся?

— Полынь продолжит убивать вас. Примете договор — трава больше не причинит вреда.

Степан опустил голову. Некоторое время он молчал.

— Заложник умрёт?

— Нет. Он будет жить в моём царстве и работать вместе с другими душами. Когда окончится срок, вернётся к вам.

— Тридцать три года — почти вся жизнь.

— Такова цена. Я позволяю вам остаться на моей земле. А вы не нарушаете порядок.

— Хорошо. Раз в тридцать три года — один человек. Добровольно. А остальные будут в безопасности?

— Да. Я объяснял уже, — свет вокруг говорившего существа стал менять оттенок чаще, как бы переливаясь, — пока договор соблюдается — трава безопасна. Я могу сделать ядовитой любую траву. Нарушите — люди начнут гибнуть.

— Кто будет первым заложником?

Повелитель смотрел на него зелёными огнями.

— Ты пришёл ко мне добровольно. Обратился по своей инициативе. Первый. И хочешь, чтобы твой народ жил в этих местах. Ответь мне. Ты готов пожертвовать годами ради своего народа?

Степан вздрогнул.

— Но если тот, кто должен меня сменить, не придёт? Если не найдётся добровольцев?

— Если смена не придёт, ты останешься в моём царстве. У стража будет тридцать три года, чтобы рассказать людям условия договора и найти того, кто согласится заменить тебя добровольно.

Степан оглянулся. Как бы ища поддержки. Но рядом никого не было.

— Хорошо. Я согласен. Я пойду добровольно. Когда?

— Когда взойдёт новая луна. Приходи. Приведи с собой Радомира — того, кто останется на Земле и будет следить за нашим соглашением. Кто пришлёт следующего, когда подойдёт срок. Он проведёт обряд. И я заберу тебя. Будем считать, что договор заключён. Трава для вас больше не смертельна. Если в новолунье пройдёт обряд, так и останется дальше.

— А если Радомир не согласится быть стражем?

— Заложник идёт добровольно. А стража назначаю я. Он может предложить вместо себя другого. Но утверждать буду всегда я. Не беспокойся о Радомире. Это моя забота.

Повелитель растворился в тумане. Степан стоял один, глядя на серебристую траву.

Видение снова прервалось. Когда Михаил начал различать лица, Степан уже стоял посреди деревни и рассказывал о договоре.

Ему не верили. Женщины плакали, мужчины перебивали друг друга. Кто-то потребовал немедленно уйти из этого места. Степан не спорил. Он дождался тишины и напомнил, сколько людей погибло в дороге и сколько не переживёт ещё одного перехода.

Постепенно крики стихли.

— А кто станет стражем? — спросили из толпы.

Степан нашёл взглядом седого старика.

— Радомир. Ты старше нас и помнишь законы предков.

Все посмотрели на старика. Тот долго молчал, потом кивнул.

Картина померкла.

Теперь в деревне стояли срубы, возле домов появились огороды. Степан и Радомир шли к болоту. Жители провожали их до последних домов, но дальше не пошли.

Михаил оказался возле древних камней. Между ними росла серебристая полынь.

Радомир достал из мешка связку травы и подал Степану. Тот опустился на колени, поднёс полынь к губам.

Туман над болотом пришёл в движение. Из него вышел Повелитель и положил ладонь Степану на голову.

Степан упал на бок. Радомир стоял рядом и повторял слова обряда на незнакомом Михаилу языке. Под кожей Степана проступил зеленоватый свет. Тело становилось прозрачным, пока не исчезло совсем.

Радомир вернулся в деревню. Теперь он был стражем договора. Хранил знание. Он по соглашению и специальному обряду мог посещать Царство трав один раз в год.

После заключения договора полынь перестала убивать поселенцев.

Михаил открыл глаза. Он снова сидел за столом в доме Агафьи. Горечь во рту стала сильнее, голова гудела.

— Сколько времени прошло?

— Несколько минут.

— Мне казалось, там прошло несколько лет.

— Здесь время шло иначе.

Михаил потёр виски.

— Договор до сих пор действует?

— Действует. Каждые тридцать три года Повелитель забирает нового заложника.

— А вы выбираете, кого отправить?

— Я провожу обряд.

— Потому что вы гарант?

— Да.

— В видении говорили о страже.

— Радомир был первым стражем. После исчезновения его внучки Повелитель изменил название. С тех пор мы называемся гарантами. Митя уже был гарантом. Потом его место заняла я.

— А полынь?

— Через неё Повелитель видит, что происходит на его земле. Сильнее всего та, что растёт возле двенадцати камней.

Михаил вспомнил серебристые стебли в руках Дарьи.

— Вера и Дмитрий... Они тоже стали заложниками?

— Повелитель выбрал их. Они должны были захотеть попасть туда по своему желанию. Оба любопытные – участковый и журналист. Но они коснулись травы случайно. Не приняли добровольно. Поэтому — кома. Они на границе. Ни живы, ни мертвы. Повелитель теперь ждёт твоего решения.

— Дарья? Фёдор? Они же выпили отвар. Зачем?

— Эти двое знали, что их время на исходе. И захотели добровольно попасть в царство Владыки. Не ждать смерти, не страдать от одиночества и болезней. Они приняли отвар в период начала цветения травы. Так надо по обряду.

— Ладно. Это оставим пока. А Маша? Ты же дала ей траву как волшебную палочку. И она умерла.

— Это был мой неудачный выбор. Я посчитала, что девочка спрячет траву в доме. Как мы с ней и договорились. До поры – до времени. Трава не только убивает. Серебристая полынь — это ключ к порталу на алтаре. Часть древнего обряда. Который знает только гарант. Ключ к порталу в царство Повелителя. По обряду пучок травы должен провести определённое время среди людей в их жилище. Тогда он станет ключом. Абы какой кусок травы не сработает.

Михаил закрыл глаза. В голове проносились образы. Степан. Радомир. Зелёные огни Владыки. Разноцветный свет.

— И через тридцать три года... кто-то должен пойти туда снова?

— Да. Добровольно. Иначе договор нарушится. И тогда трава станет ядовитой для людей снова. Начнётся мор. Ты должен ещё кое-что увидеть.

Она посмотрела на испуганные глаза Михаила, снова наполнила чашу и добавила:

— Не сомневайся, ты же вернулся — вернешься снова. Пей отвар.

Михаил немного подождал, потом вздохнул и залпом выпил. Почти моментально провалился в прошлое. Словно Агафья показала ему ещё одну страницу истории.

Михаил видел, как лето сменяло зиму, снова и снова. Тридцать три года. Степан в потустороннем мире — один, в тишине вечности. Не стареет, не болеет. Работает вместе с тружениками. Руководит ими.

Потом новый заложник — Василий Сычёв. Пришёл сменить Степана. Степан вернулся в своём теле — молодой, не постаревший ни на день. Но все, кого он любил, умерли или состарились. Жена — старуха, дети — взрослые, с внуками.

Степан смотрел на свой дом. На могилы родных. На состарившуюся жену. Горевал, хотел обнять её, как раньше. Когда они вместе были молодыми. Он вспоминал годы, проведённые в Царстве. И понимал, что жертва не оказалась напрасной. Все, кто должен был жить, — живы, и он жив. Но всё равно было горько.

Договор держался.

Михаил видел цепочку: один заложник сменял другого. Сначала страж, потом гарант — они передавали знания следующему.

И наконец — 1933 год.

Агафья молодая, двадцать лет, красивая, с длинной косой. Рядом жених Иван — высокий, статный. Они стоят у каменного алтаря на болоте.

Агафья — новый гарант. Митя не умер, а отошёл от дел и передал ей знание. Иван — новый заложник. Договор требует смены.

Он добровольно идёт в потусторонний мир.

— Я вернусь через тридцать три года, — сказал Иван. — Таким же, как сейчас. Тогда поженимся.

Он держал Агафью за руки. Она плакала, не пытаясь вытереть лицо.

— Я дождусь.

— Обещаешь?

— Обещаю.

У камней Иван взял полынь и коснулся её губами. Агафья начала читать слова обряда. Из тумана смотрели зелёные глаза.

Иван упал на камень. Свет прошёл по его телу, задержался под кожей. Через несколько секунд камень опустел.

Агафья продолжала повторять слова, хотя её уже никто не слышал.

Время в видении двигалось рывками. Михаил видел её молодой, потом замечал седину в волосах, морщины возле глаз. Менялась одежда, перестраивались дома, но Агафья оставалась в деревне и ждала.

В 1966 году ей исполнилось пятьдесят три. Ночью она одна пришла к двенадцати камням.

На этом видение оборвалось.

Михаил оказался в темноте, но почувствовал, что рядом кто-то есть. Не Агафья.

Повелитель.

Михаил попытался открыть глаза, позвать её, хотя бы пошевелить рукой. Тело не слушалось. С каждым вдохом становилось труднее, словно ему давили на грудь.

В темноте вспыхнули зелёные огни.

«Достаточно».

Михаил не услышал этого слова — оно возникло сразу в голове. В тот же миг он очнулся в доме Агафьи.

Сердце билось часто, во рту пересохло. Он сделал несколько глубоких вдохов и только потом смог заговорить:

— Что произошло?

Агафья сидела напротив, сжав губы. Лицо у неё побледнело.

— Он пришёл.

— Кто это был?

— Повелитель. И остановил видение.

Агафья поднялась и подошла к окну.

— Почему?

— Я показала тебе больше, чем следовало.

— Значит, он не хотел, чтобы я увидел продолжение?

— Не хотел.

Михаил попытался встать. Ноги ослабли, пришлось опереться ладонями о стол.

— Что произошло в 1966 году? Почему вы пришли к камням одна?

Агафья не обернулась. Молчала.

— Иван вернулся? — допытывался он. — Или до сих пор там? Первый срок прошёл в 1966-м, ещё тридцать три года — сейчас. Шестьдесят шесть лет! Его не освободили? Вы мне говорили: если я не пойду — все умрут, и Иван. Так это о нём?

Агафья обернулась медленно. Посмотрела тяжёлым взглядом. Помолчала. Потом сказала:

— Да. Иван там, потому что замены не случилось в срок. — Старуха подошла ближе, села за стол. Руки сложила на коленях, чтобы скрыть дрожь. — В 1966-м должен был прийти новый. Я подготовила его. Он не пришёл. Я… не знаю… что точно произошло. А Иван — он там. Долгие шестьдесят шесть лет.

Михаил осторожно проковылял к окну. Она не всё говорит. Виде́ние оборвалось именно на том моменте, когда она стояла у алтаря в 1966-м. Почему повелитель не дал досмотреть до конца?

— А Вера? Дмитрий? — напомнил он, пытаясь понять связь. — Вы сказали, что Повелитель ждёт моего решения? Я-то тут…

— Потому что на них действует сила Повелителя, — прервала Агафья. — Они коснулись полыни, ушли туда, в Царство. Но не полностью — тела здесь, духи там. Они между мирами. И пока это не исправишь — они не проснутся.

Михаил провёл языком по пересохшим губам.

— Как их вернуть?

— В царство Повелителя может войти только гарант. Или тот, кто готов занять его место.

— Тогда идите вы.

Агафья покачала головой.

— Я уже не вернусь. Сил не хватит.

— А у меня хватит?

— Ты молодой. И он уже знает о тебе.

Михаил не сразу понял, к чему она ведёт.

— Ты должен стать гарантом вместо меня. Ты сильный, молодой. Ты способен пройти туда и вернуться живым. — Что? Это шутка такая?

— Сначала ты придёшь к двенадцати камням. В назначенное время я проведу обряд. Если Повелитель согласится, ты войдёшь в его царство.

— И попрошу вернуть своих пациентов?

—Да. Всех, кто сейчас лежит у тебя в медпункте.

Доктор сверлил её взглядом, не веря.

— А если я откажусь?

— Они умрут. — Агафья отвернулась. — Через две недели будет пик цветения полыни. Новолуние. И после него четыре дня. Это единственное окно, когда можно пройти в Царство и вернуться. Если пропустишь — ждать ещё год. А они столько не протянут. Можешь не надеяться. Умрут через месяц, может, два. Ты не поможешь. Никто не поможет.

Михаил стоял, чувствуя, как внутри всё кипит — недоверие, подозрение, страх, гнев.

Она что-то скрывала. Врала. Виде́ние оборвалось не случайно. Повелитель не хотел, чтобы он увидел, что произошло на самом деле в 1966-м. Что же было той ночью на алтаре?

— Что значит стать гарантом?

Агафья сощурилась.

— Будешь жить. Долго. Дольше обычных людей. Будешь знать тайны. Будешь связан с потусторонним миром. Отправишь заложника и через тридцать три года поменяешь его. Будешь поддерживать договор. Вот и всё. Ты всегда сможешь передать полномочья следующему гаранту по согласованию с Повелителем.

— А вы? Что будет с вами?

Агафья не ответила сразу. Отвернулась. Потом тихо, почти шёпотом произнесла:

— Передам тебе свои обязанности и уйду на покой. Впервые за много лет буду свободна.

— Значит, у меня есть две недели на раздумья?

— Есть. Но готовить тебя нужно уже сейчас. Иначе ты не успеешь. Будешь приходить каждый день. Научишься входить в нужное состояние и не поддаваться страху. Без этого в царстве Повелителя ты погибнешь.

Михаил помолчал.

— Хорошо. Обучение продолжим. Но согласия стать гарантом я пока не даю... И ещё мне нужно понять, что делает отвар, который вы даёте Вере и Дмитрию.

— Об этом поговорим завтра.

Доктор открыл дверь. После душного дома ночной воздух показался холодным.

До деревни он дошёл, почти не замечая дороги. Уже возле медпункта остановился. Повелитель действительно прервал видение — или Агафья показала ему ровно столько, сколько хотела?

Михаил не понимал, чем на самом деле становился гарант и почему видение оборвалось именно на 1966 годе. Соглашаться, не узнав этого, он не собирался.

Он вернулся в медпункт и сразу прошёл к пациентам. Вера и Дмитрий лежали неподвижно. Михаил проверил дыхание, затем пульс. У Веры — пятьдесят, у Дмитрия — сорок восемь. Мало, но за время его отсутствия показатели не изменились.

Он записал результаты, проверил капельницы и сел между кушетками. После отвара болела голова, мысли путались. Михаил закрыл глаза, но перед ним снова возникли двенадцать камней и одинокая фигура Агафьи.

Михаил заставил себя поискать медицинское объяснение. Белена и дурман могли вызвать спутанность сознания, потерю чувства времени. И, конечно, яркие зрительные галлюцинации. Сухость во рту, сердцебиение и головная боль после пробуждения тоже укладывались в картину отравления.

Агафья заранее ему рассказала о Повелителе и договоре. Не исключено, что сознание могло собрать увиденное из её слов, собственных страхов и обрывков воспоминаний. Даже испуг Агафьи в видении ничего не доказывал: старуха сама верила в эту историю и могла передать ему свой страх.

Глава 15. Уроки

К Агафье пошёл после рассвета, утром двадцатого августа.

Старуха ждала, как и в прошлый раз. Не спрашивала, не возвращалась к виде́нию, не пыталась узнать, как понял и что запомнил. Только взглянула внимательно на выражение лица, проверяя, не надорвался ли Михаил изнутри.

— Сегодня будет трудно, — предупредила она. — Бояться ничего не надо. Тебе придётся научиться молчать.

Они уже привычно пошли к трясине. Но на этот раз не к алтарю и не к болоту у деревни — в сторону, за Агафьин огород, где тропа постепенно растворялась среди травы и мха. Там было тише. Ветер почти не доходил, звуки глохли, будто вязли в сыром воздухе.

Старуха остановилась на небольшой поляне и села прямо на землю. Михаил опустился перед ней, облокотился на руки, чувствуя, как ладони холодит мох.

— То, что ты видел вчера, — начала травница, не глядя на него, — нельзя всё время держать в голове. Оно тяжёлое, непривычное. Если будешь прокручивать — сломаешься. Сам не заметишь.

— Как тогда с этим быть? — спросил Михаил.

— Отложи на потом, — ответила старуха. — Не прячь страх, — сказала Агафья. — От него там не спрячешься. Научись не позволять ему командовать тобой.

— Каким образом?

— Сначала дыханием. Испугаешься — начнёшь хватать воздух, сердце понесётся. Тогда уже ничего вокруг не заметишь.

Она положила ладонь на живот.

— Вдыхай сюда. Медленно.

Михаил попробовал. После первых двух вдохов понял, что поднимает только грудь.

— Не торопись, — остановила его Агафья. — Сначала выдохни.

Он выпустил воздух и снова вдохнул, на этот раз следя за движением живота.

— Ещё раз. Выдох немного длиннее. Пока не получится без усилия.

Он дышал, следя за ощущениями. Через несколько циклов заметил, как напряжение в плечах ослабевает, а сердечный ритм становится реже. Не стремительно — постепенно, почти незаметно.

— Теперь держи, — донёсся до сознания голос Агафьи. — Ничего менять не надо. Просто удерживай. Даже если станет неприятно.

Сначала ничего не происходило. Потом снова полезли мысли о Степане у алтаря, Радомире, зелёном свете и оборванном видении Ивана.

Михаил почувствовал, как напряглась грудь. Дышать он начал чаще, хотя всё ещё сидел неподвижно.

Он вспомнил слова Агафьи и медленно выдохнул. Следующий выдох постарался сделать длиннее. На третьем пришлось остановиться и начать заново — воздуха не хватило.

Через несколько минут дыхание выровнялось. Мысли никуда не исчезли, но уже не налетали все разом. Михаил мог по очереди возвращаться к каждой из них.

— Вот так, — промолвила Агафья тихо. — Не надо ни прятаться от этого ощущения, ни поддаваться. Как тебе объяснить… не отталкивай его и не иди за ним.

Некоторое время они сидели молча. Агафья следила за Михаилом и иногда поправляла его:

— Плечи опусти.

Он выполнял. Дышать сразу становилось легче.

Потом старуха положила ладонь на мох. Михаил повторил и почувствовал под пальцами холодную влагу.

— Не закрывай глаза, — сказала она. — Смотри вокруг. Запоминай, где находишься.

Михаил продолжал дышать, вслушиваясь в лес. Где-то стучал дятел, в траве шуршало что-то мелкое. Через несколько минут ему уже не приходилось считать каждый вдох.

— Там, — сказала Агафья наконец, по-прежнему не открывая глаз, — все первые впечатления — обманчивы. Если будешь слушать только голову — не успеешь отреагировать. Она думает слишком медленно. Следуй за ощущением и не теряй контроль.

Он пытался.

Всюду была абсолютная тишина, только шум ветра в траве, шелест полыни где-то вдали, лёгкий плеск воды. Михаил дышал медленно, ровно, сердце билось спокойно.

Через некоторое время Михаил почувствовал холод. Не ветер — воздух оставался неподвижным. Просто стало холоднее.

Исчезли звуки леса. Не стрекотали насекомые, не шуршала трава. Даже Агафья рядом будто перестала дышать.

Михаил всмотрелся в пространство между деревьями. Никого там не было, но ощущение чужого взгляда не исчезло.

Сердце забилось чаще. Он сделал несколько коротких вдохов и едва не вскочил. Потом вспомнил, зачем Агафья привела его сюда.

Медленно выдохнул. Ещё раз. На этот раз получилось удержать дыхание ровным.

Страх ослаб, но Михаил по-прежнему чувствовал: в лесу кроме них кто-то есть.

Он не знал, сколько прошло: минута, пять, десять. Потом присутствие отступило. Вернулись звуки леса, и только тогда он услышал голос Агафьи:

Старуха стояла в нескольких шагах, смотрела на него внимательно.

— Ты почувствовал?

— Да. Что-то было рядом.

И вдруг Агафья молча ушла, оставив его одного на небольшой кочке.

Доктор шестым чувством понял, что следует продолжать. Закрыл глаза, дышал и слушал. Поначалу Михаил слышал только обычную лесную тишину. Потом заметил, что она в разных местах звучит по-разному. Справа шелестела осока, впереди изредка капала вода, а слева, возле камней, не было слышно ничего.

Он повернул голову туда. Между деревьями никого.

Повелитель не появился. И всё же Михаилу казалось, что пустое место возле камней не такое уж пустое. Смотреть туда было неприятно, как в тёмное окно, за которым кто-то стоит.

В какой-то момент Михаил понял, что уже несколько минут не думает ни о Вере, ни о Дмитрии. Обычно одно это вызвало бы тревогу, но сейчас он продолжал спокойно дышать.

И тогда появились слова.

Не голос Агафьи и вообще не звук. Фраза возникла в голове сразу, словно он вспомнил её:

«Ты здесь не чужой. Под тобой земля, рядом вода и трава. Не отделяй себя от них».

Михаил перестал следить за дыханием. Оно шло само.

Происходило что-то непонятное. Он по-прежнему чувствовал руки, ноги, землю под собой, но привычного разделения уже не было. Михаил попробовал разобраться в этом ощущении и не смог. Страха почему-то тоже не было.

Потом он неосознанно понял, что Агафья идёт обратно. И только через несколько секунд за спиной хрустнула ветка.

— Ты уже начал слышать, — определил старушечий голос рядом. — Пока достаточно.

— Это нужно, чтобы пройти туда? — спросил Михаил, открывая глаза.

— Чтобы вернуться, — поправила травница.

Агафья помогла ему подняться.

— Иди к больным. Делай, что можешь. Послезавтра утром приходи ко мне — пойдём к алтарю. И до тех пор ничего не предпринимай сам.

В пункт он вернулся под вечер.

Состояние Веры и Дмитрия не изменилось. Пульс и дыхание удерживались на прежних значениях. Ухудшения не было. Михаил провёл все привычные мероприятия, не стал добавлять ничего нового. Он понимал, что задача сейчас — удержать, а не вытянуть.

Готовя ужин, он снова и снова возвращался к прошедшему дню.

Эти уроки не проясняли действия травы так, как он ожидал вначале. Тайна отвара оставалась нераскрытой. Но в одном он был уверен: настой работал. Каждый раз. Лекарство удерживало состояние, не давая коме углубляться, но и не выводило из неё.

Доктор поставил тарелку на стол и сел, не сразу взявшись за вилку.

Может быть, среди компонентов есть что-то, что и поддерживает это состояние? Не лечит, не обращает вспять, а удерживает на границе. Он не знал механизма действия яда в этой проклятой полыни — и поэтому не мог слепо использовать медикаменты, которые были в наличии. Он ещё несколько раз пытался дозвониться до районной больницы, но соединения не было. Да и там, казалось, забыли про него. И про участковую с журналистом. Никто не звонил и не присылал результаты экспертизы.

Неужто здешний Повелитель может стереть их всех с лица земли?..

Но ведь это уже и не важно. Почему — понял не сразу.

Еда остывала, а ответ тем временем складывался сам собой. Он уже давно не верил, что там, в городе, смогут помочь. Не потому, что считал себя умнее или опытнее. Просто видел то, чего другие не видели. И знал: обычных причин здесь недостаточно.

После всего, что произошло, одного отравления для объяснения уже не хватало.

Агафье Михаил по-прежнему не верил. Но её отвар удерживал Веру и Дмитрия в живых, а сам он так и не нашёл другого средства. Значит, придётся учиться у неё дальше.

Оставался вопрос: почему она выбрала именно его?

Михаил доел остывшую еду, поставил будильник на два часа и лёг. Уснул сразу.

Сквозь сон Михаил продолжал думать о договоре. Агафья утверждала, что полынь безопасна, пока соблюдаются его условия. Но Вера и Дмитрий никаких условий не знали. Они коснулись травы случайно, без обряда. Возможно, поэтому и не умерли, а остались где-то между жизнью и смертью.

Тогда отвар Агафьи их не лечит. Только удерживает в этом состоянии.

Но трава всё равно должна была действовать на организм. Михаил снова вернулся к тому, в чём разбирался лучше: к её составу. Если найти вещество, вызвавшее кому, возможно, удастся подобрать противоядие.

Каждый раз, возвращаясь к этой мысли, Миша упирался в тупик.

Проснувшись через два часа от звонка будильника, он капнул отвар, повернул пациентов, проверил показатели, сделал пометку в истории болезни. Вышел во двор. Где-то там был другой мир, росла серебристая полынь — та самая, у камней. Наиболее сильная. Та, что ближе всего к Повелителю.

Агафья учила его справляться со страхом и чувствовать то, чего он раньше не замечал. Но Михаил оставался врачом. Как бы ни называла старуха происходящее, трава действовала на организм. Значит, её нужно исследовать.

Для анализа нужен был свежий образец. Михаилу предстояло самому подойти к полыни и срезать несколько стеблей. Теперь он хотя бы знал, как справиться со страхом.

Он посмотрел на Веру. Та лежала неподвижно, с закрытыми глазами. Михаил взял её за руку.

— Я пока не знаю, как вас разбудить. Но выясню, что с вами сделала эта трава.

Он отпустил её ладонь и открыл шкаф. Нашёл стеклянную банку с крышкой, положил рядом пинцет и перчатки. Этого должно хватить.

Утром он пойдёт к болоту.

Михаил снова поставил будильник на два часа и лёг. На этот раз уснул быстро и без снов.

Глава 16. Риск

Михаил проснулся не от звука будильника, а от привычки просыпаться через два часа. Он подошёл к пациентам и несколько секунд наблюдал. Вера дышала редко, с длинными паузами. Дмитрий — также только чуть глубже. Пульс у обоих был низким, но ровным. Это не было путём к выздоровлению. Улучшением это назвать было нельзя. Состояние обоих лишь стабилизировалось на уровне поверхностной комы.

Он вернулся к столу и посмотрел на флакон с отваром. Осталось на донышке. Отвар работал — это факт. Но было видно и другое: отвар не выводил из комы. Не возвращал сознание и не поднимал дыхание до нормы. Не лечил причину — просто не давал провалиться дальше.

Слово «антидот» Михаил не употреблял. Антидот — это когда понятно, что ты нейтрализуешь. И антидот работает в определённых временны́х рамках. Здесь он не понимал, что именно нейтрализует, и нейтрализует ли вообще. Поэтому любые специфические антидоты отпадали сразу. Налоксон, флумазенил, бемегрид — всё это не имело смысла.

У него было понимание, что необходимо сейчас: нужна смесь — лекарство, которое удержит систему, пока организм не развалился, не наступили необратимые изменения. Нужно найти звено в патогенезе, на которое Михаил смог бы воздействовать. Чтобы убрать зависимость от Агафьи.

А смесь старухи снова заканчивалась.

Он открыл шкаф и достал всё необходимое. Если сегодня решится на эксперимент, он не будет искать это в суете.

Вынул и разложил то, что могло понадобиться, вплоть до простых вещей: перевязочный материал, вода, чистое полотенце. Потом достал инструменты — воздуховод, мешок для дыхания, пару трубок, ножницы, шприцы, капельницы, растворы, медикаменты. Руки делали это спокойно, почти автоматически, а в голове при этом всё шло по пунктам, как в учебнике.

В одну сторону — то, что могло понадобиться в худшем, но маловероятном случае: адреналин, гормоны, антигистаминные. Если он ошибся и это окажется не яд, а внезапная аллергическая реакция, времени на раздумья не будет.

Он всё больше склонялся к мысли, что серебристая полынь действовала не на сердце и сосуды. Нарушалось само управление: сначала возникало возбуждение, затем редело дыхание и угасало сознание.

В таком случае бессмысленно было подстегивать сердце. Главное не дать угаснуть дыханию. Михаил положил отдельно ампулу кордиамина. Если состояние начнет развиваться так же, как у Веры и Дмитрия, времени выбирать уже не останется. Рядом приготовил адреналин и противоаллергические препараты — на случай, если ошибся и столкнулся не с действием яда, а с тяжёлой аллергией, счет пойдет на минуты.

На столе остались часы, блокнот и два небольших лотка с лекарствами. В блокноте Михаил записал дату 21 августа 2000 года. Время решил поставить позже, в момент контакта. Главное поймать переход. Если все повторится, сначала придет возбуждение, потом начнется провал. На память рассчитывать нельзя.

Он взял банку с плотной крышкой, пинцет и перчатки. Уже выходя, еще раз посмотрел на Веру и Дмитрия.

— Я вернусь, — сказал он тихо.

И вышел.

Холодный туман висел над болотом — для августа слишком плотный и холодный. Тропу Михаил помнил: сюда Агафья приводила его на первый урок. Сегодня он всё равно внимательно смотрел под ноги и до самой воды не дошёл. Остановился у кромки, несколько раз медленно выдохнул, как показывала старуха. Ничего мистического — так было проще успокоить дыхание и не торопиться.

Полынь росла широким серебристым ковром. В тумане она почти сливалась с водой.

Михаил надел перчатки, достал пинцет и присел. Выбрал отдельный стебель, подцепил лист у основания и потянул. Лист не поддался. Пришлось перехватить пинцет и наклониться ближе. Фрагмент отделился и упал не в банку, а рядом, в траву.

Михаил выругался вполголоса. Присмотрел другой лист, резко оторвал пинцетом, опустил в банку и закрутил крышку. Только потом увидел на большом пальце перчатки каплю.

Он поднёс руку ближе. Капля была прозрачной, чуть мутной. Сок растения или вода — в таком тумане сразу не разберёшь.

Жжения не было. Михаил уже собрался снять перчатку, но остановился. Именно так можно было самому перенести сок на кожу. Он вернулся к воде, смыл каплю с резины, вытер руку пучком сухой травы и только после этого осторожно стянул перчатку, выворачивая её наизнанку.

Кожа оставалась чистой. Михаил осмотрел большой и указательный пальцы, затем растянул латекс на свету. Ни прокола, ни надрыва.

У Веры и Дмитрия перчатки порвались. Здесь условия были другими: если латекс остался цел, прямого контакта с кожей, вероятнее всего, не произошло. Ожидать отравления оснований не было, но Михаил всё же посмотрел на часы и запомнил время. До деревни он решил идти не спеша и следить за первыми признаками — изменением слуха, пульсом, непривычным возбуждением.

Банку Михаил машинально убрал в карман. Сделал несколько шагов, затем вернулся и поднял оставленный возле воды пакет. Сунул емкость с образцом в пакет и только после этого пошёл обратно по тропе.

Здесь лучше разделить правку на два фрагмента для проверки. Первый — подготовка и начало опыта. Второй — развитие реакции до момента, когда Михаил тянется к отвару. Я убрал повторное описание перехода, но сохранил все медицинские наблюдения и последовательность симптомов.

В медпункте Михаил запер дверь на засов. Банку поставил посередине стола, подальше от лекарств, и снял куртку. Руки вымыл с мылом, хотя прикасаться к полыни собирался всё равно. Привычка оказалась сильнее логики.

На краю стола уже лежали шприцы, часы и раскрытый блокнот. Отвар Агафьи он поставил возле правой руки. Кордиамин — дальше. Если дыхание начнёт редеть, сначала нужно проверить то, что помогло Вере и Дмитрию. До остальных препаратов лучше было не доводить.

Михаил сел и посчитал пульс. Записал: семьдесят два. Дыхание ровное, шестнадцать вдохов в минуту. Зрачки обычные, реакция на свет сохранена. Получилось почти как начало истории болезни, только вместо фамилии пациента он написал свою.

Открыл банку. Запах полыни оказался слабее, чем он ожидал. Михаил наклонился, вдохнул ещё раз и различил привычную горечь. Металлический оттенок мог ему просто мерещиться после всего, что он уже успел надумать об этой траве.

Пинцетом он достал лист и положил на салфетку. Потом посмотрел на часы и записал время.

Нужно было повторить условия, при которых пострадали Вера и Дмитрий. У обоих сок попал на кожу через повреждённые перчатки. Значит, одного быстрого прикосновения будет достаточно. Михаил прижал подушечку указательного пальца к надломленному краю листа и сразу убрал руку.

Первые десять секунд ничего не происходило. Потом палец начало жечь. Михаил осмотрел кожу: едва заметное покраснение, без волдыря и отёка. Отметил время, убрал лист в банку и закрутил крышку.

Мыть палец пока было нельзя. Он положил руку на стол и стал ждать.

Через две минуты Михаил услышал, как в соседней комнате Дмитрий шевельнулся на кровати. Он поднял голову, прислушался. Дмитрий лежал неподвижно. Звук донёсся с улицы — кто-то прошёл по крыльцу, доска скрипнула под ногой.

Михаил посмотрел на дверь. Шагов больше не было.

Тиканье часов тоже стало громче. Раньше оно терялось среди других звуков, а теперь каждый удар мешал сосредоточиться. Он приложил пальцы к лучевой артерии и считал полминуты. Девяносто шесть.

Записал результат. Пока писал, заметил, что различает шорох грифеля по бумаге и трение рукава о край стола. Слабости не было. Руки слушались, почерк оставался обычным.

Михаил встал и прошёл до шкафа с медикаментами. Вернулся, снова сел. Координация не нарушена. Только остановиться оказалось труднее, чем начать движение: хотелось проверить дверь, посмотреть больных, ещё раз пересчитать лекарства.

Он заставил себя остаться на месте и записал:

«Возбуждение. Обострение слуха. Пульс 96. Сознание ясное».

Следующую проверку Михаил назначил себе через пять минут. Ждать оказалось сложнее, чем он предполагал. Мысли перескакивали с одной на другую. Он вспомнил про воду у кровати, затем про оставленную у болота перчатку, хотя точно знал, что унёс её с собой в пакете.

Пульс держался около девяноста. Дыхание стало глубже, но не участилось.

Михаил открыл блокнот и дописал про жжение в пальце. Пока выводил последние слова, карандаш остановился. Продолжать запись вдруг расхотелось. Он ещё видел, что фраза не закончена, мог назвать нужные слова, однако рука оставалась на бумаге.

Тогда Михаил снова встал.

До кровати было несколько шагов. Первый дался легко, на втором появилась тяжесть в ногах. Он дошёл до тумбочки, взял приготовленное зеркальце и вернулся за стол. Желание проверять всё подряд исчезло так же быстро, как возникло.

Пульс снизился до семидесяти двух, потом до шестидесяти четырёх. Ритм оставался ровным. Зрачки были сужены, на свет реагировали.

Михаил записал цифры и поставил рядом время. Переход от возбуждения уже начался. У Веры и Дмитрия он этого момента не видел. К тому времени, когда их принесли в медпункт, оба почти не реагировали на окружающее.

Шум в голове мешал считать. Михаил начал заново и получил пятьдесят восемь. Проверил на другой руке — столько же.

Дышал он пока самостоятельно. После нескольких глубоких вдохов появлялось желание сделать паузу, и с каждым разом она становилась чуть длиннее. Михаил следил за секундной стрелкой, стараясь не подгонять дыхание сознательно. Ему нужно было понять, что происходит без его вмешательства.

Очередной вдох задержался. Воздуха хватало, удушья не было, но грудная клетка не поднималась, пока он сам не заставил себя вдохнуть.

Михаил записал: «Пауза после выдоха». Хотел добавить продолжительность, однако не был уверен, что правильно её отсчитал. Оставил место и положил карандаш.

Его клонило в сон. Голова опустилась, и он не сразу это заметил. Пришлось откинуться на спинку стула и несколько раз глубоко вдохнуть. Шум в ушах стал тише, зато пальцы похолодели.

Он ещё раз посчитал пульс. Сорок восемь.

Теперь ждать следующей стадии было незачем. Михаил потянулся к отвару, но пальцы остановились возле флакона. Нет — это преждевременно. Сначала следовало проверить кордиамин. Иначе он так и не узнает, что именно удержало дыхание у Веры и Дмитрия. Взял приготовленный флакон с каплями дыхательного аналептика. Нужно было вмешаться в то место, где яд ломал управление.

Накапал себе капли препарата и выпил.

Через какое-то время паузы между вдохами перестали удлиняться. Дыхание не стало заметно частым, не вернулось к норме — но стабилизировалось.

Только после этого капнул отвар на язык. Он не рассматривал отвар как спасение, но видел, что это средство реально помогало пациентам. Стабилизировало системы. После лекарства Агафьи он не почувствовал мгновенного облегчения, и это было нормально. Быстрых чудес не бывает. Но пульс выровнялся и поднялся с критических сорока восьми до пятидесяти шести. Это уже было много.

Оставаться за столом было нельзя. Если слабость усилится, он уже не доберется до кровати. Михаил взял блокнот и поднялся. Ноги держали, но до двери пришлось идти, придерживаясь за стену. После нескольких шагов дыхание сбилось, а затем снова начало редеть. Он остановился и дождался следующего вдоха. Тот пришел сам, хотя и с опозданием. В своей комнате на тумбочке все было приготовлено заранее: лекарства, стакан с водой, полотенце, часы. Михаил положил рядом блокнот и лег, не раздеваясь. Ходьба не вызвала удушья. В груди не свистело, воздух проходил свободно, губы и язык не отекали. При анафилаксии ему становилось бы тяжелее вдохнуть. Здесь вдоху ничто не мешало — он просто не начинался вовремя. Значит, дело было не в бронхах и не в проходимости дыхательных путей. Оставалась центральная регуляция.

Зато паузы между вдохами становились длиннее, особенно когда он переставал следить за дыханием. Михаил потянулся к блокноту и записал: «Обструкции нет. Отека нет. Дыхание редкое, требует сознательного усилия». Последние слова пришлось перечитать дважды. Сознание оставалось ясным, но внимание распадалось. Он закрыл глаза и едва не уснул. При анафилаксии ему становилось бы тяжелее вдохнуть. После нескольких следующих вдохов дыхание выровнялось, но Михаил не был уверен, что надолго. Чтобы не провалиться в сон — решил ещё раз углубиться в анализ результатов этого эксперимента.

Ампула кофеина лежала рядом с кордиамином. Михаил взял её, но удержать пальцами не смог. Стекло выскользнуло и упало на одеяло. Пришлось сесть, подождать, пока перестанет кружиться голова, и только потом попробовать снова.

Надломить горлышко удалось не сразу. Он вылил кофеин в стакан, добавил воды и выпил в несколько глотков. Вкус оказался горьким. Михаил поставил пустую ампулу на тумбочку, чтобы потом не забыть, что принял, и записал время.

Улучшения он не почувствовал. Дышать приходилось так же внимательно: вдох, выдох, короткая пауза. Если отвлечься, пауза затягивалась.

Он лёг и завёл будильник на два часа. Стрелка дрогнула под пальцем и перескочила дальше нужной отметки. Михаил вернул её назад, положил часы возле головы.

Спать пока было нельзя. Он снова посчитал пульс — пятьдесят четыре. Ритм правильный. Посмотрел на секундную стрелку и насчитал десять вдохов за минуту. Ни одного пропуска.

Через несколько минут считать стало легче. Сонливость никуда не исчезла, руки оставались тяжёлыми, но Михаил уже мог удерживать внимание. Он открыл блокнот и дописал к предыдущей записи:

«Кофеин внутрь. Время: …»

Ниже записал пульс и частоту дыхания. Почерк получился неровным, последняя цифра съехала вниз.

Теперь результаты опыта складывались в одну картину. Кордиамин подействовал первым, но ненадолго. После отвара состояние изменилось заметнее. Кофеин помогал удерживать сознание, хотя причину отравления тоже не устранял. Михаил не знал, какое вещество содержится в полыни и почему отвар Агафьи ослабляет его действие. Для этого нужны были анализы, которых здесь не было.

Теперь предположение почти не оставляло сомнений: дыхательные пути оставались свободными, а паузы возникали ещё до начала вдоха. Трава угнетала дыхательный центр. Отсюда редкое дыхание, нарастающая гипоксия, потеря сознания, а затем кома.

Михаил перечитал запись. Слова расплывались, приходилось щуриться. Он закрыл блокнот и снова лёг.

Засыпать после таких пауз было опасно. Но лежать с открытыми глазами становилось всё труднее, а будильник хотя бы заставит его проверить себя через два часа. Михаил ещё раз положил пальцы на запястье. Пульс не изменился. Затем целую минуту следил за дыханием. Оно оставалось редким, но ни один вдох больше не пришлось начинать сознательно.

— Комы не будет, — произнёс он.

Сказал и прислушался, словно диагноз поставил другому человеку. Ничего не изменилось: сердце билось ровно, вдохи приходили сами.

До конца действия травы было ещё далеко. Михаил не знал, что произойдёт через час и подействует ли кофеин достаточно долго. Однако самое опасное, похоже, осталось позади.

Он повернулся на бок, лицом к тумбочке. Рядом стоял стакан, лежали ампулы, блокнот и заведённый будильник. Больше приготовить он ничего не мог.

Михаил закрыл глаза. Перед тем как уснуть, успел подумать, что теперь хотя бы знает, где трава ломает работу организма. Если он всё-таки ошибся, помочь ему будет уже некому.

Глава 17. Схема лечения

Проснувшись, Михаил несколько минут лежал, прислушиваясь к себе. Голова оставалась тяжёлой, тело налилось слабостью, но сознание не плыло. Он нащупал пульс, сосчитал удары и только тогда позволил себе улыбнуться. Утро двадцать второго августа он встретил живым. Значит, вчерашний опыт закончился лучше, чем мог.

В медпункте всё выглядело по-прежнему. Вера и Дмитрий лежали без движения.

Михаил начал с Веры. Пульс — сорок семь, дыхание — четырнадцать в минуту. У Дмитрия пульс держался на пятидесяти девяти. Дышал он по-прежнему редко, но паузы за ночь не увеличились.

Михаил сел за стол, раскрыл блокнот. В начале ночи он ещё писал разборчиво. Ближе к утру цифры поползли вниз и вбок, некоторые пришлось угадывать.

Он прошёл по записям с самого начала. Отёка не было. Бронхоспазма тоже. Давление резко не падало — на анафилаксию не похоже.

Менялась частота дыхания. При каждом подсчёте Вера делала меньше вдохов, чем в предыдущий раз. Значит, яд действовал на центральную нервную систему и постепенно угнетал дыхательный центр.

Что именно содержалось в серебристой траве, Михаил не знал. Значит, искать специфический антидот было бессмысленно. Оставалось поддерживать дыхание и проверять только те средства, действие которых он уже видел.

Агафьин отвар помогал. В этом он больше не сомневался. Но его состава старуха не открыла. Из шести трав назвала лишь валериану и тысячелистник.

Михаил снова просмотрел записи. Валериана не могла ни обезвредить яд, ни привести Веру в сознание. Но после неё пульс и дыхание снижались медленнее.

С тысячелистником было сложнее. Возможно, Агафья добавляла его, чтобы ослабить действие другой травы. Этого было мало для уверенности, но достаточно для следующей попытки.

Остальные четыре травы могли оказаться незаменимыми. А могли выполнять ту же работу, которую он пытался взять на себя препаратами.

Проверить это можно было только одним способом.

Валериана и тысячелистник росли сразу за забором. Михаил закрыл блокнот и пошёл за лопатой.

Он накопал корней, отряхнул землю и принёс всё в медпункт.

С валерианой пришлось повозиться. Земля забилась между мелкими корнями, воду в тазу Михаил менял трижды. Наконец промыл их, нарезал и поставил на слабый огонь. Тысячелистник залил кипятком в отдельной кружке.

Пока корни варились, он подошёл к Дмитрию. Пульс оставался редким. Михаил записал частоту, затем проверил Веру. Она дышала поверхностно. Одна из пауз затянулась настолько, что он уже потянулся к лежавшему рядом мешку Амбу, но Вера сделала вдох сама.

На плите закипела вода. Михаил убавил огонь и вернулся к больным только после того, как убедился, что дыхание Веры не стало реже.

Готовые отвары процедил через марлю. Валериана дала тёмную жидкость с тяжёлым запахом, настой тысячелистника получился светлее. Михаил отмерил две части валерианы и добавил одну часть тысячелистника.

Прежде чем давать смесь больным, налил себе примерно чайную ложку. Отвар оказался очень горьким. Михаил отметил время и занялся шприцами. Через пять минут снова посчитал собственный пульс, ещё через несколько минут повторил проверку. Сердце работало ровно, голова оставалась ясной, тошноты не было. О безопасности смеси это ещё ничего не говорило, но немедленной реакции не возникло.

Он положил возле кушеток ампулы кордиамина и кофеина. Кофеин решил пока оставить в резерве.

Начать следовало с Дмитрия: его дыхание держалось ровнее, и возможную реакцию было легче оценить. Михаил ещё раз посчитал пульс, ввёл небольшую дозу кордиамина и положил часы рядом с рукой больного.

Минут десять ничего не происходило. Потом тот вдохнул глубже. Михаил снова посчитал пульс: прибавилось несколько ударов.

Он подождал ещё немного. Проверил глотательный рефлекс и дал Дмитрию отвар — сперва один глоток, потом второй. Между ними выдерживал паузу, следил за дыханием.

Кофеин пока оставил на столе.

С Верой дело шло хуже. После кордиамина дыхание осталось почти таким же. Одна пауза затянулась. Михаил уже потянулся за ампулой, но Вера сама шумно вдохнула.

Он убрал руку. Увеличивать дозу не стал.

Отвар давал так же, понемногу. Вера глотала с трудом, поэтому приходилось каждый раз ждать дольше.

Ближе к полудню паузы между вдохами стали короче. У Дмитрия пульс поднялся заметнее, Вера отвечала слабее.

Тогда Михаил ввёл кофеин. Сначала Дмитрию. Через несколько минут — Вере.

Он снова сел между кушетками и стал ждать.

Дмитрий пошевелил пальцами. Михаил наклонился, посмотрел внимательнее. Сначала решил, что движение случайное. Но вскоре пальцы шевельнулись ещё раз.

У Веры дрогнули веки, затем она сделала глубокий, почти обычный вдох.

В сознание они не пришли. Однако теперь перед ним лежали уже не два неподвижных тела.

Михаил сел между кушетками. Только тут заметил, что всё это время сжимал в руке часы. На ладони остался красный след от крышки.

Потом на крыльце тяжело скрипнула доска.

Михаил поднял голову. Шаги он узнал ещё до того, как открылась дверь.

Агафья вошла, остановилась у порога и оглядела медпункт. Сначала больных, потом ампулы на столе, кастрюли и стакан с остатками отвара. Запах валерианы успел пропитать всю комнату.

— Что ты сделал?

Она говорила тихо. Михаил сразу понял, что старуха в ярости.

— Лечил их.

Агафья подошла к Дмитрию, приложила ладонь ко лбу. Несколько секунд постояла рядом, затем проверила Веру.

— Кордиамин, кофеин и отвар, — продолжил Михаил. — Валериана с тысячелистником. Вы сами назвали эти травы.

Старуха взяла кастрюлю, понюхала и вернула на место.

— Две части валерианы?

— Да. Тысячелистника одну.

Она посмотрела на него внимательнее.

— Соотношение выбрал верно.

Михаил ожидал, что она скажет ещё что-нибудь, но Агафья повернулась к больным.

— Им стало легче.

— Значит, отвар работает.

— Тело на него отвечает.

— А что ещё должно отвечать?

Агафья наклонилась к Вере. Поднесла ладонь к её лицу, задержала на мгновение и убрала.

— Сама она всё ещё там.

— Где — там?

— По ту сторону.

Михаил потёр переносицу.

— У Дмитрия пульс лучше. Вера дышит глубже. Они оба начали двигаться.

— Пока начали.

— Что значит «пока»?

— Завтра или послезавтра снова пойдут вниз.

Михаил взглянул на Дмитрия. Тот лежал спокойно, дышал ровно.

— С чего вы взяли?

— Ты поддержал тело. Этого мало.

— Для чего мало?

— Чтобы вернуть их.

— Докажите.

— Не могу.

Михаил даже не сразу нашёлся с ответом.

— Тогда почему я должен вам верить?

Агафья села возле Веры.

— Потому что я уже видела таких. Их поили травами, кололи лекарствами. Иногда человек открывал глаза, мог что-то сказать. Все радовались. А потом он снова уходил. В следующий раз вернуть его было труднее.

— И вы решили, что это душа?

— Я не решала. Я видела, куда их тянет.

Злость вернулась сразу. Ещё утром Михаил считал, что самое страшное позади. Теперь Агафья смотрела на его работу как на временную отсрочку.

— Очень удобно. Если больному лучше — это ненадолго. Если хуже — значит, я вас не послушал.

Старуха поднялась.

— Можешь думать так.

— А что мне остаётся? Вы не называете состав отвара, не объясняете, что происходит, и каждый раз говорите, что я ещё не готов.

— Потому что ты не готов.

— Я вчера сам принял эту дрянь. Едва не умер. Сегодня поднял двоих, которых вы оставили лежать. Чего ещё вам надо?

— Чтобы ты поверил, куда собираешься идти.

— Я поверю, когда увижу.

— Там поздно будет начинать верить.

Агафья направилась к двери.

— Завтра утром приходи. Продолжим уроки.

Михаил встал у неё на пути.

— Нет. Хватит уроков. Покажите дорогу сейчас.

Она остановилась совсем близко.

— Сейчас ты туда войдёшь и обратно не выйдешь.

— Это я решу сам.

— Решишь, — согласилась Агафья. — Но Вера и Дмитрий останутся там вместе с тобой.

Михаил не отступил.

— Тогда объясните, что именно я должен сделать.

— Сначала перестать считать меня врагом.

Он усмехнулся:

— А вы попробуйте хоть раз сказать мне всю правду.

Агафья смотрела на него долго. Потом покачала головой.

— Завтра, Михаил.

— Я не приду завтра. Ведите меня сегодня.

Агафья отступила к двери.

— Сегодня я тебя не поведу.

— Потому что я не верю?

— Потому что ты пойдёшь туда спорить. А там спорить не с кем.

Михаил убрал руку с дверного косяка.

— Вы всё время говорите загадками.

— Иначе ты слышишь только то, что можешь объяснить.

— Тогда объясните прямо.

Агафья посмотрела на Веру и Дмитрия.

— Их тела лежат здесь. Остальное держит болото. Чтобы вернуть их, придётся войти туда, куда они ушли.

— Куда именно?

— Увидишь, когда будешь готов.

Михаил усмехнулся.

— Опять то же самое.

— То же. Потому что ты не изменился.

— За последние сутки я выпил неизвестный отвар, отравился травой и едва не остановил себе дыхание. Потом всю ночь держал этих двоих в живых. Что ещё должно измениться?

— Ты всё ещё думаешь, что справишься один.

— Пока что справлялся.

Агафья кивнула на больных.

— Они открыли глаза?

Михаил промолчал.

— Заговорили? Узнали тебя?

— Для этого нужно время.

— Вот и дай им время.

Он не ожидал согласия и насторожился.

— Сколько?

— Двое суток.

— А потом?

— Сам увидишь.

Михаил подошёл к Вере, проверил пульс. Он оставался редким, но ровным. У Дмитрия дыхание тоже держалось.

Михаил ещё раз посмотрел на часы. Двое суток — срок вполне достаточный. Если улучшение сохранится, значит, его схема работает. Если всё начнёт возвращаться, придётся признать, что одними лекарствами он тут не обойдётся.

— Хорошо, — сказал он. — Подождём двое суток.

— Подождём?

— Я подожду. Вы, похоже, уже знаете, чем всё кончится.

Агафья взялась за дверь.

— Завтра утром приходи.

— Не приду.

Она обернулась.

— Останусь здесь. Буду следить за ними.

— Урок пропустишь.

— Запишу пульс, дыхание, реакцию на препараты. Через двое суток станет понятно, кто из нас прав.

Агафья посмотрела на него, потом на больных.

— Хорошо.

И вышла.

Запах валерианы к этому времени стал почти невыносимым. Михаил распахнул окно, нашёл чистый лист и разделил его чертой. Слева написал: «Дмитрий». Справа: «Вера». Ниже поставил время.

До вечера заметных перемен не было. Дмитрий ещё дважды шевельнул пальцами. Вера при прикосновении слегка повернула голову, но глаз не открыла.

Михаил записывал показатели каждый час. Пульс держался. Дыхание тоже.

Агафья сказала, что через день или два они снова начнут угасать. Он пока видел другое, но этого было мало. Улучшение могло оказаться временным. Могла ошибаться она. Мог ошибаться он сам.

Проверить можно было только одним способом.

Следующие двое суток Михаил останется с Верой и Дмитрием. Будет следить за пульсом, дыханием и реакцией на препараты. Завтра к Агафье он не пойдёт.

Заканчивался день двадцать второго августа.

Глава 18. Кризы

Второй день после начала лечения Михаил встретил у кушетки Веры.Разбудил его хрип. Он ещё не успел окончательно прийти в себя, а уже сидел на кровати и прислушивался. Вера дышала часто, неглубоко; выдох давался ей тяжелее вдоха. Михаил подошёл к ней, взял за запястье.

Семьдесят два. Пульс участился, хотя ещё вчера оставался редким. Термометр показал тридцать восемь и две. Кожа под ладонью была горячей и влажной.

Михаил приложил фонендоскоп к груди. Над обоими лёгкими дыхание жёсткое, внизу — отдельные влажные хрипы. Он ввёл дексаметазон, следом антибиотик. В бутылке над кушеткой почти не осталось раствора. Пришлось менять систему, подключать физраствор. Михаил приподнял изголовье кушетки.

Флакон с отваром стоял рядом с ампулами. Михаил взял его, но открывать не стал. Снова послушал лёгкие, проверил пульс. Прошло совсем немного времени, судить о действии лекарств было рано. И всё же ждать он не мог: без отвара Вере становилось хуже — это он уже видел.

Отмерил две капли.

Через полчаса температура снизилась. Вера дышала глубже, хотя прежней ровности ещё не было. Михаил повернул её набок, обтёр, сделал массаж грудной клетки. Некоторое время следил за дыханием, потом снова посчитал пульс.

Лечение подействовало. Насколько его хватит, Михаил не знал.

Он придвинул стул к кушетке и сел. После ночи руки слушались плохо, пальцы слегка дрожали. Михаил налил оставшийся с вечера чай, сделал два глотка и поставил кружку на стол. За окном между домами ещё лежал туман.

Стук в дверь заставил его сразу обернуться. Кто пришёл, он уже знал.

Агафья вошла, не дожидаясь приглашения. Остановилась посреди комнаты, посмотрела сначала на Дмитрия, потом на Веру. На новую бутылку с раствором, раскрытый ящик с ампулами.

Михаил подтянул Вере одеяло.

—Ухудшение было? — спросила Агафья.

— Да.

Она подошла ближе, наклонилась над Верой. Послушала дыхание, хотя Михаил не понимал, что именно она могла услышать без фонендоскопа.

— Сейчас лучше.

— Температура снизилась. Дышать она стала глубже.

— Значит, справился.

Михаил убрал использованные ампулы со стола. От Агафьи эти слова прозвучали так, будто она заранее знала, чем всё закончится.

— Я сделал то, что мог.

— Долго держишь их, — констатировала она. — Другие столько не выдерживали.

— Больные?

— Те, кто пытался их вернуть. Сначала делали всё, что умели. Потом начинали бояться каждого нового приступа.

Михаил выпрямился.

— Если вы пришли снова объяснять, что медицина здесь бессильна, напрасно. Она только что помогла.

— Я вижу.

— Тогда что?

Агафья провела ладонью над лицом Веры, но не прикоснулась.

— Ты тоже видишь. После каждого улучшения приходится начинать почти сначала.

Возразить было нечем. Ещё вчера Вера дышала ровно, температура оставалась нормальной. Утром всё изменилось за несколько минут.

Михаил сел на стул и провёл ладонью по лицу.

— Я лечу Веру и Дмитрия. Не ваши порядки и не соглашения, о которых вы говорите. Если знаете, чем им помочь, скажите прямо.

Агафья отошла от Веры, но отвечать не спешила. Подтянула к себе свободный стул, положила ладони на колени.

— Я не всё могу тебе рассказать.

— Почему?

— Потому что за сказанное тоже приходится отвечать.

Михаил устало посмотрел на неё.

— Опять общие слова.

— Других пока не будет.

— Тогда зачем вы пришли?

Агафья провела пальцем по краю стола, смахнула прилипшую к дереву соринку.

— Я уже говорила. Тебе придётся подумать о том, чтобы стать гарантом.

— После всего, что вы мне показали?

— После этого и надо думать.

— А вы, значит, рассчитываете, что я соглашусь?

— Рассчитываю, что сразу не откажешься.

Михаил откинулся на спинку стула. Можно было потребовать телефон, связаться с районом, вызвать милицию. Потом объяснять, почему в медпункте лежат двое больных без сознания, почему он лечит их неизвестным отваром и всерьёз обсуждает с деревенской знахаркой потусторонний мир. После такого разговора его самого оставили бы в больнице.

— Вы уже предлагали мне это, — бросил он раздражённо. — Тогда я решил, что всё услышанное — бред.

— А сейчас?

Михаил посмотрел на Веру. Кислородная трубка немного сдвинулась; он встал, поправил её и снова проверил пульс.

— Сейчас я готов вас выслушать. Только это не означает, что я согласен. Что должен делать гарант?

— Следить, чтобы договор, о котором я тебе рассказывала соблюдался.

— Этого мало. Какие именно условия и кто их установил?

Агафья покачала головой.

— Всё сразу ты от меня не узнаешь.

— Тогда начните с того, за что должен отвечать гарант.

— За людей, которые связаны с договором. И за последствия, если кто-нибудь его нарушит.

— Значит, я должен отвечать за правила, которых даже не знаю?

— Сначала узнать. Потом решать.

— Каким образом?

— Придётся перейти на ту сторону.

Михаил посмотрел на Веру. Аналептик пока действовал. Дыхание оставалось достаточно глубоким и ровным. Здесь он хотя бы понимал, что проверять и что делать дальше.

— Вы говорили, что я могу не вернуться.

— Можешь.

— Почему?

Агафья встала со стула.

— Потому что ты и сейчас не веришь, что там есть дорога. То, что мне не веришь — это другое. Для тебя самой той стороны не существует. Как ты найдёшь путь обратно из места, которого, по-твоему, нет?

Михаил не ответил. Вопрос звучал нелепо, но спорить с ним привычными доводами уже не получалось. Вера и Дмитрий лежали перед ним вторые сутки, а ни один известный диагноз не объяснял всего, что с ними происходило.

— Допустим, я соглашусь на переход. Что тогда?

— Пойдём к камням. Но раньше времени я тебя туда не поведу.

— А когда наступит это время?

— Когда перестанешь думать, что достаточно всё измерить, записать и заставить происходящее идти по твоей схеме. Там твоей схемы не будет.

Михаил взял со стола лист назначений. До следующего введения антибиотика оставалось меньше часа.

— Я пока продолжу лечение.

— Продолжай.

— Если оно поможет, переход не понадобится.

Агафья задержалась у двери.

— Ты уже видел, как оно помогает. Вопрос в том, сколько ещё продержатся их тела.

— Вот это я и собираюсь выяснить.

— Выясняй.

Она вышла, не попрощавшись.

Михаил вернулся к Вере. Пульс и дыхание оставались ровными. Он сверился с листом назначений — скоро нужно было повторять лекарства.

Михаил сел рядом и взял Веру за руку.

— Не знаю, правду ли она говорит, — произнёс он тихо. — Мне сейчас не по силам принять её предложение.

Вера лежала неподвижно. Лицо спокойное, веки опущены. Михаил поправил воздушку на флаконе.

— Пока буду лечить вас с Дмитрием. Я уверен, что медицина может справиться. Ты только не сдавайся.

Её пальцы не шевельнулись.

Примерно через час пришло время снова осмотреть Дмитрия. Пульс у него не изменился, дыхание оставалось ровным. Михаил приподнял его руку и отпустил. Она безвольно легла на кушетку. Накануне Дмитрий иногда сгибал пальцы, поворачивал голову, пытался изменить положение тела. Теперь эта слабая двигательная активность исчезла.

Михаил проверил реакцию на боль, записал результат и перешёл к Вере. Через десять минут вернулся к Дмитрию. Снова посчитал пульс, хотя до следующего осмотра было ещё далеко.

Вскоре он поймал себя на том, что опять стоит между кушетками. С момента предыдущей проверки прошло всего несколько минут.

К вечеру записи уже можно было сравнить. Жизненные показатели удерживались, нового криза не произошло. Однако Дмитрий снова лежал без движения, а состояние Веры оставалось таким же, как утром после введения лекарств. Вчерашнего улучшения больше не было.

Михаил перечитал дневные записи. Новый уровень оказался ниже вчерашнего.

Организм привыкает к лечению? Или сам процесс продолжается и уходит глубже?

Ответа у него пока не было.

Глава 19. Петр

Ночь прошла спокойно. Утром Михаил осмотрел Веру и Дмитрия. Температура и пульс оставались в пределах нормы. В лёгких по-прежнему выслушивались жёсткое дыхание и единичные хрипы. Новых симптомов не появилось.

Закончив с процедурами, Михаил сварил кофе и сел у окна. На календаре было 24 августа.

Он пересчитал дни ещё раз. До срока, названного Агафьей, оставалось шесть.

Михаил сделал глоток остывшего кофе. Цветение полыни, новолуние — всерьёз рассуждать об этом он не мог. Но дату всё-таки запомнил.

Да, у больных были кризы. Тем не менее лечение помогало — пусть пока не на выздоровление, а лишь на удержание. Пусть положительной динамики не намечалось. Пока казалось, что время ещё есть.

Что, если она всё-таки права? И это всё правда?

Верить в это не хотелось. Но и желания позвонить в район не возникало.

И вдруг — крик. Пронзительный — полный ужаса.

Он выбежал на крыльцо. От дома председателя бежали люди — впереди Матвей, в последние дни хромающий, но сейчас летел, размахивая руками.

— Миша! Бяда! Пётр! С болота притащили! Помирает!

Быстро вернулся внутрь, схватил чемодан. Все побежали обратно. Спросил по дороге:

— Что-то известно уже, как произошло?!

— Пётр! Мужик Клавкин! Вчерась на болото пошёл, по ягоду! Не вернулся! Нынче утром нашли — лежит как мёртвый, на руке пятно!

Пульс участился. Ещё один. Ещё одна жертва полыни. Дом Клавки стоял недалеко, за домом Матвея. У крыльца — скопление людей — человек десять. Кто-то плакал, кто-то кричал.

Подбежали к дому, народ собирался.

Из дома вышел Григорий. Михаил узнал его сразу: на болоте тот бил его вместе с остальными.

— Ты что ему наговорил?

Михаил не успел ответить. Григорий схватил его за куртку и притянул к себе.

— Отпустите.

— Петька вчера на болото пошёл. За лечебной ягодой. Сказал, доктор посоветовал.

— Я с ним вчера не разговаривал.

— Врёшь.

Григорий толкнул Михаила к стене.

— Я вашего брата не видел. Дайте пройти, если хотите, чтобы я ему помог.

— Помог? К Клавке тоже с помощью полез? Мы тебя тогда предупреждали.

— Григорий, он сейчас задохнётся.

— А кто его туда послал?

— Не я.

Михаил наконец узнал его: брат Клавдии, один из тех, кто избил его на болоте. Глаза у Григория покраснели, руки дрожали, но держал он крепко.

— Отпустите меня. Если ваш брат отравился, каждая минута сейчас важна.

— Ты его убил!

— Я даже не видел его вчера. Дайте пройти и осмотреть Петра. Тогда я пойму, могу ли ему помочь.

— Помочь? Он там почти мёртвый. Не дышит, поди.

— Поэтому и пустите меня к нему!

Григорий ещё несколько секунд держал Михаила за куртку, затем разжал пальцы и плюнул ему под ноги.

— Заходи. Только если он умрёт — ты ответишь.

В доме было душно. Окна закрыты, у кровати толпились люди. Кто-то отступил, пропуская Михаила.

На кровати лежал мужчина лет сорока. Руки ему сложили на груди. На правой ладони выделялось красное пятно, кожа вокруг припухла. Даже от двери Михаил видел, что дышит Пётр редко и с хрипом.

Клавдия сидела рядом, держала мужа за руку и раскачивалась.

— Петенька, не умирай. Не оставляй меня…

Михаил поставил чемодан у кровати и опустился на колени.

— Клавдия, отпустите его руку. Мне нужно осмотреть Петра.

Она подняла голову и посмотрела на Михаила, но руку мужа не убрала. Узнала его — это было видно сразу.

— Спаси его, доктор. Он у меня один. Детей нет, никого больше.

— Сначала я должен понять, что с ним.

Только тогда Клавдия выпустила пальцы мужа и отодвинулась, освобождая Михаилу место.

Пятно на ладонях — очень похоже, что от контакта с соком растения. Полынь. Такие же симптомы, как у Веры и Дмитрия. Только кома глубже.

Пульс критично низкий. Дыхание — двенадцать вдохов в минуту. Температура снижена, кожа холодная. Цианоз носогубного треугольника – посинение кожи вокруг рта. Зрачки расширены, реакция на свет вялая. Да, здесь глубокое угнетение сознания. Здесь нужна искусственная вентиляция. Я могу только использовать вспомогательное дыхание.

Проскользнула мысль: «что, если я не смогу стабилизировать Петра — это окончательно сломает всё доверие в деревне.»

Михаил встал, повернулся к брату пострадавшего.

— Где именно его нашли?

Михаил задал вопрос уже возле чемодана. Открыл крышку, достал мешок Амбу, маску и воздуховод.

— За ягодой он ходил, — ответил Григорий. — Черника поспела. Вчера утром ушёл.

— И до сегодняшнего утра его не искали?

Григорий поморщился.

— Пили мы. Не сразу хватились. На рассвете пошли, нашли возле болота. Недалеко от того места, где тебя с Агафьей видели.

— Когда нашли, он уже был без сознания?

— Уже. Ничего не говорил.

Михаил посмотрел на красное пятно на ладони Петра. Похоже, тот упал или опёрся рукой прямо на полынь. Сколько времени яд поступал через повреждённую кожу, определить было невозможно.

— Клавдия, откройте окно. Остальных попросите выйти. Здесь должно остаться как можно меньше людей.

— Ты его спасёшь? — Она вскочила и схватила Михаила за рукав. — Сколько тебе времени надо?

— Сейчас не знаю. Сначала нужно восстановить дыхание и поднять пульс.

— Как тем двоим? — спросил Григорий. — Им ты тоже обещал помочь. Где они теперь?

Михаил достал флакон с отваром и положил рядом ампулы кордиамина и кофеина.

— В медпункте. Оба живы.

— В себя пришли?

— Нет. Но дышат самостоятельно, показатели держатся. Петру я начну давать ту же схему.

Григорий хотел что-то сказать, но Михаил уже повернулся к больному.

Желудочный зонд и мочевой катетер понадобятся позже, если удастся стабилизировать состояние. Сейчас главным оставалось дыхание. Михаил ещё раз послушал лёгкие, посчитал вдохи и проверил, свободны ли дыхательные пути.

Капнул отвар и аналептик. Уколол вену, настроил и подключил физраствор медленно, по каплям.

Ввёл в рот воздуховод и стал проводить вспомогательное дыхание.

Попросил Клавдию сшить мешки для крупы.

Через двадцать минут цианоз стал уходить, кожа и ногти порозовели, немного, но всё же.

— Всё, — сказал он. — Теперь ждём. Я подышу вместе с ним ещё полчаса.

Он сел на стул в изголовье кровати, в ритме дыхания сжимая мешок Амбу. Стараясь не сбить собственное, пока ещё поверхностное, дыхание Петра. Периодически контролировал частоту пульса. Размер и реакцию зрачков.

Григорий стоял у двери, смотрел мрачно.

— И что теперь? Он так и будет лежать?

— Пока да. Если лечение сработает — пульс начнёт расти, дыхание участится, станет глубже. Я смогу отказаться от вспомогательного дыхания. Сознания точно сразу не будет, но состояние стабилизируется.

— А если не сработает?

Врач не ответил.

— То-то, — усмехнулся он. — Экспериментируешь на моём брате.

— Я делаю всё, что могу! Вы хотите, чтобы я сидел сложа руки?! Раннее лечение — это единственный шанс!

— Единственный шанс — это не ходить на болото! — Григорий шагнул вперёд, в сторону Клавки. — Говорил я, уезжать надо из этой прокля́той деревни! Дожди, дорогу размыло. Скорая не проедет. Телефон… Вон какой день молчит.

— Замолчи, Гришка, — вдруг сказала Клавка тихо. — Не ори. Доктор лечит. Видишь — Дыхание делает, капельницу поставил, лекарство дал. Пусть лечит.

Он фыркнул, отвернулся, вышел на крыльцо.

Прошло пятнадцать минут. Пульс подрос на десять ударов

Он подождал ещё, пульс поднялся до пятидесяти пяти. Дыхание стало глубже. Цианоза нет. Зрачки сузились, появилась слабая реакция на свет.

Работает. Медленно, но работает. Михаил выдохнул. Клавка смотрела на него с надеждой.

— Лучше? — прошептала она.

— Пока — да. Но опасность ещё не миновала.

Михаил перестал сжимать мешок и подождал. Пётр сделал один вдох, второй. Дыхание оставалось достаточно глубоким, ритм не сбивался.

Несколько минут Михаил следил за ним, потом ещё раз посчитал пульс и вышел во двор.

Григорий курил у забора. Увидев Михаила, бросил окурок под ноги.

— Ну?

— Пульс поднялся до пятидесяти пяти. Дышит сам.

— Очнётся?

— Не знаю. Сейчас главное, чтобы снова не начал задыхаться.

Григорий посмотрел на окно.

— Значит, лекарство взяло?

— Пока действует.

— А ты, выходит, и правда его лечишь.

Михаил промолчал.

Григорий потёр ладонью лицо.

— Я думал, всё. Когда его принесли, он уже синий был.

— Ещё немного — могло стать поздно.

— Ладно… зря я на тебя кинулся.

Григорий говорил невнятно. Выпил он, похоже, немало, хотя на ногах держался уверенно.

— Слушай, доктор. А правда, что трава виновата?

— На ладони у Петра ожог. Такой остаётся после сока полыни. И признаки отравления те же.

— Так его трава отравила? — спросил Григорий. — Не духи?

— Про духов я ничего сказать не могу. А признаки отравления были.

— Значит, трава.

— Я сказал только то, что видел.

— Агафья людей духами пугает. Ещё дедов наших пугала. А тут всё проще: полез в траву — отравился.

Григорий сорвал с забора щепку и разломил её пальцами.

— Вот только зачем она врёт?

Он помолчал, глядя в сторону болота.

— Сжечь её надо.

— Что?

— Бензином облить и сжечь к чёртовой матери.

— Всю полынь? Она там повсюду.

— И пусть. Сколько смогу, столько и спалю. Тогда больше никто не отравится.

Григорий шагнул от забора.

— Не ходите туда, — сказал Михаил. — Особенно сейчас. Вы выпили и сами можете коснуться травы. А если она загорится, дым ветром понесёт на деревню.

— Не боюсь я её.

— Речь не о страхе. Это опасно.

— Вот и докажу, что трава виновата. Не духи.

Григорий пошёл прочь.

— Стойте! — крикнул Михаил ему вслед.

Григорий даже не обернулся.

Глава 20. Тело

Михаил не отходил от Петра почти час. Несколько раз проверил пульс, прислушался к дыханию. Оно стало глубже, без прежних перебоев.

Физраствор закончился. Доктор поставил пятипроцентную глюкозу, дал отвар и ввёл кофеин.

Клавдия всё это время сидела напротив. Иногда вытирала лицо краем платка, но ничего не спрашивала.

Михаил поднялся со стула и потёр поясницу.

— Состояние стабильно, — успокоительно начал он, — лечение работает. Кома наверняка сохранится долго и пройдёт не сразу. Может, через несколько дней.

Клавдия подняла вспухшие, воспалённые глаза.

— А что мне делать? Как ухаживать?

Он достал блокнот, записал несколько строк и передал жене пациента.

— Каждые два часа измеряйте пульс и считайте дыхание. Сейчас покажу как. Всё записывайте. Если пульс станет ниже указанного здесь или дыхание изменится — сразу зовите меня. Сами ничего по зонду не вводите и лекарств не добавляйте.

Михаил показал, как повернуть Петра на бок и где оставить мешочки с крупой, чтобы не появились пролежни.

— Переворачивайте его каждые два-четыре часа, протирайте губы влажной тряпочкой. Вечером, часов в шесть, я приду снова.

— Спасибо. Спасибо, что спас его.

— Не за что. Я только его стабилизировал. Лечение не будет быстрым.

Михаил собрал чемодан и вышел на крыльцо.

Люди сразу обступили его.

— Ну что, доктор? — спросили из толпы с тревогой. — Жить будет?

— Очень надеюсь. Состояние ровное, лечение пока помогает. — Михаил поискал глазами Григория. — А брат его не вернулся?

— Он же к болоту побежал! — отозвался мужчина из толпы.

— Траву жечь собирался, — добавила женщина. — Надо искать, пока и он не отравился. Что вы стоите баранами?! Сколько вам говорить?!

— Да за самогоном он пошёл, — махнул рукой другой мужик. — Опять наберётся и домой притащится.

Люди заговорили все разом. Михаил спустился с крыльца.

— Кто пойдёт к болоту? — решительно и прямо спросил он.

Несколько мужиков перестали спорить.

— Пойдём, — ответил один наконец. — Ты с нами, доктор?

Михаил посмотрел в сторону медпункта. Вера и Дмитрий оставались там одни.

— Я должен вернуться к больным. Ищите Григория, только к полыни не приближайтесь. Нужно надеть закрытую одежду и рукавицы: их лучше пакетами в довесок обмотать. Сейчас достаточно одного прикосновения к ядовитому растению. Все же знают, как она выглядит? Если найдёте Григория без сознания — сразу зовите меня. И не трогайте его: на коже могут быть части отравы!

Мужики направились к окраине деревни. Михаил пошёл в другую сторону, к медпункту, давя тревожное чувство. Несколько раз оглянулся, но с дороги уже нельзя было разглядеть, куда они свернули.

В пункте доктор поставил чемодан на стол и сразу прошёл к Вере и Дмитрию.

Оба стабильны. Капельницы закончились — поставил новые. Покормил по зонду, сделал обтирания. Дал лекарства.

Надо пообедать. Никто не знает, как будут развиваться события. Он направился к плите. Что-то приготовил на скорую руку, поел, не ощущая вкуса еды. После прилёг на кровать, поставил будильник на час вперёд.

Но заснуть не дал резкий, громкий, отчаянный стук в дверь. Доктор вскочил, опрометью бросился открывать.

На пороге опять стоял Матвей — лицо белое, глаза широко раскрыты.

— Миша... Гришку... нашли...

Он не спросил, где нашли. Это уже не было тайной. Схватил чемодан, выбежал из пункта. Матвей нёсся следом причитая.

— На краю болота! Там, где полынь начинается! Лежал у травы. Мужики тащат его сюда! Пацана послали ко мне.

— Я же сказал: не трогать руками пострадавших!

Михаил мчался по улице. Если поражение обширное… Но может, ещё не поздно. Может, он ещё жив.

У дома Клавки снова увидел толпу — человек тридцать: кричат, машут руками. Два мужика волокут тело — безвольное, руки висят, голова запрокинута.

Он подбежал, мужики положили пострадавшего на землю.

Лицо Григория было бледным, синюшным. На обеих руках —множество красных пятен. Поражение куда значительнее, чем у Петра. Глаза полуоткрыты, зрачки расширены. Рот открыт, язык запал.

Спешно натянул перчатки, наклонился, попытался нащупать пульс на сонной артерии. Ничего.

Приложил фонендоскоп к груди. Тишина.

Поднял веки, посветил фонариком. Зрачки не реагируют или почти не реагируют — на секунду засомневался.

Он в отчаянии начал непрямой массаж сердца. Надавливал на грудину, считал вслух. Тридцать нажатий. Потом запрокинул голову Григория, зажал нос, сделал два вдоха в рот.

Ему было известно, что современные правила исключили искусственное дыхание рот в рот при проведении сердечно-лёгочной реанимации. Но делал. Делал, хотя понимал, что надежды нет.

Снова массаж. Тридцать нажатий. Снова вдохи. Массаж. Вдохи. Пять минут. Десять. Ничего.

Толпа стояла, молча наблюдая за его движениями.

Михаил остановился, сел на землю, опустил голову. Поздно. Слишком поздно. Григорий пролежал после отравления час, может, два. Процесс стал необратимым быстрее, чем у Петра. Остановка сердца и дыхания случились там — на болоте.

— Доктор? — тихо позвал кто-то. — Он умер?

Михаил ещё раз приложил пальцы к шее Григория. Потом поднялся.

— Да.

В толпе заплакала женщина. Несколько человек заговорили одновременно.

— От чего?

— От полыни. На руках ожоги, как у Петра. Только Григория нашли слишком поздно.

Это ты его туда отправил! — крикнули за спиной.

Михаил обернулся. Из толпы выбирался тот самый мужчина, который обвинял его возле дома Клавдии.

— Я пытался его остановить.

— Врёшь. Сначала Петра на болото заманил, теперь Гришку.

— Пётр сам пошёл за черникой. А Григорий собирался поджечь полынь. Я предупреждал, что это опасно.

— Тогда откуда она вообще взялась? — спросила женщина рядом с телом. — Агафья её там разводит.

— При чём здесь Агафья? — заговорил пожилой мужчина, но его сразу перебили:

— А при том! Пока доктор не приехал, люди один за другим не мерли.

— Петра он спас.

— А Гришка вон лежит!

С задних рядов напирали, пытаясь увидеть тело. Михаилу пришлось отступить на шаг. Рядом продолжали спорить — уже не с ним, а друг с другом. Одни требовали позвать Агафью, другие снова спрашивали, зачем Григорий пошёл на болото.

Михаил посмотрел на его руки. Красные пятна на коже начали темнеть. Возможно, Григория ещё удалось бы спасти, если бы поиски начались раньше.

— Послушайте меня! — Михаил повысил голос. — Не ходите к полыни. Не пытайтесь её жечь и не трогайте даже в рукавицах. Следующего человека могут принести уже мёртвым.

— Слышали? — выкрикнул мужчина напротив. — Теперь ещё и пугает!

Толпа снова качнулась. Стоявшего впереди толкнули в спину, и он налетел на Михаила. Матвей протиснулся между ними и упёрся ладонями мужчине в грудь.

— Назад отойди. Человек только что умер, а вы давку устроили.

Потом повернулся к Михаилу:

— Уходи отсюда, Миша.

— Я не могу уйти. Я врач. И Григория на болото не посылал.

— Я знаю. Они сейчас всё равно тебя не услышат.

Иди в пункт, закрой дверь. Я поговорю.

Михаил наклонился, забрал чемодан. Отступая, ещё раз глянул на Григория, затем пошёл к медпункту. За спиной спорили уже не только о нём — выкрикивали имя Агафьи, ругались, кто-то продолжал плакать.

Добрался до пункта почти бегом, зашёл внутрь, закрыл дверь. Подошёл к окну, посмотрел на улицу.

Толпа стояла у тела Григория, продолжая спорить и кричать.

Отвернулся от окна. Проверил Веру, Дмитрия — оба стабильны. Хоть это радует.

За окном толпа шумела, кажется, к ней подтянулись новые деревенские. Где-то плакали. Где-то кричали.

В дверь застучали — громко, без перерыва.

Михаил открыл. Клавдия шагнула внутрь, едва дверь успела распахнуться. Платок съехал на плечо, лицо распухло от слёз.

— Гришка умер.

— Да.

Она посмотрела на Михаила, словно ждала продолжения.

— Мне очень жаль, Клавдия.

Он подвинул стул, но она не села.

— Петя там лежит. Теперь ещё Гришка…

— Пётр жив. Лечение подействовало.

— А глаза не открывает.

— Кома может продлиться несколько дней. Пока состояние стабильное.

Клавдия наконец села, обеими руками стиснула край платка.

— Их же двое было. Хоть ругались, а всё равно братья. Теперь Гришку хоронить надо.

Она замолчала. Михаил подождал, потом спросил:

— Вы одна не справитесь?

— Кто мне поможет-то?

— Поговорю с Матвеем. Мужики тоже не откажутся. Свидетельство о смерти я оформлю.

Клавдия кивнула, но с места поднялась не сразу.

Уже у двери она сказала:

— Я видела, как ты Петьку спасал. Пусть кричат, что хотят.

Михаил ничего не ответил.

Клавдия вышла. Люди перед ней расступились, потом снова сомкнулись. Спор не прекратился.

Михаил закрыл дверь и снял трубку телефона. Гудка не было.

У Веры он посчитал пульс, проверил дыхание и капельницу. Потом перешёл к Дмитрию. Состояние обоих не изменилось.

Капельницы, лекарства, питание через зонд, уход — пока этого хватало, чтобы они оставались живы. Причину комы Михаил по-прежнему не понимал. Значит, не мог ни изменить лечение, ни сказать, сколько ещё оно будет помогать.

Оставалось продолжать то, что он делал. И ждать.

На календаре было двадцать четвёртое августа.

За окном всё ещё спорили. Иногда голоса стихали, но вскоре кто-нибудь опять выкрикивал имя Агафьи или доктора. Последние люди разошлись только около полуночи.

Глава 21. Бунт

Утром двадцать пятого августа толпа из активных граждан уже была у дома доктора.

Михаил стоял на крыльце пункта, смотрел на лица внизу — злые, искажённые страхом и яростью. Человек пятнадцать, может, двадцать. Он в душе надеялся, что их гнев утихнет за ночь. Однако всё повторилось.

— Вот по чьей вине погиб Гришка! Давай, признавайся! — крикнул тот же активный мужик. – Давеча они ему рёбра помяли из-за Клавки. Пётр мне говорил.

Михаил инстинктивно понимал, что оправдаться бессмысленно.

— Точно! — выступила вперёд женщина в платке. — Он специально! Затаил обиду!

Доктор смотрел на них, не веря. Это абсурд. Но толпа поддерживала, люди кивали, шумели.

— Это бред! — не выдержал он. — Я врач! Я лечу людей!

— Да, он с Агафьей-колдуньей заодно, — женщина ткнула пальцем в сторону эскулапа, потом в сторону болота. — Чтобы всех нас со свету свести! Эксперименты энти ставят. Она ведьма! А этот, он на болота всё время шастает. Я видела!

Толпа загудела и, как и вчера, раскололась. Одни кричали на Михаила, другие на Агафью. Хаос усиливался.

— Милицию надо звать! — крикнул молодой мужик в кепке. — Пусть разбираются.

— Пока она доберётся, ещё кого-нибудь хоронить будем, — отозвалась старуха.

— Тогда врачей из города!

— А этот тебе кто? — мужик ткнул пальцем в Михаила. — Тоже врач.

С другого края волнующегося люда закричали про Агафью. Кто-то снова назвал её ведьмой.

— Да при чём здесь Агафья?! — парень в кепке протолкнулся вперёд. — Трава на болоте растёт. Её и надо уничтожить. Бензином облить и сжечь!

Несколько человек сразу его поддержали.

Михаил спустился на одну ступеньку.

— Не вздумайте. Вы не знаете, что это за полынь. От дыма отравится вся деревня.

— Слышали? Уже и к траве подойти нельзя!

— Я видел ожоги у Петра и Григория. Григорий пытался её поджечь и умер там же, на болоте.

Его ответ утонул в криках. Уже решали, у кого взять бензин и сколько людей отправить к болоту. Женщина в платке схватила парня за рукав, тот вырвался.

Потом кто-то возле дороги закричал:

— Старики идут.

Ближайшие обернулись. За ними стали оглядываться остальные, и шум понемногу стих.

Под деревом стояли трое очень пожилых деревенских. Михаил прежде их не видел. Один, высокий и худой, опирался на суковатую палку. Он дождался тишины и подошёл ближе.

Люди расступились.

— Прежде чем на болото идти, деда Митю спросите, — надтреснуто начал старик.

Мужик в телогрейке снял кепку.

— Зачем его тревожить?

— Затем, что он помнит, как всё начиналось.

Имя показалось Михаилу знакомым, но он не мог вспомнить, от кого его слышал.

Первыми заговорили пожилые женщины. Одна перекрестилась, другая сказала, что без деда Мити решать нельзя. Молодые ещё спорили, но уже тише.

Матвей выбрался из толпы и встал рядом со стариком.

— Верно говорят. Сходим к Мите. Тут недалеко, у самого леса.

— А доктор? — крикнула женщина в платке.

— Доктор Гришку на болото не посылал, — строго отрезал Матвей. — Я при том был. Отговорить пыталси!

Несколько человек повернулись к Михаилу, но прежний спор не возобновился. Старик уже шёл по дороге. За ним потянулись остальные.

Михаил остался на крыльце. Дождался, пока мимо пройдут те, кто ещё несколько минут назад требовал от него признания, затем закрыл дверь пункта и догнал Матвея.

Толпа растянулась по дороге. Шли почти молча; впереди кашлянули, молодые о чём-то спрашивали стариков, но ответов Михаил не слышал.

Дома попадались всё реже. Некоторые вросли в землю едва ли не до нижних окон, у других провалились крыши. Михаил узнал впереди мужика в телогрейке, женщину в платке, парня в кепке. На крыльце медпункта они перекрикивали друг друга, а теперь шагали рядом и даже не спорили.

У самого леса передние остановились.

За невысоким забором стояла старая изба. Брёвна почернели, но крыша была цела, крыльцо — подметено, вокруг дома недавно скосили траву. На единственном окне сохранился резной наличник.

Михаил подошёл ближе. Среди обычных листьев и завитков в резьбе повторялись незнакомые знаки. Некоторые напоминали буквы, другие — перекрещённые ветви. Он задержался возле окна, пытаясь понять, где уже видел что-то похожее.

Люди теснились у калитки, но во двор никто не заходил. Матвей отошёл в сторону и оказался рядом с Михаилом.

— Что ждут? — тихо спросил доктор.

Председатель пожал плечами:

— Митя сам решит, принимать или нет.

Наконец мужик в телогрейке снял кепку, толкнул калитку и прошёл к дому. Поднявшись на крыльцо, постучал.

Никто не открыл.

Он оглянулся на людей и постучал ещё раз, теперь громче. В избе что-то зашаркало. Щёлкнул крючок.

На пороге показался старик.

Он был настолько древним, что Михаил не решился даже приблизительно определить его возраст. За девяносто? За сто? По лицу судить было невозможно: щёки ввалились, кожа потемнела и собралась глубокими складками. Белая борода спускалась почти до пояса.

Он стоял, опираясь обеими руками на толстую резную палку. Спина согнулась, плечи подались вперёд, но голова оставалась поднятой. Михаил заметил на набалдашнике знакомые узкие листья и мелкие соцветия — полынь.

Одет старик был в длинную рубаху из грубого полотна, такие же штаны и лапти. Михаил видел лапти только в музеях и сначала решил, что ошибся.

Дед Митя обвёл глазами собравшихся. Люди у калитки притихли сами, без окрика.

— Зачем пришли? — голос у него оказался низким, с хрипотцой.

Мужик в телогрейке шагнул ближе к крыльцу.

— Мор опять, дед Митя. Гришка Клавкин на болоте умер. Пётр не очнулся. До них Дарья, Фёдор, Маша…

Он сбился и замолчал.

— Знаю, — сказал старик.

По толпе прошёл гул. Кто-то спросил, откуда он знает, но парень в кепке перекричал остальных:

— А делать-то что? Как мор остановить?

Дед Митя посмотрел пристально. Парень ещё хотел что-то добавить, однако стоявшая рядом женщина потянула его за рукав:

— Помолчи. Дай ответить.

Деревенский замолчал, опустил глаза.

— Идите к Агафье, — велел дед Митя. — Просите её.

У калитки заговорили сразу несколько человек.

— Да она сама этот мор и навела!

— Сколько народу из-за неё полегло…

— Тихо вы, — прикрикнул мужик в телогрейке. — Дайте Мите сказать.

Голоса стихли не сразу.

— Кроме Агафьи, никто вам сейчас не поможет, — продолжил старик. — Она знает, что происходит на болоте.

Парень в кепке оттолкнул руку женщины и вышел вперёд.

— А ты — не знаешь? Мы сюда пришли потому, что ты — старейший.

Дед Митя перенёс тяжесть на палку.

— Знаю достаточно.

— Так останови это.

— Поздно мне останавливать. Моё дело теперь — помнить и говорить тем, кто ещё способен что-то сделать.

— Значит, сам ничего не можешь?

Старик посмотрел на него, но отвечать не стал.

Парень обернулся к остальным.

— Вот и весь разговор. Один к ведьме посылает, другая прячется неизвестно где. А трава на болоте как росла, так и растёт.

— Доктор сказал, к ней подходить нельзя, — напомнила женщина.

— Доктор много чего сказал.

— Гришка уже попробовал поджечь, — отозвался кто-то сзади.

Парень на секунду замолчал, затем махнул рукой:

— Он один полез и без бензина. А нас будет несколько. Обольём издалека да подпалим.

Двое молодых отделились от толпы и встали рядом с ним. Потом подошёл ещё один.

— Не ходите, дурни, — сказал дедок возле калитки. — Не знаете, с чем связались.

— С травой ядовитой, вот с чем. Нет там никаких духов. — Парень оглядел молодых: — Кто со мной — за бензином. Потом на болото.

Он пошёл обратно по дороге. Через несколько шагов сплюнул в овраг и выругался. Двое двинулись следом.

Через несколько секунд ещё четверо молодых побежали следом. Один из стариков попытался удержать последнего за плечо, но тот вырвался и догнал остальных.

У калитки осталось меньше половины людей. Мужик в телогрейке проводил молодых взглядом, потом повернулся к деду Мите:

— Останови их. Тебя послушают.

— Не послушают.

— Они же погибнуть могут.

Дед Митя постучал концом палки по доске крыльца.

— Я предупредил. Силой держать не стану.

— И всё? — Мужик подошёл ближе. — Мы к тебе за помощью пришли.

— Я сказал, к кому идти.

— А сам?

Старик покачал головой:

— Сам уже не пойду.

Он отступил в сени и потянул дверь на себя.

— Дед Митя! — снова позвал мужик.

Дверь закрылась.

Некоторое время люди ещё стояли перед домом. Женщина в платке спросила, не догнать ли ребят, но ей никто не ответил. Потом старики первыми направились к дороге, за ними пошли остальные.

Михаил оказался рядом с Матвеем в конце поредевшей толпы.

— Кто он такой? — спросил доктор. — Почему его здесь так слушают?

Матвей не ответил сразу. Оглянулся на избу, уже скрывавшуюся за деревьями.

— Старейший он. Говорят, больше ста лет ему.

— Говорят или действительно больше ста?

— Кто ж теперь проверит? Никто не помнит, когда Митя в деревне появился. Старики ещё от своих родителей про него слышали. Для здешних он всегда тут жил.

— Человек редко живёт за сто лет. И что значит — всегда? Такого просто быть не может.

Матвей усмехнулся.

— Может, если договор с ним. А сейчас договор нарушен. И пацаны, которые траву жечь собрались, могут этот договор полностью разорвать. По незнанию.

Доктор остановился.

— Так он тот самый? И договор был… — он осёкся — Значит, вы знаете про договор?

— Слышал, — кивнул Матвей. — Раньше многие знали. Сейчас нет.

Михаил шёл рядом, обдумывая услышанное.

Ему казалось, что дед Митя мог бы сказать больше, чем сказал. И разговор с ним — это, возможно, путь к недостающим знаниям о происходящем здесь. Только как развязать старцу язык?

Толпа добралась до центра деревни, остановилась у магазина. Люди стояли, переговаривались.

Активный мужик повернулся к остальным.

— Завтра пойдём к Агафье, — объявил он. — Утром. Спросим всё у неё.

Толпа загудела, закивала.

Люди начали расходиться по домам.

Доктор стоял, смотрел им вслед. Потом двинулся к пункту.

Зашёл, проверил Веру и Дмитрия. Оба стабильны. Провёл процедуры, дал лекарства.

Сел за стол, посмотрел на плиту, где были остатки приготовленной им еды… аппетита не было.

Глава 22. Огонь

В ночь с двадцать пятого на двадцать шестое августа Михаил проснулся от крика. Сначала решил, что кричали возле медпункта, но голос донёсся со стороны болота.

За окном было темно. На стене напротив дрожал оранжевый отсвет.

Михаил подошёл к окну. За крышами домов поднималось зарево, оттуда уже доносились новые голоса. По дороге бежали люди.

— Горит!

— На болоте горит!

Михаил натянул брюки, схватил куртку и вышел на крыльцо. Мимо пробежала босая женщина в ночной рубахе, за ней двое мужчин с вёдрами.

— Что случилось?

Один из мужчин ответил, не останавливаясь:

— Мальчишки полынь подожгли!

Михаил побежал вместе с ними. Чем ближе было болото, тем сильнее пахло гарью. Дым уже дошёл до крайних домов и стлался между заборами.

Возле болота собралась толпа. Люди держались в стороне от зарослей. Полынь горела широким полукругом; ветер пригибал огонь к земле, затем пламя снова поднималось выше человеческого роста. Чёрный дым относило к лесу.

— Где они? — кричал мужчина в телогрейке, которого Михаил запомнил после вчерашней смерти Григория. — Кто-нибудь видел мальчишек?

— Там! — Женщина указала за линию огня. — На бугорке!

— Сколько их?

— Не видно. Один будто шевелится.

Михаил заслонил глаза от дыма и присмотрелся.

У самого края огня, на бугорке, он разглядел лежащих людей. Трое… или, кажется, четверо. Рядом валялись пустые канистры.

— Вытащить их надо!

— Как туда полезешь? — Мужик махнул в сторону болота. — Задохнёшься!

Михаил снял куртку, окунул её в лужу и набросил на голову.

— Стойте здесь. Кого вытащу — сразу забирайте. И кричите — чтобы я слышал, куда возвращаться!

Не дожидаясь ответа, он пригнулся и побежал к бугорку. Через несколько шагов дым закрыл людей. Михаил остановился, переждал порыв и увидел ближайшего.

Это был парень в кепке. Михаил взял его под мышки и потащил, двигаясь спиной вперёд. Проверять дыхание возле огня было некогда: сначала нужно выбраться из дыма.

Мужики кричали с края. Михаил шёл на их голоса, пока двое не подбежали навстречу и не подхватили парня.

— Уносите!

Он повернул обратно.

Второго Михаил нашёл по ногам, торчавшим из травы. На этот раз пришлось почти ползти. Дым стлался над землёй, глаза слезились, мокрая куртка прилипала к лицу. Михаил добрался до парня, ухватил за ворот рубахи и потащил. Когда силы начали уходить, один из мужиков снова выскочил из густых клубов навстречу.

За третьим Михаил пошёл, дико кашляя. Пламя подобралось к самому бугорку. Пришлось обойти его справа, схватить лежавшего за руки и тащить боком, стараясь не задеть огонь. Через несколько метров парня приняли у него.

— Там ещё один!

Михаил снова шагнул в дым. Места, где лежал четвёртый, уже не было видно. Он прошёл вперёд, позвал. Ответа не услышал. Жар ударил в лицо, край куртки начал подсыхать.

— Доктор, назад! Сгоришь!

Михаил попробовал обойти огонь, но справа уже полыхала трава. Пришлось отступить. Он выбрался к людям и сорвал с головы куртку.

Опустился на колени, кашляя и хватая ртом воздух. В груди жгло, кружилась голова. Кто-то подал ему воду. Михаил прополоскал рот, сделал несколько глотков и поднялся.

У первого парня пульса не было. У второго тоже. У третьего Михаил едва нащупал слабые редкие толчки. Дыхание было поверхностным, с долгими паузами. На открытых участках кожи виднелись ожоги — от огня, полыни или от того и другого.

— Этот жив! Несите в медпункт! Быстро!

К первому из лежавших бросилась женщина, опустилась рядом, схватила его за плечи. — Сашка! Саша, слышишь? Доктор, посмотрите ещё раз!

— Я посмотрел.

— Да посмотрите же!

Один из мужчин поднял её и отвёл в сторону. У второго тела уже стояли двое — мужчина постарше и босая девушка. Девушка плакала и всё пыталась подойти ближе, но её удерживали.

Мужики подхватили парня. Михаил побежал следом.

В изоляторе пострадавшего уложили на кровать. Михаил поставил воздуховод, дал кислород. Когда дыхание снова стало прерываться, начал помогать мешком Амбу через маску. Затем ввёл внутривенно дексаметазон, капнул на язык отвар и добавил аналептик.

В дверь несколько раз пыталась войти женщина — мать парня. Её удерживали снаружи.

— Доктор, он живой? Скажите только, живой?

— Живой. Дайте мне работать.

После этого за дверью стало тише, хотя женщина никуда не ушла.

Парень задышал чаще, закашлялся. Лицо порозовело, пульс стал отчётливее. Михаил подключил физраствор. После того как дыхание выровнялось, ввёл обезболивающее.

Зрачки оставались расширенными и вяло реагировали на свет. Дым и угарный газ объясняли нарушение дыхания, но не всё. Ожоги были похожи на следы у прежних пострадавших. К отравлению дымом могло добавиться действие полыни.

Через полчаса парень застонал и открыл глаза. Михаил наклонился к нему:

— Лежи спокойно. Не пытайся вставать.

Парень всё-таки приподнялся, но сразу закашлялся. Михаил придержал его за плечо и уложил обратно.

— Остальные где? — выговорил тот, отдышавшись.

Михаил поправил трубку капельницы.

— Двоих вынесли вместе с тобой.

— Они живы?

Ответить сразу он не смог. Парень смотрел на него и уже, кажется, всё понял.

— Умерли?

Михаил кивнул.

Парень отвернулся к стене. Больше он ни о чём не спросил.

Михаил ещё раз проверил пульс, убедился, что дыхание не ухудшается, и вышел на крыльцо.

Люди никуда не разошлись. Двое погибших лежали возле медпункта, накрытые принесёнными из домов одеялами.

У одного тела сидела женщина в платке. Она держала накрытого за руку, высунувшуюся из-под одеяла, и тихо повторяла его имя. Рядом стоял мужчина, смотрел в землю и курил одну папиросу за другой. У второго тела плакала девушка. Несколько раз она спрашивала, нельзя ли ещё что-нибудь сделать. Ей уже отвечали, но она спрашивала снова.

Мать выжившего стояла у двери медпункта.

— Доктор, к нему можно?

— Пока нет. Он пришёл в сознание. Дышит сам.

Женщина кивнула и осталась возле двери.

Еще одна женщина опустилась возле одного из накрытых тел и заплакала.

— Господи… Что же теперь…

Мужик в телогрейке подошёл к Михаилу:

— Спасибо тебе, доктор. Если бы не полез туда, Кольку бы тоже не вытащили.

Михаил устало провёл ладонью по лицу. От одежды всё ещё пахло гарью.

— Огонь потушили?

— Сам выгорел. Дыму там полно, сейчас не подойдёшь.

Четвёртого надо найти.

— Я пойду, — сразу сказал мужчина из толпы. Его схватили за рукав.

— Куда ты сейчас? Там ещё дым стоит.

— Сын там!

— На рассвете пойдём. Сейчас ещё людей положим. Мужчина дёрнулся было, но его удержали двое.

— Пустите меня я всё равно пойду. он двинулся в сторону дыма, двое пошли за ним.

Кто-то позади спросил:

— А потом что?

Мужик обернулся к людям:

— Потом к Агафье. Митя сказал просить её — значит, пойдём.

Возражать никто не стал. Сначала увели родных погибших, затем потянулись остальные. Несколько мужчин остались, чтобы перенести тела.

Михаил не уходил с крыльца, пока возле медпункта не стало пусто. Над болотом ещё держалось красноватое зарево, хотя самого огня уже не было видно. Где-то там, за дымом, остался четвёртый парень.

Глава 23. Коникотомия

Утром двадцать шестого августа Михаил поднялся ещё до рассвета. Собирался идти к болоту — искать четвёртого парня, но сначала хотел проверить Петра.

Он чуть не споткнулся о спящую на крыльце мать выжившего паренька. Не стал её будить. Когда закрывал медпункт, когда со стороны деревни показался Матвей.

— Миша! — крикнул он ещё издали. — Скорее! Петру хуже, задыхается!

Михаил бросился ему навстречу.

— Давно?

— Клавдия прибежала только что. Ко мне ей ближе. Кричит, помочь надо.

В дом они вошли почти одновременно. Клавдия сидела на краю кровати и держала мужа за руку. Услышав Михаила, обернулась:

— Доктор, сделай что-нибудь!

Пётр лежал на спине, запрокинув голову. На вдохе втягивались межрёберья, напрягались мышцы шеи. Хрип был слышен ещё от двери.

Михаил приложил фонендоскоп к груди. Над лёгкими дыхание ослаблено, но свиста не было. Громче всего хрипело над гортанью.

Стридор. Верхние дыхательные пути сужены.

Михаил приоткрыл Петру рот, посветил фонариком. Зев багровый, отёчный. Крови, рвотных масс, инородного тела не было.

Он запрокинул Петру голову, выдвинул нижнюю челюсть. Хрип на вдохе не изменился. Над ключицами при каждом вдохе втягивалась кожа.

— Пётр, слышишь меня?

Пётр не ответил.

Михаил ввёл воздуховод. Грудная клетка по-прежнему поднималась с усилием, воздух почти не проходил. Он вынул воздуховод и снова выдвинул челюсть.

Дыхательные движения сохранялись. Значит, дело было не в остановке дыхания. Отёк перекрывал верхние дыхательные пути, скорее всего на уровне гортани.

Давать кислород через маску было поздно. Мешок Амбу мог выиграть несколько минут, пока просвет ещё оставался. Провести трубку без ларингоскопа через такой отёк Михаил не рассчитывал.

Михаил провёл пальцами по передней поверхности шеи. Щитовидный хрящ, ниже — перстневидный. Между ними оставалось место, через которое ещё можно было дать Петру воздух.

Он повернулся к Клавдии:

— У него отёк гортани. Воздух почти не проходит.

— Так помоги!

— Придётся разрезать шею и поставить трубку. Иначе он задохнётся.

Клавдия всхлипнула, закрыла лицо руками.

— Делай! Спаси его!

Михаил кивнул, повернулся и увидел людей, которые уже набились в комнату.

— Матвей, принеси мой чемодан. Чёрный, на столе в медпункте. Бегом.

Матвей вышел.

— Остальные тоже выходите. Клавдия, ты останься.

Никто не двинулся. Михаил повернулся к ним:

— Мне надо работать. Здесь и так тесно.

— Слышали доктора? — Клавдия открыла дверь. — Все на улицу.

Люди начали выходить. Последним ушёл Григорий. Клавдия закрыла за ним дверь.

Михаил распахнул окно.

— Клавдия, уберите всё со стола. Нужны чистая простыня, таз и лампа.

Она отпустила руку мужа и бросилась выполнять распоряжения. Михаил придвинул стол к кровати, развернул лампу и снова прислушался к дыханию Петра. Свежий воздух ничего не изменил. Тот по-прежнему втягивал его с хриплым свистом, и каждый следующий вдох давался тяжелее предыдущего.

Матвей вернулся с чемоданом.

— Вот, Миша.

— Поставь сюда.

Михаил открыл чемодан и достал скальпель, зажим и трубку из трахеотомического набора. Проверил трубку, положил рядом бинт. Когда вскрывал упаковку со скальпелем, пальцы дрогнули, и тонкая бумага порвалась неровно. Он сжал кисть, разжал. Больше руки не дрожали.

Трахеотомию в таких условиях он сделать не успеет. Значит, коникотомия.

Михаил провёл пальцами по собственной шее, восстанавливая последовательность: щитовидный хрящ, ниже — перстневидный, между ними связка. Через неё и нужно входить. Быстро, пока Пётр ещё дышит сам.

Вместе с движением пальцев вспомнился анатомический театр. Запах формалина и голос преподавателя:

«Запомните это место. Возможно, однажды оно окажется последним шансом».

На занятии Михаил принял эти слова за обычное предупреждение, которым наставник хотел заставить студентов выучить анатомические ориентиры. Теперь ему предстояло найти их на шее живого человека.

Михаил снова нащупал щитовидный хрящ, спустился пальцами ниже. Под кожей прощупывалась щель между нужным и перстневидным хрящом.

— Клавдия, возьми лампу. Держи над шеей и свети сюда.

— А кровь?

— Будет. Только лампу не опускай.

Клавдия встала возле изголовья и направила свет туда, куда он показал.

Михаил обработал Петру шею самогоном. Набрал в шприц лидокаин, сделал несколько уколов по линии будущего разреза и подождал несколько секунд. Дальше медлить было нельзя: вдохи становились всё реже, губы начали синеть.

— Выше держи. Вот так.

Он зафиксировал гортань левой рукой и провёл скальпелем по коже. Вертикальный разрез получился коротким, кровь сразу закрыла края. Михаил промокнул её бинтом, раздвинул подкожную клетчатку зажимом и снова проверил ориентиры пальцем. Связка была на месте — плотная, натянутая.

Клавдия всхлипнула, но лампа в её руках не дрогнула.

— Хорошо держишь. Не двигайся.

Михаил сделал поперечный разрез связки. Лезвие сначала встретило сопротивление, потом провалилось. Из отверстия с хрипом вышел воздух.

Он вставил зажим, развёл его концы и, продолжая удерживать гортань, провёл трубку. Неглубоко, по направлению к трахее. Закрепил её бинтом и только после этого посмотрел на грудную клетку.

Пётр вдохнул через трубку. Потом ещё раз. Межрёберья больше не втягивались, мышцы шеи постепенно расслабились. Прежнего свиста не было слышно.

Михаил наконец отнял руки от шеи Петра.

— Лампу можешь поставить.

Клавдия не услышала. Она гладила мужа по голове и повторяла сквозь слёзы:

— Петенька… живой… Господи, живой…

Михаил сам забрал у неё лампу, убрал на стол и сосчитал пульс. Семьдесят. Дыхание — четырнадцать в минуту. Лицо Петра постепенно розовело.

Когда доктор сел, пальцы снова задрожали. Он спрятал руки между коленями, чтобы Клавдия не заметила.

Такая дрожь уже была однажды — на четвёртом курсе, в анатомическом театре.

«Постиков, твоя очередь. Покажи трахеотомию».

Василий Петрович Ковалёв стоял по другую сторону стола и следил, как студент Михаил нащупывает хрящи на шее трупа. Формалин щипал глаза, скальпель скользил в непривычно жёстких пальцах.

Михаил сделал разрез и услышал:

— Стой.

Ковалёв отвёл его руку.

— Где третье кольцо?

Будущий врач посмотрел на разрез. Ответил не сразу:

— Выше.

— А ты вошёл где?

— Ниже.

— Почти у четвёртого. И сосуд задел. Видишь?

Преподаватель показал кончиком зажима повреждённую стенку плечеголовного ствола.

— На живом человеке что получишь?

— Кровотечение.

— Какое?

— Сильное.

— Он у тебя за минуту кровью изойдёт, — сказал Ковалёв. — А если остановишь, рано радоваться. Стеноз получить можешь, инфекцию, свищ.

Он забрал у Михаила скальпель и кончиком рукоятки ещё раз показал место разреза.

— На трупе ошибся — попробовал заново. С живым такого не получится. Трахеотомию делают, когда другого выхода уже нет. Коникотомию — тем более. Последний шанс даёшь человеку и сам же можешь его отнять.

Михаил тогда вспомнил рассказы о том, как кому-то разрезали горло прямо на улице или в походе. Подручным ножом, без помощников и нормального света. После занятия он решил, что половину в этих рассказах придумали, а остальное возможно разве что в кино.

— Доктор…

Голос Клавдии вернул его в комнату. На столе возле скальпеля горела керосиновая лампа. Пётр дышал через трубку.

— С ним всё хорошо? — спросила она.

— Пока дышит нормально.

Михаил ещё немного посидел, спрятав руки между коленями. Следил за движениями грудной клетки, считал вдохи. Когда дошёл до двадцати, вынул руки — дрожь почти прошла.

Он поднялся, снова сосчитал пульс пациента, измерил частоту дыхания и температуру.

Ввёл антибиотики. Подключил капельницу с физраствором.

— Он выживет? — прошептала Клавдия.

— Сейчас непосредственная опасность миновала, — сглотнул Михаил. — Трубку пока оставим. Когда отёк спадёт, я проверю, сможет ли он дышать без неё. Тогда и уберём.

Клавдия заплакала снова, но теперь от облегчения.

Доктор вышел на крыльцо. Там молча ждали человек двадцать.

Разговоры возле дома стихли.

— Ну? — первым спросил тот мужик, который всё время задавал вопросы.

— Жить будет. Дышит сам.

— А горло зачем резал?

— Иначе задохнулся бы.

Несколько человек заговорили одновременно. Михаил не стал ничего объяснять и отошёл к крыльцу. Матвей последовал за ним.

— Первый раз такое слышал, — вытер он лоб платком. — Врачи у нас бывали разные. Таблетки давали, уколы делали. А чтобы человеку новую дырку для дыхания…

— Это называется коникотомия.

— Название я всё равно не запомню. А Пётр теперь дышит.

Председатель положил руку Михаилу на плечо.

— Ты ему жизнь вернул, доктор.

— Я сделал операцию. Другой врач на моём месте поступил бы так же.

— Не каждый бы решился.

Михаил хотел возразить, но Матвей сжал его плечо и заговорил тише:

— Может, и правда ты тот, кто нужен.

— Для чего?

Старик оглянулся на людей возле дома.

— Есть знание врачебное. Ты ему учился. А есть другое. И между ними тоже что-то есть.

— Между медициной и чем?

Матвей не ответил сразу.

— Между медициной и магией, — произнёс он наконец. — Ты пока сам не понимаешь, но стоишь как раз там.

Михаил сбросил его руку с плеча.

— Я не маг, Матвей.

— Я этого и не говорил.

— Тогда объясни нормально.

Старик смотрел уже не на него, а куда-то за спины людей. Со стороны болота торопливо шли двое мужчин. Один, подойдя, объявил громко:

— Нашли Серёгу. В выгоревшей траве. Канистра рядом валялась.

— Живой? — спросил Михаил.

Мужчина покачал головой:

— Там смотреть страшно.

Матвей снял кепку.

— Всех троих сами хоронить будем.

— Погибшего сначала принесите в медпункт. Я должен его осмотреть.

— Принесём, — вздохнул Матвей.

— После выпишу справку.

Только произнеся это, Михаил осознал: за одну ночь ему предстояло оформить уже третью смерть.

Председатель отошёл к людям. Кто-то сразу направился к дому, чтобы узнать о Петре, остальные задержались возле крыльца. Михаил слышал обрывки разговоров: спрашивали, как он сумел дать человеку воздух через разрез в шее, надолго ли оставил трубку. Отвечал Матвей.

Сам доктор всё ещё думал о другом.

До этой минуты он считал, что наблюдает за происходящим и пытается лечить его последствия. Матвей сказал, что он стоит посередине. Между медициной и чем-то ещё. Выходило, наблюдателем Михаил уже не был, даже если сам не заметил, когда это случилось.

Надо идти к деду Мите. Старик уже видел такое однажды. Возможно, он знал, чем всё кончилось тогда и где была допущена ошибка.

Люди начали расходиться. Михаил дождался, пока возле крыльца останется только Матвей, и вернулся в комнату.

Пётр дышал ровно. Доктор проверил, не сместилась ли трубка, осмотрел повязку, сосчитал пульс.

— Пока не отходите от него. Если трубка сдвинется, появится кровь или ему станет труднее дышать — сразу зовите меня.

Клавдия кивнула, вытирая слёзы.

Михаил забрал чемодан и вышел. До медпункта добрался не сразу. После операции усталость навалилась разом, ноги сделались тяжёлыми, и несколько раз он останавливался посреди дороги.

В изоляторе оказалось пусто. Одеяло было сброшено на пол, дверь приоткрыта. Перед уходом Михаила парень уже чувствовал себя почти нормально и, видно, решил не дожидаться разрешения врача.

— Сбежал всё-таки…

Искать его Михаил не пошёл. Судя по тому, что пострадавший сумел самостоятельно уйти, непосредственная опасность миновала.

Свободный изолятор решал проблему с Петром. После разреза на шее оставлять его дома, где Михаил не мог следить за трубкой, было слишком опасно.

Он нашёл Матвея и попросил телегу. В дом Клавдии вернулись втроём. Петра перенесли вместе с одеялом, уложили на кровать в изоляторе и только после этого Михаил ещё раз проверил трубку и повязку. Клавдия пошла следом и села возле мужа.

— Здесь он останется до тех пор, пока я не уберу трубку, — сказал Михаил. — Вы можете быть рядом, но, если захотите спать или уйти, сначала предупредите меня.

Он заглянул к Вере и Дмитрию. Капельницы закончились. Михаил поставил новые, проверил пульс и дыхание, повернул обоих на бок, обтёр влажным полотенцем. Потом покормил через зонд и дал лекарства.

Закончив, он сел возле Веры. Несколько минут молчал, держа её за руку.

— Сегодня я человеку горло разрезал, — тихо взялся рассказывать доктор. — В первый раз. Прямо в доме, при керосиновой лампе.

Вера лежала с закрытыми глазами, будто спала.

— И знаешь: получилось. Пётр теперь дышит.

Он посмотрел на её лицо, будто ждал, что Вера услышит и это что-нибудь изменит.

— Матвей считает, что я стою между медициной и магией. Глупость, конечно. Только я уже сам не знаю, где здесь заканчивается одно и начинается другое… Завтра пойду к деду Мите. Он уже видел такое. Может быть, расскажет, чем всё тогда кончилось. Если я сумел спасти Петра, может, и для тебя ещё что-нибудь найду.

Михаил ещё немного подержал пальцы на её запястье. Пульс оставался ровным.

Остаток дня прошёл возле коек Веры и Дмитрия. Уже в сумерках Михаил выглянул подышать на крыльцо и вспомнил о записях. За день произошло слишком много, и всё следовало занести в тетрадь, пока не забылось. Он постоял перед дверью, но возвращаться не стал.

Над лесом едва виднелся тонкий лунный серп. Доктор посмотрел на него и невольно начал считать. До новолуния, о котором говорила Агафья, оставалось несколько дней.

В комнате он лёг поверх одеяла, не раздеваясь. Хотел только немного полежать, а проснулся уже утром.

Кошмаров этой ночью не было. Михаил помнил лишь чей-то тихий голос, но ни одного слова разобрать так и не смог.

Глава 24. Дед Митя

Михаил открыл глаза и не сразу понял, что уже утро. За окном светало. Ночью он ни разу не проснулся — впервые за много дней.

«Двадцать седьмое августа. Пятый день лечения». Кризы у Веры и Дмитрия повторялись реже. Оба держались.

Он проверил пациентов, записал пульс и дыхание, после чего заглянул в изолятор.

Клавдия спала на стуле, прислонившись к стене. Платок съехал на плечо. На тумбочке рядом стояла недопитая кружка, и от женщины пахло самогоном.

Пётр лежал на кровати у дальней стены. Трубка оставалась на месте, грудная клетка поднималась равномерно. Михаил наклонился, прислушался к дыханию и сосчитал пульс — семьдесят ударов в минуту. Лицо у Петра порозовело.

Он снял повязку. Бинт был сухим, края разреза — без покраснения и гноя. Михаил обработал кожу спиртом и наложил чистую повязку, следя, чтобы она не давила на трубку.

Клавдия проснулась и сразу посмотрела на мужа.

— Как он?

— Лучше, чем вчера. Дышит спокойно, воспаления пока нет.

— А трубку когда вынешь?

— Если отёк будет спадать, через несколько дней попробуем обойтись без неё. Раньше нельзя.

Клавдия перекрестилась.

— Спасибо тебе, доктор. Спас ты его.

Михаил убрал спирт и бинты в чемодан.

— Вы вчера пили?

Женщина опустила глаза.

— После всего… Немного.

— Пока вы сидите возле Петра, пить нельзя. Если уснёте и не заметите, что трубка сместилась, я могу не успеть.

— Больше не буду.

Михаил ещё раз проверил повязку. Затем взял врачебный чемодан и направился к выходу. Сегодня ему предстоял разговор с дедом Митей.

На крыльце он задержался. Солнце уже поднялось над лесом, от утреннего тумана остались отдельные полосы возле домов. Дед Митя жил на другом краю деревни.

Михаил спустился со ступенек и направился туда. За последними жилыми домами дорога стала хуже. По обеим сторонам стояли покосившиеся избы, огороды заросли травой.

Дальше жилых построек и вовсе почти не осталось. Михаил уже проходил здесь однажды, однако и сейчас невольно замедлил шаг. За покосившимися заборами стояли пустые хибарки. В некоторых ещё сохранились стёкла, но дорожки к крыльцам давно заросли. Ни голосов, ни собачьего лая.

Дом деда Мити находился почти в самом конце улицы. Михаил узнал его по невысокому забору и остановился возле калитки.

Вчера он сам решил прийти сюда. Теперь же не знал, с чего начнёт разговор. Спросит о договоре? О Повелителе? Или сразу о том, что предстоит сделать ему самому?

Михаил толкнул створку и прошёл во двор. На крыльце постучал. Ответа не было. Он подождал, постучал ещё раз, потом громче.

За дверью что-то задело пол. Послышались медленные, шаркающие шаги.

Дед Митя наконец открыл. В одной руке он держал палку с набалдашником в виде цветка полыни. Белая борода спускалась почти до пояса, из-под седых бровей смотрели глубоко запавшие глаза.

Старик оглядел Михаила и слегка улыбнулся.

— Ждал тебя, доктор.

Утреннее ощущение не обмануло. Михаил приготовил несколько вопросов, пока шёл сюда, но сейчас они разом перепутались.

— Я хотел поговорить…

— Знаю. Заходи.

Дед Митя отодвинулся от двери.

Михаил переступил порог. После улицы изба показалась тёмной, и сначала он почувствовал только запах дыма и сушёных трав.

Постепенно Михаил начал различать обстановку. Под окном стоял стол. На нём — книга в кожаном переплёте, кружка, хлеб и чашка с мёдом. Чай давно остыл.

В доме было прохладно, хотя окна оставались закрытыми. Михаил снял куртку и повесил на спинку стула.

На стенах теснились иконы. Доски потемнели, на некоторых почти не сохранилась позолота. Николая Чудотворца и Георгия Победоносца Михаил узнал. В центре висела Богородица с младенцем. Кто был изображён на остальных, он не понял.

Хозяин закрыл дверь, прошёл к столу, сел. Жестом пригласил гостя устраиваться напротив.

Михаил пододвинул себе стул и поблагодарил хозяина.

Дед Митя смотрел на него молча, изучающе. Потом сказал:

— Ты спас Петра вчера. Горло резал. Хорошо сделал. Я слышал.

— Откуда вы знаете? — удивился Михаил.

— Матвей рассказывал. — Дед Митя усмехнулся.

Он налил себе чай из самовара, стоявшего на краю стола, и предложил Михаилу. Тот отказался.

— Ты пришёл спросить о договоре. О том, что тебя ждёт.

Доктор ожидал, что придётся расспрашивать старика, но тот сразу заговорил о главном.

— Да. Агафья говорила, что вы были гарантом до неё. И что вы старше. Насколько?

Дед Митя ответил медленно.

— Старше. Намного старше.

Михаил посмотрел на старика внимательнее. Возраст собеседника был важен, но сначала требовалось понять другое.

— Скажите, дед Митя, зачем вообще сюда пришли люди? Болота, лес. Земли почти нет, дороги тоже.

Старец провёл ладонью по бороде.

— А куда им было идти?

— От кого-то прятались?

— Кто от хозяина бежал, кто от власти. Подушную подать ввели — за каждую мужскую душу плати. Старый ты или больной — никого не волновало. Денег нет — высекут, продадут, уведут.

Старик наклонился и концом палки соскрёб с половицы присохший воск.

— Сначала один пришёл, потом семью привёл. Другие следом. С Дона, с Вятки. Беглые крепостные, старообрядцы. У многих ни бумаг, ни прежнего имени. В лесах писцы их уже не находили.

— Значит, деревня появилась не сразу.

— Не сразу. Сколько здесь народу перебывало, никто не считал.

Михаил вспомнил дорогу, по которой его доставили в Отрадное. Даже сейчас до деревни можно было добраться только по воздуху или через лес.

— Место подходящее, чтобы спрятаться.

— Они тоже так думали.

Дед Митя перестал скрести половицу и посмотрел на Михаила.

— Лес с болотом выбрали сами. А дальше уже место решало, кого отпустить.

— Вы хотите сказать, что оно их удерживало?

— Сначала принимало. Давало дом поставить, детей поднять. А когда человек начинал понимать, куда попал, возвращаться было поздно.

— Но некоторые могли уйти.

— Куда? Назад к хозяину? Под плеть или в острог? Здесь хоть никто не спрашивал, кем ты был раньше.

Старик поставил палку возле стула.

— Вот и оставались. Только прежний хозяин далеко был, а новый — рядом.

— Матвей говорил: вам за сто лет.

— Председатель не знает всего. А если и знает, то всю правду не скажет. Мы с ним годами не мерялись. Так проще. — Он сделал глоток чая. — Но тебе скажу правду. Мне почти двести лет.

— Сколько? — переспросил Михаил.

— Сто девяносто шесть, — уточнил дед Митя спокойно. — Родился я в 1804 году.

Михаил машинально пересчитал. Если старик родился в 1804 году, ему действительно было сто девяносто шесть. Но ведь это…

Михаил посмотрел на руки старика, лежавшие на столе. Узловатые пальцы, истончённая кожа, выступающие вены — обычные руки очень старого человека. Ничего, что могло бы объяснить услышанное.

Дед Митя спокойно пил чай.

— Как это возможно?

— Из-за договора. Пока гарант служит, Повелитель не даёт ему умереть.

— Но вы старели.

— Старел. Только не так, как другие.

Старик отодвинул кружку.

— Сто девять лет я был гарантом. Сначала думал, долгая жизнь — награда. Потом умерла жена. За ней дети. Я пережил внуков, правнуков — и всё равно продолжал служить.

Он замолчал. Михаил не торопил его.

— Потом уже не считал, сколько людей проводил, — продолжил дед Митя. — Одних забрала полынь, других война. Болезни, голод. Каждый раз оставался кто-нибудь живой. А я оставался всегда.

— Поэтому вы передали договор Агафье?

— В 1933 году. Больше не мог. Думал, отдам ей обязанности и умру.

Дед Митя взял кружку, обнаружил, что чай закончился, и поставил её обратно.

— Не умер.

Михаил ещё раз посмотрел на него. Выходило, договор продолжал удерживать прежнего гаранта и после передачи обязанностей.

— Кто был до вас?

— До меня были стражи. Первым — старец Радомир. Он служил тридцать лет, с 1724-го по 1754-й. После него договор приняла его внучка.

— И тоже прожила дольше обычного?

— Семьдесят лет была стражем. В 1824 году исчезла.

— Умерла?

— Никто не знает.

Михаил вспомнил видение. Женщин там было несколько, и теперь одна из них могла оказаться внучкой Радомира.

— Триста лет назад Радомир стал первым стражем, а Степан — первым заложником, — продолжил дед Митя. — После Радомира стражем была его внучка.

Михаил не удивился: об этом он уже слышал.

— Договор заключили, и люди стали жить на этой земле спокойно. Когда внучка Радомира пропала, всё изменилось. Повелитель был беспощаден. В тот год погибли десятки людей, деревня вымирала. Болото называли Чёртовым, и боялись его как огня. Полынь пытались сжечь, но она не горела и забирала тех, кто хотел её уничтожить. Очень похоже на то, что происходит сейчас.

Михаил вспомнил троих парней, погибших после попытки сжечь полынь.

— И как всё разрешилось? Вы стали гарантом. Но как?

— Мне тогда было двадцать лет, — ответил дед Митя. — Внучка волхва хорошо ко мне относилась, показывала обряды, учила. О договоре тогда знали все. Я должен был стать заложником, и это считалось большой честью. Каждый хотел, чтобы выбрали его. Когда она исчезла и в деревне начались смерти, я пошёл к алтарю. Встретился с Повелителем и говорил с ним три дня и три ночи. Не помню теперь, что именно сказал, но он согласился восстановить договор. После исчезновения внучки Радомира стражей больше не было. Повелитель назвал меня гарантом — первым гарантом нового договора. Прежний заложник в наказание остался там навсегда. Я пытался выяснить, куда исчезла внучка Родомира и что произошло, но тайну так и не открыл. Подготовил нового заложника. До 1966 года на наших землях всё было спокойно. Тогда договор снова начал трещать.

Михаил слушал, сопоставляя даты.

— Из-за Агафьи?

— Не только из-за неё. Договор держится, пока гарант служит, а люди соблюдают условия. Они помнили прежние смерти и знали, что бывает, если договор нарушить. Боялись. Не ходили на болото без нужды, не трогали полынь. Жили тихо.

Дед Митя провёл пальцем по краю пустой кружки.

— Когда я принял договор, люди ещё помнили мор. Потом отменили крепостное право, случались голод и смуты. Прошло много лет. Те, кто видел прежние смерти, умерли, а новые поколения выросли в другое время. Для них полынь стала просто ядовитой травой, вроде белены. Агафья готовила преемников тайно и не всем рассказывала о договоре. Многие уже считали его старой сказкой.

Михаил вспомнил слова парня в кепке: «Нет никаких духов! Есть трава ядовитая!»

— А сейчас селяне совсем забыли, — посетовал старец. — Агафья служит шестьдесят семь лет. Люди считают её сумасшедшей старухой. И уже не верят ей. Не боятся. Ходят на болото, как на прогулку. Трогают полынь. Умирают. И винят Агафью. Или доктора. Кого угодно, только не себя.

— Это правда, — сказал Михаил. — Я видел. Что ещё нарушает договор, кроме несвоевременной смены заложника и того, что люди о нём забыли?

— В договоре много пунктов, и не все я могу тебе раскрыть. Раньше люди знали хотя бы главное: договор существует, за его соблюдением следит гарант, а перед августовским новолунием к траве нельзя прикасаться. Скажу ещё то, о чём почти никто не знает: миров по ту сторону несколько. И Повелитель — не единственный.

— Не единственный? — вздрогнул Михаил.

— Об этом я больше ничего тебе не открою. — Дед Митя откинулся на спинку стула и посмотрел в потолок. — Я много раз говорил с Повелителем в потустороннем мире. Он не враг и не зло. Он другой. Ему нужно равновесие и соглашение, выгодное обеим сторонам. Но к тем, кто нарушает договор, он жесток.

— Поэтому начинается мор? Но люди знают, что трава ядовита. Почему они всё равно лезут к ней?

— Когда договор нарушен, смерть всё равно приходит. Никто не посылает этих людей на болото, но равновесие уже не держится. Так было раньше, так происходит и теперь.

— За триста лет люди изменились. Почему договор остался прежним?

— Потому что некому его менять.

— Агафья — гарант.

— Гарант следит, чтобы соблюдали условия.

— Значит, она должна поговорить с Повелителем. Объяснить ему, что старые условия больше не работают.

Дед Митя покачал головой:

— С ней он это обсуждать не станет.

— Почему?

— Сам у неё спросишь.

Михаил откинулся на спинку стула. Всё снова упиралось в Агафью и в то, о чём она не желала говорить.

— Получается, мне надо идти туда и договариваться с ним вместо неё?

Дед Митя подался вперёд.

— Если пойдёшь, запомни: жалеть тебя Повелитель не станет. Помогать — тоже. Он будет смотреть, кто перед ним.

— И как мне доказать, кто я?

— Не словами. Там они мало стоят.

— А что тогда имеет значение?

Старик некоторое время молчал.

— То, ради чего ты готов туда войти. И то, с чем сумеешь вернуться.

Михаил ждал продолжения, но дед Митя больше ничего не добавил.

— Вы ведь сами с ним говорили. Скажите хотя бы, что мне делать.

— Могу предупредить только об одном: Агафья здесь тебе не поможет. Всё остальное придётся найти самому.

Михаил посмотрел на лежавшую возле стола палку. На набалдашнике был вырезан цветок полыни.

И всё же Михаил не спросил: «Почему именно я?» После Веры, Дмитрия и всех смертей в деревне этот вопрос уже ничего не менял.

— А если я не найду того, что нужно? — отрывисто уронил он. — Если не смогу с ним договориться?

Дед Митя развёл руками:

— Этого никто не знает. Ты уж постарайся, милок. Иначе ничего хорошего не будет.

Михаил поднялся и приблизился к окну. За стеклом виднелись заросший двор, покосившийся забор, пустая улица.

— Агафья рассказывала, что договор уже нарушали. В 1966 году. Что тогда произошло?

— Это не моя тайна.

— Вы столько рассказали, а об этом молчите.

— Потому и молчу, что не моя.

— Тогда чья?

— Агафьина. У неё и спросишь.

— Я уже спрашивал. Она не ответила.

Дед Митя опёрся на палку и тоже поднялся.

— Значит, пока не готов услышать.

Он приковылял к Михаилу и положил ладонь ему на плечо. Рука оказалась тяжёлой и тёплой. Доктор невольно посмотрел на неё. Старик прожил почти два века.

— Иди, врачеватель. Готовься, думай. Учись, как умеешь. А когда придёт время, постарайся не показывать страх. Там его чувствуют.

Михаил кивнул, но не шелохнулся.

— Вы сказали, что остались свидетелем и ждёте конца. А что будет с вами, если договор восстановят?

Дед Митя убрал руку с его плеча.

— Умру. — Он произнёс это спокойно. Потом вернулся к столу и сел. — Наконец-то умру. Почти двести лет — это слишком долго.

Дед Митя опустил взгляд на лежавшую перед ним книгу и больше на гостя не смотрел.

Михаил поднял чемодан.

— Спасибо, что рассказали.

— Иди. Время не ждёт.

Уже у двери Михаил оглянулся. Старик оставался на прежнем месте: одна рука лежала на книге, другая — на набалдашнике палки. Сказать ему что-нибудь на прощание Михаил так и не смог.

На улице пришлось зажмуриться от яркого солнца. Пока доктор шёл мимо пустых изб, в голове снова звучало: «Наконец-то умру». Ни страха, ни сожаления в голосе старика он не услышал. Дед Митя ждал смерти. Хотел её.

В жилой части Отрадного женщины работали на огородах. Возле одного дома кололи дрова, на крыльце напротив курил мужик. Он проводил Михаила взглядом и снова затянулся папиросой. От утреннего тумана уже ничего не осталось.

Добравшись до медпункта, Михаил сразу проверил Веру и Дмитрия. Состояние обоих оставалось стабильным.

Вера дышала ровно, спокойно. Лицо бледное, но живое. Руки на груди, как у спящей. Только спит она слишком долго. Слишком глубоко.

— Чтобы вернуть вас обоих, мне надо сходить туда. Надеюсь, я вернусь, — прошептал он и сжал Верины пальцы. — Найду ответ. Верну тебя. И сам вернусь.

Михаил отпустил её и подошёл к окну.

За стеклом стояла деревня Отрадное. За деревней — тёмный, густой лес. Рядом с лесом — болото. Оттуда тянулся белый, плотный, как стена, туман. А дальше, за туманом, где глаз не видит и молчит навигация, начинался потусторонний мир.

Глава 25. Еще одна смерть

Утром Михаил пошёл в магазин.

Сто девяносто шесть лет. Два стража, потом два гаранта. Договор заключили почти триста лет назад, и с тех пор сменилось всего четыре человека. Остальные жители Отрадного успели забыть даже о том, что он существует.

Михаил помнил слова деда Мити: «Ты врач. Используй знания о жизни и смерти». Пока это было единственным советом, который он получил. Но врачебные знания помогали спасать людей. Как с их помощью изменить договор с существом, которое само назначает жертвы, — Михаил не понимал.

Он дошёл до центра деревни и уже сворачивал к магазину, когда услышал крик. За ним второй — женский, отчаянный.

Доктор побежал.

Перед магазином собралась толпа. Человек пятьдесят теснились на небольшом пятачке, кричали, плакали, пытались что-то объяснить друг другу. Михаил протиснулся между людьми.

На земле лежала Клавдия. Одежда промокла, юбка и кофта были выпачканы грязью. Глаза открыты, лицо синюшное, рот перекошен. Руки раскинуты ладонями вверх. На коже — красные пятна, такие же, какие он уже видел у отравившихся полынью.

Михаил опустил чемодан, достал перчатки и только после этого встал рядом с Клавдией на колени. Пальцы легли на сонную артерию. Пульса не было. Он проверил ещё раз, затем коснулся шеи и лица. Кожа уже холодная.

Михаил осторожно приподнял её руку. В локтевом суставе уже появилась тугоподвижность. Смерть наступила не сейчас — вероятно, несколько часов назад.

— Где вы её нашли?

Ответили сразу несколько человек:

— На болоте!

— У самого края лежала!

— Там же, где Гришку нашли. Вся в полыни.

Михаил поднял голову:

— Кто нашёл?

Из-за спин выступил мужчина.

— Игорь с Колей. Час назад примерно. Мы её домой понесли, а возле магазина народ окружил.

— Голыми руками несли?

Мужчина кивнул.

— Тогда оба снимите верхнюю одежду и вымойте с мылом руки до локтей. Одежду сложите отдельно, её тоже придётся тщательно промыть. Остальным Клавдию не трогать.

Михаил снова посмотрел на её ладони. Краснота шла отдельными пятнами, на некоторых уже появились пузыри. Мокрые рукава были испачканы травой. Если она пролежала в полыни несколько часов, сок мог попасть не только на руки.

Картина была знакомой: контакт с растением, поражение кожи, затем действие яда. Только Клавдию нашли слишком поздно.

— Сколько ещё? — крикнул парень в кепке, тот самый, который собирался жечь полынь. Он протиснулся вперёд. К лицу прилила кровь, на виске вздулась жила. — Пятеро уже умерли! Пятеро! А вы всё стоите и ждёте. Это мор!

— Проклятие, — отозвалась женщина возле магазина.

Кто-то повторил:

— Проклятие...

Толпа снова зашумела. Михаил услышал сразу несколько голосов:

— К Агафье ходили.

— Не помогла она.

— И дед Митя ничего не сделал!

— Доктор лечит, а люди всё равно умирают.

Парень в кепке поднял обе руки, требуя тишины.

— Значит, нечего здесь больше ждать. Собираемся и уезжаем.

— Куда? — спросили из толпы.

— В город. К родственникам, куда угодно. А деревню сжечь, чтобы никому не захотелось вернуться. Пусть болото забирает пустое место.

— Тебе-то что мешает уехать? — крикнул кто-то. — Жена с мальчишкой уже у сестры в районе.

— Потому и остался, что надо корову продать и хозяйство закрыть! — огрызнулся парень. — А пока дом стоит, мать будет звать обратно. Не будет дома — некуда возвращаться.

Развернулся, побежал к своему дому. Все смотрели ему вслед, недоумевая, но не двигаясь с места. Через несколько минут парень появился снова. В одной руке он нёс палку с намотанной на конце тряпкой, в другой — жестяную банку.

Возле крайнего дома остановился, плеснул на тряпку бензином и чиркнул спичкой. Огонь занялся не сразу. Парень прикрыл его ладонью от ветра, подождал, пока загорится как следует, и поднял факел над головой.

— Вот мои вещи, — крикнул он, показывая на узел, брошенный возле забора. — Больше мне здесь ничего не нужно. Сейчас подожгу свой дом. Кто хочет уехать — собирайтесь.

Люди отступили от него. Молодые, которые недавно соглашались, теперь молчали. Женщина потянула за рукав стоявшего рядом сына:

— Не подходи.

— Вы чего? — парень обвёл толпу взглядом. — Только что все кричали, что надо уезжать.

Он направился к своему дому. Факел потрескивал, с него падали на землю горящие капли.

— Стой!

Голос донёсся с другого конца площади.

Михаил обернулся. Из-за магазина показался дед Митя. Его сопровождал, держа под руку, Матвей. Старик переставлял палку медленно, с усилием, но люди расступались перед ним сами.

Парень тоже остановился. Факел остался поднятым, хотя рука уже начинала дрожать.

Дед Митя доковылял до середины площади и перевёл дыхание. Посмотрел сначала на тело Клавдии, потом на огонь.

— Потуши, — велел он.

В толпе ещё шептались, но постепенно голоса стихли.

— Слышишь меня? — спросил старик. — Потуши факел и подойди.

Парень не двинулся.

Дед Митя опёрся обеими руками на палку.

— Негоже сыну так вести себя на земле своих предков.

Парень крепче сжал палку.

— А что мне предки? Они умерли. И Клавдия умерла. Вон лежит.

Дед Митя посмотрел в сторону покойницы.

— Лежит. Потому и факел твой сейчас ни к чему. Её хоронить надо, а ты ещё домов решил людям поджечь.

— Я свой дом жечь буду!

— Огонь не разбирает, где твой, а где соседский. Ветер поднимется — вся деревня займётся.

Кто-то возле магазина негромко поддержал старика:

— Верно говорит. Дома сухие, один от другого близко.

Парень опустил факел ниже, но гасить не стал.

Дед Митя перевёл взгляд на остальных.

— Здесь жили ваши отцы и деды. Землю расчищали, колодцы копали, дома ставили. А вы за один день решили всё бросить.

— Люди умирают! — выкрикнула женщина из толпы.

— Умирали и раньше. От войны, от голода, от болезней. Деревня всё равно оставалась.

— Сейчас мор, — заспорил парень, — он всех заберёт.

— Мор идёт не от земли. Мы сами забыли, как на ней надо жить.

Дед Митя говорил уже тише. Матвей придвинулся к нему и перехватил поудобнее: старика заметно качнуло.

— Я не стану вас удерживать силой. Хотите уехать — уезжайте. Только не сегодня и не с огнём. Подождите одну луну.

По толпе прошёл шум.

— Месяц, что ли? — спросила старуха возле тела Клавдии.

— Месяц. Больше не прошу. За это время многое может измениться. А не изменится — тогда и решите.

Дед Митя повернулся к парню с факелом:

— Ну что? Месяц потерпишь?

Буян посмотрел на горящий конец палки.

— А что за этот месяц делать?

— Для начала потушить огонь.

Парень ещё немного помедлил, затем положил факел на землю и несколько раз наступил сапогом. Тряпка зашипела, над ней поднялся чёрный дым.

Дед Митя дождался, пока исчезнет последнее пламя.

— Теперь слушайте. На болото не ходить. Полынь не трогать, даже сухую. Детей одних из деревни не выпускать. И самогоном горе не заливать. Клавдия уже показала, чем это заканчивается.

Кто-то возле магазина спросил:

— А через месяц что будет?

— Не знаю.

По толпе прошёл недовольный гул.

— Тогда зачем ждать? — выкрикнул мужчина в телогрейке.

— Затем, что сегодня вы напуганы и готовы сжечь собственные дома. Разве в таком состоянии решают, где дальше жить?

Мужчина ничего не ответил.

— Месяц проживите осторожно, — продолжил дед Митя. — Если смерти прекратятся, сами увидите. А не прекратятся — удерживать вас никто не станет.

— Значит, никаких обещаний? — спросила какая-то женщина.

— Обещать за смерть я не могу.

Несколько человек закивали. Остальные молчали, переглядывались. Наконец тот, что был в телогрейке, махнул рукой:

— Ладно. Месяц подождём. Всё равно прямо сейчас отсюда не уедешь.

— Подождём, — согласился кто-то позади него.

Парень в кепке ещё раз наступил на обгоревшую тряпку.

— Месяц — так месяц. Корову пока не продам. Но если после этого срока ещё кто-нибудь умрёт, заберу мать и уйду. Дом заколочу. Хотите — оставайтесь здесь сами.

Парень бросил на деда Митю последний взгляд и пошёл к своему дому. Обгоревший факел остался лежать на земле.

За матерью Клавдии уже послали. После смерти Григория старуха почти не выходила из дома, и о дочери ей ещё предстояло сказать. Двое мужчин принесли из магазина кусок брезента.

Михаил остановил их:

— Пока не накрывайте. Сначала перенесите её домой. Я зайду, ещё раз осмотрю и выпишу свидетельство о смерти.

— А хоронить когда? — спросил один из мужчин.

— После осмотра скажу.

Деревенские закивали и принялись освобождать место вокруг тела.

Дед Митя стоял в стороне, опираясь на Матвея. Теперь, когда говорить больше не требовалось, он выглядел совсем слабым. Михаил подошёл к нему.

— Месяц, — сказал он. — Вы пообещали им месяц.

— Не им. Тебе.

— А если я не успею?

Дед Митя повернул голову в сторону болота.

— Тогда они вернутся за огнём.

Матвей осторожно развернул старика и повёл его домой.

Доктор проводил их взглядом. Потом обратился к мужчинам, которые уже подняли Клавдию на брезент:

— Несите. Я следом.

Пётр оставался в изоляторе медпункта. Он лежал без сознания и ещё не знал, что жена мертва. Теперь Михаилу предстояло решить, кто будет сидеть возле него вместо Клавдии.

Глава 26. Отголоски смерти

Утром двадцать девятого августа Михаил проснулся с тяжёлой головой. Ломило спину, болели руки. Хотелось снова лечь, но в медпункте оставались трое пациентов.

Он начал с Веры и Дмитрия. Измерил давление, посчитал пульс и дыхание, повернул обоих на другой бок, сделал обтирания и ввёл питание через зонды. За ночь новых приступов не было.

Потом прошёл в изолятор. Пётр дышал самостоятельно. Трубка оставалась на месте, повязка была сухой. Михаил промыл внутреннюю трубку, обработал кожу и послушал лёгкие. Справа сохранялись влажные хрипы, но хуже не стало.

Клавдию хоронили утром. Михаил собирался пойти вместе со всеми, но перед самым выходом Пётр начал задыхаться: трубку забила слизь. Пока доктор очистил её и снова проверил всех троих, процессия уже ушла к кладбищу. Матвей обещал передать, почему Михаил не пришёл.

После похорон в медпункт явилась мать Клавдии. На ней были чёрный платок и тёмное платье. Она молча села возле кровати зятя и долго смотрела в окно.

Михаил не трогал её, пока заканчивал с капельницами. Потом подошёл к Петру и снова посчитал дыхание.

— Дочь моя мёртвая, — произнесла женщина, не поворачивая головы. — Кровинушка моя. А этот лежит.

— Пётр жив. И состояние понемногу улучшается.

— Зачем ему жить? Алкаш. Всю жизнь Клавке испортил.

Михаил сел на соседний стул.

— Я не прошу вас простить его или считать хорошим человеком. Но сейчас он мой пациент. Один я не могу одновременно находиться возле трёх кроватей.

Старуха наконец посмотрела на него.

— Что от меня надо?

— Только посидеть рядом. Если дыхание станет шумнее, трубка сдвинется или появится кровь — позовите меня. Ничего сами промывать и менять не нужно.

— Всё равно помрёт. Все теперь мрут.

— Не все. Дмитрий начал реагировать. Вера жива. Пётр дышит сам. Лечение помогает, просто медленно.

Женщина отвернулась. Михаил сменил повязку и показал ей, как определить, что Пётру стало труднее дышать. На этот раз она следила за его руками.

— Если заметите такое, позовёте?

После долгой паузы она кивнула.

Оставив её возле Петра, Михаил ненадолго вышел на улицу. Возле одного дома кололи дрова, у другого женщина выплеснула помои и сразу закрыла калитку. Дети играли у дороги, но, когда один из них побежал в сторону леса, мать окликнула его и увела во двор.

У магазина ещё стояли несколько человек. При появлении доктора разговор оборвался. Он прошёл мимо, слыша за спиной только отдельные слова: «болото», «Клавдия», «месяц».

Дед Митя попросил жителей подождать одну луну. Михаил посмотрел на дату в календаре, прибитом возле двери медпункта: двадцать девятое августа.

Завтра — новолуние.

До вечера он занимался всеми тремя пациентами. Сменил капельницы Вере и Дмитрию, проверил давление и дыхание, ввёл питание через зонды. Несколько раз заходил в изолятор к Петру. Его мать Клавдии всё ещё сидела рядом и звала Михаила при каждом изменении звука дыхания.

Михаил записал их в истории болезни и некоторое время смотрел на две одинаковые строки. Стабильно. В медицинской документации это считалось хорошим словом. Здесь оно означало лишь, что больные не умирают, но и не возвращаются.

Он придвинул стул к кровати Веры. Поправил сползшее одеяло, убрал с её щеки прядь волос.

Вспомнилось, как при первой встрече она посмотрела на него — настороженно, почти сердито. Потом улыбнулась. Тогда Михаил ещё не знал ни о полыни, ни о договоре.

— Вернись, — прошептал он. — Пожалуйста.

Вера не шевельнулась.

В дверь постучали два раза.

Михаил накрыл её руку одеялом и пошёл открывать. На крыльце стояла Агафья.

— Ты всё-таки пришла, — констатировал он.

— Разве не ждал?

Он посторонился. Агафья оставила палку возле двери и сразу направилась к кроватям. Взяла Веру за запястье, подержала несколько секунд. Потом наклонилась над Дмитрием.

— Оба держатся, — подытожила она результаты осмотра.

— Пока.

— Для врача это уже немало.

Михаил закрыл дверь.

— Клавдию сегодня похоронили.

— Знаю.

— Вчера люди едва не подожгли деревню.

— Не подожгли же.

— Благодаря деду Мите. А ты даже не пришла.

Агафья поправила край простыни на кровати Дмитрия.

— И что я должна была сделать?

— Хотя бы поговорить с ними. Объяснить, что происходит.

— Они бы не стали слушать.

— Деда Митю слушали.

— Вот он с ними и поговорил.

Михаил шагнул к старухе:

— Люди продолжают умирать, а ты рассуждаешь, кто кого станет слушать.

Агафья выпрямилась.

— Люди умирали до твоего приезда. Будут умирать и после того, как ты уедешь.

— Значит, для тебя Клавдия, Григорий и остальные — обычное дело?

— Обычной смерти не бывает. Но она всё равно приходит.

— Ты говорила, что всё это происходит из-за нарушенного равновесия.

— Происходит.

— Тогда объясни наконец, что ты называешь равновесием.

Агафья подошла почти вплотную. Теперь ей пришлось поднять голову, чтобы посмотреть Михаилу в лицо.

Взгляд тяжёлый, давящий.

— Ты уже многое видишь сам, доктор. Понимаешь. Зачем вопросы? — Она сделала паузу, не отводя взгляда. — Готовься. Времени мало. Ещё не все уроки пройдены. Я позову. — Уже почти у самой двери вдруг обернулась: — Скоро придёт ночь того дня. И мы пойдём.

— Куда? — спросил доктор.

— Туда, где ответы.

И ушла.

Закрыв глаза, Михаил задал себе вопрос в последний раз. Он действительно во всё это верит? Собирается куда-то идти?

Агафья говорила: если он не пойдёт — умрут все.

Что его будоражит? Что заставляет идти по этой тропе вслед за Агафьей? Возможность спасти Веру, Дмитрия и Петра — людей, за которых он уже отвечал, — или остановить смерти во всей деревне?

Или его манит любопытство? Он хочет пойти и вернуться?

И то и другое. О худшем думать не хотелось.

Доктор приблизился к окну, какое-то время смотрел на деревню. Темнело. Луны не было.

Четыре дня.

Глава 27. Непростой урок

Утром тридцатого августа Михаила разбудил свет из щели между ставнями. Он лежал несколько секунд, вспоминая прошедшую ночь. Впервые за последние дни обошлось без кошмаров.

Закончив с пациентами, подошёл к умывальнику. В небольшом зеркале над тазом отразилось осунувшееся лицо. Тёмные круги под глазами за одну спокойную ночь никуда не исчезли. Михаил провёл ладонью по щетине, умылся и взялся за бритву.

Вчера Агафья сказала, что позовёт его. Когда именно — не уточнила. Но сегодня было новолуние, и ждать в медпункте Михаил не собирался.

Он надел чистую рубашку и отправился к ней сам.

Агафья сидела на крыльце уединённого домишки и обрывала сухие листья с длинных стеблей. Услышав шаги, подняла голову.

— Пришёл всё-таки.

Она собрала листья в подол, поднялась и вошла в сени. Михаил последовал за ней.

В избе было душно. К обычному запаху сушёных трав примешивался другой — резкий, тяжёлый. Михаил заметил его ещё возле двери.

На столе стояла большая глиняная чаша. По бокам шли старые трещины, потемневшие от времени. Внутри почти до краёв была налита густая бурая жидкость.

Михаил приблизился. Полынь он узнал сразу. Второй запах напоминал белену. Был и третий, незнакомый.

— Это мне? — сглотнув, спросил он.

Агафья поставила рядом с чашей собранные листья и опустилась на лавку.

— Садись, — указала она на резной стул по другую сторону стола. — Сегодня выпьешь это.

Михаил не пошевелился. Ещё раз принюхался к отвару.

— Здесь белена, — констатировал он.

— И дурман, — не стала спорить старуха.

Доктор отодвинул чашу к центру стола.

— Вы представляете, что сделали? Я даже концентрации не знаю.

— Я знаю.

— Тогда назовите дозу.

Агафья ничего не ответила. Поднялась, достала из печного угла небольшой ковш и поставила рядом с собой.

— А там что там? — устало поинтересовался доктор.

— То, чем буду тебя возвращать.

Михаил в сердцах отвернулся. Уйти сейчас означало отказаться от всего, ради чего он вообще здесь. У неё. Но выпить смесь белены с дурманом, не зная дозировки, было уже не уроком.

— У меня может нарушиться ритм сердца. Начнутся судороги. Я перестану дышать.

— Поэтому останусь рядом.

— Вы умеете проводить реанимацию?

— Нет.

Ответ прозвучал так просто, что Михаил обернулся.

— Но вернуть меня сможете?

— Если сделаешь то, чему я учила.

— А если не сделаю?

— Тогда не пей из этой чаши. И ступай прямо сейчас.

Михаил снова посмотрел на отвар. Первый урок заставил его различать некоторые травы по вкусу. Во время второго он учился управлять дыханием, когда начиналась паника. Потом Агафья требовала молчать, что бы ему ни говорили.

До сих пор это казалось набором странных испытаний. Теперь стало понятно: она заранее готовила его к тому, что должно было произойти после нескольких глотков.

— Я потеряю сознание?

— Тело останется здесь. Ты сам окажешься в другом месте.

— Где?

— Возле границы. — Агафья придвинула чашу обратно. — Боишься?

— Конечно.

Старуха улыбнулась. Впервые за всё время он видел её улыбку.

— Правильно. Смерти нужно бояться. Это нормально. Выпей. Доверься мне.

Доктор не отводил глаз от чаши. Думал о Вере. О Дмитрии. О Петре. О деревне. Если он не решится на это испытание, то так и не узнает, почему лечение удерживает больных, но не возвращает их окончательно. Михаил прислушался к себе. Что сильнее: страх или желание всё изменить?

Старая знахарка убрала со стола связки трав и освободила место возле скамьи.

— Когда отвар подействует, тебе покажется, что умираешь. Не пытайся сразу вернуться. Сначала пойми, где оказался.

— А если я действительно буду умирать?

Агафья коснулась стоявшего возле неё ковша.

— Тогда это понадобится мне, но до этого не дойдёт. Пей.

Можно было сейчас встать и вернуться в медпункт. Продолжить капельницы, считать пульс и дыхание, следить за Верой, Дмитрием и Петром. Но даже улучшение Петра не объясняло, почему двое других неделями не приходят в сознание.

Лечение поддерживало их тела. Чтобы понять остальное, Михаил должен был хотя бы увидеть границу, о которой говорили Агафья и дед Митя.

Дед Митя говорил, что там будут смотреть не на слова, а на то, ради чего человек решился войти. Видимо, для Михаила проверка начиналась здесь.

Он подвинул к себе чашу.

— Сколько нужно выпить?

— Всё.

Доктор взял сосуд обеими руками. Глина оказалась холодной. От одного запаха защипало в носу, к горлу подступила тошнота.

Он сделал несколько спокойных вдохов, как учила Агафья, затем отпил. Отвар обжёг язык и нёбо. Михаил едва не выплюнул его обратно.

— Не останавливайся, — велела Агафья.

Пришлось пить ещё. Горечь забила вкус остальных трав, во рту стало вязко. Последний глоток Михаил протолкнул в себя с трудом и поставил пустую чашу на стол.

— Что теперь?

— Сядь на пол. Так не расшибёшься, когда ноги откажут.

Тут бы и начать паниковать, но доктор послушно опустился возле скамьи, прислонившись к ней спиной.

Агафья взяла ковш и села рядом.

— Теперь жди.

Первые минуты ничего не происходило. Михаил продолжал ощущать горечь во рту и прислушивался к сердцу.

— Сколько ждать? — наконец шепнул он.

— Уже началось, — ответила Агафья.

Доктор хотел возразить, но язык вдруг стал сухим и неповоротливым. Михаил сглотнул — слюны почти не было. Сердце, наоборот, забилось чаще.

Он попытался сосчитать пульс. Сбился после двадцатого удара и начал заново. Цифры перестали удерживаться в памяти.

— А-агаф-фь…я…

— Сиди. Я рядом.

Стена напротив расплылась, затем снова стала чёткой. Михаил моргнул. Закопченные брёвна будто отодвинулись на несколько метров, хотя он по-прежнему мог коснуться их рукой.

Ноги налились тяжестью. Он попробовал выпрямить колено и не понял, получилось или нет. Пальцы ещё слушались, но казались чужими.

Травница взяла его за запястье. Михаил видел её руку, чувствовал прикосновение, однако не мог определить, быстро ли бьётся собственный пульс.

— Не борись с отваром, — бормотала она. — Следи за дыханием.

Он наполнил лёгкие. Воздуха хватало, но повторить оказалось труднее: Михаил уже не был уверен, вдохнул только что или лишь собирался.

Перед глазами снова поплыло. Тёмные пятна на стене разрослись и закрыли брёвна. Голос Агафьи ещё доносился, но слов Михаил не различал.

Он сполз набок. Удара не почувствовал — только щекой коснулся половика.

Потом исчез и пол.

Михаил стоял в тумане.

Он не помнил, как поднялся. Не чувствовал под ногами досок, не видел ни стен, ни Агафьи. Вокруг оставалась белая пелена без неба и горизонта.

Михаил вытянул руку. Туман коснулся пальцев холодной влагой.

Впереди проступила земля. Сначала небольшой участок, затем узкая дорога. Через неё тянулись корни, светившиеся изнутри чем-то тускло-зеленоватым.

Михаил сдвинул ногу. Устремился вперёд по дороге.

Первые несколько шагов дались легко. Потом он заметил, что не слышит их. Корни прогибались под ступнями, но не скрипели. Не было ни ветра, ни шелеста травы — только туман, раздвигавшийся перед ним.

Справа проступил силуэт женщины. Сначала Михаил увидел седые волосы, затем руку, сжимавшую пучок серебристой травы.

Дарья.

Она стояла так близко, что можно было коснуться плеча. Губы двигались, но доктор ничего не слышал.

Он вспомнил первый урок Агафьи и прошёл мимо, не отвечая.

Чуть дальше возле дороги сидел Фёдор. Не тот молодой фельдшер из воспоминаний Михаила, а старик, которого он нашёл на полу возле печи. Фёдор поднял голову. Его правая ладонь была сжата, между пальцами виднелись серые листья.

Михаил не остановился.

Дорога пошла вверх. Корни выступали из земли всё сильнее, приходилось выбирать, куда поставить ногу.

Машу Михаил заметил, когда почти поравнялся с ней. Она стояла в нескольких шагах от тропы. Подол белого платья намок и прилип к ногам. Лицо было в слезах.

Маша протянула к нему руку.

Михаил уже поставил ногу к краю тропы, но вспомнил слова Агафьи. Не сходить. Не отвечать.

Он вернул ногу на середину и прошёл мимо. Несколько шагов смотрел только перед собой, под ноги. Маша его не окликнула.

Подъём становился круче. Несколько раз он поскользнулся на влажных корнях. Воздуха перестало хватать, хотя шёл Михаил медленно.

Он попытался вдохнуть глубже — стало только хуже. Тогда остановился и восстановил тот ритм, которому учила Агафья: спокойный вдох, короткая пауза, медленный выдох. Ещё раз. Потом снова.

Дыхание постепенно выровнялось.

За следующим поворотом на дороге стоял мужчина. На этот раз Михаил узнал его сразу.

Григорий не наблюдал со стороны, как остальные. Он занял всю тропу и не оставил места, чтобы пройти мимо.

На руках деревенского буяна оставались тёмные пятна. Он держал ладони вверх, выставив перед собой — словно показывал Михаилу.

— Ты меня не спас, — губы Григория не двигались. Голос возникал прямо в голове.

Михаил вспомнил предупреждение Агафьи и попытался обойти фигуру слева. Григорий сделал шаг в ту же сторону.

— Петра спас. Веру с Дмитрием удержал. А меня оставил на болоте.

— Тебя нашли слишком поздно, — Михаил ответил прежде, чем успел остановиться.

Григорий опустил руки.

— Для тебя поздно. Для меня — смерть.

Возразить было нечего. Доктор мог повторить, что предупреждал его, запрещал приближаться к полыни, звал обратно. Но Григорий уже знал всё это.

Потому доктор молчал.

Несколько секунд они стояли друг против друга. Потом Григорий отступил на край тропы. Туман сразу начал заволакивать его.

Михаил прошёл мимо и не оглянулся.

Следовало пониматься дальше. Корни здесь переплелись так густо, что земли почти не было видно. Михаил цеплялся за них носками, иногда помогал себе руками. Ноги слабели, хотя он уже не понимал, осталось ли у него настоящее тело.

Постепенно туман поредел. Над дорогой появилось серое небо без солнца, а впереди проступила тёмная полоса.

Сначала Михаил принял её за лес. Подойдя ближе, увидел преграду из корней и толстых ветвей. Они срослись между собой и образовали высокий забор.

Дорога упиралась в две деревянные створки. На них не было ни ручек, ни замка. Петель доктор тоже не увидел — ворота словно выросли вместе с оградой.

Он подошёл и протянул руку.

Коснулся дерева. Тёплое. Живое. Под пальцами что-то пульсировало.

Толкнул.

Ворота не открылись. Толкнул сильнее. Навалился всем весом. Ничего.

— Не так, — прозвучал отчётливый голос за спиной.

Миша быстро обернулся. Старик. Седой, с длинной бородой, доходящей до пояса. В серой одежде, похожей на рясу. Опирался на посох — длинный, узловатый, из корявого дерева. Лицо было морщинистое, древнее, но глаза живые, ясные и молодые.

— Кто ты? — выдохнул доктор почти одними губами.

— Радомир. Первый страж договора. Я был рядом, когда соглашение только заключали, — молвил старец и улыбнулся. Улыбка была доброй, грустной.

— Первое соглашение я видел, — сказал Михаил. — Степан заключил его после мора. Но как договор дошёл от него до Агафьи? Почему стражей стали называть гарантами?

— Не сразу стали. Сначала договор хранили стражи. Они следили за полынью, учили людей и приводили к границе тех, кто соглашался остаться по другую сторону. После исчезновения моей внучки договор едва не оборвался. Тогда Повелитель изменил порядок. Одного стража оказалось недостаточно: понадобился человек, который не только хранит обряд, но и отвечает перед обеими сторонами за его исполнение. Его назвали Гарантом.

— Первым Гарантом стал дед Митя?

— Первым после нового соглашения. При нём условия знали все. Заложника не выбирали тайно — человек соглашался сам.

Радомир посмотрел на руки Михаила.

— Ты пытаешься войти. Но несёшь с собой страх.

— Почему? — Михаил смотрел на ворота. — Я сделал всё, что от меня требовали, — повторил он. — Научился различать травы, следить за дыханием, не отвечать тем, кто стоит у дороги. Выпил отвар. Дошёл сюда.

— А ворота не открылись, — возразил Радомир.

— Поэтому и спрашиваю: что ещё нужно?

Старик указал посохом на его руку. Михаил только сейчас заметил, что пальцы, лежавшие на створке, дрожат.

— Ты всё ещё боишься.

— Мне сказали, что страх здесь чувствуют. Я всё равно пришёл.

— Пришёл. Но смерти по-прежнему не принимаешь.

— А я должен её принять? — Доктор убрал руку с ворот. — Я врач. Моя работа — не принимать смерть, а не допускать её.

— Получается?

Вопрос прозвучал без насмешки.

Михаил вспомнил мужчину с инфарктом, которого привезли в приёмный покой слишком поздно. Потом женщину с обширным инсультом. Пятилетнюю девочку — её холодные пальцы он чувствовал во сне до сих пор.

— Не всегда, — пришлось признать вслух.

— Что ты делал, когда человек умирал?

— Реанимировал. Вводил препараты. Продолжал, пока оставался шанс.

— А когда шанса не оставалось?

Михаил не ответил.

Радомир подошёл ближе.

— Ты считаешь каждого умершего из-за полыни своим личным поражением. Поэтому они и встретили тебя на дороге.

— Они умерли, потому что я не смог им помочь.

— Дарью ты увидел уже покойницей. Фёдора тоже. Григорий сам не послушал тебя и пошёл в опасные места. Как ты мог спасти их?

Михаил посмотрел на закрытые створки.

— Найти раньше. Убедить. Предусмотреть.

— Всё предусмотреть человеку не дано.

— Это объяснение не избавляет от ошибок.

— А ты ищешь не объяснение. Ты ищешь способ отвечать за любую смерть, даже если ничего уже не мог изменить.

Доктор хотел возразить, но вспомнил, как мысленно повторял одно и то же после каждого неспасённого пациента: раньше заметить, быстрее добраться, подобрать другое лечение.

В больнице он делал всё возможное до последней минуты. Иногда человек выживал. Иногда — нет. Но Михаил каждый раз воспринимал смерть так, словно обязан был победить и не справился.

— Я не могу просто смотреть, как человек прекращает жить.

— И не должен. Пока можешь помочь — помогай.

— А потом?

— Потом признай, что сделал не всё на свете. Только всё, что мог.

Михаил провёл ладонью по шероховатому дереву ворот.

Он действительно не имел шанса вернуть Дарью, найденную уже окоченевшей. Не сумел бы добраться до Григория раньше людей, которые даже не знали, куда тот ушёл. Не должен был обещать жизнь каждому больному.

Это не освобождало его от ответственности. Но ответственность врача имела предел.

— Я не спаситель, — наконец признал Михаил, — я врач.

Радомир кивнул в сторону ворот:

— Тогда попробуй ещё раз.

Доктор положил обе ладони на створки. Дерево под ними оставалось тёплым. Где-то внутри ощущались редкие толчки, похожие на пульс.

В первый раз он навалился на ворота всем телом. Теперь просто надавил руками.

Одна из половинок подалась.

Михаил отступил, не поверив. Между воротами появилась узкая щель, из неё пробивался белый свет.

— Они открываются, — зашептал он.

Радомир ничего не ответил.

Михаил снова толкнул створку. Проход расширился настолько, что можно было войти. За воротами не было видно ни дороги, ни земли.

— Что там?

— Дальше, — ответили позади.

— Куда дальше?

— Сегодня тебе знать не положено.

Михаил оглянулся. Радомир уже отступал в туман.

— Подождите!

Старик поднял посох — то ли прощаясь, то ли запрещая идти следом.

И доктор шагнул за ворота.

Свет закрыл всё сразу. Исчезли створки, дорога и собственные руки. На мгновение он снова почувствовал сухость во рту, частое сердцебиение и тяжесть в ногах.

Потом под щекой оказался половик.

Доктор распахнул глаза. Над ним темнели закопчённые потолочные балки. Агафья сидела рядом и держала пальцы на его запястье.

— Не вставай, — распорядилась она.

Миша попытался приподнять голову. Комната качнулась, и пришлось снова лечь.

Во рту смешались горечь и кислый вкус второго отвара. Сердце всё ещё билось часто, но ритм постепенно выравнивался.

— Давно я здесь? — едва слышно пробормотал доктор через некоторое время.

— Недолго. — Агафья убрала руку с его запястья и помогла сесть, подложив под спину свёрнутое одеяло. — Где был?

— На дороге. Потом дошёл до ворот.

— Они открылись?

— Да.

— Кто стоял возле них?

— Радомир.

Только после этого Агафья заметно расслабилась. Налила из кувшина воды и подала Михаилу.

— Значит, вернулся от самой границы. Теперь дорогу узнаешь.

Доктор выпил воду небольшими глотками. Сухость во рту проходила, но при попытке пошевелиться комната снова качнулась.

— Когда мы пойдём?

— Сегодня ты уже ходил.

— Я спрашиваю про настоящий переход.

Агафья забрала пустую кружку.

— Я уже говорила. Забыл? Новолуние сегодня. Потому и отвар я дала тебе именно сейчас. В этот день легче подойти к границе и вернуться.

— А перейти её?

— За четыре дня проход окрепнет. Тогда сможешь пройти дальше ворот и не потеряться. — Агафья поставила кружку на стол. — До перехода отдыхай. Следи за больными. Больше никаких опытов над собой.

Михаил взялся за край скамьи и поднялся. Ноги удержали его не сразу.

— В таком состоянии я и до медпункта не дойду, — констатировал он.

— Дойдёшь. Отвар уже отпускает.

Доктор постоял, проверяя равновесие, затем сделал несколько шагов к двери.

— Спасибо, — сглотнул он на прощание, — за то, что вернули.

— Не благодари раньше времени. Ты пока только увидел дорогу.

На улице Миша остановился возле крыльца. После полумрака избы дневной свет резал глаза. До медпункта предстояло идти через всю окраину. По дороге пришлось несколько раз отдыхать, держась за забор.

Вернувшись, он первым делом проверил Веру и Дмитрия: дыхание, пульс и капельницы. Потом заглянул в изолятор к Петру. Тот дышал ровно, трубка не сместилась. Состояние всех троих не изменилось.

Только после этого Михаил лёг. Раздеваться не стал — стянул обувь и закрыл глаза.

Во сне он снова оказался перед воротами. Радомир стоял по другую сторону и что-то говорил. Михаил видел, как движутся его губы, но слов разобрать не мог.

Глава 28. Матвей

д

Михаил проснулся глубокой ночью с тридцатого на тридцать первое августа. Не знал, сколько проспал: час, три? В избе было темно, только луна светила сквозь щели в ставнях тонкими полосами серебристого света.

Он лежал на кровати с открытыми глазами, не мог снова отключиться. Голова оказалась ясной, тело ощущалось отдохнувшим, сон не шёл. Мысли кружились.

Агафья говорила: «Скоро мы пойдём туда, где ответы».

Что это за место? Почему только я могу туда пойти? И что случится, когда туда придёт он?

Доктор встал, приблизился к окну. Открыл ставни. Луна висела низко над горизонтом тонким серпом. До новолуния два дня.

В дверь постучали. Тихо, осторожно, почти неслышно.

Михаил вздрогнул, обернулся. Кто это? Агафья? Нет, она не стучит так — она входит уверенно, не спрашивая.

Доктор открыл. На пороге стоял Матвей.

Он почему-то теперь не выглядел на свои пятьдесят. Сегодня перед Михаилом был старик: древний, сгорбленный, опирающийся на палку. Лицо изрезано морщинами.

— Можно войти? — спросил председатель Отрадного тихо.

Михаил отступил, пропуская его.

— Да, конечно. Проходите.

Матвей пробирался в помещение медленно, осторожно. Матвей Дошёл до стола и опустился на лавку. Палку прислонил к стене, чтобы не упала.

Михаил закрыл дверь.

— Чаю?

— Давай. Ночь долгая.

Пока нагревалась вода, председатель смотрел на Веру и Дмитрия. Михаил засы́пал в заварник мяту со зверобоем, поставил кружки на стол.

— Так и не очнулись? — зачем-то уточнил Матвей очевидное.

— Нет. Но состояние пока стабильное.

Председатель принял кружку обеими руками, погрел ладони.

— Видели тебя сегодня, с болота шёл от Агафьиного дома. Еле шёл, за забор держался.

Доктор сел напротив.

— В деревне быстро разносятся новости, — неопределённо отметил он.

— А то. Особенно такие. Она тебя отваром поила?

— Откуда вы знаете? — вздрогнул Миша.

Матвей отпил чай и поморщился — то ли от жара, то ли от горечи.

— Знаю я её уроки.

Теперь Михаил посмотрел на него внимательнее.

— Откуда?

— Дед Митя с тобой говорил? — вместо ответа поинтересовался председатель.

— Говорил.

— И Агафья учит, как дышать, как травы различать, как на голоса не отвечать?

Михаил не стал спрашивать, кто посвятил собеседника в такие подробности. Никто, кроме Агафьи, не мог знать обо всех уроках. Если она не давала такие же другим.

— Сегодня я дошёл до ворот, — ответил доктор тихо.

Матвей поставил кружку на стол.

— Значит, поведёт к Повелителю.

— Через четыре дня, — не стал отрицать доктор.

— Я так и думал.

— Почему?

Матвей подвинул кружку в сторону. Чай он почти не пил.

— Потому что сам ходил той дорогой.

Михаил ждал продолжения. Председатель смотрел на свои руки, лежавшие на столе.

— Вы тоже проходили уроки? — наконец попытался вернуть того к диалогу доктор.

— Мне они не требовались. Я знал, куда и зачем иду.

— К Повелителю?

— К нему.

— Расскажите, как вы смогли вернуться?

Матвей усмехнулся:

— Не сразу. Тридцать три года там пробыл.

«Заложником был», — понял наконец Миша.

— Пошёл сам, — монотонно как-то продолжал ночной визитёр, — знал, куда иду. Деревня тогда ещё помнила договор. Обсуждали, не таясь. — Он смотрел куда-то в сторону прошлого. — Молод я был. Двадцать семь годков. Глуп. Думал — приключение энто. Романтика. Тридцать три года — не так много. Потом возвернусь. Женюсь. Детей заведу.

— И что было?

Матвей вздохнул. Долго, тяжело.

— Ничаво романтического не было. Там не жизнь – существование. Вечная работа. Темно. Холодно. Не как здесь, на Земле. По-другому. Холод изнутри. Он забирается в кости, в душу. Стоишь там и чувствуешь — ты не живой. Не мёртвый. Между. И все там такие.

Михаил слушал, не дыша.

— Видел дом Повелителя, — продолжал рассказчик. — Там свет разноцветный. И проход в этом доме, через который приходят к нему умершие души.

— Души? Мёртвых? Через портал?

— Да. Я знаю об энтом от деда Мити. Он поведал мне, как они туды идут. И кто глядит за этим. — Матвей помолчал, смотря в кружку. — Гарант блюдёт то, что все, кто умер на земле Повелителя — не важно от чего, — прошмыгнут туда без задержек. Следит за порядком. Открывает проход, не даёт душам застрять. Только гарант знает, какой обряд куда применить, — много там обрядов энтих.

— Не даёт застрять?! — спросил доктор резко. – А Вера, Дмитрий, Пётр?

Матвей посмотрел на него тяжело.

— Самое бедовое, — сказал он после паузы, — когда души не идут ни туды, ни сюды. Слыхал я: после энного всё начинало страдать. Такое уже было. Давно. Говорили, что внучка Радомира нарушила договор и поэтому сгинула. Неведомо: из-за этого или чего другого. Никто толком не понял.

У Михаила в голове бесконечной чередой рождались новые и новые вопросы.

Что нарушила внучка Радомира? Повелитель назначил тогда сам нового стража, назвав его гарантом, им стал дед Митя. Почему сейчас он не назначает и не убирает Агафью? Агафья продолжает управлять.

— Матвей Иванович, — сказал Миша осторожно, — а почему Агафья не прислала нового заложника?

— Не знаю я, дохтор, што там случилось, — завздыхал председатель. — Но чую: не то што-то с Агафьей. Она пытает тебя. Учит. Но невдомёк — зачем? Почему именно ты? — Он завертелся на табурете. — Ты дохтор. Приезжий. У тебя нет пуповины с деревней. С договором. Почему она глаз на тебя положила?

Михаил не знал, что ответить. И сам спрашивал Агафью, по какой причине выбран именно он, но всякий раз получал вместо объяснения новый урок.

— Ты только не подумай, доктор, что я против неё тебя настраиваю, — прибавил Матвей. — Агафья своё дело знает. Сильная она.

— Но?

Матвей провёл большим пальцем по краю кружки.

— Когда я шёл заложником, мне всё рассказали заранее. Срок, условия, что буду делать там. От меня ничего не скрывали.

— Агафья говорит, что я должен понять сам.

— Вот это мне и не нравится.

— Вы думаете, она меня обманывает?

— Не знаю. Может, правду не всю говорит. А может, сама считает, что поступает правильно. — Матвей поднял на своего собеседника глаза. — Гарант она давно. Только гарантом человек быть не перестаёт.

— Чего именно мне опасаться?

— Когда попадёшь туда, не спеши делать то, что она прикажет. Сначала посмотри, кому от этого польза.

— Деревне?

— Деревне ли?..

Матвей взял палку и с усилием поднялся.

— Больше ничего не скажете? — хмуро уточнил доктор.

— Сказал, сколько мог. Остальное сам увидишь.

Михаил проводил его до двери.

— Спасибо, Матвей Иванович.

— Вернёшься — тогда поблагодаришь.

Председатель вышел. Михаил ещё некоторое время слышал за дверью стук палки, затем всё стихло.

Глава 29. Признаки пробуждения

Утро тридцать первого августа оказалось неожиданно тёплым. После нескольких холодных дождливых дней Михаил оставил окно открытым и сразу отправился к больным.

Начал с Веры. Пульс впервые поднялся выше шестидесяти. Дыхание стало глубже, пауз, которые пугали его ещё несколько дней назад, не было. В лёгких дыхание проводилось с обеих сторон, без хрипов.

— Вера, если слышишь меня, сожми пальцы.

Ответа не было.

Он повторил просьбу и стал ждать, продолжая держать её ладонь. Примерно через полминуты указательный палец едва заметно согнулся.

Михаил наклонился ближе:

— Ещё раз. Сожми мою руку.

Ничего.

Он изменил команду, попросил пошевелить большим пальцем, затем открыть глаза. Вера больше не отреагировала.

Единичное движение могло оказаться случайным. Но прежде её пальцы не двигались вообще.

Михаил перешёл к соседней кровати.

— Дмитрий, слышишь меня? Сожми правую руку.

Он положил два пальца в ладонь журналиста. Прошла почти минута. Михаил уже собирался прекратить проверку, когда пальцы сомкнулись.

Слабо, но все сразу.

— Теперь отпусти.

Кисть медленно расслабилась.

Михаил подождал немного и снова попросил:

— Сожми.

На этот раз ответ появился быстрее. Пальцы Дмитрия стиснули его руку и разжались после следующей команды.

Это уже не могло быть случайным движением.

Доктор опустился на край кровати и рассмеялся. Впервые за последнюю неделю.

Повернулся к Вере, взял её ладонь. Говорил вслух, но реакции, как у Дмитрия, добиться не смог. Однако ответ журналиста был очевиден!

— Да! — выдохнул Михаил. — Да, чёрт возьми, да!

Доктор смеялся, плакал одновременно.

Вера — единичное шевеление пальца! Дмитрий — сжатие ладони! Два раза — в ответ на просьбу. Лечение работает! По крайней мере, один из них просыпается. Может, и Вера уже на пути к возвращению. Он не ошибся. Он удержал их.

Михаил поспешил в изолятор к Петру. Тёща сидела у кровати и сразу поднялась ему навстречу. После похорон Клавдии она почти не уходила из медпункта: звала Михаила, если менялся звук дыхания, помогала повернуть Петра и протирала ему лицо и руки.

Пётр оставался без сознания, но дышал ровно. Отёк вокруг разреза уменьшился, отделяемого почти не было. Михаил обработал кожу, промыл внутреннюю трубку и послушал лёгкие. Затем рассказал женщине о первых ответах Веры и Дмитрия.

— Скажи, доктор, — глаза у неё были грустные, но сухие, — а жизнь есть там? После всего.

— Я думаю, что есть, — ответил Михаил, вспоминая лицо Григория из последнего видения. — Как по-другому?

— Сына с дочкой схоронила. Теперь хоть зятя выходить надо. Клавдия бы не простила, если и его брошу.

— Он понемногу поправляется. Если завтра отёк станет ещё меньше, попробую убрать трубку. Но после этого всё равно придётся следить за дыханием.

Женщина кивнула и поправила край одеяла.

— Вы ему здесь очень нужны.

Михаил вернулся в медпункт и провёл весь день у постелей своих друзей, проверяя показатели каждые полчаса. Разговаривал с ними, просил шевелить пальцами, сжимать руки.

Вера, к сожалению, больше не откликалась на просьбы. Дмитрий сжимал ладонь медленно, с усилием, но сжимал. К вечеру повернул голову на звук.

Прогресс был медленным, но стабильным. Журналист возвращался. Из комы. Из небытия. К жизни.

Вечером Михаил убрал со стола посуду и подошёл к Дмитрию. Тот лежал с закрытыми глазами, но пальцы правой руки снова медленно согнулись.

Агафья требовала прекратить лечение. Она уверяла: лекарства способны поддерживать только тело, а сознание Веры и Дмитрия уже находится у Повелителя. Вернуть их будто бы можно лишь одним способом — если Михаил сам перейдёт границу.

После сегодняшнего дня это объяснение больше не годилось. Дмитрий отвечал на команды. Значит, лечение действовало не только на тело и возвращение было возможно без сделки.

Михаил посмотрел на Веру. Потом на Дмитрия.

Если оба очнутся, он перестанет верить, что обязан идти к Повелителю ради их спасения. Агафья лишится единственного довода, которым могла заставить его согласиться на переход.

«Сначала пойми, кому это выгодно», — говорил Матвей.

Доктор перевёл взгляд на календарь. До третьего сентября оставалось три дня.

Теперь становилось понятнее, почему Агафья торопила его и требовала прекратить лечение. Ей мешали не лекарства сами по себе. Ей могло помешать пробуждение Веры и Дмитрия.

Глава 30. Первое сентября

До перехода оставалось два дня.

Ночью Михаил почти не спал. Утром несколько раз проверял реакции больных. Вера шевелила пальцами, но связи с командами по-прежнему не прослеживалось. Дмитрий отвечал увереннее: сжимал руку, отпускал, иногда ненадолго открывал глаза.

К полудню Михаил задремал за столом.

Разбудил его тихий горловой звук.

Доктор тревожно поднял голову и прислушался. Звук повторился со стороны кровати репортёра.

Тот лежал с открытыми глазами. Не просто смотрел в потолок — взгляд медленно перемещался по комнате. Губы шевелились.

Михаил подскочил к кровати.

— Дмитрий, слышишь меня? — Журналист повернул голову и посмотрел на звук. — Если узнаёшь, сожми мою руку. — Пальцы сомкнулись почти сразу. — Теперь отпусти.

Дмитрий выполнил и эту команду. Потом снова шевельнул губами:

— Док… тор…

Голос был слабым и хриплым, но слово прозвучало понятно.

— Я здесь. Не пытайся пока говорить.

Михаил проверил зрачки, попросил своего пациента показать язык и сглотнуть. Тот справился, хотя и не с первого раза.

Во рту всё пересохло. Михаил смочил ему губы, затем дал воду с ложки. Дмитрий проглотил и не закашлялся.

После второй порции Михаил подождал, прислушиваясь к дыханию. Хрипов не появилось.

— Ещё?

Дмитрий кивнул.

Доктор дал несколько маленьких глотков, каждый раз проверяя, успел ли выздоравливающий проглотить жидкость.

Потом Дмитрий отвернулся от ложки и закрыл глаза.

— Хватит?

Тот кивнул.

Михаил ещё раз послушал дыхание. После воды кашля и хрипов не появилось.

— Как себя чувствуешь?

— Плохо… Голова…

— Болит?

— Раскалывается.

Дмитрий открыл глаза и осмотрел комнату.

— Где я?

— В медпункте. В Отрадном.

— Сколько?

— Ты был без сознания больше двух недель.

Журналист долго смотрел на него, словно не понимал услышанного.

— Назови своё имя, — попросил Михаил.

— Дмитрий.

— Кто я?

— Доктор… Постиков.

Ответы были правильными. Сознание прояснялось, хотя внимание быстро истощалось.

Схему лечения Михаил не менял. Если Дмитрий приходил в сознание после двух недель комы, значит, медленное восстановление можно было объяснить тяжёлым отравлением. Впервые появилась реальная возможность, что переход вообще не требовался: Вере могло понадобиться лишь больше времени.

— Что последнее помнишь?

Дмитрий нахмурился.

— Болото… Я упал.

— После этого что-нибудь было?

Он перевёл взгляд на Веру, потом снова посмотрел на Михаила.

— Было, — отозвался тот.

— Что?

— Я там был.

— Где — там?

Дмитрий поднял руку и слабо ухватил Михаила за рукав.

— В царстве. По ту сторону. — Михаил хотел попросить его не торопиться, но Дмитрий не отпустил рукав. — Записывай… Пока помню.

— Тебе сначала нужно отдохнуть.

— Потом забуду. Или опять провалюсь.

Михаил придвинул стул, взял со стола карандаш и несколько листов.

— Хорошо. Начни с болота.

Дмитрий прикрыл глаза, собираясь с силами.

— Коснулся полыни… Не мог идти... — Дмитрий замолчал. Доктор ждал, не спрашивая. — Потом стою босиком. Под ногами земля чёрная. Не грязь, другая какая-то… И небо низко.

— Ты сразу понял, где оказался?

— Нет. Думал, брежу.

— Что видел?

Репортёр закрыл глаза.

— Туман. Воду разноцветную. Там она свет меняет. Полынь повсюду растёт, только не такая, как здесь. Фосфоресцирует.

Михаил записал несколько слов.

— Долго ты там пробыл?

— Не знаю, сколько я там был. Может, день. А может, все две недели.

Дмитрий замолчал. Михаил поднёс стакан, дал ему сделать два глотка.

— Там люди были, — продолжил Дмитрий. — Много. Они называли себя тружениками. Работали всё время: строили, что-то ремонтировали, таскали камни. Друг с другом почти не разговаривали.

— Кого-нибудь узнал?

— Дарью. Потом Фёдора.

Михаил поставил стакан на тумбочку.

— Ты с ними говорил?

— Пытался. Подошёл к Фёдору, позвал его. Он прошёл прямо через меня. Даже не остановился. Дарья тоже меня не видела.

— А ты их слышал?

— Иногда. Говорили про Агафью. Что попали туда по её решению. Называли её гарантом.

— Тебя вообще кто-нибудь замечал?

— Вера. Мы могли разговаривать. Остальные нас не видели.

— Когда ты видел её в последний раз?

— Дня два назад. Она сказала, что мы не полностью там: часть здесь, часть в Царстве. Догадалась, зачем Агафья держит нас на границе. Мы нужны ей, чтобы ты пошёл туда.

— Вера просила что-нибудь передать?

— Чтобы ты не ходил. Она сказала: насколько успела тебя узнать, ты всё равно пойдёшь.

Михаил посмотрел на Веру. Она лежала неподвижно, но теперь её пальцы иногда отвечали на боль и прикосновение.

— Ты говорил ещё про молодого парня.

— На вид ему лет двадцать с небольшим, а находится там с тысяча девятьсот тридцать третьего года. Сам посчитай — шестьдесят семь лет.

— Ты с ним разговаривал?

— Нет. Он меня не видел. Я слушал, как он говорил с другим тружеником. Не всё разобрал.

— Что ты услышал? — спросил Михаил.

Дмитрий напрягся, пытаясь восстановить дыхание.

— Тот молодой сказал: «Она снова кого-то провела, поэтому граница пока держится». Потом они заговорили о человеке, которого Агафья должна привести вместо него.

— Значит, её люди только временно удерживали проход?

— Похоже на то. Если она приведёт добровольную смену, молодого отпустят.

Михаил вздрогнул.

— Ещё одного заложника?

— Не разобрал. Они ушли, а я пошёл следом.

Дмитрий закашлялся. Доктор дал ему воды с ложки и дождался, пока тот отдышится.

— Куда пошли? — убедившись, что с пациентом порядок, продолжил доктор.

— В библиотеку. Там целое здание, а внутри договоры. Не книги обычные — именно договоры. Один из них сказал, что там собраны соглашения Повелителя со всеми деревнями.

— Много? Сотни?

— Наверное. Стеллажи до потолка.

— Наш договор ты видел?

— Они сами его достали. Я стоял рядом и слушал, что читали.

— Что именно?

Дмитрий закрыл глаза.

— Ещё там было про гаранта. Он обязан рассказать людям все условия. Человек должен сам согласиться. Выбирать за него нельзя.

Михаил записал и перечитал последнюю строчку.

— А если гарант всё-таки скрыл условия?

— Тогда весь договор считается нарушенным. Повелитель может наказать гаранта.

— Как именно?

— Не знаю. Про наказание они больше ничего не сказали. Дальше было другое: если гарант сам выбирает людей, обманывает их или принуждает, погибших будет больше.

Рассказ на время прервался. Дмитрий выпил ещё немного воды.

— Я понял, что Агафья нарушила договор. Засекретила его, выбирала людей сама. Каждый такой переход ненадолго удерживал границу, но парня не освобождал. Теперь всё снова рушится.

Он схватил Михаила за руку.

— Ты понимаешь… Они там считают, что всё началось с Агафьи…

— Я слышал, что можно изменить договор, — произнёс доктор.

Дмитрий кивнул.

— Да. Они как раз… обсуждали… эти… другие договоры. Село Нижневод, там… жертвы — животные, не люди. Светлый Бор — дары, не жертвы.

Михаил дал Дмитрию выпить лекарство и попросил его немного подождать с рассказом и успокоиться.

— Ты ей веришь? — спросил Дмитрий.

— Нет. И теперь ещё меньше. Она говорила, что без перехода не вернётесь ни ты, ни Вера. Но ты очнулся, хотя я не менял лечение. Значит, медицина работает.

Михаил посмотрел на записи.

— Я продолжу лечить Веру. Если дорога откроется, попробую вывезти вас обоих. Но твой рассказ подтверждает другое: Агафья сознательно удерживала вас между мирами, а нарушение договора продолжает убивать людей. Сначала я поговорю с ней. Если пойду к Повелителю, то не потому, что поверил её отвару. Мне нужен сам договор и ответ, как остановить мор.

— В редакции, наверное, уже ищут меня, — пробормотал Дмитрий.

— Ты сам говорил, что можешь пропасть за материалом на месяц.

Журналист слабо усмехнулся.

— Могу. Редактор раньше сентября тревогу не поднимет.

— Вера после командировки официально в отпуске на весь сентябрь. А меня направили сюда на полгода.

Дмитрий перестал улыбаться.

— Получается, нас пока никто не ищет.

— Пока нет. Поэтому рассчитывать придётся на себя.

— Всё, Дмитрий. Тебе нужно отдохнуть. Я очень рад, что ты вернулся. И спасибо за информацию.

— Удачи... доктор... измени всё... я думаю, что меня неспроста отпустили... Чтобы я тебе сказал, что-то важное… Повелитель не любит зависших душ… Они видят, что не должны… и их не спешат отпускать назад.

Глава 31. Агафья и Иван

Михаил не мог заснуть в ночь на второе сентября. Читал всё, что записывал в эти дни. Как возникала и протекала болезнь, все события этого месяца. Вспоминал слова Мити, Матвея, Агафьи и Дмитрия.

По какому принципу работает договор — доктор понимал. Но многое так и оставалось неясным. Он поднялся, взял фонарь и пошёл к избе Агафьи: быстро, не оглядываясь. И добрался как-то быстро и просто, хотя и через болото: словно дорога сама его вела.

Дверь закрыта. Постучал. Громко, резко. Никто не ответил. Михаил толкнул дверь. Не заперта. Вошёл.

Травница сидела за столом, пила чай. Увидела ночного гостя, не удивилась.

— Пришёл, — отметила она спокойно. — Рано. Я думала, придёшь вечером.

Михаил закрыл дверь. Встал напротив. Смотрел на неё сверху вниз.

— Я всё знаю, — решительно объявил он.

Агафья отпила чай. Поставила кружку. Посмотрела с прищуром.

— Что именно? Что тебя так взволновало?

Доктор сел за стол и понял, что не находит слов, с которых можно начать. Ещё пока нёсся через ночь осознал, что нерешённых вопросов почти нет. Что он может ей предъявить? Что спросить? Что рассказать? Про свои беседы с дедом Митей и Матвеем? Про возвращение Дмитрия и его знания? Но остановиться уже не выходило. Ноги зажили собственной жизнью и привели его именно сюда.

И доктор выпалил:

— Вы спрятали договор и взялись решать за всю деревню. Иван должен был вернуться через тридцать три года, а прошло уже больше двух сроков. Вера и Дмитрий тоже не случайно оказались между мирами. Вам нужен был человек, который согласится пойти к Повелителю ради них. Мор начался из-за вас.

— Договорил? — спросила Агафья.

— Нет. Вы учили меня, готовили, показывали дорогу. Дарья и Фёдор тоже погибли не случайно.

Агафья отодвинула кружку.

— Не случайно.

Михаил ожидал спора. Прямое признание сбило его сильнее.

— Зачем?

Старуха поднялась и отошла к окну.

— Я стала Гарантом в тысяча девятьсот тридцать третьем году. Мне было двадцать. Дед Митя обучил меня, показал книгу договора и объяснил главное: люди должны знать условия, а заложник идёт добровольно.

— Тогда почему Иван оказался там?

— Потому что согласился. Человек, которого готовили заранее, отказался. Он имел право. До смены оставались считаные дни. Иван сам пошёл к деду Мите.

Агафья провела ладонью по подоконнику.

— Дед рассказал ему всё: про тридцать три года, про время, которое здесь продолжит идти, и про возвращение только после добровольной смены. Отговаривал. Иван ответил, что идёт не из жалости. Мы собирались пожениться, а он решил спасти и меня, и деревню.

— И вы позволили ему?

— Позволила. Убедила себя, что тридцать три года когда-нибудь закончатся. Что буду видеть его у границы и обязательно встречу, когда придёт срок.

Первые годы я всё-таки приходила. Иван ждал этих встреч, спрашивал про деревню, про людей, про то, сколько осталось до его возвращения. Потом разница между нами стала слишком заметной. Я начала пропускать встречи, а после середины пятидесятых перестала приходить совсем. Боялась увидеть, как он смотрит на меня — всё ещё молодой.

Михаил молчал.

— Сначала я соблюдала договор, — продолжила Агафья. — Потом люди стали смеяться. Для них полынь была просто травой, а мои рассказы — старушечьими сказками. Мне оказалось легче молчать, чем каждый раз доказывать, что Повелитель существует. Я готовила преемников тайно и постепенно скрыла договор почти от всех.

— А в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году пришёл срок Ивана.

— Пришёл. К тому времени привести к границе было некого. Я сама лишила людей возможности узнать условия и решить, готов ли кто-нибудь его сменить.

— Только поэтому вы не открыли переход?

Агафья закрыла глаза.

— Нет. Мне было пятьдесят три, а Ивану там всё ещё двадцать. Я боялась, что он увидит меня старой. Что не узнает или не захочет возвращаться ко мне. Я решила подождать. Потом ещё год. И ещё.

— Вы оставили его там из-за собственной старости?

— Из-за трусости. И из-за того, что уже не могла признаться деревне, сколько лет лгала.

Она снова села.

— После тысяча девятьсот шестьдесят шестого граница начала слабеть. Полынь появлялась там, где её прежде не было. Умершие задерживались возле болота. Потом начались смерти. Повелитель предупреждал: либо договор будет восстановлен, либо нарушение обернётся мором.

— И он потребовал жертв?

— Нет. Он потребовал восстановить договор. Остальное придумала я.

Михаил сжал пальцы на краю стола.

— Однажды я провела к переходу человека, который и без того умирал, — продолжила Агафья. — После этого полынь на время отступила, а видения прекратились. Направленный переход укреплял границу. Не исправлял договор — только давал отсрочку. Тогда я стала выбирать сама: старых, больных, одиноких. Тех, чью смерть легче принять за несчастье.

— Так ушли Дарья и Фёдор?

— Да. Они стали последней отсрочкой. Когда ты приехал, я уже понимала, что прежний способ почти не действует. Их переход должен был удержать границу и дать мне время подготовить тебя.

— Они знали?

— Знали, что скоро умрут и могут помочь деревне. Но всей правды я не сказала. Ни про Ивана, ни про мои нарушения, ни про то, что выбрала их сама.

— А Маша?

Агафья отвела взгляд.

— Я попросила её спрятать корень полыни и объяснила не всё. Она погибла из-за меня, но её смерти я не хотела.

— Пётр? Григорий? Клавдия? Люди, погибшие при пожаре?

— Их я не выбирала. Это уже мор. Граница перестала слушаться. То, чем я годами покупала время, больше не помогало.

— А Веру и Дмитрия выбрали.

— Да. Сделала так, чтобы они оказались на болоте в нужное время. Я рассчитывала удержать их между мирами, не убить. Ты должен был захотеть вернуть их и пойти добровольно.

Михаил отступил от стола.

— Дмитрий уже вернулся. Вера реагирует. Пётр поправляется. Лечение работает.

— Работает, — не стала спорить Агафья. — Они могут проснуться и без твоего перехода. Но договор от этого не восстановится.

— Значит, вы лгали, что медицина бессильна.

— Я говорила то, что заставляло тебя идти дальше.

— Тогда зачем мне вообще идти?

— Чтобы остановить мор. Пока договор нарушен, смерти будут продолжаться. Не обязательно от полыни. Может начаться поветрие, пожар, что угодно. Сегодня ты вылечишь троих, завтра появятся новые.

— И вы хотите, чтобы я стал Гарантом?

— Хочу, чтобы ты вошёл, прочитал договор и освободил Ивана. Сможешь ли изменить условия и кем вернёшься — решать не мне.

— Я не пойду на ваших условиях.

— Тогда иди на своих, доктор. Но сначала реши, готов ли ты спасать только тех, кто уже лежит в медпункте, пока деревня продолжает расплачиваться за мои поступки.

Михаил впервые за разговор опустил глаза.

— Ты врач, — повторила Агафья. — Спаси деревню. Спаси четыреста человек. За тобой не будет моих нарушений. Ты сможешь показать Повелителю, каким должен быть договор в сегодняшнем мире.

Михаил поднял глаза.

— Ты считаешь, что я смогу изменить условия? Просто поговорив с Повелителем?

— А почему нет? Люди всегда обсуждали это с ним. Вспомни, ты всё это видел.

Он смотрел ей в глаза.

Агафья не отводила взгляд. Лицо её было бледным, губы дрожали.

— Ты... ты сможешь это сделать, мне так подсказывает сердце, – прошептала она. — Только ты можешь.

Глава 32. Обход пациентов

Михаил вернулся от Агафьи на рассвете. Солнце ещё не поднялось высоко, но уже выплывало из-за верхушек деревьев. В голове держалась тяжесть недавнего разговора, однако перед обходом он отодвинул её.

В изоляторе мать Клавдии сидела возле Петра. За последние дни она освоилась в медпункте и уже сама отмечала в тетради пульс и дыхание зятя.

— Доброе утро, — сказал Михаил.

Старушка ответила лёгкой улыбкой и уступила ему место у кровати.

Пётр дышал ровно. Трубка стояла хорошо, но пациент давно справлялся сам: грудная клетка поднималась без усилия, межрёберные промежутки не втягивались. Михаил решил, что откладывать удаление трубки больше не стоит.

Тёща Петра уже не плакала. Лишь иногда вытирала уголок глаза и снова смотрела на бесчувственного зятя.

Доктор измерил температуру, сосчитал пульс и дыхание. Потом долго слушал лёгкие. В нижних отделах ещё потрескивало, но влажных хрипов, которые беспокоили его раньше, не было.

— Пётр, открой глаза, — проговорил доктор чётко, нагнувшись к самому уху пациента.

Веки дрогнули. Доктор повторил просьбу, и на этот раз Пётр попытался выполнить её. На прикосновение к руке тоже отреагировал — отдёрнул пальцы.

Это был уже второй пациент, который возвращался при обычном лечении. Дмитрий очнулся, теперь осмысленная реакция появилась у Петра. Значит, яд не уводил людей безвозвратно и переход к Повелителю не был единственным способом их спасти.

Михаил снял повязку и осмотрел кожу вокруг трубки. Небольшое покраснение осталось, отделяемого не было. Он ненадолго прикрыл отверстие трубки пальцем. Пётр сделал вдох через нос, потом ещё один. Воздух проходил свободно.

— Будем убирать, — решил доктор окончательно.

Старушка сразу поднялась.

— Уже можно? — заволновалась она.

— Можно. Сам он дышит хорошо. А держать трубку без необходимости тоже нельзя.

Доктор приготовил чистую салфетку и новую повязку, ещё раз проверил пульс. Пётр дышал спокойно. Михаил попросил женщину придержать ему голову, освободил трубку и осторожно извлёк её. Отверстие сразу закрыл стерильной салфеткой и прижал ладонью.

Пётр закашлялся. Доктор оперативно повернул его голову набок и придержал за плечо. Кашель был слабым, но дыхание не нарушилось. Через несколько секунд пациент успокоился.

Михаил осмотрел отверстие, обработал кожу и наложил плотную повязку.

— Когда будет кашлять или говорить, слегка прижимайте салфетку ладонью, — объяснил он. — Не мочить. Если повязка промокнет или испачкается, позовете меня.

— А дырочка останется?

— Зарастёт. Пока за ней нужно следить.

— Говорить? — помедлив, опомнилась старушка. — То есть он поправляется?

— Очень на это надеюсь, — вздохнул доктор.

Пётр снова закрыл глаза. Михаил окликнул его, попросил открыть рот и сглотнуть. Тот выполнил не сразу, но выполнил. Доктор смочил ему губы, затем дал половину чайной ложки воды. Выздоравливающий проглотил и не закашлялся.

— Пока только так, понемногу. Самостоятельно не поите. Я зайду ещё раз и посмотрю.

Старушка поводила пальцами по краю платка.

— Он теперь выживет? — осторожно спросила она.

— Сейчас ему лучше. Но слабость останется надолго, и осложнения ещё возможны. Делайте всё, как я показывал.

Она села возле кровати и взяла зятя за руку.

В медпункте было тихо. Михаил прошёл в приёмную и отодвинул ширму. Дмитрий спал на боку. Обычным сном: иногда менял положение головы, морщился, глубже втягивал воздух. После двух недель неподвижности даже это выглядело непривычно.

Михаил вспомнил вчерашний разговор. Дмитрий мог исчезнуть из редакции на месяц, Вера с первого сентября официально находилась в отпуске, а самого Михаила направили в Отрадное на полгода. Ещё несколько недель никто не поднимет тревогу. Помощи извне ждать было неоткуда.

Доктор проверил зрачки, реакцию на свет. Дмитрий открыл глаза.

— Опять ты, доктор…

— Пока ещё я. Как себя чувствуешь?

Выздоравливающий пошевелился, устраиваясь удобнее.

— Слабость. И спать всё время хочется.

— Голова болит?

— Нет. Тяжелая только.

— Помнишь, о чём мы говорили после того, как ты очнулся?

— Помню. Про Царство. Про договор.

Ответил он без задержки. Михаил попросил поднять руки, затем поочередно согнуть ноги. Дмитрий выполнил, хотя правая едва оторвалась от кровати.

— Вера? — спросил он, отдышавшись.

Доктор взглянул на соседнюю кушетку за ширмой.

— Пока не проснулась. Но реагировать начала.

— Значит, возвращается.

— Надеюсь.

Репортёр закрыл глаза. Михаил снял закончившуюся систему, пережал трубку и оставил венозный доступ — он ещё мог понадобиться.

— Спи. Только сам вставать не пробуй.

Через минуту Дмитрий уже провалился в забытье. Доктор постоял рядом, убедился, что дыхание ровное, и перешёл к Вере.

У неё улучшение шло медленнее. На боль отдёргивала руку, иногда поворачивала голову на голос, но глаза не открывала. Глотания Михаил не дождался, поэтому зонд оставил.

Почему Вера восстанавливалась медленнее, Михаил не понимал. Она отравилась раньше, когда полынь ещё не достигла пика цветения. Но Агафье было выгодно, чтобы именно Вера оставалась между мирами дольше остальных.

Он перебрал в памяти состав отвара, который давала старуха. Во время кризов тот помогал, но после прекращения регулярных доз Дмитрий и Пётр начали возвращаться. Совпадение это или нет, проверить можно было только одним способом: больше не давать отвар без объективного ухудшения и продолжать обычное лечение.

Он покормил её, обтёр лицо и шею тёплой водой, сменил простыню. Работа заняла больше времени, чем обычно: Михаил несколько раз останавливался и окликал Веру, надеясь увидеть ещё какую-нибудь реакцию.

Когда он менял её положение, ресницы дрогнули.

— Вера, это я, — взволнованно шепнул доктор. — Открой глаза.

Она не отреагировала. Михаил взял запястье, проверил пульс, затем оставил руку в своей.

— Я завтра уйду, — сказал он. — Ненадолго.

Хотелось объяснить куда, но говорить об этом женщине без сознания казалось нелепым. И всё же он продолжил:

— Дмитрий уже очнулся. Пётр тоже идёт на поправку. Теперь твоя очередь.

Пальцы Веры шевельнулись. Не сжали его ладонь — просто согнулись и снова расслабились. Михаил повторил просьбу, подождал. Больше движения не было.

Он уложил её на бок, поправил валик и послушал лёгкие. В нижних отделах ещё сохранялись хрипы. Перед уходом придётся показать тому, кто останется с больной, как менять её положение и кормить через зонд. Одних обещаний Агафьи для этого было мало.

Снова сел рядом.

— Слушай меня, — проговорил доктор. — Сегодня ты ещё поспишь. Это нормально. Я думаю, уже скоро ты будешь здесь. Я очень этого хочу. Ты ушла первой и до сих пор не вернулась. Остальные уже здесь.

Ему опять на миг показалось, что она слегка сжала его пальцы.

Михаил посмотрел Вере в лицо и впервые за много дней позволил себе не думать о том, что будет дальше. Просто сидел и слушал, как она дышит.

К обеду деревня немного ожила. Кто-то прошёл мимо медпункта, кто-то заглянул спросить о Петре и Дмитрии. Мать Клавдии принесла кастрюлю с бульоном — не Михаилу, а «чтоб было». Он не стал отказываться.

— Видишь, Вера, ты не останешься одна. Мать Клавдии будет рядом с Петром, а Матвей обещал прийти к вам с Дмитрием. Агафью к лекарствам я больше не подпущу.

После полудня доктор ещё раз сделал обход. Пётр держался. Показал тёще, как его кормить. Дал несколько рекомендаций по экстренным ситуациям.

Дмитрий просыпался и поел, даже немного посидел, свесив ноги с поддержкой.

Михаил уже показал Матвею, как поворачивать Веру, вводить питание через зонд и в каких случаях немедленно звать помощь. Дед Митя согласился прийти вместе с ним. Мать Клавдии оставалась с Петром в изоляторе.

Дмитрий не спорил. Поел несколько ложек бульона и вскоре снова лёг. Доктор убрал посуду, проверил Веру и наконец позволил себе поспать.

Проснулся он через два часа. В комнате уже становилось темнее. Дмитрий лежал с открытыми глазами.

Остаться в медпункте было проще. Дмитрий и Пётр поправлялись, Вера тоже начала реагировать. Михаил мог продолжать лечение и ждать дороги в район.

Но это спасало только троих. Дарья, Фёдор и последние погибшие доказали: пока договор нарушен, новая жертва могла появиться в любой день. Михаил шёл не лечить Веру у Повелителя. Он собирался прочитать договор, потребовать объяснений и остановить мор. После разговора он рассчитывал вернуться.

— Завтра утром я уйду, — сообщил Михаил тихо. — Возможно, вернусь не сразу.

— Туда?

Доктор кивнул.

— А с Верой кто останется?

— Договорюсь. Одну её не бросят.

Он подошёл к Вере и поправил край одеяла. Для Матвея на столе лежала запись: когда кормить её, как менять положение и какие признаки считать опасными. Лекарства Михаил разложил отдельно и подписал. Всё это они уже разобрали днём.

На крыльце было прохладно. Михаил поднял голову. Низко над лесом висел тонкий серп молодой луны. До перехода оставалась одна ночь.

Глава 33. Мозговой штурм

Михаил проверил Веру, поправил трубку зонда и вернулся к столу. До полуночи оставалось меньше часа. Ложиться уже не имело смысла.

Он попытался представить, что Повелитель стоит прямо тут.

— Договор несправедливый.

Сказал и сразу поморщился. Справедливость для человека и для существа, которое триста лет забирает заложников, могла означать совсем разное.

— Люди должны знать условия.

Это было точнее. Но одной гласностью ничего не исправить. Даже если завтра рассказать деревне обо всём, желающих добровольно уйти на тридцать три года не появится.

Оставалось главное.

— Нельзя требовать человеческих жертв.

Эту фразу Михаил повторил ещё раз. Она звучала как требование, а требовать он пока не имел права. Сначала предстояло понять, зачем Повелителю вообще понадобился такой договор и что тот получает от заложников.

Михаил встал, прошёлся по комнате и снова сел. Своего ответа у него не было. Тот собирался из того, что было услышано за последние дни: из рассказа Дмитрия, предупреждений Матвея, объяснений деда Мити. Даже признание Агафьи кое-что прояснило, хотя доверять ей теперь было нельзя.

Больше всего доктор думал о договорах, которые Дмитрий видел в той библиотеке. В Нижневоде отдавали животных. В Светлом Бору обходились дарами. Значит, везде условия были разными. Их кто-то устанавливал и, возможно, когда-то уже менял.

Но с чем идти к Повелителю?

Просить отменить договор Михаил не собирался. Просьба ничего не стоит, если за ней нет другого решения. Можно предложить дары вместо людей. Или работу, которую выполняют заложники, разделить между живыми. Только он не знал, нужна ли Повелителю сама работа. Может быть, важен человек, который остается в его Царстве. А может, весь смысл в том, чтобы деревня помнила о договоре и выполняла его. Любом договоре.

Михаил потёр лицо ладонями. Чем дольше он думал, тем больше появлялось вопросов.

Одно он решил точно: сначала потребует показать договор. Не пересказ Агафьи и не то, что успел услышать Дмитрий, а полный текст. Потом выяснит, зачем нужен заложник. Без этого торговаться было не о чем.

Он подошёл к Вере. Та лежала в прежней позе. Доктор проверил пульс и положил ладонь ей на лоб. Температура оставалась нормальной.

До сих пор он лечил её, почти не понимая причины болезни. Завтра предстояло разбираться уже с самой причиной. Настоящей, неосязаемой медициной и этим миром.

Михаил придвинул стул к кровати и взял свою пациентку за руку.

— Скоро я пойду туда. Ты уже возвращаешься сама, лечение действует. Но, если Дмитрий ничего не перепутал, у Повелителя можно узнать, почему продолжается мор и как его остановить.

Вера не отреагировала.

— Только менять тебя на другого человека я не стану. Даже если мне скажут, что это единственный выход, — сглотнув, признался он.

Он Посидел ещё немного, потом вернулся к столу. Спать не хотелось. Михаил выпил воды, погасил лампу и открыл окно. В комнате стало прохладнее, но ясности это не прибавило.

Он не услышал, как подошёл дед Митя. Старик открыл дверь и остановился на пороге, поставил палку у стены и посмотрел сначала на Веру, потом на доктора.

— Значит, пойдёшь, — прокряхтел старичок.

— Пойду.

— Решил, что скажешь?

— Сначала попрошу показать договор. Потом узнаю, зачем ему заложник.

Старик сел за стол.

— А дальше?

— Предложу изменить условия.

— Что предложишь взамен?

— Пока точно не знаю.

— Хорошо, что не знаешь, — сказал дед Митя. — Хуже было бы, если бы уже приготовил речь и поверил, что Повелитель обязан её выслушать.

— Думаете, договориться не получится? — нахмурился доктор, ощутив неприятный озноб.

— Думаю, попробовать стоит. Только там твои намерения никого не интересуют. Важно, что ты на самом деле сделаешь.

— Что значит — важно, что я сделаю? — с волнением спросил Михаил. — Я ведь иду только разговаривать.

— Одним разговором ничего не закончится. Допустим, он согласится и назначит тебя гарантом. После этого ещё придётся доказать, что новые условия работают.

— Сколько времени?

— Не знаю. Может, год. Может, больше.

Михаил посмотрел на старика.

— А если сначала что-то не получится?

— Тогда исправишь. Повелитель не стоит у тебя за спиной и не считает каждую ошибку.

— Агафья нарушала договор много лет.

— Много лет, — согласился дед Митя. — После первого срока Ивана она не привела смену и скрыла это от деревни. Потом стала сама открывать переход и направлять туда выбранных людей. Каждый такой переход ненадолго удерживал границу, поэтому настоящий мор не начинался.

— Повелитель это разрешал?

— Нет. Он требовал восстановить договор. Агафья нашла способ откладывать расплату. Когда закончился второй срок Ивана, отсрочки перестали действовать. Тогда граница начала рушиться окончательно.

— Значит, он не знает всего, что происходит здесь?

— Ему это незачем, — ответил дед Митя. — Он смотрит, выполняется договор или нет. Что думает при этом гарант, его не волнует.

Михаил потёр виски.

— Тогда мне мало убедить его изменить условия.

— Конечно. Придётся сделать так, чтобы деревня эти условия выполнила. Без Агафьиных отваров, без обмана и без новых мертвецов.

Дед Митя поднялся и взял палку.

— Вот об этом и говори. Не о том, какой ты хороший и чего хочешь. Скажи, что именно готов изменить и как будешь за это отвечать.

Глава 34. Обряд на Алтаре

Доктора разбудили незадолго до полуночи. В дверь постучали три раза, с одинаковыми промежутками.

На пороге стояла Агафья. За ней ждали дед Митя и Матвей — Михаил сам попросил их прийти к полуночи. Мать Клавдии уже находилась в изоляторе возле Петра.

— Пора, — сказала Агафья.

Мужчины вошли в приёмную. Дед Митя сел возле Веры, Матвей устроился рядом с Дмитрием.

Михаил ещё раз осмотрел обоих пациентов. Дмитрий спал и на прикосновение недовольно отмахнулся. Вера дышала ровно, пульс не изменился. Когда Михаил окликнул её, веки дрогнули, но глаза она не открыла.

— Если начнёт кашлять или изменится дыхание, сразу поверните набок, — инструктировал он Матвея. — Остальное я уже показывал.

— Иди, доктор. Разберёмся.

Михаил задержал ладонь на руке Веры.

— Постараюсь вернуться.

Он вспомнил родителей. Если Михаил не вернётся, сначала они будут ждать звонка, потом начнут искать. Отец ещё повторял, что полгода пройдут быстро. Михаил шёл разговаривать и по-прежнему рассчитывал вернуться, но обещать это уже не мог.

Он взял куртку и фонарь. Агафья ждала на улице.

До болота шли молча. Молодой месяц давно скрылся за лесом. Луч фонаря выхватывал колеи, мокрую траву и нижние ветви деревьев. Агафья ни разу не остановилась и не проверила, идёт ли Михаил следом.

Он боялся. Теперь уже бессмысленно было убеждать себя в обратном. Но трое пациентов поправлялись. Дмитрий вернулся, Пётр начал выполнять команды, Вера реагировала на голос. Агафья солгала, будто медицина бессильна. Михаил шёл к Повелителю не за чудесным исцелением: он хотел увидеть договор, понять причину мора и вернуться к больным.

У каменного круга Агафья свернула с тропы. В середине, как и раньше, лежала плита. Полынь вокруг неё поднялась почти до пояса и в свете фонаря казалась серой.

— Тот же отвар?

— Похожий. В прошлый раз ты дошёл только до границы. Сегодня переход откроется полностью.

Она поставила чашу на плиту.

— Ложись. Тело останется здесь. Я прослежу за дыханием.

— А вернуть меня сможешь?

Агафья посмотрела на него с раздражением.

— Если договоришься, дорогу обратно тебе откроют. Если нет, постарайся хотя бы добраться до ворот. Тогда я помогу.

Ответ доктору не понравился, но переспрашивать было поздно. Он снял куртку, сложил её под голову и лёг. Камень даже через рубашку холодил спину.

Агафья подала ему чашу.

— Выпей всё сразу.

Доктор приподнялся на локте. Отвар пах сильнее, чем во время урока: полынь он различил сразу, за ней — тяжёлый сладковатый аромат белены и дурмана.

— Не тяни, — поторопила Агафья. — Переход откроется ненадолго.

Он подумал о Вере, оставшейся в медпункте. Потом о вопросах, на которые Повелителю придётся ответить: зачем тому заложник, можно ли заменить его чем-то другим и почему договоры в соседних деревнях отличаются.

Михаил поднёс чашу ко рту. После первого глотка горечь свела челюсти. Он остановился, перевёл дыхание и допил остаток. Затем вернул чашу Агафье и лёг на спину.

— Теперь что?

— Ждать. И не пытайся вставать, что бы тебе ни показалось.

Сначала доктор чувствовал только холод камня под собой. Мимоходом подумал о том, что можно застудить придатки или схлопотать воспаление лёгких. Потом пересохло во рту. Он попытался сглотнуть, но слюны почти не было. Сердце забилось чаще.

— Агафья.

— Я здесь.

Он хотел сказать, что действие началось, однако язык слушался плохо. Свет фонаря расплылся жёлтым пятном. Михаил закрыл глаза, открыл снова — пятно стало ещё больше.

Травница что-то спросила. Он разобрал не сразу.

— Как тебя зовут?

— Михаил Постиков.

Собственный голос прозвучал чужим. Камень под спиной будто наклонился, хотя доктор понимал, что плита неподвижна. Он перестал ощущать ноги, затем руки. Остались только частое сердцебиение и голос Агафьи, которая продолжала задавать вопросы. Отвечать становилось всё труднее.

В какой момент исчезло болото, Михаил не понял.

Он пришёл в себя на коленях, упираясь ладонями в чёрную влажную землю. Несколько раз глубоко вдохнул и только после этого поднялся. Тело снова слушалось.

Место он узнал. Такая же низкая серая мгла окружала его во время прошлого перехода. Вдоль дороги росла полынь, но теперь светилась не вся трава: тусклое серебристое мерцание шло только по прожилкам листьев.

Михаил обернулся. За его спиной вертикально стояло кольцо из переплетённых корней, выше человеческого роста. Оно напоминало дверной проём без стены. Внутри колебалась мутная поверхность, похожая на воду. Сквозь неё болото уже не просматривалось.

Другой дороги назад он не видел.

Доктор проверил карманы по привычке, хотя фонарь и куртка остались возле тела. Михаил Вышел на тропу и осторожно наступил на тёмную землю. Нога не провалилась. Это была уже не зыбкая дорога из видений, а настоящий путь.

Он шёл, не понимая, приближается ли к чему-нибудь. Здесь нельзя было определить ни преодолённое расстояние, ни продолжительность пути. Менялось только то, что находилось вокруг.

Из тумана появлялись труженики. Одни расчищали землю от переплетённых корней, другие переносили связки ветвей и свернутую кору. Для работы использовали длинные деревянные колья с заострёнными концами.

Михаил увидел Дарью, потом Фёдора. Маша тащила небольшой корень вместе с женщиной, имени которой он не знал. Никто из них не посмотрел в его сторону. Михаил вспомнил урок Агафьи и не стал окликать их.

Тропа разделилась. По правой ветви двигались труженики. Левая была пустой, и Михаил выбрал её.

Впереди показался переход через чёрную неподвижную воду. Толстые корни двух деревьев срослись над ней, образовав настил. На другом конце стоял страж. Его тело напоминало старый ствол, обросший мхом. В двух глубоких щелях коры светились зелёные точки.

— Назови себя, — потребовал он.

— Михаил Постиков. Врач из Отрадного. Пришёл говорить с Повелителем.

Страж отступил, освобождая дорогу.

— Он знает, что ты здесь.

Михаил прошёл по сплетённым корням и оказался среди деревьев. Стволы росли так тесно, что между ними оставался только узкий проход.

Из тумана доносились голоса.

«Доктор… Останься…»

Они звали его по имени, обещали показать короткую дорогу, просили остановиться. Михаил не отвечал. Он смотрел под ноги и двигался туда, где проход между деревьями оставался свободным.

Лес расступился. Впереди возвышалось огромное дерево. Его ствол был шире деревенского дома, а корни уходили в стороны, образуя стены и ступени. Только открытый проём в коре позволял понять, что это жилище Повелителя.

Внутри Михаил оказался в тесном проходе. Под ногами лежала плотная кора, поверх неё рос мох. Свет давали листья, закрепившиеся между корнями. По их прожилкам двигалось слабое зелёное свечение.

Когда Михаил пробрался дальше, корни за его спиной сошлись. Обратного прохода не осталось.

Перед ним открылся зал. Стены образовывали гладкие стволы, уходившие вверх и терявшиеся среди ветвей. Из корней вырастали сиденья, подставки и множество закрытых проёмов.

В глубине находился трон. Он составлял одно целое с огромным деревом: толстые корни служили основанием, ветви образовывали высокую спинку, между ними темнели листья.

За троном стояли три двери. Их створки сплелись из тонких ветвей и нескольких слоёв полупрозрачных листьев. По жилкам медленно двигался цветной свет.

Доктор остановился. Смотрел.

Свет проходил сквозь листья и ложился на древесные стены радужными пятнами. Самого Повелителя Михаил сначала принял за часть трона. Потом высокая фигура шевельнулась. В ней проступали ветви, клочья тумана и тёмные листья. Лица доктор не увидел. Только два зеленоватых огня там, где должны были находиться глаза.

— Ты пришёл, — произнёс Повелитель.

Голос заполнил зал, хотя говорил он негромко.

— Пришёл.

— Тогда говори.

Михаил не двинулся с места.

— Сначала покажите договор.

Повелитель молчал. Зеленоватые огни, заменявшие ему глаза, не изменились.

— Я слышал его условия от Агафьи, деда Мити и Дмитрия, — смело продолжил доктор. — Но каждый рассказывал только то, что знал сам. Вы предлагаете людям расплачиваться за нарушение соглашения, которого они никогда не видели. Я хочу прочитать его полностью.

У основания трона зашевелились корни. Несколько толстых отростков разошлись, открывая нишу. Лежавшая в ней книга поднялась вместе с деревянной подставкой и остановилась перед Михаилом.

Доктор подрагивающими руками раскрыл тяжёлую обложку из нескольких слоёв коры. Вместо бумажных страниц внутри лежали тонкие гибкие листы, исписанные потемневшими знаками. Почерк менялся от страницы к странице. Некоторые слова давно вышли из употребления, но смысл основных условий был понятен, а язык — знаком.

Жители Отрадного обязаны помнить о границе двух миров и соблюдать установленные запреты. Гарант хранит договор, открывает его условия людям и отвечает за правильность переходов. Заложник добровольно остаётся в Царстве Повелителя на тридцать три года. По окончании срока его сменяет другой, также давший согласие. Пока на Земле действует гарант, а в ином мире находится заложник, умершие не остаются между мирами и переход сохраняет устойчивость. Ничего нового. Никаких подробностей и причин происходящего. Однако же…

Михаил перелистал ещё несколько страниц и поднял голову.

— Здесь нет права гаранта выбирать людей и отправлять их сюда без согласия. Нет права скрывать условия. И ничего не сказано о том, что заложника можно удерживать после окончания срока.

— Этого права у Агафьи не было, — молвил Повелитель.

— Тогда Иван должен быть свободен, — возмутился Михаил.

— Его некому сменить.

— Срок закончился тридцать три года назад. Почему он отвечает за то, что Агафья не исполнила свои обязанности?

Фигура на троне шевельнулась. По ветвям прошла мелкая дрожь, несколько сухих листьев упали на пол.

— Иван не наказан. Переход нельзя оставить без заложника. Пока замены нет, прежний остаётся здесь.

— А мор?

— Последствие нарушения.

— Нарушила Агафья, а умирают другие.

— Договор заключён не с Агафьей. Он заключён с Отрадным. Гарант действует от имени деревни, — непреклонно отчеканило древнее существо.

— А что Отрадное получает взамен? Триста лет люди отдают вам заложников. Ради чего? Они могут просто уехать.

— Могут. Договор никого не удерживает в деревне. Но пока Отрадное существует на этой земле, проход остаётся связан с его жителями. Полынь не выпускает погибших к живым, а умершие уходят из вашего мира, не задерживаясь у границы. Без договора проход не исчезнет. Он останется без надзора. Это ваши предки и называли мором.

— Значит, договор защищает не дома. Он удерживает границу.

— Да. Если поселение исчезнет и последний житель покинет эту землю, у договора не останется одной из сторон. Отъезд нескольких семей ничего не изменит для тех, кто останется.

Михаил снова посмотрел в книгу.

— От имени людей, которым ничего не рассказывала? Сменились поколения. Это вообще другие уже люди…

— Жители когда-то позволили ей молчать. Дети отвечают за отцов.

— Большинство из них даже не знали, о чём спрашивать. Они считали полынь обычной травой, а рассказы о Повелителе — сказками стариков. Пётр попал на болото случайно. Веру и Дмитрия направила туда Агафья, но они тоже ни на что не соглашались. Клавдия и остальные погибшие не были платой по договору.

— Они и не были платой. Их смерти начались потому, что порядок перехода нарушен.

Михаил закрыл книгу, но рук с обложки не убрал.

— Для погибших разницы нет.

Повелитель ничего не ответил.

— В других деревнях условия иные, — продолжил доктор. — Где-то приносят животных, где-то дары. Значит, живой человек, оставленный здесь на тридцать три года, нужен не всегда. Отрадное тоже может платить иначе.

— За другую плату получают другое.

— Что именно получает Отрадное?

На этот раз Повелитель ответил не сразу.

— Умершие из вашей деревни не блуждают у границы, — словно бы решил он оказать милость вопрошающему наконец. — Они переходят туда, куда должны. Полынь удерживает проход, а не разрывает его. Гарант наблюдает за договором со стороны живых. Заложник — с этой стороны.

— Иван таскает корни вместе с остальными, — вспомнил доктор то, что видел по дороге.

— Потому что здесь каждый работает. Но заложник нужен не только для работы. Он остаётся живой связью с деревней. Может видеть происходящее здесь, задавать вопросы и свидетельствовать о нарушении. Именно поэтому ваш договор отличается от соглашений, о которых тебе рассказывали.

Михаил вспомнил слова человека из другого населённого пункта: в Отрадном есть тот, кто может сказать Повелителю, что так нельзя. Тогда он не до конца понял их смысл.

— Но Иван ничего не мог сообщить людям.

— Для этого существует гарант. Один находится здесь, другой — на Земле. Договор держится, пока они выполняют свои обязанности.

— Получается, вся система зависит от двух человек. Один ошибся — и начала умирать деревня.

— Ошибся не один человек. Агафья нарушала условия много лет. Иван отслужил положенный срок, но она не привела ему смену. Потом стала открывать переходы без обряда, выбирать людей вместо них самих и скрывать последствия. Равновесие выдерживало это, пока могло.

— Она утверждает, что выбранные ею люди временно останавливали мор.

— Направленный переход живого человека укреплял связь между сторонами. Ненадолго. Агафья принимала отсрочку за исправление. Каждый такой переход скрывал нарушение, но делал последующий разрыв сильнее.

— Значит, Дарья и Фёдор действительно дали ей время?

— Несколько дней покоя. Не больше. Они не были платой по договору и не могли заменить добровольного заложника.

— Тогда эти смерти назначили не вы?

— Я не выбирал умерших по именам. Мор — не приговор, который я посылаю человеку. Это разрушение прохода. Агафья знала разницу и всё равно говорила людям, будто смерти требую я.

— Удобное равновесие. Оно терпит поступки гаранта, а потом убивает тех, кто о них не знал.

Корни на стенах зашевелились. Михаил умолк, но взгляда не отвёл.

— Ты пришёл предложить другое устройство, — произнёс Повелитель. — Предлагай.

Михаил уже обдумывал ответ и всё же начал не сразу:

— Люди не должны умирать раньше срока. Я врач и вижу в этом только потерю. Человека растят двадцать лет, он учится, получает профессию, заводит семью. Потом его отправляют сюда больным или отравленным. Вы получаете того, кто не выбирал эту работу и ничего о ней не знает.

— Мёртвые приходят не по договору Отрадного. Заложник должен быть живым.

— Тогда оставьте одного заложника, но не требуйте его замены через тридцать три года. Пусть люди, согласившиеся служить после естественной смерти, постепенно заменят эту обязанность. Или установите другой срок. Не обязательно брать у человека половину жизни.

— Ты предлагаешь условия за всю деревню. Кто дал тебе такое право?

Михаил хотел ответить и не смог. Никто не поручал ему вести эти переговоры. Жители даже не знали, куда он отправился.

— Я пытаюсь остановить смерти.

— Это не даёт тебе права соглашаться за других. Ты требовал добровольности, а теперь предлагаешь обязательства людям, которых здесь нет.

Возражение было справедливым. Именно против такого права одного человека решать за остальных Михаил выступал с самого начала.

— Тогда дайте мне вернуться и рассказать им всё. Деревня выберет представителей. Мы подготовим предложение и придём снова.

— Вернуться ты можешь. Но прежний договор продолжит действовать, пока нарушение не исправлено.

— Мор не остановится?

— Нет.

— И те, кто находится между мирами?

— Их тела будут слабеть. Кто-то успеет вернуться. Кто-то нет.

Михаил отошёл от книги. Повелитель не отказывался обсуждать изменения. Он говорил другое: этот разговор не мог изменить договор, потому что Михаил представлял только себя.

— Значит, сейчас я ничего не могу изменить.

— Договор — можешь попытаться изменить позже. Для этого существует установленный порядок. Но сегодня ты пришёл без согласия деревни и без гаранта, имеющего право говорить от её имени.

— А что я могу сделать сегодня?

— Восстановить то, что уже нарушено.

Корни под книгой снова пришли в движение. Страницы перелистнулись сами и остановились на записи о смене заложника.

— Иван выходит. Его место занимает человек, пришедший добровольно. Агафья передаёт полномочия новому гаранту. После этого мор прекращается, переход закрывается, а те, чьи тела ещё живы, получают возможность вернуться.

— Кто станет гарантом?

— Вера подходит.

Михаил резко поднял голову.

— Она ничего об этом не знает.

— Поэтому ей предложат.

— Сейчас она без сознания.

— Она уже возвращается. Когда проснётся, ей покажут договор.

— И она сможет отказаться?

— Да.

Михаил всматривался в неподвижную фигуру, пытаясь понять, нет ли за этим обещанием другой ловушки.

— Никаких отваров и видений вместо объяснения, — сказал Михаил. — Вера должна узнать всё: что сделала Агафья, почему начался мор, какие обязанности получит и чем рискует.

— Так требует договор.

— А если Вера не согласится?

— Выберут другого. До передачи полномочий Агафья останется гарантом.

— Почему вы назвали именно Веру?

— Она видела оба мира. Знает цену нарушению и не связана с прежним гарантом. Но назначить её без согласия я не могу. Ты сам напомнил об этом.

Михаил немного отступил. За Веру решение действительно оставалось не за ним.

— А заложник? Его тоже собираетесь выбрать?

— Нет. Заложник уже пришёл.

Он понял раньше, чем прозвучало имя.

— Я пришёл разговаривать.

— Поэтому договор ещё не заключён. Переход границы не делает тебя заложником. Нужны слова согласия.

— И если я их не произнесу?

— Вернёшься. Иван останется здесь до следующей смены. Мор продолжится.

Михаил прошёл вдоль подставки с книгой. Тридцать три года. Если земное время продолжит идти как прежде, он вернётся в две тысячи тридцать третьем. Родителей к тому времени, скорее всего, уже не будет. В больнице его место займёт другой врач. Изменятся лекарства, правила, сама медицина. Москва, из которой он уехал несколько недель назад, останется только в памяти.

Он мог отказаться. Вернуться к пациентам, дождаться дороги и продолжить лечение. Дмитрий и Пётр уже поправлялись, Вера тоже могла очнуться. Но Агафья останется Гарантом, Иван — заложником, а нарушение продолжит выбирать новых погибших.

За тридцать три года деревня изменится, дед Митя и Матвей почти наверняка умрут. Вере будет далеко за шестьдесят. Если она станет Гарантом, их возможная жизнь сведётся к редким встречам у границы.

— Агафья знала, что вы предложите мне это?

— Она знала условия освобождения Ивана. Кого именно я приму вместо него, знать не могла.

— Но сделала всё, чтобы сюда пришёл я. Отравила Веру и Дмитрия, потом учила меня переходить границу.

— Она привела человека, который способен дать согласие. Решение всё равно остаётся за тобой.

— Вы называете это свободным выбором? Если я откажусь, люди продолжат умирать.

— Я не создавал твой выбор сегодня. Он появился тогда, когда Агафья нарушила договор. Ты можешь уйти, но последствия её поступков не исчезнут вместе с тобой.

Михаил остановился перед книгой.

— Если я соглашусь, Иван выйдет сразу?

— Да.

— Мор прекратится?

— После того как новый гарант примет обязанности. До этого смертей не будет, если Агафья не откроет переход снова.

— Вера и остальные вернутся?

— Те, чьи тела живы. Твоё лечение удержало их с земной стороны. Остальное зависит от них.

Значит, он всё-таки сделал не всё напрасно. Вера могла проснуться независимо от того, согласится ли стать гарантом. Повелитель не торговал её жизнью. Платой за освобождение Ивана и прекращение мора становилась жизнь самого Михаила — те годы, которые ему предстояло провести здесь.

— А мой разговор об изменении договора?

— Я услышал тебя.

— Это не ответ.

— Сегодня договор не изменится. Для этого недостаточно согласия одного врача и моего решения. Ты хотел вернуть людям право знать и выбирать. Значит, начинать придётся именно с этого. Новый гарант откроет им условия. Если деревня потребует другого соглашения, у неё появится право начать изменение.

Михаил посмотрел на три мозаичные двери за троном. До сих пор он считал их обычными входами, хотя для дверей они были слишком большими и слишком яркими. Повелитель проследил за его взглядом, но ничего не объяснил.

— Тридцать три года, — сказал Михаил. — Не больше.

— Не больше.

— В договоре будет указано, что я сменил Ивана добровольно. Не по решению Агафьи и не как наказание деревне.

— Будет.

— И Вера не обязана становиться гарантом только потому, что я остаюсь.

— Не обязана.

Это была последняя возможность отойти от книги. Вернуться к родителям, работе и жизни, которую он ещё недавно считал неудавшейся, но которая всё равно была его жизнью.

Если он уйдёт сейчас, никто не сможет обвинить его в нарушении договора. Но Иван останется здесь, а в Отрадном будут ждать следующую смерть. Михаил понял, что согласие не сделает выбор справедливым. Оно только сделает его собственным.

Михаил ещё раз перечитал строку о заложнике. Потом назвал себя полностью и произнёс, что добровольно занимает место Ивана на установленный срок.

Никакого ответа не последовало. В зале установилась тишина. Михаил не мог определить, долго ли она продолжалась. Затем буквы на странице потемнели. Под именем Ивана появилась новая запись: «Михаил Постиков». Рядом обозначилась дата начала службы.

Один из корней под книгой поднялся и обвил запястье Михаила. Кора была холодной и шероховатой. Кольцо сжалось, оставив на коже тёмный след, после чего корень отпустил его и вернулся к подставке.

— Твоё согласие принято, — сказал Повелитель. — Иван свободен.

Слева от трона открылась дверь.

В зал вошёл молодой мужчина. На вид ему было немногим больше двадцати. Худой, в выцветшей одежде, с тёмными волосами до плеч. Лицо оставалось юным, но двигался Иван медленно, как человек, давно отвыкший ждать хорошего.

Он посмотрел сначала на Повелителя, потом на Михаила.

— Срок закончился? — спросил он.

— Закончился давно, — ответил Повелитель. — Теперь тебе есть смена.

Иван перевёл взгляд на тёмный след вокруг запястья Михаила.

— Ты пришёл вместо меня?

— Да.

— А Агафья?

— Ждёт на Земле.

Бывший заложник закрыл глаза. Михаил не мог понять, обрадовался тот или испугался предстоящей встрече.

— Я не просил её освобождать меня через чужие смерти, — сказал Иван.

— Знаю.

— Нет, не знаешь. Она могла…

Повелитель прервал его:

— Всё, что сделала Агафья, останется с ней. Твой срок окончен.

Дверь за Иваном наполнилась ровным белым светом. Он подошёл к Михаилу, остановился рядом, но не коснулся его.

— Спасибо. И прости, если сможешь.

Михаил не ответил. Иван задержался рядом, затем направился к выходу. На пороге обернулся, будто хотел что-то добавить, но передумал.

Свет сомкнулся за ним.

Михаил остался перед троном один. На раскрытой странице рядом с его именем темнела дата с пометкой «По земному летоисчислению».

Глава 35. Царство без времени

Первое своё просыпание в Царстве трав он встретил в хижине, которая досталась от Ивана «по наследству». Одна комната — стол, стул, кровать и шкаф. Дверь, окно. Больше ничего не требовалось. Заложник, как и труженики, по сути, был душой во вре́менном теле. Которое ходило, работало, отдыхало и не требовало пищи. Энергия поступала пока неизвестным Михаилу образом. Но есть не хотелось. А сон приходил по требованию. Это был даже не сон. Отключение, как из розетки. И включение в заданное время. Как будто поставил себя на зарядку. Лёг, закрыл глаза, думаешь, как обычно. Произнёс мысленно или вслух: «Всё, пора спать, встану утром». И тебя нет. Ни снов, ни виде́ний. Всегда ли так будет, он не знал. Но вчера произошло именно это.

Тишина вокруг напоминала раннее утро в больнице: до прихода сестёр, до шагов в коридоре, до первых голосов. Только здесь она не обещала, что сейчас вот-вот что-то начнётся.

Миша опустился на лежанку, огляделся. Хижина. Вид за окном. Всё неизменно. Слово «вчера» здесь ни к чему не относилось. Доктор помнил, что сначала находился в хижине, затем лёг и отключился. Но сколько земного времени разделяло эти события, определить было невозможно.

На Земле за это время могли пройти часы, дни или недели. В больнице его уже могли объявить пропавшим. Районные власти станут разбираться, почему врач исчез из медпункта, а родителям сообщат, что сына не нашли. Мать будет ждать звонка даже после того, как остальные перестанут.

Если срок закончится точно по договору, Михаил вернётся в две тысячи тридцать третьем году. Родителей, вероятнее всего, уже не будет. Московская больница изменится, его место займут другие. Он понял это возле книги, но до конца представить не смог. Теперь цена получила конкретные лица и даты.

Он вышел наружу. Между хижинами никого не было. Дорога тоже пустовала. Возможно, остальные души находились на работе или ещё не получили приказ выходить. Обозначить происходящее привычными словами — утро, день, вечер — Михаил не мог. Освещение оставалось таким же, каким он увидел его после перехода.

У первой хижины Михаил увидел пожилого мужчину и спросил, давно ли тот здесь. Мужчина посмотрел сквозь него и прошёл мимо. Михаил повторил вопрос женщине у дороги — без ответа.

Он искал знакомые лица. Петра и Дмитрия искать было бессмысленно: их тела оставались живы, оба возвращались. Григория и Клавдию Михаил среди тружеников не увидел. Дарью и Фёдора заметил позже, но они, как и прежде, не слышали его.

Михаил всё равно подходил к каждому, кого узнавал, называл по имени, спрашивал, помнят ли они Отрадное. Ответом оставались одинаковые движения и пустые взгляды. Только тогда он пошёл дальше и начал осматривать место, в котором ему предстояло провести тридцать три года.

Он пошёл по широкой полосе земли, пересечённой корнями. Собственные шаги были слышны слишком отчётливо. Михаил остановился, прислушался, потом прошёл ещё немного. Звук возвращался от хижин и деревьев, хотя определить направление эха не получалось.

На возвышении он оглядел здешнюю деревню и поднял голову. Солнца не было. Свет исходил неизвестно откуда, не давал теней и почти не менял цвета окружающих предметов.

Над хижинами висела серая мгла. В одной стороне сквозь неё проступал зеленоватый оттенок, над лесом она становилась темнее и напоминала земные облака перед грозой. Но ни дождя, ни грозы не было.

Только туман иногда немного менял плотность — становился прозрачнее или гуще.

Солнца не было. Луны тоже. Свет присутствовал — как присутствует дежурное освещение в коридоре: источник не виден, но видно всё. Михаил смотрел вверх, пытаясь соотнести это с привычным. Безуспешно. Он опустил взгляд к горизонту. Небо висело низко. Не давило, но постоянно напоминало о себе — как потолок в туристической палатке, где невозможно забыть, что он над головой.

Поднять руку и коснуться его казалось неправильным и опасным — так же, как в детстве казалось неправильным тянуться к раскалённой лампе. Михаил не знал, зачем здесь так.

Он заметил: в редких разговорах встречались слова, не имевшие смысла в этом месте — «восток» и «запад». Направления здесь определяли не по сторонам света, а по туману. Туда, где туман чаще бывал прозрачным, шли «на восток». А где стоял молочным, без — «на запад».

Доктор осмотрелся. Справа от тропы — хижины, немного отличающиеся по размерам.

Слева — небольшие лужи. Чёрная вода, неподвижная, как стекло.

Полынь росла между лужами и дальше, по всему болоту. Серебристые листья слабо светились, поэтому границу воды можно было различить даже без солнца.

Михаил подошёл к ближайшему кусту и сорвал лист. Тот оказался плотнее земного. Доктор растёр его между пальцами и сразу почувствовал знакомый горький запах. Только здесь он был резче. В ушах зазвенело, перед глазами ненадолго потемнело. Михаил отбросил лист и тщательно вытер руку о куртку.

Значит, полынь сохраняла свои свойства и в этом мире. Возможно, именно она соединяла оба царства.

За последними хижинами начинался лес. Огромные деревья стояли близко друг к другу. Их чёрная кора блестела, а ветви переплетались над тропой. Листьев на них не было.

Михаил остановился у первого ствола и прислушался. На Земле в лесу всегда оставался какой-нибудь звук: шелест ветвей, движение в траве — птицы или насекомые. Здесь он не услышал ничего.

Доктор закрыл глаза и постоял так, стараясь уловить хотя бы шорох. Трава не двигалась. Ветви над головой оставались неподвижными. Даже туман проходил между стволами беззвучно. Ни ветерка.

Доктор поднял руку, сжал и разжал пальцы. Движения оставались привычными. Тело слушалось, но не подавало обычных сигналов: не хотелось ни есть, ни пить, ни отдыхать.

Он вернулся к хижинам и сел возле двери. Отсюда была видна дорога, по которой он пришёл от дворца Повелителя.

По пути туда Михаил видел тружеников. Они расчищали землю, выкапывали корни, переносили стволы и ветви. Работа не была похожа на наказание: никто не подгонял их и не бил. Но никто не останавливался по собственной воле.

Зачем в Царстве мёртвых строить дороги и мосты, Михаил не понимал. Возможно, сооружения действительно были нужны. Возможно, смысл заключался в самой работе. Спрашивать об этом у Повелителя он не догадался.

Дарья шла медленно, одинаково ставя ноги. Михаил поднялся и последовал за ней.

У края деревни лежали обрубленные стволы. Возле них стоял надзиратель в плаще, сплетённом из серой травы. Телосложением он напоминал стража у дворца, только был ниже. Капюшон полностью скрывал лицо.

Надзиратель повернулся к Михаилу.

— Новый заложник?

— Да.

— Возьмёшь ствол и отнесёшь к болоту. Там строят переход.

Он указал посохом туда, где на другом берегу среди тумана виднелись деревья.

Михаил осмотрел приготовленные стволы. Каждый весил не меньше, чем земное бревно такого размера.

— Зачем нужен ещё один переход?

Надзиратель немного приподнял голову. Под капюшоном Михаил увидел только темноту.

— Тебе поручено переносить. Остальное узнаешь, когда понадобится.

Дарья уже подняла один конец ствола. Другой взял Фёдор. Михаил выбрал лежавший с краю, обхватил его обеими руками и поднял. Тяжесть ощущалась, но мышцы не заболели. Он донёс ствол до болота, положил рядом с остальными и вернулся за следующим.

После нескольких переносов дыхание не участилось, руки продолжали слушаться. Новое тело могло выполнять одну и ту же работу без усталости. Прекратить хотелось только потому, что Михаил не видел в ней конца и смысла.

Он занял себя размышлениями.

Доктор пытался понять, что получили жители Отрадного после заключения договора. Повелитель позволил им остаться на своей земле и перестал убивать полынью. Они могли жить, растить детей, стареть и умирать своей смертью. После смерти каждый всё равно попадал сюда. Получалось, договор давал только отсрочку. Земная жизнь заканчивалась, а дальше начинались молчание, работа и страх рассеивания.

Первым переселенцам выбирать, похоже, уже не приходилось. Они пришли на чужую землю, начали умирать и согласились на условия Повелителя, чтобы спасти оставшихся. Но их потомки ничего не обещали. За них всё решил Радомир триста лет назад.

Теперь Михаилу казалось, что разумнее всего было уехать. Покинуть землю договора и умереть где-нибудь далеко отсюда. Но эта мысль пришла к нему уже здесь, после первого рабочего цикла. На Земле люди знали другое: чтобы полынь их не убивала, нужны гарант и добровольный заложник. Тогда они смогут жить и умирать своей смертью. О том, что ждёт их души потом, никто открыто не говорил.

Правду знали единицы: гаранты, бывшие заложники, возможно, те, кому удалось вернуться из Царства. Но они молчали. Дмитрий пытался рассказать Михаилу о тружениках и работе, когда сам только приходил в сознание. Михаил слушал, записывал его слова, однако представить это место тогда не мог. Только теперь понял, что означали те обрывочные рассказы.

Остальные продолжали жить там, где родились. Михаил вспомнил Матвея, стариков, пустые дома. Люди держались за землю до последнего. Кто-то не верил в договор, кто-то знал лишь о смертях от полыни, а кому-то в пятьдесят или шестьдесят лет просто некуда было уезжать. Возможно, покинувшие эти земли избежали Царства. Но куда после смерти уходили их души и действительно ли договор терял над ними власть, Михаил не знал.

Оставался ещё вопрос: куда после смерти попадали люди, жившие за пределами таких земель? Существовали ли царства повсюду или Повелители делили между собой только отдельные места? Что происходило с душой, которую никто не забрал? Михаилу не хватало данных даже для предположения.

Хуже всего было другое. Он пришёл сюда добровольно и тем самым помог договору продолжить работу. Согласился стать заложником, чтобы спасти Веру и остальных, но вместе с ними спас и порядок, который отправлял умерших в это место. И скорее всего, Вера, да и он сам после своей естественной смерти когда-нибудь вернётся сюда. Теперь очень важно было понять, можно ли изменить этот порядок изнутри.

Надзиратель ударил деревянным посохом о землю.

— Достаточно. Свободный цикл.

Труженики оставили стволы и разошлись по хижинам. Молча. Медленно.

Михаил вернулся к себе. Сел на кровать, посмотрел на стены. Тридцать три года. Здесь. Он закрыл глаза. Вспомнил Веру. Её лицо. Голос. Улыбку. Раз в год. Один день. Он лёг, закрыл глаза. Возникла мысль: сколько же он пробыл здесь земных дней? Может, полдня, а возможно, десять. Оценить это он не мог. Время тут определяли рабочими циклами: «души на работе» — «у душ свободное время» — «души на отдыхе» — «души на работе».

Скоро начнётся новый рабочий цикл. Брёвна. Мост. Он должен выдержать. Иначе годы, которые он отдал, и люди, ради которых остался, потеряют смысл.

Он не спал — просто лежал.

Глава 36. Труженики

Михаил очнулся от глухого ритмичного стука, похожего на удар посохом по полому стволу.

Он открыл глаза. В окне стоял всё тот же тусклый свет. Похоже, другого здесь не бывало.

Он встал и вышел из хижины.

Некоторые труженики уже стояли у дороги. Десятки фигур — серых, неподвижных. Кто-то ещё выбирался из хижин. Здешние постройки были разного размера. В одних жили по нескольку душ, в других — по одной. Михаил не понимал, как распределяли тружеников. Самого его поселили одного, и доктор считал это привилегией заложника, однако отдельные хижины занимали и другие. Возможно, некоторые жилища оставляли для новых душ.

Надзиратель был впереди. В руках — посох.

— Работа, — распорядился он.

Никто не ответил. Труженики двинулись. Медленно, ровно, не оглядываясь.

Михаил пошёл вместе с ними.

В этот рабочий цикл он не таскал брёвна. Землю копали, вырубленные корни переносили и складывали в кучи. Потом кучи разбирали и уносили корни в другое место. Зачем — не объясняли.

Михаил выполнял задачи рядом с Дарьей.

Она работала, не поднимая головы. Втыкала лопату, выворачивала землю, отбрасывала в сторону. И снова: лопата, земля, короткий взмах.

— Дарья.

Она будто не услышала.

— Меня зовут Михаил. Я приехал в Отрадное вечером, а утром нашёл тебя на болоте. Уже мёртвой.

Лопата вошла в землю у самых его ног. Михаил отступил. Дарья потянула древко на себя, но ком земли не поддался. Она дёрнула ещё раз и выпустила лопату. Плечи задрожали.

Михаил присел рядом. Хотел обнять, однако лишь коснулся её плеча. Дарья не отстранилась.

За спиной стукнул посох.

— Работать.

Доктор обернулся. Надзиратель смотрел на них, опираясь обеими руками на деревянное навершие.

Дарья первой выпрямилась. Выдернула лопату из земли и принялась копать дальше. Теперь древко то и дело уходило вкось, грунт осыпался обратно в яму. Надзиратель постоял возле них и убрался.

Когда он отпустил тружеников, многие направились не к хижинам, а к кругу светящихся корней. Они были выложены прямо на траве, переплетённые концами. От корней исходил холодный белёсый свет. Дарья села поодаль, подтянула колени и спрятала лицо.

Михаил опустился рядом с Фёдором.

Тот подался вперёд и сцепил руки между коленями. Пальцы побелели от напряжения.

— Я сам к ней пришёл, — неожиданно сказал Фёдор.

Михаил повернулся к нему. До сих пор старик отвечал только на вопросы. Сейчас заговорил сам.

— К Агафье?

— К ней.

— Помнишь, как умер?

— Такое забудешь. Думал, всё правильно делаю.

— А теперь жалеешь?

— Злюсь.

— На себя?

— На Агафью. Она сказала, здесь будет легче. Болеть не буду, один не останусь. Работать смогу вместе со всеми. Всё как есть рассказала, только главного не объяснила.

— Чего именно?

Фёдор посмотрел на скорчившихся у корней тружеников.

— Что здесь не жизнь. И выхода отсюда нет. Поверил ей, выпил отвар.

Его пальцы стиснулись ещё сильнее. Михаил коснулся запястья.

— Так легче?

— Что должно быть легче?

— Ты держишь руки так, словно боишься, что они тебя выдадут.

Фёдор посмотрел на побелевшие пальцы и разнял их.

— Чтобы не дрожали. Так спокойнее.

Михаил кивнул. Больше они не разговаривали.

В следующий рабочий цикл доктор оказался рядом с Машей. Девочка подметала дорогу, хотя на ней не было ни листьев, ни сорной травы. Метла едва касалась земли.

— Маша.

Она отскочила и выставила перед собой древко.

— Не бойся. Я Михаил, врач из Отрадного.

Девочка продолжала смотреть на него, готовая снова отступить.

— Тебе здесь страшно?

— Когда молчат, — коротко обронила девочка.

Она покосилась на остальных тружеников. Те работали, не обращая на них внимания.

— Хочешь, я побуду рядом?

— А надзиратель не прогонит? — сдвинула Маша бровки. У неё был совсем не детский, затравленный взгляд.

— За разговоры он пока не наказывал, — пожал Михаил плечами, чувствуя озноб.

Маша подумала, потом снова взялась за метлу.

— Только не молчи.

Доктор пошёл рядом с ней. Спросил, бывала ли она где-нибудь, кроме Отрадного, с кем дружила и во что играла. Сначала Маша отвечала одним словом, потом заговорила о девочке Насте из соседнего дома и о пожилой женщине, которая учила деревенских детей читать по старому букварю. Метла по-прежнему скользила по чистой дороге, но теперь Маша иногда забывала провести ею по земле.

Страх никуда не исчез. Но Маша впервые сама попросила взрослого остаться и начала рассказывать о земной жизни. Для первого разговора этого было достаточно.

В один из свободных циклов к светящимся корням подсел незнакомый Михаилу мужчина.

Высокий, седой, в изношенной рубахе. Он выбрал место напротив и некоторое время прислушивался к разговорам.

— Ты из Отрадного.

Михаил кивнул. Это был уже не первый труженик из другого поселения, которого он встречал. Значит, Царство не ограничивалось одной деревней.

— Откуда знаешь?

— Здесь знают про вашу деревню. У вас договор не такой, как у остальных. Один человек остаётся заложником, другой следит за исполнением условий. Он может прийти сюда живым и вернуться обратно.

— Гарант.

— У нас его нет. Некому спросить, за что деревню наказывают.

— В это Царство попадают все умершие?

— Нет. Только те, кого забирает один из договоров. Договоров много, и условия у каждого свои. В одном месте души забирает трава, в другом — вода или земля. Поселение тоже определяет договор, а не место, где человек родился.

— Ваши нарушили договор?

— Нарушили. Начался мор. Трава брала всех подряд. Меня тоже взяла.

— Почему люди просто не уехали?

— Некоторые уехали. Только никто уже не знал, где кончается договорная земля и уходит ли обязанность вместе с человеком. Мор продолжался среди тех, кто остался.

— Что именно вы нарушили?

— Если бы знали, я бы здесь не сидел. Те, кто заключал договор, давно умерли. Остались запреты: не ходить, не рвать, не жечь. Что нельзя рвать и где нельзя ходить, каждый рассказывал по-своему.

— А здесь за нарушение наказывают?

— Лишают свободных циклов. Отправляют на дальние работы или к болотам. Умереть ещё раз нельзя. Пытались и в воду уходить, и под корни ложиться. Боль остаётся, а потом очнёшься там же и снова идёшь работать.

— Зачем пытались, если уже знали, что умерли?

— После земной смерти мы очнулись здесь. Вот новички и надеялись: может, умрёшь ещё раз и проснёшься в другом месте. Потом приходит смирение. А может, привычка.

— Но отсюда всё-таки можно исчезнуть?

— Можно. Перестать работать. Совсем. Когда становишься бесполезен Повелителю, он тебя рассеивает. Но это может быть только его решение. За первый отказ не рассеивают. Сначала лишают отдыха, приставляют надзирателя, снова гонят на работу. Многие пробовали. До второго наказания доходят немногие.

— Боятся?

— А ты бы не боялся? Те, кто лез в болото, хотели проснуться в другом месте, а не исчезнуть совсем. Рассеивание — это навсегда. После него уже не будет ни работы, ни прошлого, ни тебя самого. Поэтому у большинства такие мысли со временем проходят. Но не у всех.

— Значит, договор действует, хотя условий никто не знает?

— Повелителю достаточно, что их знали раньше.

Незнакомец посмотрел на Михаила.

— Ты думаешь, у вас тяжело? Но у вас есть тот, кто смотрит. Кто может сказать: «Так нельзя». Это многое меняет.

— А если гарант ошибётся?

— Полное неведение хуже одной ошибки гаранта.

Михаил расспросил, давно ли мужчина умер и что помнит о последних годах деревни. Тот назвал конец семидесятых и признался, что молодые уже считали старые запреты бессмысленными сказками.

— Я думаю, вам надо беречь свой договор, — сказал мужчина тихо. — Не каждой деревне позволено иметь гаранта.

Он медленно поднялся. Туман закрыл незнакомца почти сразу, будто здесь и не было дороги.

В один из рабочих циклов Михаил оказался рядом с женщиной, собиравшей полынь у болота. Она срезала только верхушки, связывала их травинкой и укладывала в плетёную корзину.

— Ты из какой деревни? — спросил он.

— Из Ивановки.

Услышав про Отрадное, женщина перестала вязать очередной пучок.

— Там заложник есть.

— Есть. А у вас?

— Заложника нет. Гарант есть.

Она уложила полынь в корзину и взялась за следующий стебель. Михаил спросил, знала ли она своего гаранта.

— Обоих знала. Старый только повторял, чего нельзя делать. На болото не ходи, эту траву не рви, отвар не пей. Почему нельзя — не говорил. Люди боялись, пока помнили.

— А второй?

— Собрал деревню и всё объяснил: что будет с травой, если нарушить договор, что случится с людьми. После этого запреты перестали казаться пустыми.

Михаил присел возле корзины.

— Он сам изменил договор?

— Нет. Договор остался прежним. Гарант пришёл сюда и попросил разрешения говорить о нём открыто.

— И Повелитель разрешил?

Женщина пожала плечами.

— Значит, увидел пользу.

Она затянула петлю на последнем пучке, подняла корзину и направилась к дороге.

Когда надзиратель в очередной раз отпустил тружеников, они снова собрались возле светящихся корней. Дарья, прежде державшаяся в стороне, теперь сидела рядом с Михаилом и смотрела в середину круга.

Фёдор устроился напротив. Ладони лежали на коленях, пальцы больше не были сцеплены. Маша пристроилась возле других детей и отвечала что-то девочке рядом.

Михаил оглядел собравшихся. Никто не звал их сюда и не приказывал оставаться. Надзиратель ушёл. Можно было разойтись по хижинам, но труженики сидели возле корней и слушали чужие голоса.

До его появления они почти не разговаривали.

Михаил спрашивал Дарью о смерти, Фёдора — о принятом решении, Машу — о том, чего она боится. Ответы ничего не меняли в их положении. Однако Дарья подняла голову. Фёдор разжал руки. Маша заговорила с детьми.

Значит, не всё в них умерло.

Он вспомнил работу: выкопать землю, перенести, вернуть обратно. Для Повелителя этого, возможно, было достаточно. Для людей — нет. Они забывали не только прежнюю жизнь. Они переставали понимать, зачем продолжают существовать здесь.

В хижине Михаил сел на лавку. Осматривать таких пациентов он не умел. Нельзя проверить пульс, послушать дыхание, назначить лекарство. Оставалось то, с чего врач обычно начинал приём: выслушать человека.

Рабочие и свободные циклы повторялись. Михаил перестал считать их после третьей сотни. По земным меркам здесь мог пройти почти год, но неизменный свет не позволял проверить это.

В следующий свободный цикл он решил поговорить с каждым, кто согласится.

Глава 37. Гарант

Пахнуло скошенной травой. Не горькой полынью, которой здесь было полно, а обычным сеном, нагретым земным солнцем.

Михаил поднял голову.

У дороги стояла Вера.

Он сперва принял её за новую труженицу. Потом гостья поправила волосы знакомым движением и увидела его.

— Миша.

Он пересёк дорогу, остановился перед ней. Коснулся щеки, словно ещё не верил, что она не исчезнет, и обнял.

— Ты жива?

— Жива.

Вера прижалась к нему, но почти сразу отстранилась.

— Я пришла к тебе. Потом вернусь обратно.

Михаил продолжал держать её за плечи.

— Как ты сюда попала?

Вера коснулась груди, будто проверяя, на месте ли дыхание.

— По земному летосчислению прошёл год с тех пор, как ты ушёл.

Михаил отпустил её плечи.

— Год?! — опешил он.

— Там — да.

Он посмотрел на хижины, дорогу, неподвижный свет над лесом.

— Здесь этого не почувствуешь.

— Я знаю. Моё тело осталось на Земле. Я чувствую, где оно, слышу собственное дыхание. Когда лежала между мирами, всё было иначе. Тогда я не понимала, жива ли и смогу ли вернуться.

Михаил взял её за руку. Пальцы были тёплыми.

— А теперь сможешь?

— Должна.

Они подошли к хижине. Михаил сел на пороге, Вера устроилась рядом.

— Расскажи, что произошло после моего ухода.

Она смотрела на него.

Вера начинала неуверенно, не зная, как подступиться. Михаил не раз представлял эту встречу, но теперь боялся перебить её первым же вопросом.

— Когда я пришла в себя, не сразу поняла, где нахожусь. Сознание уже прояснилось, а тело почти не слушалось. Потом услышала голоса Димы и Агафьи и поняла, что лежу в медпункте.

Михаил изучал её лицо внимательно, будто проверял, не исчезнет ли она, если он отведёт взгляд.

— Ты же знаешь, я уже бывала здесь, — добавила Вера после паузы. — Тогда… как тень. Дима рассказывал... Тебя не видела. Ничего не знала — чем ты занят, что лечишь меня. Но чувствовала: ты рядом. Была между мирами, а видела лишь этот — где ты сейчас. Очнулась в медпункте. Тебя уже не было. Рядом были Дима и Агафья.

Она в задумчивости провела рукой по волосам.

— Я долго не могла разобраться, что со мной происходит. Просыпалась и засыпала. Не знаю, сколько это длилось. Кроме Димы, мне помогала мать покойной Клавдии. Агафья заходила, но редко. Потом прочла всё, что ты писал в истории болезни и блокноте. Тогда осознала, как много ты делал для нас с Димой. Очень благодарна. Ты должен знать: Пётр тоже проснулся.

Михаил коснулся её руки.

— Каждый раз во сне я говорила с Повелителем, — продолжила Вера. — Тогда узнала, где ты и кем стал. Во сне же согласилась на его предложение. Потом появился Матвей…

Она не договорила.

— Михаил! — окликнул проходивший надзиратель. — Ты освобождён от работы до ухода гостьи. Распоряжение Повелителя.

Он направился к труженикам, постукивая посохом по земле.

Вера проводила фигуру взглядом и поёжилась.

— Здесь холодно. Туман, изморозь. Давай зайдём внутрь.

Михаил открыл дверь и пропустил гостью в хижину. Сам сел на край кровати, Вера — на стул возле стола.

— Продолжай, пожалуйста.

— Матвей больше не прятался за недосказанностью. Сразу заявил: теперь ты имеешь право знать. Тогда я поняла, что он разговаривает со мной уже не как с участковым. Он говорил с будущим гарантом.

— И ты согласилась, ещё не зная всех условий?

— Главное я знала. Агафья собиралась уйти вместе с Иваном. Отрадное оставалось без гаранта. Повелитель не уговаривал меня и ничего не обещал. Просто предложил занять её место. — Вера положила руки на стол. — Я уже знала, что случилось с Машей, Клавдией и Петром. Знала, что произошло с нами и Димой. Если бы отказалась, всё это могло начаться снова.

— А твоя прежняя жизнь? Работа, друзья?

— После больницы я вернулась в район. В отделе меня уже считали пропавшей, хотя отпуск был оформлен до конца сентября. Пришлось объяснять, что заболела в деревне и долго восстанавливалась. Я подала рапорт с просьбой о переводе. После стольких странных смертей начальство решило закрепить за Отрадным отдельного участкового и назначить меня. Я забрала вещи из квартиры, поговорила с близкими. Они решили, что после болезни я просто боюсь возвращаться к прежней жизни.

Вера провела ладонью по столу.

— Я могла остаться. Но тогда каждый раз ждала бы вести из Отрадного и думала, что происходит там без гаранта. Поэтому вернулась. Не потому, что у меня никого больше нет. Потому что теперь здесь тоже были люди, за которых я отвечала.

Михаил хотел возразить, но не нашёл слов. Сам он сделал выбор почти по той же причине.

— Потом Матвей рассказал мне условия договора. Агафья — как и зачем их нарушила. С дедом Митей пришлось труднее. Он не любит говорить о том, что было до него.

— Но рассказал?

— Не всё. Я спрашивала, почему раньше хранителя договора называли стражем, а он стал первым гарантом. Митя начал с Радомира и его внучки.

— С её исчезновения?

Вера кивнула.

— После её исчезновения прежнего стража уже не могло быть.

— Почему?

— Потому что он только следил за исполнением запретов. Повелитель не изменил договор, но изменил положение его хранителя. Гарант отвечал уже не за отдельное нарушение, а за всю деревню. И получил право говорить с Повелителем от имени людей.

Михаил молчал.

— Внучка Радомира была последним стражем. Почему она исчезла, я точно не выяснила. Известно только, что она полюбила раненого человека, которого считали обречённым. Потом они исчезли вместе.

— И начался мор?

— Да. Тогда молодой Митя пришёл к Повелителю и предложил отвечать за Отрадное. Повелитель согласился. Так Митя стал первым гарантом, а смерти прекратились.

— А ты? Как стала гарантом ты?

— Обряд был коротким. Всё главное мы с Повелителем уже сказали друг другу во сне. — Она подняла глаза. — Приходить сюда я могу только раз в земной год. Но видеть тебя в видениях — чаще. Я наблюдаю за тобой с тех пор, как ты остался здесь. Не постоянно, лишь отдельными фрагментами. Этого достаточно, чтобы понять: ты не умеешь просто выполнять обязанности.

Михаил усмехнулся.

— Плохое качество для труженика.

— Хорошее для заложника. Но очень опасное. — Она продолжила под его посерьёзневшим взглядом: — Я уже внутри этого. Как и ты. Меня учили не вмешиваться. Не пытаться исправлять. Смотреть, где проходит линия ответственности. Моего долга. А ты... — улыбнулась Вера, меняя направление разговора, — ты здесь обязательно попытаешься придать другую форму тому, что уже есть. Ты уже разговариваешь с ними. Слушаешь. И тем самым нарушаешь тишину, на которой всё здесь держится. — Она встала — и плотность воздуха начала меняться. — Михаил, — сказала Вера напоследок, — я вижу, что ты прав в главном.

— В чём?

— В том, что души здесь не перестали быть людьми.

И Веры не стало. Мир остался прежним. Тишина не нарушилась.

Глава 38. Открытие

Михаил лежал на кровати и смотрел в потолок.

Корни переплетались над головой, образуя сложный узор. Они напоминали сосуды под кожей — те же изгибы, те же ответвления. Когда-то он видел такие на вскрытиях. Тогда это была анатомия. Здесь — что-то другое.

Он думал о тружениках. О том, как они работают.

Через силу — быстро устают. Хотя работу нельзя назвать изнурительной: определённой нормы у здешних пленённых душ не было. Только изредка надзиратели подгоняли тех, кто остановился в задумчивости. Труженики не сопротивлялись — но и не видели смысла продолжать. Останавливались. Надзиратели стучали посохами по земле. Работа ползла.

Дело было не в принуждении. И не в отсутствии послушания.

«Души болеют, — думал доктор. — Не телом — тем, что осталось от них здесь». – «Души болеют, — подумал он. — Не телом — тем, что осталось от них здесь».

Мысли возвращались снова и снова, не давая покоя. Он сел, поднял с пола кусок коры и начал царапать на деревяшке слова — обрывками, так как они приходили:

«- говорить;

- слушать;

- давать время;

- место, где можно выговориться».

Он смотрел на эти слова и понимал, что не осознаёт до конца, как они могут сработать.

На Земле этого было бы недостаточно даже для начала лечения. Здесь Михаилу прежде всего требовалось разрешение: без него надзиратель не позволил бы собирать тружеников и уводить их с работы. Он вышел из хижины. Надзиратель уже ждал у дороги.

— Работа.

— Передай Повелителю, что заложник просит разговора.

Надзиратель упёр посох в землю.

— Рабочий цикл.

Пришлось идти вместе со всеми. Михаил копал, переносил корни, складывал их у дороги. Когда тружеников отпустили, надзиратель указал посохом в сторону леса:

— Иди.

Михаил перебрался через мост. За ним дорога скрылась в тумане, а впереди проступила арка из переплетённых корней. Страж у входа пропустил его без вопросов.

Повелитель ждал на троне.

— Зачем пожаловал?

— Хочу поговорить о тружениках.

Огни в глазах Повелителя дрогнули.

— Говори.

— Они останавливаются во время работы. Надзиратели считают, что их нужно подгонять. Я думаю, причина в другом. Они выполняют движение за движением, не понимая смысла своего труда.

Повелитель не ответил.

— Я видел это раньше, — продолжил Михаил. — У живых. Когда человек держится только на приказе, он ломается быстрее, чем тот, кто понимает цель, ради которой терпит.

— Ты пришёл жаловаться на моих тружеников? — спросил Повелитель.

— Нет, — отозвался Михаил. — Я пришёл сказать, что причина даже не в смысле труда. А в страданиях, которые не дают душам покоя.

Блеск в глазах Повелителя изменился.

— Ты говоришь о боли, — констатировал он. — Здесь она не запрещена.

— Но она накапливается, — возразил Михаил. — И начинает управлять ими. Они работают плохо потому, что живут в боли — у каждого своей. И выбраться из этого им некуда.

— Ты должен уяснить: здесь страдания усиливаются многократно, и неважно, признаёт душа вину за содеянное на Земле или нет.

— Я врач, — произнёс Михаил. — Умею слушать и находить истоки страданий. Знаю, что происходит, когда боль не имеет выхода.

Он замолчал, понимая, что дальше говорить опасно.

— Ты хочешь что-то предложить? — спросил Повелитель.

— Да. Предлагаю дать им место, где будет не только работа, но и возможность постепенно освобождаться от той боли, с которой они сюда пришли. Пока не знаю, как это должно выглядеть. Но понимаю, что без этого они не выдержат долго.

Повелитель наклонился вперёд и с лёгким напором проговорил:

— Души, которые после наказаний окончательно перестают работать, рассеиваются. На их место приходят другие. Ты же просишь изменить устройство моего Царства. Ради слов.

— Ради возможности произнести их, — ответил Михаил.

— Слова никто не заставляет держать в себе. Души могут говорить, спорить, плакать и даже петь. Но они не поют. — Свет над повелителем изменился — стал более интенсивным. — Они могут в свободное от работы время ходить, куда им вздумается. По всему Царству. Они могут задавать вопросы. И могут просить тебя о лечении. Тишина разрешает слова, но исключает влияние. А ты хочешь влиять.

— Это может оказаться всем во благо. И Царству, и душам.

— Ты уверен, что хочешь это проверить?

— Да.

— Тогда докажи, — объявил Владыка. — Сделай действие. Предъяви результат. Выбери одного. И сделай так, чтобы после разговора с тобой он стал другим. Стал лучше работать.

— А если не станет?

— Тогда ты прекратишь. И будешь трудится, как все.

Михаил вернулся в свою хижину. Беседовать можно пока здесь. Он посмотрел на стены, состоящие из корней: стенки сходились неровно, словно их не строили, а позволили вырасти, как им хотелось.

Свет проникал через небольшое окно, просачивался сквозь корни и слабым сиянием излучался ими. Теперь свет казался иным: зеленоватым, мягким, будто не освещал, а дышал. Пульсировал едва заметно, как сердце под кожей.

Пахло мхом и сырой землёй — тем запахом, который остаётся после дождя и долго не выветривается.

Михаил ждал, когда придёт Дарья. Он выбрал её для пробного лечения.

Он не знал, согласится ли она. Души не привыкли обращаться за помощью. Привыкли терпеть.

В дверь постучали. Тихо. С паузой, будто тот, кто стоял за ней, передумал, но всё же решился.

— Войдите, — отозвался Михаил.

Дверь открылась.

На пороге стояла Дарья. Он узнал её сразу.

— Проходи.

Тень Царства не двинулась.

Михаил отошёл от двери и сел на край кровати. Стул возле стола остался свободным.

— Повелитель разрешил мне поговорить с одним из тружеников. Я выбрал тебя. Но если не хочешь — можешь уйти.

— Меня не накажут?

— За разговор — нет. Наказывают за отказ от работы, нарушение границ и попытку уйти к дальним болотам. Повелитель сам разрешил эту встречу.

— Нет.

Дарья всё-таки скользнула внутрь. Дверь оставила приоткрытой. Села на стул, положила руки на колени и уставилась на земляной пол.

— Почему меня?

— Когда я напомнил о твоей смерти, ты остановилась. Значит, хотела что-то сказать.

— Я не знаю, зачем пришла.

— Тогда посиди. Говорить необязательно.

Дарья покосилась на открытую дверь, но не встала. Несколько раз потёрла ладони, словно стирала с них грязь.

— Если расскажу, вы меня осудите.

— Не знаю. Сначала я должен услышать.

Она разжала руки.

— Я… я убила свою дочь.

Михаил не отвёл взгляда.

— Как?

Дарья снова начала тереть ладони.

— На Земле я родилась в двадцать шестом. После войны вышла замуж. Мы жили ближе к райцентру, там и появилась Оля. В восемь лет она заболела: слабость, синяки по всему телу, кровь из носа. Сначала её положили в районную больницу, потом отправили в областную. Делали переливания. Улучшения не было, и врачи разрешили забрать её домой.

— Как вы добирались?

— До большой дороги на подводе, дальше на попутной машине. Иногда из района присылали санитарную. Тогда Отрадное ещё не было таким пустым. В старом доме там доживала прабабка. После смерти Оли я не смогла оставаться возле больницы и знакомых улиц. Ушла в её дом.

— Сказали, сколько Оля проживёт?

— Нет. Только предупредили, что вылечить не смогут.

Дарья смотрела в открытую дверь.

— Оля уже не ходила. Я носила её на руках, кормила с ложки. Когда начинались боли, она закусывала одеяло, чтобы не разбудить отца. Однажды спросила: «Мама, почему ты не даёшь мне умереть?»

— Что ты ответила?

— Что она поправится.

— Ты верила?

— Нет.

Дарья перестала тереть ладони.

— Потом она попросила помочь ей уснуть. Совсем. Я отказала. А после очередного приступа взяла снотворные травы. Заварила гораздо больше, чем давала обычно, и напоила её.

— Она понимала, что ты делаешь?

— Не знаю. Выпила и уснула.

Дарья сжала руки между коленями.

— Утром Оля не проснулась. Мужу я сказала, что она умерла во сне. Врач знал про лейкоз и ничего не заподозрил.

— А ты?

— Я знала, отчего она умерла. На Земле вспоминала об этом каждый день. Думала, после смерти всё закончится. А здесь беру лопату — и опять вижу чашку у неё в руках.

Михаил подался вперёд.

— Ты считаешь, что поступила неправильно?

— Да.

— Почему?

— Потому что избавила от страданий... убила…

— Ты сделала это ради дочки или ради себя?

— Мне кажется, что сделала это ради себя… Я не могла терпеть. Теперь… это уже ничего не меняет.

— Это не изменит того, что произошло с Олей. Но меняет то, как ты сама понимаешь свой поступок. До сих пор ты говорила, что спасала дочь. Сейчас впервые признала, что не могла вынести собственной боли.

Михаил помолчал.

— Это не отменяет твоей вины. Я не могу сказать, что ты поступила правильно. И не буду.

Дарья смотрела на него, не мигая.

— Но я вижу, что все оставшиеся годы на Земле ты несла эту вину одна.

Дарья опустила голову.

— А здесь она стала тяжелее. Потому что здесь от неё нечем отвлечься.

— И что мне делать?

— Я не могу снять её с тебя. Но могу выслушать снова, если захочешь.

Дарья вытерла щёки ладонями.

— Зачем снова?

— Ты рассказала, как Оля умерла. О том, как она жила, — почти ничего.

— Разве это что-нибудь изменит?

— Не знаю. Но твоя дочь — это не только последняя ночь.

Дарья поднялась.

— Я приду.

— Приходи.

В следующий рабочий цикл она опять плакала. Дважды останавливалась, опираясь на лопату, но оба раза продолжала сама. Надзирателю не пришлось её окликать.

Через несколько рабочих циклов Михаил снова стоял у подножия трона.

Хозяин дворца не посмотрел на него сразу.

Огни в его глазах были приглушены, будто он наблюдал не только за тем, что перед ним.

— Ты изменил состояние одной души, — признал он. — Не вылечил, не исправил, но вмешался в равновесие. Нарушил тишину.

— Я разговаривал с ней.

— Этого оказалось достаточно. Ты хочешь продолжить?

— Да.

— Тогда строй больницу. Принимай тех, кто придёт сам. По одному. От работы никого не освобождай.

— А если им станет хуже?

— Закроешь больницу.

— А если я не соглашусь?

Повелитель поднялся с трона.

— Встанешь в общий ряд и больше не будешь врачом.

— Я понял.

— Нет. Пока только услышал.

Михаил промолчал.

— Иди, — приказал Владыка. — Я буду смотреть.

Вернувшись к труженикам, Михаил взял деревянную мотыгу. О разговоре он никому не сказал.

Глава 39. Строительство

Михаил собрал тружеников возле своей хижины. Первой пришла Дарья. За ней — Фёдор, Маша и ещё несколько детей. Остальные держались поодаль.

— Повелитель разрешил построить больницу, — поделился доктор. — Для тех, кто захочет рассказать о том, что его мучает.

— И что, после этого всё пройдёт? — недоверчиво поинтересовался Фёдор.

— Не знаю. Дарье стало немного легче. Может быть, получится помочь и другим.

— А строить кто будет?

— Я. И те, кто согласится.

Дарья подошла к Михаилу.

— Я помогу.

Фёдор поднялся следом. Потом к ним присоединились Маша с детьми. Те, кто стоял в стороне, начали подходить один за другим.

Работали в свободные циклы. Надзиратели наблюдали, но не вмешивались. Толстые корни укладывали в основание, более тонкие переплетали, поднимая стены. Щели закрывали мхом. Из ветвей сделали крышу и тоже укрыли её мхом.

Работа была тяжёлой, но впервые — понятной.

Души не выполняли движение ради движения. Они видели, что появляется. Михаил трудился вместе с остальными. Настоящей усталости здесь не было, но тело помнило её. Тяжёлый корень выскользнул из рук. Доктор подхватил его и почувствовал, как саднят ладони. Осмотрел их — кожа осталась чистой. Когда он разогнулся, потянуло спину.

Михаил по привычке глубоко вдохнул. В груди отозвалось несколько ударов, хотя сердце здесь не работало, а лёгким не требовался воздух. Тело повторяло то, что помнило с Земли. Боль казалась настоящей, но следов не оставляла.

В один из свободных циклов Фёдор сам подошёл к доктору и сел возле костра.

— Ты сказал, что выслушаешь.

— Выслушаю.

Пленённый покойник пошевелил веткой угли.

— Только не знаю, с чего начать.

— Начни с Агафьи.

Фёдор заговорил не сразу.

— Она меня обманула. Сказала, что я нужен деревне. Что здесь не буду болеть, один не останусь. Я поверил, выпил отвар. А уже потом понял, куда попал. — Он уставился в огонь. — Если бы Агафья сразу растолковала, что здесь не жизнь, я бы хоть знал, на что соглашаюсь.

— Поэтому ты считаешь, что она тебя предала?

— А как ещё это назвать?

— Не знаю, — вздохнул Михаил. — И оправдывать её не стану.

Фёдор повернулся к нему.

— Тогда что ты от меня хочешь?

— Чтобы ты говорил о своей злости, а не молча носил её в себе.

— И она исчезнет?

— Не знаю, — повторил доктор. — Может, останется. Но сейчас ты каждый раз заново споришь с Агафьей и не можешь услышать её ответ.

Фёдор опустил руки между коленями.

— Потому что ответа не будет.

— Значит, пока скажи всё, что хотел сказать ей. Я выслушаю.

Фёдор закрыл глаза, сделал глубокий вдох, медленно выдохнул.

— Я устал злиться, — признался он тихо. — Правда устал.

— Это уже начало, — поддержал доктор.

Фёдор посидел ещё немного. Потом выпрямился.

— Сейчас… — он поискал слово: — не легче. Но как будто стало не так тесно внутри.

Михаил взглянул с лёгкой улыбкой.

— Этого достаточно на данный момент.

Фёдор не ответил и медленно побрёл к себе в хижину.

В один из следующих свободных циклов Маша пришла в хижину Михаила. Дверь скрипнула, и он обернулся — девочка стояла на пороге: маленькая, худенькая, косички растрепались — одна выше другой. Руки она сжимала за спиной, смотрела в пол.

Двенадцать лет. Михаил помнил её с первых дней — чистила дорогу слишком большой для неё метлой, еле волочила по земле. Тогда девочка показалась ему испуганной птичкой, готовой взлететь от любого звука.

— Здравствуй, Маша. Проходи, садись. Ты хотела поговорить о Кате? — Михаил сел за стол, чтобы не нависать над юной гостьей.

Девочка прошла семенящими шагами, опустилась на край стула, ноги болтались в воздухе — не доставали до пола. Маша следила за доктором, но, когда он посмотрел на неё, снова опустила глаза.

— Зачем ты пришла?

— У меня болит, — ответила девочка и прижала ладонь к груди. — Дарья сказала, что надо сходить к вам.

— А ты сама хотела прийти?

Маша пожала плечами. Пальцы крепко сжимали колени.

— Я не знаю.

— Если не хочешь говорить, можешь просто посидеть. Тебя никто не заставляет.

Она взглянула на приоткрытую дверь, но не встала. Михаил тоже молчал. За стеной прошёл кто-то из тружеников. Шаги удалились, и снова стало тихо.

Маша понемногу разжала пальцы.

— Когда ты чувствуешь эту боль? — спросил Михаил.

— Когда вспоминаю.

— Что именно?

Девочка качнула ногами. Одна туфелька соскользнула с пятки и повисла на пальцах.

— Наш дом в Отрадном. Маму. Папу. Сестру Катю.

— Катя была младше тебя? — уточнил доктор.

— Ей девять было. А мне двенадцать.

Маша поправила растрепавшуюся косичку.

— Почему «было»?

Девочка перестала болтать ногами. Туфелька упала на пол, но поднимать её Маша не стала.

— Потому что Катя умерла.

— Что с ней случилось?

Маша долго смотрела на лежавшую возле стула туфельку.

— Мы пошли купаться. На Земле тогда лето было, жарко. Мама разрешила, только велела далеко не заходить. Мы обещали.

— А потом?

— Сначала плескались возле берега. Потом Катя пошла глубже, — продолжила девочка, голос задрожал сильнее.

— Она позвала меня: «Маша, смотри, здесь рыбки». Я поплыла за ней.

Маша наклонилась за туфелькой, подняла её, но надевать не стала.

— Потом Катя оступилась. Там течение было. Её сразу потащило от берега.

— Что ты сделала?

— Ничего. Она кричала, а я стояла и смотрела. Хотела плыть к ней, но испугалась. — Девочка прижала туфельку к груди. — Потом выбралась на берег и позвала взрослых. Они искали Катю. Нашли уже мёртвую.

Маша заплакала. Михаил достал из ящика чистый кусок ткани и положил перед ней. Девочка взяла его не сразу.

— Ты тогда умела плавать? — спросил он.

— Плохо. Мама только начала нас учить.

— До Кати смогла бы доплыть?

— Не знаю. Взрослые говорили, что течение там сильное. Один мужчина тоже полез в воду, но его верёвкой держали.

Михаил обошёл стол и присел возле Машиного стула.

Девочка вздрогнула, когда доктор оказался рядом, но не отстранилась.

— Ты сказала, что мужчину, который полез в воду, держали верёвкой. А у тебя верёвка была?

— Нет.

— И плавала ты плохо.

Девочка кивнула.

— Что случилось бы, если бы ты бросилась за Катей?

— Наверное, тоже утонула бы.

— Но всё равно считаешь, что должна была плыть?

Маша прижала ткань к глазам.

— Мама с папой так сказали. Что я старшая и должна была следить за Катей. Не пускать её глубоко.

— Они знали, как всё произошло?

— Я рассказала.

— А кто-нибудь из них был тогда на берегу?

— Нет.

Михаил вернулся на своё место.

— Тебе было двенадцать лет. Ты испугалась, но не убежала домой и не спряталась. Ты позвала взрослых. Что ещё ты могла сделать?

Маша не ответила. По её щекам снова потекли слёзы.

Доктор продолжил мягко:

— Ты нарушила запрет матери, — не стал оспаривать он Михаил. — Но ослушаться и намеренно погубить человека — не одно и то же.

— Если бы мы не пошли купаться, Катя была бы жива.

— Возможно. Только ты не знала, чем всё закончится. А когда Катю подхватило течение, спасти её ты уже не могла.

Маша вытерла лицо тканью.

— Я всё равно боюсь.

— Чего?

— Что опять сделаю что-нибудь не так и кто-то умрёт. Ещё темноты боюсь. Когда остаюсь одна, всё вспоминаю.

— Только реку?

Девочка покачала головой.

— Сначала наш дом. Потом Катю. А потом опять реку.

— Какой ты помнишь сестру до того дня?

— Она весёлая была. Всё за мной повторяла.

— Я не знаю, что Катя сказала бы тебе, если бы оказалась здесь. Но её жизнь состояла не только из того, что произошло на реке. Постарайся вспоминать и остальное.

Маша прижала туфельку к груди и замолчала. Плакать она постепенно перестала.

Наконец лицо девочки просохло, она посмотрела на Михаила.

— Доктор, а вы... вы точно не знаете, где Катя?

— Нет. Сюда попадают не все умершие. В Царстве несколько поселений, каждое связано со своим договором, а условия у договоров разные. Поэтому Катя могла вообще не оказаться здесь. Но я попробую расспросить тружеников из других мест.

Девочка с мольбой взглянула на него:

— Поищите, пожалуйста.

— Хорошо, Маша. Я попробую узнать.

Она встала, дошла до двери. Остановилась, обернулась.

— Доктор...

— Да?

Маша помялась, переминаясь с ноги на ногу.

— Вы у костра спрашивали про незнакомых людей. Про тех, кто не отсюда.

Михаил действительно интересовался чужаками, потому что среди них могли оказаться те, кому требовалась его помощь.

— Да. Видела кого-то?

Глаза Маши вновь стали испуганными.

— Я гуляла до работы. И видела... дядьку незнакомого. Мужчина стоял у края болота, — перешла на шёпот она, — и смотрел на меня так, будто чего-то хотел спросить.

— Ничего не сказал?

Она пожала плечами.

— Нет. Но мне стало тревожно. Я испугалась и убежала.

— Если снова увидишь этого мужчину, не подходи к нему, — посоветовал Михаил. — Постарайся запомнить, как он выглядит, и сразу найди меня или Фёдора.

— А если он пойдёт за мной?

— Тогда зови надзирателя. Одной к болоту больше не ходи.

Маша кивнула и вышла.

В один из следующих рабочих циклов Михаил заметил, что она всё время держится возле Дарьи. Даже за корнями ходила вместе с ней и возвращалась, не отставая ни на шаг.

Когда надзиратель отошёл, Михаил подозвал девочку.

— Ты говорила, что боишься темноты. В хижине тоже?

— Особенно там. После работы все расходятся, а я остаюсь одна. Ложусь и вспоминаю реку.

— Рядом с тобой кто-нибудь живёт?

— Нет.

Михаил посмотрел на Дарью, укладывавшую корни возле недостроенной стены.

— А если переселиться к ней?

Маша сразу подняла голову.

— Разве можно?

— Сначала нужно спросить у Дарьи. Потом получить разрешение.

Он дождался свободного цикла и подошёл к женщине.

— Маша боится оставаться одна. Ты согласишься взять её к себе?

— Конечно. Пусть спит со мной. Я не против.

Перед следующим рабочим циклом надзиратель сообщил, что переселение разрешено.

На новом месте Маша научилась засыпать по команде. Как все. Страх одиночества больше не держал её всё время. За работой Маша стала чаще разговаривать с детьми и перестала оглядываться при каждом шорохе.

Стройка больницы шла полным ходом. Однажды Михаил работал рядом с пожилым мужчиной. Тот молча таскал корни, укладывал их в стену. Лицо серое, пустое.

— Как тебя зовут? — спросил Михаил.

— Пётр.

— Откуда ты?

— Из соседней с Отрадным деревни. Умер давно, по земному счёту.

— Помнишь, как умер?

Пётр посмотрел на доктора с тоской.

— Ранил меня грабитель из Отрадного. Помню. Болел потом. Долго. Мучительно. Умер зимой. Холодно было.

— Как это случилось?

— Работал я много: и кузнецом, и по хозяйству. Собрал урожай, отвёз на рынок, а когда возвращался — злодей и напал. Деньги отобрал и лошадь. Я запомнил его. Но поймали его уже в районе, за что-то другое, и посадили. Об этом я узнал только здесь от тружеников, пришедших сюда после меня. Я ему оставил шрам на щеке. Серпом.

Пётр закончил укладывать корень и вытер ладони о рубаху.

— Что ты чувствуешь, когда вспоминаешь того разбойника? — спросил Михаил.

— Ничего. Раньше хотел, чтобы его наказали. Наказали. Только мне от этого ни лучше, ни хуже.

— А о семье вспоминаешь?

— Постоянно. Жену, детей, внуков. Дом свой. Кузницу.

Пётр сел возле стены. Михаил устроился рядом.

— Хорошо жил?

— Хорошо. Работы не боялся, детей вырастил. Внуков дождался.

— Чего тебе здесь не хватает больше всего?

Пётр посмотрел на тружеников.

— Чтобы домой возвращаться. Там знали, зачем я ухожу с утра и почему устаю. А здесь велели носить корни — я и ношу.

Возле недостроенной стены Маша с другими детьми пыталась уложить слишком тяжёлую ветку. Фёдор подошёл и помог им.

— Маша говорила, что её отец был кузнецом, — поделился доктор.

Пётр повернул голову.

— Чей?

— Её. Она ещё помнит кузницу. Спроси как-нибудь, что именно. А потом расскажи ей о своей.

— Зачем?

— Может, ей захочется послушать. Ты многое умеешь и помнишь. Здесь это, кроме тебя, никто не расскажет.

Пётр снова повернул голову к детям.

— Думаешь, им будет интересно?

— Не знаю. Попробуй. Они будут слушать. Запоминать. Ждать новых уроков. Это даст тебе смысл.

Пётр ничего не пообещал. Но в свободный цикл остановил Машу возле костра.

— Говорят, твой отец кузнецом был?

— Был.

— Мехи сама качала?

— Не разрешал. Только смотреть можно было.

Пётр усмехнулся.

— Меня отец тоже сначала к горну не подпускал. Думал, обязательно обожгусь.

Маша села рядом и спросила, когда он впервые взял в руки молот. Пока Пётр отвечал, подошли ещё несколько детей. Он рассказывал без подготовки — вспоминал отца, кузницу, первую самостоятельно выкованную подкову. Потом дети стали сами искать его во время отдыха.

Через несколько рабочих циклов на крыше закрыли мхом последний просвет. Михаил ещё пытался найти, что поправить, но Фёдор остановил его:

— Хватит. Закончили.

Хижина получилась просторнее остальных. В общей комнате поставили лежанки, за перегородкой из корней оставили место для разговоров.

— Как назовём? — спросила Дарья.

Михаил взял заострённую ветку и выцарапал на коре над входом: «Больница душ». Буквы вышли неровными.

— Теперь сразу понятно, куда пришёл, — одобрила Дарья.

Фёдор вошёл следом за Михаилом, осмотрел комнаты и сел на одну из лежанок.

— Пока строили, об Агафье почти не думал. Теперь опять думаю.

— Значит, придёшь поговорить.

Фёдор поднялся.

— Приду. Только не сразу.

Он вышел. Михаил оставил дверь открытой и сел за стол.

Глава 40. Незнакомец

Времени не было совсем. Оно не ощущалось. Михаил давно перестал считать рабочие циклы. Ничего не менялось. Души не старели. Но то, что дорогу к больнице узнали не только труженики его поселения, подсказывало: изменения всё-таки происходят.

После работы одни собирались у светящихся корней или бродили по поселению. Другие возвращались в хижины и приказывали себе уснуть. Настоящей потребности во сне у душ не было, но привычка, принесённая с Земли, сохранилась.

Михаил принимал в свободные циклы. Иногда продолжал разговоры и после того, как остальные расходились по хижинам. Сам он просто не давал себе команду на сон.

Дарья приходила несколько раз. Возвращался Фёдор. Маша рассказывала о сестре и спрашивала, удалось ли что-нибудь узнать. Потом начали заглядывать те, с кем Михаил раньше почти не разговаривал: Анна, Семён, пожилая Марфа из соседнего поселения.

Он записывал имена и услышанное на кусках коры. Для них в кабинете появилась отдельная полка.

В дверь постучали.

— Войдите.

Дверь отворил молодой мужчина, которого Михаил раньше не встречал. Он прикрыл за собой створку и сразу направился к стулу для посетителей. Не стал осматривать кабинет или ждать приглашения — сел напротив врача и положил руки на колени.

— Здравствуйте. Меня зовут Михаил Постиков. Я врач, — поприветствовал доктор.

— Знаю.

— Тогда представьтесь и вы.

— Глеб.

Михаил записал имя на новом куске коры.

— Вы из какого поселения?

При словах о поселении Глеб впервые замялся.

— Издалека. С края Царства.

Голос у посетителя оставался ровным, будто ответ был приготовлен заранее.

— Что привело вас сюда?

— Слышал про больницу. Поэтому я тут.

— О чём хотите поговорить?

Глеб вскинул брови так, будто ожидал другого вопроса.

— О том, как умер, — объявил он после короткой паузы.

— Рассказывайте.

— Меня сожгли за колдовство. В тысяча шестьсот двадцать третьем году.

Глеб говорил ровно и не отводил глаз. Михаил не стал перебивать.

— Я был знахарем. Учился у старика из нашей деревни, потом лечил сам. Собирал травы, готовил настои, принимал роды. Однажды позвали к женщине. Ребёнок родился, а кровь остановить не удалось. Роженица умерла. Муж решил, что я виноват, и назвал меня колдуном. Когда он бросился на меня с ножом, я защищался и убил его. Родня подняла людей. Меня связали, привели к церкви и потребовали суда. До воеводы было далеко, ждать никто не захотел. Священник остановить толпу не смог. Меня привязали к столбу и подожгли.

И всё же Глеб отличался от остальных посетителей. Даже самые замкнутые труженики во время рассказа сбивались, останавливались, сердились или пытались сменить тему.

На вопросы о смерти Глеб отвечал без раздумий, будто повторял выученный рассказ.

— Кто научил вас лечить? — поинтересовался доктор.

— Старый знахарь из нашей деревни. Когда он умер, я занял его место.

— У вас была семья?

— Жена и двое детей.

Впервые за весь разговор Михаил заметил в его лице перемену, но она исчезла прежде, чем доктор успел понять, что именно увидел.

— Что стало с ними после вашей смерти?

— Не знаю.

Михаил записал ответ на коре.

— Вы сказали, что чувствуете вину. За смерть роженицы или за убийство её мужа?

— За обоих.

— Тогда почему рассказываете так, словно речь идёт не о вас?

Глеб опустил взгляд на свои руки.

— Наверное, потому, что уже всё выплакал. Теперь только помню.

Некоторые души проводили в Царстве столько времени, что почти переставали проявлять чувства. Возможно, с Глебом произошло то же самое. Михаил не стал делать выводов после одной беседы.

— Приходите через три рабочих цикла. Тогда продолжим.

Глеб поблагодарил его и направился к выходу, но у двери задержался.

— Доктор, я хотел спросить… Повелитель Трав часто выходит к душам?

— Кого вы так назвали?

— Правителя этого Царства. Того, кто здесь всем управляет.

Михаил отложил кору с записями.

— Почему «Повелитель Трав»?

Глеб моргнул, словно не ожидал, что его попросят объяснить эти слова.

— А как его называют здесь?

— Просто Повелителем. Иногда Владыкой.

— На краю Царства говорят иначе.

— Кто именно?

— Те, с кем я разговаривал.

— Зачем вы хотите его увидеть?

— Говорят, он справедливый. Хотел бы сам убедиться.

— К Повелителю не ходят из любопытства.

— Я понял. Больше не буду спрашивать.

Глеб вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Доктор подошёл к окну. Посетитель быстро шёл по дороге, не оглядываясь и ни у кого не спрашивая пути. Возле первого поворота он свернул в туман и скрылся.

Сожжён в тысяча шестьсот двадцать третьем году.

В дверь снова постучали.

Вошла Анна. Она уже приходила раньше и на этот раз сразу заговорила о матери, которую оставила у дальней родственницы в районном посёлке: одна ухаживать за ней Анна уже не могла. Михаил слушал, задавал вопросы, делал пометки. После Анны пришли ещё двое тружеников.

Непривычное для этого поселения название Повелителя могло быть обычным на краю Царства.

Но кору с остальными записями Михаил не смешал. Положил отдельно, на край полки.

Глава 41. Клиника работает

Фёдор вошёл, не поздоровавшись, и опустился на стул. Некоторое время сидел сгорбившись и смотрел в пол.

— Что случилось? — спросил Михаил.

— Рассказать хочу. Никому здесь не говорил. — Он потёр ладонью колено. — Во время войны меня схватили немцы. Держали в подвале, допрашивали. Я знал, где прячутся наши и кто помогает партизанам.

Это было в Брянской области, во время оккупации. Немцы прочёсывали лесные деревни и искали связь с партизанами.

Фёдор замолчал. Михаил ждал.

— До меня четверых допрашивали. Ни один ничего не сказал. Их там и убили.

— А ты?

Фёдор поднял голову.

— Я выдал всех. — Он произнёс это громче, чем говорил до сих пор, и сразу отвернулся. — Сначала называл тех, про кого думал, что они успели уйти. Потом уже не соображал. Говорил всё, что спрашивали: фамилии, дома, где прятались люди, кто носил еду в лес.

— Долго тебя пытали?

— Не помню. В подвале времени не было. Только допросы и промежутки между ними.

Михаил не стал спрашивать, что именно с ним делали. По тому, как Фёдор сжимал ладонями колени, было понятно, что он и сейчас видел тот подвал.

— Что произошло после?

— Немцы пошли по деревням. Забрали тех, кого нашли. Потом согнали остальных к сараям и подожгли.

— Сколько человек погибло?

Фёдор ответил не сразу:

— Сто двадцать. Женщины, старики, дети. Я всех помню.

— Ты видел, как это произошло?

— Нет. Мне рассказали, когда наши меня освободили. Лучше бы не освобождали.

Михаил подался вперёд.

— Ты хотел умереть?

— Тогда — да. И потом тоже. Только не решился.

— А сейчас?

Фёдор посмотрел на него исподлобья.

— Хочу понять, можно ли после такого существовать дальше. Даже здесь.

— А здесь ты пытался прекратить это существование?

— Один раз пошёл в болото. Думал, если утону, всё закончится. Очнулся на берегу. Потом меня лишили свободных циклов и отправили на дальние работы. Здесь умереть второй раз нельзя.

Михаил немного помолчал.

— Ты хочешь, чтобы я сказал, что твоей вины нет?

— А можешь?

— Нет. Ты назвал людей, и они погибли.

Фёдор дёрнул головой, словно услышал именно то, чего боялся.

— Тогда о чём говорить?

— О том, что произошло с тобой в том подвале. Тебя пытали, пока ты не перестал понимать, что говоришь. Это не отменяет последствий, но и делать вид, будто ты сам решил помочь немцам, тоже нельзя.

— Четверо ничего не сказали.

— Я не знаю, что с ними делали и сколько они выдержали. Ты тоже не знаешь. Сколько тебе было лет?

Фёдор провёл рукавом по лицу.

— Восемнадцать, — сглотнул он. — В двадцать четвёртом родился. Но разве это имеет значение? Я помню только, как заговорил.

— Значит, с этого и начнём. Не с оправдания. С того, что ты действительно помнишь. — Михаил внезапно нахмурил лоб. — Дарья знает?

Фёдор поднял на него глаза.

— Что я их выдал? Нет.

— Ты пытался ей рассказать?

— Как такое расскажешь? Она в том отряде была. Своих хоронила.

— Именно поэтому ей и стоит узнать правду от тебя. Не для того, чтобы она тебя простила. За погибших она этого сделать не сможет. Но ты хотя бы перестанешь от неё прятаться.

— Подумаю.

Фёдор долго сидел молча. Потом поднялся, прошёлся по кабинету и остановился возле двери.

— Доктор, я ещё кое-что хотел сказать. В прошлый раз Анну вперёд пропустил. Ждал снаружи и столкнулся с мужчиной, который выходил от тебя.

— С Глебом?

— Не знаю. Мы не разговаривали.

— Что тебя в нём насторожило? — невольно спросил доктор, потому что сам всё не мог избавиться от этого странного неясного ощущения.

Фёдор вернулся к стулу, но садиться не стал.

— Я сразу почувствовал: он не из наших.

— Почему ты так решил?

— Не знаю. Может, по глазам? Как у того, кто меня тогда пытал и допрашивал. — Фёдор посмотрел на Михаила тяжело. — У этого… такие же глаза. Мне кажется, он не страдает. Наблюдает за чем-то.

Михаил согласился.

— Мне тоже показалось: что-то не так.

Потом Фёдор заговорил, немного оживившись:

— Доктор, я должен сказать ещё про одного чужака, которого видел у болота. Он показался мне знакомым. Сильно похож на Василия из Отрадного, который умер. Незадолго до смерти он вышел из тюрьмы. Сидел за грабежи. Говорили, что и людей убивал, только этого ему не доказали. Вернулся, напился самогона и помер на болоте.

— От травы?

— Нет. Упал в лужу и захлебнулся.

— Смерть от полыни для этого не обязательна, — сказал Михаил. — Если болото входило в землю договора, оно могло забрать его по другому условию. Но почему Василия определили не в поселение Отрадного, я не знаю. Возможно, ты действительно обознался. А возможно, это уже нарушение обычного порядка.

— Ты видел его в тот же свободный цикл, когда столкнулся с Глебом?

— Да. Он стоял на границе леса и болота. Старый, седой. Увидел меня, отвернулся и пошёл назад. Мы хорошо друг друга знали, но он даже не остановился. Я сразу почувствовал, — Фёдор постучал рукой по груди, — здесь. Как во время войны, когда немцы были рядом. Когда я сам стал предателем.

Он сел на стул, и глаза его вновь потускнели.

— Ты запомнил его лицо? Может быть, какие-нибудь приметы? — уточнил доктор.

— Он быстро развернулся. Шрам. Как у Василия. На левой щеке. От уха до подбородка. Старый.

— Что он делал, когда ты его увидел? — пытался развить тему доктор.

— Зачерпнул ладонью воду из лужи, посмотрел на неё и тут же вылил обратно.

— Странно. – Михаилу стало интересно.

— Я хотел пойти за ним. Оглянулся на миг, посмотреть: может, кто из наших шёл за мной, — а он исчез. Быстро. Будто испарился.

— Несколько странных незнакомцев в одно время. Фёдор, может надзиратели знают, кто они?

— Возможно.

— Ладно, попробуем выяснить. Скажи, тебе немного лучше, Фёдор?

— Да, доктор. Но теперь мне не дают покоя эти незнакомцы. Пойду я.

И старик вышел.

С каждым новым разговором Михаил всё лучше понимал, как можно помогать страдающим здесь душам. Сначала человек должен признать собственную вину, не прятаться от неё и не искать оправданий. Но одного признания было мало. Нужно было ещё найти в себе силы простить себя — не забыть содеянное, а перестать бесконечно наказывать себя за него.

Михаил пока не знал, можно ли назвать это лечением. Но другой дороги к избавлению от страданий не видел.

В дверь постучали, перебив его мысли.

— Входите, — пригласил доктор.

Дарья вошла с мокрым лицом и красными глазами.

Они говорили долго. Дарья несколько раз собиралась уйти, но каждый раз находила, что ещё сказать. Уже поднявшись со стула, она вспомнила:

— Доктор… Ты спрашивал про странные души. Про тех, кто не отсюда. Я кое-что видела.

Михаил выпрямился, насторожился. Что-то часто он стал про них слышать.

— Интересно…

— Две работы назад я ходила травы пособирать по привычке. Попала к дальнему болоту, где редко кто бывает. По лесу надо пройти… И видела мужчину, когда возвращалась: он шёл от нас к болоту.

— Как он выглядел?

— Не распознала лица. Да и туман был плотный. Шёл... странно.

— Как это?

Дарья нахмурилась, вспоминая.

— Мы все держимся троп. Особенно в тумане. По привычке. Чтобы в болото не наступить. А этот шёл, не разбирая дороги.

— Он тебя видел?

— Думаю, нет. Не поняла. Я испугалась, спряталась за деревом. Чужак прошёл мимо. Вроде не смотрел на меня. Исчез в тумане.

— Очень интересно, Дарья. Будь осторожна в лесу.

Уже возле двери Дарья остановилась:

— Надо ещё Машу найти. Я обещала проводить её после работы.

Она попрощалась и поспешила к себе.

Вдоль дороги труженики расселись возле кругов светящихся корней.

К клинике быстрым шагом шёл Фёдор.

Его обычно хмурое лицо вдруг стало оживлённым.

— Я сейчас опять увидел, что какой-то незнакомец прошёл в лес. Пойдёмте посмотрим, куда он. Или ты, доктор, занят? Тогда я один.

— Да куда ему идти? — засомневался Михаил. — Может, в свою деревню?

— Он двигался к дальнему болоту. После того подвала я ушёл к нашим: сначала был связным у партизан, после освобождения района попал в армию. В лесу след брать научился. Хочу проследить.

— Один не пойдёшь, — строго решил Михаил.

Фёдор был возбуждён и явно не собирался отказываться от своей затеи. Оставлять его одного в лесу Михаил не хотел.

— Я пойду с тобой.

Фёдор посмотрел в сторону гущи деревьев.

— Пойдём. В лесу я ещё не разучился идти по чужому следу.

Они отправились сразу. Тропа к дальнему болоту петляла среди полыни и постепенно становилась всё менее заметной. За первым поворотом туман скрыл поселение.

Михаил начал считать шаги, чтобы найти обратную дорогу. Он дошёл до ста тридцати, когда Фёдор остановился и поднял руку.

— Тихо.

Михаил замер. Фёдор прислушался.

— Слышишь, доктор?

Сначала Михаил ничего не различал. Потом из тумана донеслись голоса.

Фёдор указал направление и первым сошёл с тропы. Михаил двинулся следом, стараясь не задевать полынь. Он насчитал ещё около пятидесяти шагов, прежде чем заросли расступились. Впереди лежала чёрная неподвижная вода.

На берегу стояли двое. В одном из них Михаил узнал Глеба — или человека, очень на него похожего. Второй был повёрнут к ним боком. Мужчины разговаривали, но отдельные слова до доктора не долетали.

Фёдор опустился на землю за полынью и жестом позвал своего компаньона. Михаил лёг рядом.

Мужчина, похожий на Глеба, достал из кармана небольшой чёрный блестящий предмет и протянул его второму. Тот взял предмет и спрятал за пазуху.

Потом, первый, похожий на Глеба, шагнул в болото.

Михаил вздрогнул, чуть не вскрикнул, но Фёдор схватил его за плечо, прижал к земле.

— Тихо, — прошептал старик. — Второй похож на того, кого я видел у трясины. Проследим за ним.

Мужчина, похожий на Глеба, шагнул в воду и исчез, словно никакого болота перед ним не было. Поверхность даже не дрогнула.

Второй незнакомец постоял, посмотрел по сторонам, потом развернулся и быстро двинулся через густую траву. Одно мгновенье, и он растворился в ней и в тумане.

Михаил и Фёдор поднялись и приблизились к воде.

— Видишь? — спросил Михаил, указывая на чёрную гладь болота.

— Вижу. Похоже, здесь какой-то проход. Только я о нём никогда не слышал. — Фёдор мотнул голову туда, где скрылся второй незнакомец. — А тот по силуэту очень на Ваську похож. На мужчину, которого я уже видел у болота.

— Надо рассказать надзирателям.

Они повернули обратно и заспешили к поселению.

Дежурный надзиратель выслушал их и отвёл к Савве. Начальник охраны несколько раз переспросил, как выглядели незнакомцы и что именно произошло с водой.

— Проверим, — сказал он. — А пока никому об этом не рассказывайте.

Стражники вернулись позже. По словам Саввы, вода в болоте отражала и траву, и туман. Следов чужаков тоже не нашли. Он решил, что Михаил и Фёдор ошиблись, и докладывать Повелителю не стал.

Глава 42. Царство Камня

Глеб шёл быстро, не оглядываясь, оставляя позади деревню и эту новую больницу. Он шёл прочь от этих жалких душ с их виной и прощением, которое в этом Царстве вдруг сочли ценностью.

Туман сгущался, поглощал его. Хорошо. Пусть окутывает. Только слабак боится тумана. Не стоило идти по широкой утоптанной дороге, что шла между деревнями. Он знал другую – тайную тропу. Ту, что вела к порталу.

К дому.

Глеб свернул с тропы, нырнул в заросли. Стебли хлестали по лицу, цеплялись за одежду, но не замедляли его. Шёл уверенно. Дорогу он знал.

Впереди было болото.

Здесь его ждал соратник. Они поговорили коротко. Глеб отдал ему послание и амулет.

Всё. Пора домой.

Вода чёрная, неподвижная. Не было ни ветра, поднимающего рябь, ни дождя, разбивающего поверхность каплями. Вода лежала ровно и ничего не отражала.

Глеб посмотрел в воду — и не увидел себя.

Так и должно быть. Портал не отражает.

Он достал из кармана небольшой камень. Чёрный, гладкий, размером с перепелиное яйцо. Обсидиан. Вулканическое стекло. Такого камня в Царстве Трав Глеб не встречал. Здесь были только земля, корни и полынь. Обсидиан он принёс с собой из Царства Камня.

Глеб сжал его в кулаке.

— Открой.

Вода осталась неподвижной, но под её поверхностью появилась чернота, отличавшаяся от обычной болотной глубины. Глеб шагнул вперёд. Нога не встретила ни воды, ни дна. Его потянуло вниз.

Падение прекратилось так же внезапно, как началось. Под ногами оказались скалы.

Глеб стоял в Царстве Камня.

От тишины Царства Трав здесь не осталось ничего. По каменоломне разносились удары кирок, скрежет тележек и крики надзирателей. Души вытаскивали из породы глыбы, грузили их и толкали по рельсам к подъёмным туннелям.

Каменоломня уходила далеко вниз. В её чёрных стенах блестели пласты турмалина и обсидиана. Вдоль переходов горели факелы, а на дне текла лава. Поднимавшийся от неё жар ощущали даже души, которым давно не требовалось дышать. Они останавливались, хватали ртом воздух, но надзиратели заставляли их продолжать работу.

Дорогу Глеб знал. Он обогнул каменоломню по верхнему краю. Внизу труженики поднимали глыбы на тележки. Один не удержал камень, тот упал ему под ноги. Надзиратель что-то крикнул, и душа сразу наклонилась за глыбой. На проходившего мимо Глеба никто не посмотрел.

Нужный туннель начинался за площадкой, где дробили камни. Сначала Глеб шёл во весь рост, потом потолок заставил его пригнуться. В конце прохода темнел зал.

Глеб остановился у входа.

Трон стоял прямо на каменном полу. Его вытесали из обсидиана, не потрудившись сгладить края. На чёрной спинке лежали руки Царя Камня.

Сам он не казался крупнее человека. Но стоило Глебу приблизиться, как на плечи легла знакомая тяжесть. Каждый следующий шаг давался труднее. Перед троном он опустился на колено.

Осколки обсидиана на мантии Царя тускло блестели. Такие же чёрные зубцы поднимались над его головой. Лицо почти не отличалось от камня, из которого был сделан трон.

В глубоких глазницах горел красный свет.

Он заметил Глеба ещё у входа.

— Вернулся.

Голос разнёсся по залу, и Глеб опустился на одно колено.

— Да, мой Повелитель.

— Говори.

Глеб поднял голову.

— В Царстве Трав появилась больница. Её устроил живой врач. Он собирает души, которые особенно сильно страдают от совершённого при жизни.

— Что он с ними делает?

— Разговаривает. Заставляет вспомнить свою вину, а потом учит прощать себя.

Повелитель не изменил позы.

— Это помогает?

— Похоже, что да. Те, кто раньше работал молча и ни с кем не общался, теперь собираются у костров, разговаривают. Работать хуже они не стали. Некоторые трудятся быстрее, хотя надзиратели их не подгоняют.

Повелитель поднялся и спустился с возвышения.

— Значит, их учат, что страдание можно прекратить.

— Да, мой Царь.

— И Повелитель Трав это разрешает?

— Пока не запрещает.

Царь прошёл мимо Глеба, остановился у стены и коснулся ладонью чёрного камня.

— Прощение — слабость. Вина — это цепи. Нельзя снимать цепи. Нельзя учить душу, что она достойна прощения. Потому что тогда она станет свободной. А свободная душа — опасна.

Он остановился, посмотрел на Глеба.

— Ты сказал ему, что хочешь стать его пациентом?

— Да. Поведал историю. Знахарь, сожжённый за колдовство. Но мне кажется, он не поверил. Он сомневается. Он врач. Врачи видят ложь.

Царь усмехнулся, губы раздвинулись, показав острые зубы.

— Его сомнение не важно. Нужна информация.

Глеб покорно опустил глаза.

— Что мне делать дальше?

Царь шевельнулся на троне и положил руки на подлокотники.

— Действовать. Ты сказал: он лечит безнадёжные души. Убийц. Предателей. Насильников.

— Да. И берётся за тех, кого здесь давно считают безнадёжными. Похоже, он хочет добиться для них отсрочки, прежде чем их рассеют.

— Узнай. Ходи к нему. Притворяйся пациентом. Слушай, что он говорит другим. Смотри, где бывает. С кем встречается.

— Я скоро с ним встречусь. Он назначил следующий разговор.

— Хорошо. — Царь помолчал, потом добавил: — И ещё… Узнай, собирается ли врач просить за этих тружеников перед Повелителем. Если Владыка Трав решит выслушать их вместе, сообщи мне. Тогда может появиться возможность приблизиться к нему.

Глеб поднял голову.

— Покушение?

— Ты не понял приказ?

— Понял. Но Повелителя можно убить?

Царь Камня приподнялся на троне.

— Можно, если застать его там, где он не успеет защититься.

— Что тогда станет с Царством Трав?

— Оно останется без правителя.

— И души?

— Перейдут под мою власть.

Глеб посмотрел в сторону выхода из зала. Из каменоломни доносились удары кирок.

— Зачем тебе их Царство? Там почти нечего добывать.

— Мне нужны не трава и земля. Мне нужны труженики. — Владыка сел и положил руки на подлокотники. — В Царстве Трав их приучили ждать милости. Теперь врач ещё обещает им избавление от вины. Если он добьётся отсрочки для тех, кого собирались рассеять, надежды станет больше.

— А если не смогут?

— Тогда всё равно продолжают надеяться. Повелитель Трав оставляет им эту возможность.

— Ты хочешь её отнять?

— Я хочу, чтобы они работали. Когда Царство Трав станет моим, его души узнают те же правила, по которым живут здесь. Никакого прощения, никаких отсрочек и поблажек.

Глеб кивнул.

— Когда должно произойти покушение?

— Это ты и выяснишь. Мне нужно знать, согласится ли Повелитель Трав выслушать тех, за кого просит врач, и соберёт ли возле себя других тружеников.

— А если врач не уговорит его?

— Тогда найдём другой случай. Сначала узнай, собирается ли врач идти к Повелителю и чего будет просить. — Царь поднял руку. — Продолжай ходить в больницу. Расспрашивай врача, слушай посетителей. Мне нужно знать обо всём, что может собрать Повелителя и тружеников в одном месте.

Глеб склонил голову.

— Слушаюсь, мой Повелитель.

— Возвращайся, когда добудешь что-нибудь полезное.

Глеб поднялся и направился к выходу, но возле двери остановился.

— Мой Царь, можно спросить?

— Говори.

— С седым я уже связался. А Тимофей? Он тоже в Царстве Трав?

— Да.

— Когда мне его искать?

— Не ищи. Тимофей действует отдельно. Ты следишь за больницей и поселением. У седого своё задание. Тимофей готовится к тому, что произойдёт после нападения.

— Значит, мы не должны знать, что делают остальные?

— Когда придёт время, вы все встретитесь. Но не раньше.

— Понял.

Глеб вышел из зала и направился к порталу. С этой стороны тот выглядел как каменный круг с обсидианом в центре.

Глеб достал свой камень.

— Открой.

Обсидиан в круге блеснул. Глеб шагнул внутрь, и его потянуло вверх. Под ногами снова появилась чёрная вода.

Царство Трав. Туман, полынь и тишина.

На берегу Глеб спрятал камень в карман и направился к поселению. Там его никто не ждал и, как ему казалось, никто не искал. Для местных он был ещё одной душой, пришедшей к врачу.

Глеб считал, что умеет притворяться. Царство Камня научило его терпению, хладнокровию и умению смотреть на чужую боль без сострадания.

Врач усомнился в рассказе о сожжённом знахаре, но настоящей причины спокойствия Глеба не знал.

При жизни Глеб ограбил человека и задушил свидетеля. Тело спрятал, деньги забрал себе. Он прожил после этого ещё долго и ни разу не пожалел о содеянном.

В Царстве Камня Повелитель спросил его:

— Раскаиваешься?

— Нет.

— Хорошо. Значит, ты мне пригодишься.

С тех пор Глеб выполнял его поручения. Но проникнуть в чужое Царство и подготовить убийство его Повелителя ему поручили впервые. Он не собирался возвращаться без результата.

Глава 43. Второй шанс

Михаил работал, не останавливаясь. Пациенты шли потоком, истории складывались на кусочках коры, как кирпичи в стене. Дарья приняла свою вину за эвтаназию дочери. Маша перестала корить себя за смерть сестры и бояться темноты. Фёдор начал прощать себя за предательство партизан. После одного из разговоров он задержался у двери.

— Я Даше рассказал.

— Всё?

— Всё. Она сказала, что давно догадывалась. За погибших простить меня не может. Не её это право. Но сама зла на меня не держит.

— Тебе стало легче?

Фёдор подумал.

— Не легче. Но теперь я хотя бы могу смотреть ей в глаза.

Находились и другие. Те, на кого его метод не действовал. Невыносимые страдания, вызванные постоянно возвращающейся памятью, мешали работать, делая их кандидатами на рассеивание. Михаил пытался лечить, но требовалось больше разговоров.

Однажды один из таких пациентов не пришёл на назначенный разговор. Михаил нашёл надзирателя и спросил, где тот. Оказалось, труженика уже перевели на простую работу возле деревни. Если и там он продолжит останавливаться, его имя передадут Повелителю.

Надзиратели отмечали тех, кто несколько циклов подряд не справлялся с порученным делом. До появления больницы после этого оставалось только ждать вызова во дворец. Труженики знали такой порядок и понимали, что означает перевод на работу возле поселения.

Григорий. После армии он несколько лет жил и работал в районном центре. Однажды напился, вышел после танцев и увидел возвращавшуюся домой женщину. Изнасиловал её. Через год она покончила с собой. Позднее Григорий вернулся в Отрадное и прожил там до смерти, так и не признав своей вины. Говорил: «Сама поздно шла. После танцев. Юбка короткая. Я не удержался».

Михаил говорил о личной ответственности. О том, что одежда не оправдывает насилие. Григорий не понимал. Или не хотел этого делать. Его не беспокоил его поступок. Но здесь всё то, что человек сотворил на Земле, всплывало из памяти каждый день и отогнать его было невозможно. Помогало только признание вины, а затем прощение самого себя. Мало кто был способен это сделать самостоятельно, без помощи врача. А такие, как Григорий, не хотели. Память о содеянном разъедала душу изнутри. Труженики не могли сосредоточиться. Уходили в депрессию и переставали работать в полную силу. Так было и с Григорием.

Семён родился в Ивановке, но после армии перебрался в районный посёлок. В пятьдесят втором году донёс на соседа за слова против власти. Того арестовали и расстреляли. Семён оправдывал себя тем, что выполнял гражданский долг и защищал жену с детьми: если бы промолчал, арестовать могли его самого. После выхода на пенсию он вернулся в пустовавший родительский дом в Ивановке и там умер.

Доктор хотел, чтобы Семён признал, что спас семью ценой чужой жизни. Но тот молчал, отворачивался.

Анна оставила больную мать у дальней родственницы в районном посёлке: одна ухаживать за ней уже не могла. Обещала приезжать, но десять лет откладывала поездку. То дети болели, то муж не отпускал, то нельзя было бросить огород, хозяйство или сенокос. Мать умерла, так и не дождавшись её. Анна плакала, перечисляла всё те же причины и полностью отвергала свою вину. До попытки простить себя дело даже не доходило.

Доктор старался найти слова, чтобы вывести женщину из этого замкнутого круга.

— Вспомни, что ты чувствовала в тот момент. Может, страх, растерянность или гнев? Признай, что ты была человеком, способным ошибаться, и в тот момент не могла поступить иначе из-за нехватки опыта или сил. Скажи себе: я сознательно и с состраданием отпускаю эту вину, я прощаю себя, я принимаю себя со своими ошибками.

Михаил сидел в кабинете, смотрел на отметки, сделанные на коре. Тяжёлые случаи. Те, кто уже практически приговорён. Кто не мог — или не хотел — принять вину или простить себя. На Земле человек мог годами оправдывать себя и не возвращаться мыслями к содеянному. Здесь забыть не получалось. Память снова и снова возвращала душу к тому, что она пыталась отрицать. Страдание усиливалось, мешало работать и, в конце концов, приводило к рассеиванию.

Михаил хотел помочь им, пока ещё оставалось время. Он сложил кору с записями и отправился во дворец.

Повелитель ждал его в тронном зале. Корни, оплетавшие стены, уходили вверх и терялись в темноте. Над троном клубился туман. Сквозь него проступал силуэт, а на месте глаз горели два жёлтых огня.

— Ты просил аудиенции, доктор. Говори.

Михаил остановился перед Властелином.

— Я пришёл просить за тех, кто перестал работать. За кандидатов на рассеивание.

— Они знают, что их ждёт.

— Знают. Поэтому я и пришёл.

Повелитель молчал, ожидая продолжения.

— Я понял в процессе общения с пациентами и следя за результатами их лечения, что не у всех душ одинаковое отношение к содеянному на Земле, — продолжил доктор. — От этого зависит вероятность их исцеления.

Туман над троном не поменял цвет.

— Одни отрицают вину за содеянное. Говорят, что их вынудили, и обстоятельства были сильнее.

Повелитель не реагировал.

— Другие признаю́т вину, но не могут себя простить. Не допускают такую возможность. Их страдание ничуть не меньше, а порой даже больше. — Михаил сделал паузу, потом продолжил: — Третьи — это души, признавшие вину и пытающиеся себя простить, но процесс идёт долго и сложно. Тогда страдание перестаёт разрушать, но восстановление ещё не начинается.

Повелитель смотрел на него неподвижно.

— Мне неинтересны все эти твои стадии, — сказал он наконец. — Мне важен результат, чтобы души старались и работали лучше.

— Я знаю, — кивнул Михаил. — Поэтому я не прошу изменить приговор для этих душ. — Он поднял глаза. — Я только прошу отложить его.

Туман вокруг трона стал плотнее.

— Объясни.

— Большинство этих душ будут рассеяны, — с пылом заговорил доктор. — Но некоторые, возможно, излечимы. Я говорил с ними — они застряли в одной точке, зациклились. Пытаюсь дать им взгляд со стороны на их собственную историю. Чтобы изменили отношение к ней.

Повелитель молчал.

— Я прошу времени, — продолжил Михаил. — Чуть больше, чем сейчас. Чтобы я мог поработать с ними. Возможно, мне удастся помочь хотя бы некоторым из них.

— И что потом? — спросил Повелитель.

— Дальше ты сам примешь решение, лично задашь им всего один вопрос, — объявил Михаил.

Повелитель пошевелился на троне, разгоняя туман над собой.

— Какой?

— Ты готов лечиться дальше, чтобы вернуться к работе? — озвучил доктор. — Если ответит: «да» — я продолжаю их лечить. Если «нет» — ты рассеиваешь.

Повелитель долго смотрел на него.

— Хочешь, чтобы я дал им второй шанс? — спросил он.

— Да, — согласился доктор. — Твоя справедливая кара от них не уйдёт. Но кто-то из них сможет вернуться. Пройдя мой курс лечения и твой суд надежды.

Туман вокруг трона двигался тяжело, как вода перед изменением течения.

— Раньше я рассеивал их сразу. Без суда и вопросов.

— Дай мне сначала попробовать их лечить. Если ничего не получится, решение всё равно останется за тобой.

Повелитель сошёл с возвышения и остановился перед Михаилом.

— Хорошо. Возьми тех, кого уже собирались рассеять.

— И потом проведём Суд Надежды?

— Так ты его назвал?

— Да.

— Пусть. Я выслушаю каждого, но спрошу только одно: готов ли он продолжить лечение и вернуться к работе.

Михаил помедлил.

— Я хотел попросить ещё кое о чём. Пусть остальные тоже придут на суд.

— Зачем?

— Чтобы знали: рассеивание ждёт не каждого, кто однажды перестал справляться. Пока душа готова лечиться, у неё остаётся возможность вернуться.

Повелитель отвернулся.

— Об этом я ещё подумаю. Готовь своих больных.

Михаил поклонился и покинул зал.

Возле дворца стоял надзиратель. Он проводил врача взглядом, но ничего не сказал. Михаил направился к поселению. В тумане проступили костры и крыши хижин.

У дороги он заметил Глеба. Тот стоял в стороне и смотрел на дворец.

Михаил нахмурился. Пошёл к нему, присматриваясь. Нет. Вряд ли это был он — там, на болоте.

— Глеб.

Глеб посмотрел на врача спокойно.

— Доктор.

— Что ты здесь делаешь?

— Гуляю. Думаю. Это разрешено?

— Конечно. — Михаил остановился рядом, взглянул в сторону, куда смотрел собеседник. — О чём думаешь?

Глеб помолчал, потом произнёс тихо:

— О том, что это место странное. Здесь души работают. Но не наказаны. Не страдают. Просто... существуют.

Михаил был воодушевлён беседой с Повелителем. Потому поделился охотно:

— Да. Здесь нет мучений. Только работа. И возможность исцеления.

— А если кто-то не хочет лечиться?

— Давай обсудим это на нашей встрече. Тебя ждать сегодня?

Глеб посмотрел на Михаила и продолжил задавать вопросы:

— Ты веришь в прощение, доктор?

— Да.

— Даже для убийц? Насильников? Предателей?

— И для них. Если они искренне раскаиваются.

Глеб усмехнулся.

— А если они не хотят?

Михаил посмотрел в его пустые глаза.

— Повелителю всё равно — они просто должны работать, — признался он.

– И как это можно сделать? — поинтересовался Глеб.

— Я буду лечить тех, кто уже на грани, — всех кандидатов на рассеивание. И очень надеюсь, что на суде надежды Повелитель услышит от них правильный ответ.

— Интересно, я о таком никогда раньше не слышал, – с искренним удивлением произнёс Глеб. — А как он будет проходить?

— Я рассчитываю, что ты сам сможешь это увидеть. Если Повелитель решит сделать его публичным.

Странный пациент замер. На секунду что-то мелькнуло в глазах. Интерес? Радость? Михаил не успел разобрать.

— Я бы очень хотел посмотреть. Когда он будет? — спросил Глеб быстро.

— Повелитель назначит срок.

— Где?

— Это решит Повелитель.

Глеб посмотрел на врача.

— Понятно. Спасибо, доктор. Я сегодня не смогу прийти. Надо вернуться в свою деревню.

Развернулся, пошёл прочь — быстро, не оглядываясь.

Глеб уверенно пробирался через заросли полыни. Сто двадцать шагов. Болото.

Достал амулет, прошептал:

— Открой.

Вода треснула. Он провалился.

Царство Камня. Туннель. Дворец.

Владыка сидел на троне, красные глаза горели в темноте.

— Говори, — велел он.

Глеб опустился на колено.

— Мой Царь. Врач уговорил Повелителя Трав провести Суд Надежды.

Повелитель выпрямился.

— Значит, врач добился своего. Известны детали?

— Это церемония, каких ещё не было. Для безнадёжных душ. Повелитель Трав сам выслушает их.

— Где пройдёт суд?

— Пока неизвестно. Доктор просил сделать его публичным, но Повелитель ещё не решил.

— Значит, к месту суда можно будет приблизиться вместе с остальными, — подытожил Царь Камня. — Он поднялся с трона. — Узнай точно, согласится ли он на это и где соберёт души. — Владыка помедлил. — Врач будет там?

— Думаю, да. Он готовит души к суду.

— Не думай. Узнай. Держись рядом с доктором: Повелитель Трав сообщит ему о суде раньше, чем остальным.

— Да, мой Царь.

Царь Камня подошёл к Глебу.

— Когда узнаешь, где и когда соберутся души, возвращайся. Я дам тебе оружие.

Глеб не сразу ответил.

— Ты говорил, Повелителя нельзя уничтожить.

— Нельзя. Но его можно ранить. Когда он заглядывает внутрь чужой души, часть силы уходит на эту связь. Защита слабеет. Ненадолго.

— Почему тогда Суд?

— Обычно время рассеивания знает только он. На публичном Суде ему придётся касаться душ у всех на глазах. Другого предсказуемого момента можно ждать годами.

Царь Камня протянул руку. На ладони лежал короткий чёрный клинок.

— Простое железо его не возьмёт. Этот клинок принадлежит мне.

— Если удар окажется смертельным?

Красные глаза приблизились.

— Для него смертельных ударов не существует. Мне не нужна его смерть. Достаточно лишить его части силы. Тогда он не сможет удерживать границы, и я получу право потребовать его Царство.

— Значит, это должен сделать я?

— Ты уже находишься в Царстве Трав и можешь подойти к нему, не вызвав подозрений.

— А если я промахнусь?

— Тогда мне придётся искать другой путь. Но ты постарайся, чтобы этого не случилось.

Царь Камня сжал ладонь. Клинок исчез.

— Перед Судом вы получите чужие лица. Вас примут за тружеников Царства Трав. Седой останется снаружи.

— А после Суда? Седой откроет путь обратно?

— Если выполнишь свою часть.

Глеб склонил голову.

— Понял, мой Царь.

— Возвращайся к врачу. Не задавай лишних вопросов и не пропусти известие о Суде.

Глеб поднялся с колена, поклонился и вышел из зала.

Царь Камня проводил его взглядом. Теперь оставалось дождаться, когда Повелитель Трав сам назовёт место и время своей уязвимости.

Глава 44. Трагедия у портала

Пётр сел напротив Михаила и положил руки на колени.

— Что случилось?

— Не хотел рассказывать. Но ты говорил про чужаков и болото… Я там тоже кое-что видел.

— Давно?

— Несколько работ назад. Пошёл за полынью дальше обычного и вышел к чёрной воде.

— Вода что-нибудь отражала?

— Не знаю. Я это болото раньше видел. Вода стоячая, но траву и деревья отражает. А тогда ничего не было. Даже себя не увидел.

— Кто-нибудь ещё там находился?

— Седой мужчина со шрамом. На того грабителя похож, который меня убил. Я сперва даже испугался, что это он.

— Что мужчина делал?

— Стоял возле воды и разговаривал. Только рядом никого не было. Потом шагнул вперёд и исчез.

— В воде?

— Да. Она его пропустила и даже не дрогнула.

Описание совпадало с дальним болотом, где Михаил и Фёдор видели человека, похожего на Глеба. Теперь у чёрной воды появился ещё один незнакомец.

— Дорогу туда запомнил? — спросил Михаил.

— Да. Я это место хорошо знаю. Всегда чувствовал — плохое оно. Обхожу стороной. А здесь бес попутал. Когда увидел седого, бросил мешок и убежал.

Михаил встал. Рассказы совпадали: чужаки появлялись возле одной и той же чёрной воды.

— Надзирателям рассказал?

— Сразу пошёл к ним. Не поверили. Сказали, в тумане привиделось.

— Мы с Фёдором тоже видели возле этого болота чужаков. Сообщили Савве, но стража пришла позже и ничего не нашла. Больше туда не ходи.

Пётр направился к двери, но перед тем, как выйти, обернулся:

— И ты не ходи.

После него Михаил принял ещё несколько пациентов. Рассказ Петра не давал покоя. Если через чёрную воду действительно проходят чужаки, нужно было понять, откуда они появляются и куда исчезают.

Михаил вышел из больницы один. Фёдора звать не стал. С дороги повернул на знакомую тропу и начал считать шаги.

У болота пахло сыростью. Михаил остановился, не добравшись до воды, затем спрятался за зарослями полыни. Отсюда хорошо просматривался берег.

Он долго следил за чёрной поверхностью.

И уже собирался подняться, когда услышал движение. Справа метрах в ста от него из-за деревьев, показалась фигура. Михаил узнал Петра. Видимо, старик шёл к тому месту, где в прошлый раз оставил мешок с полынью. И не послушал предостережение доктора.

Михаил хотел окликнуть его, но что-то удержало. Внезапно из-за другого дерева отделился другой силуэт. Всё случилось очень быстро.

Высокий человек со светлыми волосами выскользнул из тени. Двигался он бесшумно, крадучись, почти не касаясь земли. Незнакомец быстро подошёл к Петру сзади. Старик не слышал и продолжал рвать траву, что-то напевая себе под нос.

— Пётр, беги! — слишком поздно закричал Михаил и кинулся вперёд. Всё произошло за секунду. Рука незнакомца поднялась и резко опустилась. Пётр коротко вскрикнул и захрипел. Упал сначала на колени, потом лицом в полынь.

Михаил бежал и слышал, что кто-то несётся за ним со стороны деревни.

Он услышал громкое:

— Стой! Всем остановиться!

Незнакомец мгновенно исчез в тумане, сгустившемся над чёрной водой.

— Пётр! Пётр, слышишь?

Старик — вернее, то, что от него оставалось, — таял на глазах.

Доктор ничего подобного раньше не видел. Опустился на колени, боясь прикоснуться к останкам. Пётр был рассеян — стёрт. Исчезал на его глазах из памяти мира, как будто никогда не существовал.

— Держи второго! — раздалось позади.

— Другой побежал к болоту! Не вижу его! — прозвучал второй голос.

Михаил не успел обернуться. Его схватили за плечи и подняли на ноги чьи-то сильные руки. Тут же появился охранник, которого доктор видел пару раз у тронного зала. Хмурое лицо, шрам над бровью, глаза с прищуром. Второй крепко держал его со спины.

— Мы все видели, — рявкнул надзиратель, приблизившись к доктору и махнув рукой в сторону болота. — В тумане скрылся второй. Сейчас его догонят.

Михаил таращился на исчезающие останки своего пациента и пытался осознать всю нелепость ситуации.

— Я доктор Постиков. Из больницы. Я заложник от Отрадного.

Охранник тоже окинул взглядом то, что оставалось от Петра, потом уставился на Михаила. Глаза сузились.

— Я Савва — начальник охраны. Ты что здесь делал?

— Я пришёл к чёрному болоту… Убедиться… Здесь раньше исчез труженик, который показался Фёдору подозрительным. Когда подошёл, увидел, как кто-то ударил Петра и побежал к воде…

Со стороны болота из тумана выходил третий стражник. Он крикнул Савве:

— Второй исчез. Как сквозь землю провалился. Здесь всё в тумане. Небольшое болотце и дальше заросли в пелене.

— Раньше в этих местах был портал в другое Царство. Но он давно запечатан, — уведомил коллегу Савва.

Старший страж прошёл через траву к воде, осмотрел берег и вернулся. Лицо его было жёсткое.

— Пётр тоже говорил, что видел здесь подозрительного мужчину. А теперь его убили.

Савва остановился возле тающих останков.

— Что здесь произошло?

— Было далеко, туман. Я видел только удар.

Начальник стражи присел возле Петра, но прикасаться к нему не стал.

— Так рассеивать под силу только Повелителю. Но зачем ему делать это здесь, на болоте?

Савва посмотрел в сторону чёрной воды, затем на Михаила.

— Ты пришёл сюда один. Рядом появился человек, после удара которого Пётр начал рассеиваться, а потом бежал к болоту.

— Я его не знаю.

— Расскажешь это Владыке.

— Забирайте его, — приказал Савва.

Доктор вздрогнул, попытался вырваться.

— Что? Я не убивал! Я хотел его спасти!

— Тебя задержали возле исчезающего Петра. Второй человек бежал. Возможно, вы действовали вместе. Повелитель разберётся.

— Какой мотив?!

— Пока не знаю. — Савва ткнул пальцем доктору в грудь. — Повелитель решит, виновен ты или нет. А пока — под арест. Держите его крепко. Ведите в темницу.

Второй стражник придвинулся. Вдвоём они взяли его под руки и потащили в сторону деревни. Савва шёл сзади. Михаил не сопротивлялся: понимал — бессмысленно.

— Савва, послушай, — зачастил доктор, стараясь говорить спокойно. — Мы с Фёдором уже сообщали тебе об этом месте. Тогда вы ничего не нашли, но проход действует. Пётр видел здесь седого со шрамом. Думаю, поэтому его убили. Я пытался его спасти…

— Ваш рассказ проверили, — оборвал Савва. — Проход был закрыт. Сейчас расскажешь Повелителю, почему снова пришёл сюда один. Если он поверит.

И толкнул доктора вперёд.

Стражники крепко удерживали арестованного под руки. До деревни Михаил больше ничего не говорил.

Савва всё равно не стал бы слушать.

Стражники видели неизвестного беглеца, и Михаила приняли за его сообщника. Самого удара никто из них не успел заметить. Оставалось надеяться на Фёдора: тот подтвердит прежнее появление чужаков и их сообщение Савве.

На дороге стали попадаться труженики. Люди бросали работу и смотрели, как Михаила ведут под руки.

— Доктора арестовали?

— За что?

Савва велел всем разойтись.

Возле одной из хижин стояла Дарья. Увидев Михаила под конвоем, она прижала ладони к груди.

Фёдор выбежал на дорогу и пристроился следом.

— Назад! — крикнул Савва. — Не подходи.

Фёдор остановился.

Михаил посмотрел на него и едва заметно качнул головой. Сейчас спорить было бесполезно.

Михаила привели к дому надзирателей возле дворца. За ним стояли несколько маленьких хижин с тяжёлыми дверями.

Савва открыл одну.

— Заходи.

Михаил переступил порог. Внутри не было ничего: земляной пол, стены из толстых корней и узкая щель под потолком.

— Долго мне здесь сидеть?

— Пока Повелитель не разберётся в убийстве.

Савва закрыл дверь. Снаружи щёлкнул замок.

Михаил проверил корни на стенах, затем сел у двери. Через щель проникал серый свет, но разглядеть двор не получалось.

Глава 45. Спаситель

Находясь в камере, доктор потерял последние ориентиры. Он не знал, что сейчас происходит в царстве. Идут ли души на работу или сидят у костров. Может, они уже дали команду себе на сон. Михаил сидел на полу, прислонившись спиной к стене из корней, и смотрел в маленькое окошко под потолком — единственное, что оставалось делать. Засыпать не хотелось.

Где-то за стеной слышались шаги надзирателей — тяжёлые, мерные, шаркающие по земле. Потом тишина. Следом снова шаги. Караул сменялся. Михаил стал считать, сколько раз они поменялись, пытаясь ощутить ход времени, которого здесь не существовало.

Доктор закрыл глаза, но сразу увидел лицо Петра. Доброе, морщинистое. Потом перед ним пронеслись все события на дальнем болоте. И медленное исчезновение того, что осталось от старика.

Он решил ещё раз подумать, как будет защищаться, когда наконец вызовут на допрос. Но мысли путались. Они не складывались в цепочку, а всплывали обрывками. Седой. Шрам. Или не он? Доктор помнил только спину убийцы, светлые волосы и то, как тот двигался. Лица он не разглядел. О шраме рассказывал Пётр, но подтвердить его слова теперь было некому.

Надзиратели видели возле убитого Михаила. Видели и другого человека, скрывшегося в тумане, однако Савва почему-то сразу назвал его сообщником. На суде придётся начать именно с этого.

За дверью снова послышались шаги. Один надзиратель остановился возле камеры, другой ушёл. Доктор уже второй раз слышал, как менялась смена.

Через некоторое время в замке повернулся ключ. Савва вошёл вместе с двумя надзирателями.

— Вставай. Повелитель ждёт.

Арестант поднялся. Перед выходом Савва связал ему руки за спиной. Надзиратели встали с обеих сторон и повели его во дворец.

Двери в тронный зал были открыты. Савва толкнул доктора вперёд. Они вошли.

Зал был пуст, если не считать самого Повелителя. Он сидел на троне: фигура из тумана, очертания размыты; его присутствие давило на вошедших. Глаза горели сквозь дым зелёным огнём, неподвижно.

— Пусть войдут труженики деревни, — приказал Повелитель. — Пусть станут свидетелями суда.

Двери с правой стороны распахнулись. В зал впустили жителей деревни — не всех, но многих. Они останавливались неровным полукругом, переглядывались, шептались. Дарья, Фёдор, старики, женщины, которых Михаил лечил. Маша стояла рядом с Дарьей, прижимаясь к ней.

— Михаил Постиков, — произнёс Повелитель; голос был гулкий, словно рождался в самой земле, — ты подозреваешься в участии в убийстве труженика Царства и сговоре с тем, кто способен рассеивать души. Что скажешь?

Доктор выпрямился перед троном. Связанные за спиной руки мешали держать равновесие.

— Я не имею отношения к убийству Петра, — собрав всё мужество, произнёс он спокойно. — Я не мог его рассеять: такой силы у меня нет. И я не знаю того, кто его ударил. Пётр был там до меня, собирал траву. Всё произошло быстро. Незнакомец с седыми волосами побежал к болоту и исчез в тумане. Сразу появилась стража.

В зале стало тише.

Повелитель не проронил ни слова. Пелена вокруг трона медленно перемещалась во время молчания.

— Портал, — произнёс он наконец. — Я знаю об этом забытом проходе. Он давно запечатан. Мы даже перестали его охранять. Но зачем ты ходил туда – непонятно.

— В последнее время труженики видели возле деревни чужаков. Мы с Фёдором, сами лично, — двоих. Дарья тоже встречала незнакомца. А перед смертью о незнакомце у чёрного болота рассказал Пётр.

— Пётр рассеян, — возразил Повелитель ровно. — Его слов больше нет. — Владыка перевёл взгляд на толпу. — Остальных тружеников уже спрашивали. Никого из них не было рядом с тобой. Может, кто из стоящих в зале знает, что добавить?

Все понурили головы. Никто не отозвался.

— Тогда проверьте место, — попросил Михаил с напряжением. — Болото. Вода там чёрная. Без отражения. Это необычная вода. Я же видел, и не только я…

Савва шагнул вперёд, не глядя на Михаила.

— Проверяли, — отчитался он. — Болото — как болото. Никаких признаков того, что портал действует, мы не нашли.

Доктор повернул голову к начальнику стражи. В тихих словах прозвучала растерянность:

— Этого не может быть, портал действует. Я видел, как человек вошёл в эту воду и пропал.

— Или тебе показалось, — резко парировал Савва. — Следов портала там нет.

Повелитель обратился к Михаилу:

— Возле Петра находился только ты.

— Нет. Савва же сам отметил в докладе, что надзиратели гнались за другим человеком.

— Он бежал к болоту, — подтвердил Савва. — Но, мы не видели, откуда он появился и что делал до этого.

— Это и был убийца.

— А ты оказался рядом с телом.

Михаил посмотрел на Повелителя.

— Фёдор подтвердит, что мы вместе видели, как кто-то вошёл в эту воду и исчез. Мы сразу сообщили Савве.

— Стража тогда проверила болото и не нашла ничего необычного. Почему ты опять пошёл туда один?

— Пётр рассказал о новом появлении седого. Я хотел сам понаблюдать за водой и убедиться, что проход действительно действует. И это было ошибкой.

Повелитель поднялся с трона.

— Михаил Постиков, я признаю тебя виновным в участии в убийстве Петра и попытке скрыть сообщника.

В толпе вскрикнула и тут же зажала руками рот женщина.

— Подожди!

Другой голос раздался у входа. Там стоял незнакомый Михаилу мужчина в изношенной одежде. В отличие от остальных тружеников, он не опустил головы перед Повелителем.

— Я видел, что произошло у болота.

Савва преградил незнакомцу дорогу.

— Кто ты? Я тебя здесь раньше не видел.

— Тимофей. Работаю в западной деревне.

Мужчина поклонился Повелителю.

— Зачем пришёл?

— Рассказать об убийстве Петра.

Повелитель вернулся на трон.

— Говори.

— Я находился у дальнего болота. В нашей деревне слышали, что там растёт редкая полынь. Пришёл поискать.

— Когда ты увидел Петра?

— Уже собирался уходить и услышал, как он напевает. Пётр был возле зарослей и складывал траву в мешок.

Тимофей говорил спокойно и смотрел прямо на Повелителя. Михаил раньше его не встречал, но эта манера держаться напомнила Глеба.

— Что произошло дальше? — спросил Повелитель.

— Потом появился ещё один человек. Он подошёл к Петру сзади, ударил ножом и устремился к болоту. Доктор подбежал уже после.

— Ты узнал убийцу? — спросил Повелитель.

— Это был Семён из соседней деревни.

Михаил повернулся к Тимофею.

— Семён?

— Высокий, седой, худой. На руке шрам. Я видел его раньше и не мог ошибиться.

— Почему надзиратели не заметили тебя? — спросил Савва.

— Я находился с другой стороны, за кустами.

— И прятался там, пока мы задерживали доктора?

— Когда вы ушли, я пошёл следом. У дворца увидел тружеников и понял, что будет суд. Сначала побоялся войти, но потом всё-таки решился.

Повелитель некоторое время смотрел на Тимофея, затем перевёл взгляд на Михаила.

— Ты слышал свидетеля. Что скажешь?

Михаил поднял голову. Он говорил не сразу: прокручивал в голове слова, чтобы озвучить только то, что знал наверняка.

— Я видел убийство, — начал он негромко. — И помню это место до мелочей. Болото, заросли… расстояние. Кроме меня, там находилось двое: Пётр и убийца. А этого свидетеля я не видел. Убийца седой и Семён — мой пациент — тоже седой. Волосы примерно одинаковые. Но всё остальное не похоже. Тот, кто убил, был ниже и крупнее Семёна.

В зале повисла тишина.

— Я не знаю Семёна как убийцу, — продолжал Михаил осторожно, вглядываясь в Тимофея. — Он мой пациент… Я лечу его от страданий, из-за доноса, который он сделал. Семён выше и худее человека, которого я видел. Я не разглядел лица убийцы, но в росте и сложении ошибиться не мог. И… я не видел там больше никого. И тебя не видел, Тимофей.

— Я был с другой стороны болота и разглядел тебя хорошо, — возразил свидетель. — Ты бежал… чтобы помочь, но не успел. Был далеко…

— Донос, — повторил Повелитель задумчиво, зацепившись за это слово, и в голосе прозвучало что-то жёсткое: — Значит, он уже стал причиной чужой смерти. Теперь его обвиняют во второй. — Он встал, туман вокруг взметнулся, как разноцветные крылья. — Савва, арестуй Семёна. Приведи сюда. Допросим. Если Тимофей прав — Семён будет рассеян. Если нет — вернёмся к обвинению доктора.

Савва выбрал двух надзирателей и вышел с ними из зала.

Повелитель посмотрел на Михаила.

— Развяжите его. До выяснения обстоятельств ты свободен. Но из деревни не уходи.

Надзиратель снял верёвку с его рук.

— Можешь идти, — повторил Повелитель.

По пути к выходу доктор поравнялся с Тимофеем. Тот смотрел на него спокойно.

— Я спас тебя, доктор.

— Ты назвал убийцей другого человека.

— Я рассказал то, что видел.

Михаил ничего не ответил и покинул зал.

Теперь вместо него могли рассеять Семёна. Тимофей появился перед самым приговором, назвал удобного подозреваемого и уверенно описал события, хотя Михаил его возле болота не заметил.

Нужно было узнать, действительно ли Тимофей жил в западной деревне, и найти тех, кто видел Семёна во время убийства.

На дороге Михаила догнала Дарья.

— Доктор!

Она обняла его.

— Я видела, как тебя освободили. Думала, Повелитель не поверит.

— Он ещё ничего не решил. Вместо меня арестуют Семёна.

Подошёл Фёдор.

— Хорошо, что отпустили.

— Ты знаешь Тимофея?

— Впервые его увидел. Он сказал, что из западной деревни.

— Сможешь сейчас сходить в туда?

— Смогу.

— Узнай, действительно ли там живёт Тимофей.

Фёдор кивнул.

— Ты не веришь свидетелю?

— Он появился перед самым приговором. Я не видел его у болота, а Семён не похож на убийцу. Я отказываюсь что-либо понимать.

Дарья повернулась в сторону дворца.

— А если Тимофей сказал правду?

— Тогда это должен кто-то подтвердить.

Доктор вернулся в больницу. На столе лежали записи, сделанные перед арестом. Он попытался перечитать их, но вскоре отложил кору и велел себе уснуть.

Глава 46. Формула тишины

Михаил проводил Фёдора до края деревни, стоял, пока силуэт не растворился в сером мареве.

Доктор вернулся в больницу и продолжил работать.

В первый свободный цикл дверь долго оставалась закрытой. Раньше посетители ждали Михаила возле больницы, а теперь проходили мимо и старались не смотреть в окна. На суде все слышали, что Повелитель признал доктора виновным в убийстве. Освободили его только до выяснения обстоятельств.

Дарья и Фёдор пришли первыми. Потом появилась женщина, с которой Михаил уже разговаривал о муже. Она остановилась у порога и садиться не стала.

— Доктор, то, что мы тебе рассказываем… ты можешь повторить перед Повелителем?

Михаил не нашёл быстрого ответа. Защищая Семёна, он сам рассказал во дворце о доносе и чужой смерти. Повелитель услышал в этих словах подтверждение того, что Семён уже однажды погубил человека.

— Я не должен был говорить о его лечении при всех, — признал Михаил. — Больше без согласия пациента этого не сделаю.

Женщина всё-таки вошла. Однако некоторые труженики больше не вернулись. Другие сначала спрашивали, действительно ли Михаил убил Петра и не использует ли признания против них. Доктор отвечал и ждал. Постепенно возле двери снова начали появляться посетители. Его удивило, что доверие оказалось сильнее страха, хотя прежним уже не стало.

Приходили не только те, с чьими историями он уже жил. Были и другие — без преступлений и без громких слов. Люди, которые провели свои годы на Земле «мимо», так и не выбрав ничего своего. Их боль была тише, но она тоже требовала внимания.

Мужчина, который так и не решился сменить работу и уехать из деревни, где был несчастен, — всё ждал подходящего момента.

Женщина, прожившая рядом с нелюбимым и только здесь понявшая, что не выбирала — хотя возможность была.

Старик, который не винил себя ни в чём и не вспомнил ни одного дня, прожитого, по его мнению, не зря.

Михаил слушал, записывал, говорил правильные слова — о выборе и страхе его сделать, о жизни, прожитой по инерции.

И всё чаще ловил себя на том, что перед его сознанием снова и снова возникало лицо свидетеля, появившегося слишком вовремя. Обычное, ничем не примечательное. И только взгляд — обращённый ни к кому.

Доктор попрощался с последним пациентом и вышел из больницы.

Он стоял на пороге своей хижины, глядя в сплошную серую пелену, куда отправился Фёдор после работы. Доктор пытался осознать, чем в этом мире является окончание и начало. Михаил часто об этом думал. Однако осознание не приходило, так же как понимание истоков и границ этого места. Он просто ощущал это как какой-то сдвиг, как толчок земной коры в преддверии землетрясения. Сдвиг. Точно — как сдвиг.

Вдоль дороги труженики сидели у костров, кто-то уже шёл в хижины отдыхать. Михаил зашёл к себе и лёг на кровать. Пациентов больше не было, да и говорить сейчас ни с кем не хотелось. Приказывать себе уснуть он тоже не собирался.

Ждал Фёдора.

Мысли о здешнем бытии снова вернулись, сбились в тугой клубок. Михаил пытался распутать их, вытаскивал по одной — но они снова переплетались.

Итак, самый важный сдвиг — работа.

Доктор будто впервые посмотрел на себя со стороны.

Ему всегда казалось, что их ведут надзиратели, они выполняют приказы, слышат команды и отвечают словами. Сейчас он понял — это лишь внешняя форма. Задачи приходят без слов, как инстинктивное знание: расчистить участок между двумя брёвнами, приложить ладони к шершавой поверхности и чувствовать, как по ней течёт смутная, медленная вибрация — пульс самого Царства.

Нести брёвна, копать землю, расчищать дорогу. Работа удерживала тружеников в общем порядке. Пока душа выполняла задачу, она сохраняла себя. Когда страдания становились сильнее и привычный, ритм нарушался: человек сначала начинал ошибаться, потом останавливался совсем. Лишь после этого решали, что он подлежит рассеиванию.

Возможно, Повелитель видел их именно так. Не различал отдельные души, а замечал только кто продолжает работать, а кто уже не способен.

Окончание физического труда ощущалось иначе. Никто не объявлял свободный цикл — труженики просто знали, что теперь могут уйти с дороги, вернуться в хижину или отправиться в другую деревню.

Для этого существовали тропы. В тумане открывался проход, если человек представлял место, куда хотел попасть. Он входил в серую пелену, шёл вперёд и через некоторое время оказывался возле смежного поселения.

При этом каждый воспринимал дорогу по-своему. Один чувствовал под ногами землю, другой видел траву или старые деревья. Михаил уже понимал: многое из этого создавал сам путник, пользуясь воспоминаниями о земной жизни.

По дороге могли встретиться души из других деревень. Обычно они обменивались коротким приветствием и расходились. Иногда останавливались поговорить. Всё зависело от того, насколько сильным оставалось желание общаться. Одним хватало кивка, другие долго расспрашивали о чужом поселении и рассказывали о своём.

Когда труженик решал вернуться, в тумане появлялась обратная тропа. Но можно было представить другое место и выйти к незнакомой деревне, лесу или дальнему болоту. Так Фёдор и отправился искать Тимофея.

Существовал ещё отдых. Душам он не требовался, но привычка спать сохранялась. Труженик ложился в хижине и приказывал себе отключиться. После этого для него не было ни сновидений, ни темноты. Он просто переставал воспринимать происходящее. Восприятие возвращалось с началом нового рабочего цикла.

Труженик открывал глаза и видел ту же стену хижины, тот же туман за окном. Определить, сколько продолжался отдых, было невозможно.

Так повторялось постоянно: работа, свободный цикл, отдых по собственному желанию и снова работа. Эта последовательность заменяла здесь время.

Михаил задумался, как Царство выглядит для Повелителя. Возможно, тот ощущал движение по корням и сразу замечал, где отлаженный механизм остановился. Но для самих душ важнее было другое: разговоры у костров, встречи с жителями других деревень, возможность вспомнить земную жизнь. Всё то, чего нельзя было измерить выполненной работой. Только важность эту они познали лишь после начала его работы.

Сам Михаил отличался от остальных. Он был заложником Отрадного, приходил сюда с Земли и сохранял надежду вернуться. Кроме того, у него появилась больница и люди, которым требовалась его помощь.

До сих пор доктор относился к происходящему здесь почти так же, как на Земле. Перед ним были люди, которым больно и которые нуждались в помощи. То, что их тела состояли из тумана и памяти, ничего для него не меняло.

Теперь он впервые задумался, какая часть окружающего существует сама по себе. Корни, туман, хижины и дороги были общими для всех. Но холод, запахи, усталость и даже боль каждая душа ощущала по-своему. Значит, к тому, что действительно находилось вокруг, память добавляла привычные земные ощущения.

Эти ощущения нельзя было назвать выдумкой. Если человек страдал, его боль оставалась настоящей, даже когда возникала только из воспоминаний.

Постепенно Михаил вывел для себя простую схему. У Царства была неизменная основа, а душа наполняла её тем, что принесла с Земли. Воспоминания возвращали запахи, прикосновения и голоса. Вина превращала прошлое в страдание. Вместе они создавали подобие жизни, в котором существовали труженики.

В дверь постучали.

Доктор поднялся с кровати и впустил Фёдора. На его одежде остались влажные следы от травы, а на плечах осел туман.

— Нашёл, — сообщил его посланник. — Тимофей живёт в западной деревне, в хижине у обрыва.

— Что о нём говорят?

— Сейчас не успею рассказать. Начинается рабочий цикл. После работы встретимся.

Фёдор хлопнул Михаила по плечу и поспешил заняться своими обязанностями.

Доктор ещё несколько мгновений ощущал прикосновение. Возможно, его создала память о том, как должна чувствоваться чужая ладонь. Но от этого оно не становилось менее настоящим.

То же относилось и к самому Фёдору. Михаил видел знакомое лицо, одежду, следы долгой дороги. За всем этим находилась душа, сохранившая земные привычки и представление о собственном теле. Однако перед ним всё равно оставался Фёдор — пациент, друг и человек, которому он доверял.

Доктор вышел из хижины и присоединился к труженикам, направлявшимся на работу. Фёдор шёл впереди.

Теперь доктор замечал в окружающих то, на что раньше не обращал внимания. Один по привычке сутулился, другой прихрамывал, хотя его новое тело не могло быть больным. Кто-то поправлял одежду или растирал ладони перед работой. Эти движения сохранились вместе с памятью и помогали душам оставаться собой.

Во время работы Михаил продолжал думать об этом. Если воспоминания возвращали человеку боль, значит, имело значение не только само прошлое, но и то, к чему душа постоянно обращалась. Его пациенты снова и снова переживали один поступок, не замечая ничего вокруг.

Просто приказать им думать о другом было невозможно. Но разговоры помогали постепенно ослабить эту связь. Человек не забывал содеянного, однако переставал сводить всё своё существование к одному моменту.

Михаил понял, что прощение самого себя как раз и давало такую возможность. Оно не уничтожало вину, а позволяло душе снова замечать других людей, работу и то немногое, что ещё оставалось у неё в этом Царстве.

После работы Михаил встретился с Фёдором возле его хижины. Они сели у костра.

— Рассказывай.

— До западной деревни пришлось пройти ещё через три. Тропы выводили куда нужно, но не сразу. В каждой спрашивал Тимофея.

— Что отвечали?

— В первой никто его не знал. Во второй сказали, что проходил такой человек. В третьей тоже его видели.

— Ты говорил, зачем ищешь? И как тебя пропускали из одной деревни в другую?

— Зачем ищу, не говорил. А разрешения на переходы здесь не нужно. В свободный цикл можно идти в любую деревню, только к началу работы обязан вернуться туда, где тебя назначили. За этим и следят надзиратели. Я торопился: чувствовал приближение рабочего цикла, а ещё предстояло найти Тимофея и добраться домой.

— И что узнал по дороге?

— Только то, что он действительно шёл на запад. В одной деревне сказали, что проходил через неё и направился дальше. В следующей его тоже видели. В тех деревнях Тимофея знали только как путника. В западной ответы оказались другими. «Тимофей у нас работает, — сказал один из тружеников. — Давно уже. Его хижина стоит у обрыва». Я сел рядом с ними у стены, спросил, откуда тот пришёл. Тамошний ответил мне, что издалека, но никто не знал, из какой деревни. У них много чужаков. Переходят из других мест и остаются. Я ещё некоторое время посидел с ними, затем поднялся. Приближение рабочего цикла уже ощущалось, предстоял обратный путь. Я выбирал самые короткие тропы и почти не останавливался. Когда из тумана показались хижины родной деревни, до начала работы оставалось совсем немного.

— У всех этих деревень один Повелитель?

— Один. Другие Повелители правят другими Царствами. Между нашими деревнями границ нет. Если труженик захочет остаться в другом месте, надзиратель должен назначить ему там работу.

— Почему тогда дворец стоит возле нашего поселения?

— Я спрашивал по дороге. Старики говорят, здесь сходятся главные корни и находится один из самых старых проходов с Земли. Сначала появился дворец, а уже потом рядом поселили тружеников.

Фёдор закончил рассказ. Несколько мгновений они молча смотрели на зеленоватое пламя.

— Спасибо, — сказал Михаил. — Давай отдыхать.

Он попрощался с Фёдором и вернулся в свою хижину.

Глава 47. Перед церемонией

Михаил стоял у окна больницы и смотрел на деревню. Туман был таким же, как всегда — серым, плотным, неподвижным. Но что-то изменилось. Может быть, он сам.

Доктор пытался считать рабочие циклы, но постоянно сбивался. У него уже побывали сотни пациентов. Десяткам душ удалось помочь.

Семён…

Бедолага всё ещё сидел в камере. В рабочие циклы его выводили на работу под присмотром надзирателя.

Вину Семёна не признали доказанной, но и не отпустили. Ему запретили покидать деревню и разговаривать с другими тружениками. Ждали новых доказательств. Было отдано распоряжение найти Тимофея. Его больше никто не видел. В западной деревне он не показывался.

Михаил с разрешения Повелителя иногда навещал Семёна как врач.

Он пытался найти доказательства и сам. Спрашивал про Тимофея у пациентов из разных уголков Царства — поток их только рос. Фёдор обходил деревни в перерывах между работой, оставлял описание. Но странного свидетеля не было нигде. Как будто человека и не существовало.

Глеб тоже исчез. После разговора о предстоящем Суде надежды он больше не появлялся — ни в больнице, ни в деревне.

Доктор готовился. Думал, как представить каждого пациента Повелителю и что сказать в их защиту. Если ему вообще позволят говорить. Больше всего пугало, что решение может быть уже принято.

В дверь постучали.

— Войдите.

Снаружи послышалось движение, но открылась сплетённая из корней створка не сразу. На пороге стояла Вера.

Михаил поднялся, что-то сжалось внутри. Значит, на Земле прошёл второй год.

Вера едва уловимо переменилась. У неё отросли волосы, словно бы округлив черты лица. Появился загар. И что-то другое было теперь во взгляде.

Гарант вошла в кабинет, отряхнула подол плаща и посмотрела на своего друга.

— Здравствуй.

Она улыбнулась. Михаил продолжал стоять возле стола. Внешних перемен было совсем мало, но держалась Вера иначе. Не торопилась заговорить и спокойно ждала, пока он придёт в себя.

— Ты пришла, — наконец вырвалось у доктора.

— Как видишь.

Она приблизилась. Михаил хотел обнять свою гостью, но так и не решился.

— Как ты? — спросила Вера.

Будто они расстались не год назад, а совсем недавно.

— Работаю, — ответил он. — Всё так же.

— Это я знаю, — грустно напомнила Вера.

— И на этот раз видела?

— Иногда. Не всё подряд. Обычно только те поступки, после которых что-то меняется.

— Значит, видела, как я влезал туда, куда меня не просили?

— Видела. И каждый раз думала, что однажды тебе не повезёт.

— Я тоже об этом думал.

Вера помолчала, разглядывая собеседника.

— Ты устал, — констатировала она.

Доктор опустился на край кровати.

— Наверное.

— Расскажи, как ты здесь живёшь. Своими словами. Расскажи, что ты чувствуешь.

Она придвинула стул и села напротив. Михаил собирался начать, но вместо этого спросил:

— А где устроилась ты сама? Где живёшь в Отрадном?

— В медпункте. Матвей разрешил остаться там, пока не пришлют нового врача. Только с этим всё тянут. Теперь Отрадное — мой участок. Иногда езжу в район. А здесь сейчас спокойно. Все живы, даже от старости в этом году никто не умер. И почти не болеют.

Михаил помолчал.

— Ты одна? — с усилием и тщательно скрываемым страхом спросил он.

— Да, — улыбнулась Вера.

— А Дмитрий?

— Иногда приезжает. Потом снова уезжает. Если я не хочу разговаривать, не пристаёт с расспросами. Пишет мне: Витька, который развозит продукты, передаёт весточки. Телефонную линию так и не восстановили, представляешь? Но я уже привыкла, что мы живём словно бы в другой реальности. Мне там… почему-то так спокойно…

— Значит, он всё-таки бывает у тебя, — сказал Михаил. Только услышав собственный голос, он понял, что говорит с недовольством. Раньше ему не приходило в голову, что он может ревновать Веру.

— Ты рад? — немного лукаво спросила она.

— Рад, что он не поселился в медпункте.

Теперь она рассмеялась.

— Спасибо, что сказал честно.

— А как твои обязанности гаранта? — поспешил сменить тему Михаил, словно бы поняв, что увёл разговор не туда.

— Никуда не делись, — посерьёзнела гостья. — Иногда я вижу отдельные события во сне. Иногда это происходит во время перехода или обряда. Чаще всего узнаю уже принятое решение и то, к чему оно может привести. Но не понимаю, что человек чувствует, чего боится и в чём сомневается.

Михаил встал и прошёлся по кабинету.

— Представляешь, я думал, что за год накоплю тысячу вопросов. А теперь не могу вспомнить ни одного, — признался он и всплеснул руками.

— Потом вспомнишь. — Вера осмотрела кабинет. — Ты здесь принимаешь пациентов?

— Да. Слушаю их, пытаюсь помочь.

На столе лежали кусочки коры с записями. Вера взяла один.

— Можно?

— Конечно.

Она прочитала несколько строк и положила кору обратно.

— Хочешь, расскажу про одну пациентку? — спросил доктор, чтобы прервать молчание.

— Рассказывай, — с благодарностью подхватила Вера.

— Всю жизнь проработала на мельнице. Никого не убила, не предала. Пришла ко мне и говорит: «Доктор, мне нечего прощать. Но мне ужасно скучно».

— Что ты ей ответил? — заинтересовалась гостья Царства.

— Сначала решил, что она что-то скрывает. Стал расспрашивать. Потом понял: ей и при жизни было скучно.

— И что ты сделал?

— Спросил, чем она хотела заниматься, но так и не решилась. Бедняжка долго молчала, потом расплакалась и призналась: «Я всегда хотела научиться петь». Но у нас в деревне это считалось глупостью».

Вера тихо рассмеялась.

— И теперь?

— Теперь поёт. Плохо. Очень плохо. Но с таким удовольствием, что труженики останавливаются и слушают. Даже охранники.

Вера покачала головой.

— Ты лечишь опасным способом.

— Иногда мы выздоравливаем не тогда, когда перестаём страдать, а в момент, когда начинаем жить.

Она смотрела на него долго, тепло.

— Ты сильно изменил это место, — признала наконец Вера.

— Или оно поменяло меня. — Он хотел добавить что-то важное, большое, правильное. Но промолвил другое: — Мне было страшно.

Она не удивилась. Только внимательней посмотрела прямо в глаза.

— Я знаю, — шепнула Вера тихо.

— Я не всегда понимаю, правильно ли поступаю, — продолжал доктор. — Действую по наитию. Я ведь не психолог. Я лечил иначе, всю жизнь. Но тут нужны совсем другие методики.

— Это нормально, — ответила Вера. — Опасно — не сомневаться.

— Как там Агафья? — поинтересовался доктор, меняя тему.

— С Иваном живут у болота, в той самой избе. В деревню почти не ходят.

— После всего он остался с ней?

— А куда ему идти? Все, кого он знал, давно умерли. Для него здесь всё чужое.

— Неужели он всё ещё её любит?

— Вряд ли. Почти не разговаривает с ней. Но она его любит. И всё-таки лучше хоть какая-то живая душа рядом, чем совсем никого.

— А простить сможет?

— Не знаю. Пока просто живут под одной крышей. Как внук с бабкой.

Они вышли на улицу. Михаил посмотрел на хижины и задал вопрос, в котором Вера уловила нотки волнения:

— Ты понимаешь, что Суд Надежды скоро начнётся?

— Да, — ответила Вера. — Ты вывел Повелителя из равновесия. Он согласился судить не труд, а вину… Будь осторожен, Миша.

— А ты?

— Мне тоже приходится иметь дело с теми, кто не умеет прощать.

Воздух опять стал сгущаться вокруг.

— Если что… — начал он.

— Я увижу, — шепнула Вера. — Я буду ждать нашей встречи. Через год.

— Да. Через год, — повторил он.

Доктор ещё долго стоял на дороге. Туман сомкнулся, будто ничего и не было.

После этой встречи стало легче. Но тревога перед Судом никуда не исчезла.

О том, что подошёл срок Суда Надежды, труженикам объявили надзиратели.

Глава 48. Суд Надежды

Я

Михаил шёл по улице. Чувствовалось оживление. Души вышли из домов и говорили между собой тихо, но возникало ощущение непривычного гула. Все знали: во дворце впервые состоится публичный суд Повелителя. Такого ещё не случалось.

У избы Фёдора собралось много тружеников. Рабочий цикл отменили, и после отдыха люди не разошлись по домам. Сам старик стоял в центре толпы и оживлённо рассказывал о предстоящем суде. Увидев доктора, поздоровался.

— Как настроение? — спросил Михаил.

— Волнуемся. — Фёдор сплюнул на землю. — Нелегко будет.

— Я тоже волнуюсь. За пациентов.

Они посмотрели в сторону дворца.

— Мы вот что думаем, — сказал Фёдор. — Может, после суда попросим Повелителя рассмотреть дело Семёна? Раз согласился разбирать такие дела, пусть решит и его судьбу.

— Стоит попробовать.

Подошла Дарья. Выглядела она лучше, чем прежде: лицо уже не было бледным и заплаканным.

— Доктор, я боюсь почему-то.

— Тебе нечего опасаться. Ты не в числе подсудимых.

Михаил коснулся её руки. Дарья кивнула, но продолжала смотреть на дворец.

Перед церемонией Михаил зашёл в больницу, проверил записи и ещё раз просмотрел список пациентов. Потом вернулся к дому Фёдора. Вскоре появились стражники и объявили, что Повелитель ждёт.

Труженики двинулись к дворцу. Они шли колонной, как на работу, но теперь их никто не окрикивал и не подгонял. Те, кого должны были судить, держались отдельно, под надзором стражи. На их лицах Михаил видел страх, надежду и отчаяние.

Сильнее всего он переживал за Анну и Григория. С Анной они долго разбирали её попытки спрятать вину за бесконечными заботами. Григорий на последних встречах, напротив, стал подозрительно спокойным. На вопросы отвечал односложно, о будущем лечении не спрашивал. Михаил принял это за усталость. Сейчас, глядя на его прямую спину, впервые подумал, что ошибся.

У дверей тронного зала стояли трое стражников. Савва проверял каждого входящего. Увидев Михаила, нахмурился.

— Ты зачем?

— Повелитель разрешил мне присутствовать.

Савва посторонился. Фёдора оставили возле входа вместе с двумя стражниками: он должен был следить, чтобы зрители не заслоняли проход. Дарья вошла с Михаилом и остановилась недалеко от трона, там, где собирали пациентов больницы.

Огромный зал казался ещё выше, чем прежде. Причудливо переплетённые корни тянулись вверх и исчезали в темноте. Зеленоватый свет шёл из самой древесины, медленно пульсировал. Пахло мхом и сыростью, как в лесу после грозы.

Повелитель восседал на троне из толстых корней. Туман скрывал очертания его тела. Сквозь пелену горели зелёные глаза.

Перед троном выстроились пятнадцать душ. Большинство Михаил знал: они лечились в больнице, потому что вина и страх не позволяли им работать. Несколько человек прибыли из дальних поселений и никогда у него не бывали.

Зал постепенно наполнился. Жители уже называли предстоящее разбирательство Судом Надежды. Повелитель этого названия не употреблял. Для тружеников суд означал возможность избежать рассеивания. Для него самого — ещё один способ сохранить тех, кто мог приносить пользу.

Когда двери закрылись, Повелитель поднялся. Разговоры стихли.

— Доктор убедил меня проверить, способны ли вы вернуться к полноценной работе, — произнёс он. Голос заполнил зал. — Я выслушаю каждого. Тот, кому лечение помогло, продолжит его и вернётся к обязанностям. Тот, кто откажется или останется бесполезным, будет рассеян.

По залу прошёл шёпот и сразу умолк.

Повелитель указал на худого лысого мужчину.

— Подойди.

Мужчина сделал шаг вперёд. Корни у подножия трона разошлись. Из тумана вытянулась тонкая зелёная нить и коснулась его груди.

— Говори.

— Я убил брата. Отравил из-за наследства. В тридцать втором году.

— Ты признаёшь вину?

— Признаю.

— Готов продолжать лечение и работать?

— Готов.

Зелёная нить задрожала. Повелитель некоторое время молчал.

— Ты больше не скрываешь совершённого и снова способен исполнять обязанности. Продолжишь лечение. Если перестанешь работать, вернёшься сюда.

Нить исчезла, корни сомкнулись. Мужчина вытер лицо ладонью и отошёл к стене.

Следующей вызвали пожилую женщину. Она оставила ребёнка в приюте, а через год узнала о его смерти. Женщина признала, что боялась не только бедности, но и самого материнства. Повелитель выслушал её, проверил связь и тоже отправил лечиться дальше.

Михаил наблюдал за корнями. Перед каждым признанием они раскрывались, словно Повелитель на короткое время выпускал из них собственную силу. Зелёная нить касалась подсудимого, дрожала в такт его словам, а после решения втягивалась обратно. Тогда корни снова сплетались вокруг трона.

Так прошли десять душ. Ни благодарности, ни слёзы не трогали Повелителя. Он задавал одни и те же вопросы, проверял состояние души и решал, сможет ли она работать. Пока все пациенты Михаила выдерживали.

— Григорий, — произнёс Повелитель.

Тот вышел из ряда. Он держался спокойнее остальных и смотрел прямо перед собой.

Корни раскрылись. Зелёная нить потянулась к его груди.

— Говори.

— После армии я работал в районном центре. В шестидесятом году увидел женщину, которая возвращалась с танцев. Пошёл за ней и изнасиловал. Через год она покончила с собой. Потом я уехал в Отрадное и жил там, будто ничего не случилось.

В зале стало тихо.

— Ты признаёшь свою вину?

— Нет. Она сама шла ночью. В короткой юбке. Смеялась. Я не удержался.

— Готов продолжать лечение?

— Не готов.

Михаил сделал шаг вперёд.

— Григорий, мы можем продолжить. Ты сам говорил, что стал лучше спать, что воспоминания уже не возвращаются каждый свободный цикл.

Григорий впервые посмотрел на него.

— Я пришёл сюда не лечиться, доктор.

— Тогда зачем?

— Чтобы всё закончилось.

Повелитель не изменил позы.

— Ты понимаешь, какое решение последует за отказом?

— Понимаю. Рассей меня.

Михаил хотел возразить, но Григорий уже отвернулся от него. Теперь доктор понял его спокойствие. Тот заранее решил, ради чего пойдёт на суд. Ему было проще окончательно исчезнуть, чем признать содеянное и снова возвращаться к нему в памяти.

— Ты отказался от лечения и не способен вернуться к полноценной работе, — сказал Повелитель. — Значит, ты мне больше не нужен.

Зелёная нить оборвалась. Туман поднялся от пола и сомкнулся вокруг ног Григория. Тот закрыл глаза. Когда туман добрался до груди, лицо его дрогнуло.

— Подождите…

Слово утонуло в нарастающем гуле. На мгновение Григорий вскинул руки, будто хотел ухватиться за воздух. Потом исчезло лицо, оборвался крик. На пустом месте ещё несколько мгновений кружился туман.

Труженики попятились. Кто-то прижался к стене.

Повелитель вернулся на трон.

— Следующая.

Анна едва держалась на ногах. Надзиратель вывел её вперёд.

— Я оставила мать у дальней родственницы в районном посёлке. Обещала навещать, но всё откладывала. Дети, муж, хозяйство… Десять лет находила причины не ехать. Она умерла, так и не дождавшись меня.

— Ты признаёшь свою вину?

— Признаю. Но тогда мне казалось, что я не могу всё бросить.

— Ты и сейчас перечисляешь причины.

Анна посмотрела на место, где исчез Григорий.

— Потому что привыкла ими оправдываться. Мать могла прожить у меня. А если не могла — я всё равно должна была приезжать. Я не приезжала, потому что так было легче мне.

Зелёная нить дрогнула и стала ярче.

— Готова продолжать лечение и выполнять работу?

— Да.

— Продолжишь лечение. Если снова начнёшь скрывать вину, доктор сообщит мне.

Анна отступила к стене. Михаил встретился с ней взглядом и коротко кивнул.

Оставался последний подсудимый — молодой мужчина из дальнего поселения. Михаил видел его впервые. Тот вышел вперёд уверенно, без заметного страха.

— Говори, — приказал Повелитель.

— Я убил человека за деньги.

— Ты признаёшь вину?

— Признаю.

Корни раскрылись. Зелёная нить медленно потянулась к молодому мужчине.

Он опустил голову. Правая рука скользнула к рукаву.

Михаил заметил движение, слишком быстрое и точное для испуганного подсудимого.

— Стой!

В руке мужчины блеснул короткий чёрный клинок. Он метнул его в тот миг, когда зелёная нить коснулась его груди, а корни вокруг трона ещё не сомкнулись.

Дарья стояла ближе всех. Она увидела клинок, обернулась к Повелителю и шагнула ему навстречу.

Чёрное лезвие вошло ей в грудь.

Вспыхнул холодный белый свет. Дарья вскрикнула. Её тело стало прозрачным, рассыпалось светлыми клочьями и исчезло прежде, чем Михаил успел добежать.

Клинок упал на пол.

— Даша! — крикнул Фёдор.

Зал взорвался криками. Труженики бросились к дверям, но Фёдор и стражники удержали створки, не позволяя толпе задавить тех, кто стоял впереди.

Нападавший рванулся к выходу.

Михаил увидел пустое место, где только что стояла Дарья, потом — её убийцу.

— Держите его!

Фёдор пропустил мимо себя первых бегущих, шагнул навстречу преступнику и схватил его за плечи. Тот ударил старика локтем. Фёдор удержался. Подоспевший Савва заломил нападавшему руку, и вместе они повалили его на пол.

Повелитель поднял ладонь. Корни захлопнули двери. По стенам прошла зелёная волна, и труженики замерли, прижатые к местам невидимой силой.

Савва приблизился к чёрному клинку, но прикасаться не стал.

— Что это? — спросил Михаил.

— Оружие Повелителя. Только оно может оборвать связь души с корнями.

— Откуда оно у труженика?

Савва поднял на него глаза.

— Ниоткуда. У труженика такого быть не может.

Один из корней выполз из-под трона и обвился вокруг рукояти. Чёрный камень задрожал. По залу прокатился низкий треск.

— Это не оружие моего Царства, — сказал Повелитель. Он посмотрел на место, где исчезла Дарья. — Клинок предназначался мне.

— Дарья это поняла, — подсказал Михаил.

Повелитель не отреагировал.

Стражники подняли пленника на колени. По его лицу прошла тонкая трещина. Кожа осыпалась серой пылью. Сквозь чужие черты проступили знакомые глаза, затем нос и линия рта.

— Глеб, — произнёс Михаил.

Тот молчал.

— Кто дал тебе клинок? — спросил Повелитель.

Глеб поднял голову, но не ответил.

Корни обвили его руки и шею. Чужая оболочка окончательно осыпалась на пол.

— Ты останешься во дворце, пока я не узнаю, кто провёл тебя сюда и откуда принесли это оружие. Увести его.

Савва подал знак. Стражники поволокли Глеба к боковой двери.

Михаил всё ещё смотрел на место, где погибла Дарья. Она только начала жить без постоянного страха и вины. На суд пришла бояться за других, а в последний миг сама выбрала, кого спасти.

Зелёная волна снова прошла по стенам. Несколько тружеников вскрикнули. На их лицах проступили серые пятна, но тут же исчезли.

Возле дальней стены пошатнулся незнакомый мужчина. Он сделал шаг к трону. С его щеки осыпалась каменная пыль. Потом ещё один кусок чужого лица упал на пол. Черты менялись с каждым шагом.

Михаил узнал его только тогда, когда до трона осталось несколько метров.

Тимофей поднял голову и улыбнулся.

Глава 49. Второй клинок

Тимофей, продолжая улыбаться, поднял руки, показывая, что не вооружён.

— На колени, — приказал Савва.

Тимофей не двинулся. По его лицу ещё осыпалась серая пыль. Под ногами она собиралась тонким слоем, будто каменная мука. Он ударил каблуком по полу. Камень под ним треснул, из щели вырвался чёрный дым. Корни дёрнулись и остановились, словно наткнулись на невидимую преграду.

Тимофей бросился к боковому проходу.

Фёдор попытался его задержать, но Тимофей ударил старика в грудь и отбросил к стене.

Добежав до корней, Тимофей достал небольшой каменный ключ и прижал его к древесине. Корни почернели и начали расходиться.

Из-под его одежды показалась чёрная рукоять.

— У него клинок! — крикнул Михаил.

Туман возле трона рванулся через зал. Но проход уже открылся. Тимофей шагнул в красноватую щель, и она сомкнулась за его спиной.

Туман настиг его у самого прохода, сорвал остатки чужой личины, но удержать не успел. Щель захлопнулась. Корни снова сомкнулись.

Михаил помог Фёдору выпрямиться.

— Цел?

Старик потёр грудь.

— Здесь болит, как по-настоящему.

Савва подбежал к закрывшемуся проходу и провёл ладонью над почерневшими корнями.

— Запечатанный переход, — сказал он. — Без ключа его нельзя было открыть. Интересно, как они про него узнали?

Повелитель посмотрел на чёрный клинок, лежавший перед троном, затем на корни, сквозь которые ушёл Тимофей.

— Значит, побег готовили заранее, — сказал Михаил.

— Много вопросов, — раздражённо бросил Савва. — Повелитель, прикажете вернуть Глеба?

— Да. Тащите его сюда.

Глеб стоял между стражниками и молчал. На лице не читалось ни удивления, ни страха.

Повелитель приблизился к нему.

— Ты должен был ударить первым. Тимофей ждал другой возможности.

Глеб поднял глаза, но ничего не сказал.

Корни обвили его плотнее. По серой пыли у ног прошла красная искра и погасла.

Повелитель коснулся корнем лба Глеба. Тот вздрогнул и зажмурился. По серой пыли на его лице пробежала красная искра.

Повелитель отдёрнул корень.

— Его память закрыта чужой силой. Царём Камня. Он оставил Глебу только то, что требовалось для покушения.

— Тогда что от него можно узнать? — спросил Михаил.

— Можно попытаться хотя бы понять порядок действий. Что бы разгадать их план.

Повелитель еще раз дотронулся до лба пленника концом корня. Глеб выгнулся, стиснул зубы. В тумане над ним возникли обрывочные изображения: два чёрных клинка, чужие лица, дворцовый зал и круг незнакомых знаков. Видение сразу исчезло, будто его разбили изнутри.

Глеб обмяк в руках стражников.

— Увести, — приказал Повелитель. — Охранять тщательно.

Когда пленника увели, Савва поднял первый клинок вместе с опутавшим его корнем. Брать оружие руками он не решился.

— Обычная душа от такого удара рассеивается, — сказал он. — Но зачем нападать на Повелителя? Его невозможно уничтожить.

Повелитель повернулся к нему.

— Уничтожить нельзя. Ранить и лишить части силы — можно. Этого хватит, чтобы другой Повелитель потребовал моё Царство.

Михаил вспомнил момент перед ударом: зелёная нить уже коснулась Глеба, а корни вокруг трона ещё не сомкнулись.

— Нападавший выжидал конкретный момент процедуры.

Повелитель посмотрел на него, но ничего не ответил.

Савва перевёл взгляд с клинка на трон.

— Откуда посланник Камня знал порядок Суда?

— Это нам ещё предстоит выяснить, — сказал Повелитель. — Очистить зал. Проверить каждого.

Стражники начали выводить тружеников небольшими группами и проверять каждого корнями. Больше чужих личин не обнаружили.

Фёдор остался рядом с Михаилом.

— Про Семёна спросим? — тихо напомнил он.

Михаил посмотрел на Повелителя.

— Теперь понятно, что Петра рассеял посланник Камня. Семён не мог получить такой клинок и открыть запечатанный проход.

— Его участие не доказано, — сказал Повелитель, — оснований держать его больше нет. Стража. Освободите Семёна.

Они вышли из дворца. На улице труженики стояли группами, спорили и пересказывали увиденное. Одни говорили о Суде, другие — о людях под чужими лицами. Никто не расходился на отдых.

— Пойдём, — предложил Фёдор. — Тебе надо прийти в себя.

Он остановился на ступенях и оглянулся на дворец.

— Она сказала, что сама на меня зла не держит, — произнёс он. — Шестьдесят лет я молчал. Рассказал — и даже спасибо сказать не успел.

— Тебе тоже надо отдохнуть. Я встречу Семёна. А ты иди.

Стражи уже снимали корни с двери темницы и выпускали Семёна.

Он протянул руки к Михаилу и воскликнул:

— Доктор… Вы только посмотрите: я свободен.

— Да. Нашли тех, кто действительно мог рассеять Петра.

Семён закрыл лицо ладонями. Михаил дождался, пока он успокоится, и проводил его до тропы, ведущей к соседнему поселению.

Вернувшись в больницу, доктор сел за стол. Перед ним лежали записи о пациентах, которых сегодня судили. Почти все получили возможность продолжить лечение. Семён возвращался домой. Но назвать случившееся победой Михаил не мог.

Дарья погибла. Григорий сам выбрал рассеивание. Тимофей ушёл со вторым клинком.

Глава 50. Новые условия

Когда Михаил вошёл, командиры уже собрались. Мужчины и женщины стояли перед троном, оставив середину зала свободной. Савва указал доктору место у стены.

— Что сделано? — осведомился Повелитель.

Глава стражи вышел вперёд.

— Проверили действующие переходы и старые проходы возле поселений, — начал отчитываться он. — Следов жителей Камня больше не нашли. Охрану удвоили. Каждого, кто приходит из другой деревни, проверяют корнями.

— Пленный?

— Глеб заперт в нижней темнице. В камере не оставили ничего каменного. Он отвечает только на вопросы о себе. Всё, что связано с покушением, закрыто чужой силой.

— Тимофей?

— Не найден. Седой тоже. У чёрного болота выставлена стража, но переход не открывался.

Один из командиров добавил:

— Закрытые проходы осматриваем каждый цикл. Если ключом можно открыть один из них, могут открыть и другие.

Повелитель некоторое время молчал. Туман возле трона двигался медленно, как вода перед изменением течения.

— У каждого перехода оставить двойную стражу. Чужаков задерживать, но за пределы Царства не преследовать. Клинок держать здесь. Руками его не касаться.

Савва склонил голову.

— Если Тимофей вернётся?

— Взять живым — по возможности. Мне нужно узнать, что приказал ему Царь Камня. — Повелитель обвёл взглядом собравшихся. — Камень уже показал, что умеет входить в моё Царство незамеченным. Следующего раза ждать не будем. Совет окончен.

Командиры поклонились и направились к выходу. Михаил тоже отошёл от стены.

— Останься, доктор, — прозвучало внезапно.

Последние отбывающие затворили за собой двери. В зале стало тихо.

Повелитель спустился с возвышения.

— Когда ты впервые пришёл ко мне, то потребовал изменить договор, — проговорил он.

— Я просил убрать заложника.

Михаил ждал продолжения. После первого разговора он не рассчитывал снова услышать об этом от Повелителя. Тем более в такое время.

— Да. Потом, уже здесь, в Царстве, ты создал больницу и вернул к работе тех, кого я считал бесполезными, — продолжил Владыка. — Добился Суда, помог освободить невиновного. Меня спасла душа, которую ты лечил. Я готов вернуться к обсуждению договора.

— Почему сейчас?

— Потому что ты доказал: порядок можно изменить без вреда для Царства.

Повелитель прошёл к дальней стене. Корни перед ним раздвинулись, открывая три высокие двери. Их поверхность переливалась зелёным, красным и синим, но ни один цвет не задерживался надолго.

— Когда заключали договор, люди жили на этой земле поколениями, — молвил Повелитель. — Гарант знал каждую семью и мог найти замену заложнику. Теперь деревни пустеют. Люди уезжают. Тот, кто остаётся, не согласится уходить в Царство на тридцать три года. Да и Гарант не посвятит жизнь условиям, о которых ему запрещено говорить. При каждой смене гаранта договор будет оказываться под угрозой.

— Значит, гаранта больше не будет?

— В новом договоре — нет. Как и заложника.

Михаил посмотрел на него, не сразу поверив услышанному.

— В новом договоре? Если договор остается, а гаранта не будет, кто тогда станет исполнять его на Земле?

— Управитель. Он будет жить среди людей и ему не придётся говорить с ними открыто о договоре. Трава перестанет быть ядовитой. До тех пор, пока простые условия соблюдаются: люди проживают отпущенный срок, управитель помогает им сохранять здоровье, а после смерти они находят дорогу в моё Царство. Если душа задержится между мирами, управитель проведёт её дальше.

Это было почти тем, чего Михаил добивался с самого начала. Не поиск нового человека для болота, а помощь живым и мёртвым без очередной жертвы.

— Управителем станет Вера?

— Ты же хотел, чтобы я освободил её, помнишь? — возразил Повелитель.

— Если это возможно…

— Когда ты пришёл в Царство, ты думал, что я назначу тебя Гарантом. Так говорила тебе Агафья.

— Да, так и было…

— После вступления нового договора в силу ты перестанешь быть заложником. Вернёшься в мир живых и станешь первым управителем.

— Значит, должность гаранта будет упразднена? Вера освободится от своих обязанностей?

Михаил подошёл ближе к дверям. За ними не слышалось ни звука.

— Если всё уже решено, почему нельзя изменить договор сейчас?

— Потому что нынешний договор не допускает изменений до окончания срока заложника.

— Моего срока.

— Да.

— Тогда о чём мы разговариваем? — понурился доктор, чувствуя себя обманутым в очередной раз.

— О древнем способе досрочно завершить действие прежних условий. Об Игре трёх дверей.

Повелитель поднял руку. Цвета на необычных створках остановились, затем снова начали сменять друг друга.

— В Игре участвуют три человека, тесно связанные с Царством. Каждый должен согласиться сам. Перед началом я назову условия нового договора. Судьба решит, могут ли они вступить в силу.

— Каким образом? — сглотнул доктор.

— У каждого участника будет своя дверь. Он должен узнать её и встать перед ней в нужный момент. Если все три двери откроются, прежний договор прекратит действие и его место займёт новый.

— А если нет?

— Всё останется как прежде. Участники вернутся туда, где находились до Игры. Ты останешься заложником, Вера — гарантом, а договор продолжит действовать на старых условиях.

Михаил посмотрел на среднюю дверь. Сейчас она была зелёной, через мгновение стала красной.

— Кто остальные?

— Я выберу двоих из тех, кто связан с Отрадным и моим Царством. С каждым поговорю отдельно. У каждого будет собственная причина согласиться.

— И собственная награда?

— Да.

— Они будут знать, ради чего проводится Игра?

— Они узнают всё, что касается их участия.

Михаил вспомнил Веру. Ещё один год до следующей встречи, потом следующий. Она будет искать нового гаранта, хотя сама едва согласилась принять эту обязанность. Теперь появился шанс прекратить это навсегда.

— Если новый договор освободит Веру и больше не потребует заложников, я согласен.

— Эти условия будут названы до начала Игры, — кивнул Повелитель. — Ты услышишь их вместе с остальными.

Михаил решительно объявил:

— Тогда я участвую.

Повелитель опустил руку. Корни снова закрыли двери.

— Я сообщу, когда всё будет готово.

Доктор направился к выходу. Уже возле ворот остановился.

— Управитель сможет лечить людей или только следить за исполнением договора?

— Ты сам определишь, как им помогать. Мне важно, чтобы они прожили свою жизнь и после смерти не потеряли дорогу.

Михаил вышел из зала. Возвращение теперь означало не только свободу. Если Игра примет новые условия, он сможет продолжить в мире живых то, что начал здесь.

Глава 51. Правила игры

Вера налила ему чай.

— Как роман?

— Не получается закончить. Дмитрий вынул из сумки тетрадь. Обложка истрепалась, несколько страниц держались на нитках.

— Второй год с ней вожусь. Записал, зачем приехал, что было на болоте, потом в Царстве. Михаил свои записи отдал. Всё есть, а написать не могу. Начинаю понимать, о чём это, сажусь — и опять ничего.

— Значит, пока не можешь.

— Два года не могу.

Вера помолчала.

— Я недавно Михаила видела.

— Ездила к нему?

— Да.

— Ну и как он?

— Работает. Больницу расширил, лечит души. Говорит, что уже десяткам помог.

— А сам?

Вера посмотрела в окно.

— Надеюсь, счастлив. Насколько заложник вообще может быть счастлив.

— Ты передала ему привет?

— Конечно. Он обрадовался, когда узнал, что у тебя всё хорошо. До сих пор за нас переживает. — Вера замолчала, грея ладони о кружку. — Я тоже скучаю. Каждый день. А до следующей встречи ещё целый год.

Дмитрий накрыл её руку своей.

— Вера...

Договорить он не успел. Стекло в окне побелело, словно снаружи резко похолодало. Вера отдёрнула занавеску и увидела, как туман поднимается от земли к окну. Он проникал в комнату через щели в раме, собирался возле дальней стены.

Лампочка под потолком потускнела.

Вера вскочила.

— Что происходит?!

Из тумана проступили широкие плечи, руки, два зелёных огня на месте глаз.

— Повелитель, — выдохнул Дмитрий.

Фигура едва помещалась под низким потолком. Туман ещё клубился вокруг неё и стекал на пол.

— Вера. Дмитрий. Хорошо, что вы оба здесь. Мне нужно поговорить с вами.

Новая участковая Отрадного сделала шаг вперёд.

— С Михаилом что-то случилось?! — дрогнувшим голосом спросила она.

— Он жив, и ему ничего не угрожает, — немедленно ответствовал Царь Трав. — Я пришёл именно из-за него. — Владыка посмотрел сначала на неё, затем на Дмитрия. — Души, исцелённые Михаилом, спасли меня во время покушения.

В благодарность я хочу дать ему то, чего он желает сильнее всего.

Вера замерла.

— Вы хотите предложить…

— Свободу. Возможность вернуться в мир живых. К вам.

На глаза Веры навернулись слёзы. Она отступила к столу и опёрлась на него, чтобы не упасть.

— Это правда? Вы отпустите его?

— Это возможно только вместе с изменением договора. Михаил уже согласился участвовать в Игре трёх дверей.

Вера насторожилась.

— Агафья говорила, что договор нельзя изменить до окончания срока заложника, — вскинула брови она. — Очередная ложь?

— Обычным путём нельзя, — покачал головой Повелитель. — Но существует древняя Игра, которая позволяет досрочно принять новые условия.

— И какое отношение к этому имею я?

— Нынешний договор требует, чтобы гарант нашёл себе преемника, а один заложник добровольно сменил другого. Ты уверена, что в нынешнее время отыщешь людей, которые согласятся на это? А через тридцать лет?

Вера опустила глаза. Она уже думала об том, но всякий раз откладывала решение.

— Новый договор отменит и гаранта, и заложника. Но для его принятия нужны три участника, связанные с Царством. Михаил согласился первым. Я пришёл предложить участие вам.

— Я согласна, — выпалила Вера, не раздумывая.

— Сначала выслушай правила. У каждого игрока будет своя дверь и своё желание. Дверь надо узнать и встать перед ней в нужный момент. Если откроются все три, новые условия договора вступят в силу.

Дмитрию на мгновение показалось, что он уже видел эти проёмы и сменяющие друг друга цвета. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение.

— Зачем мне идти туда? — неуверенно спросил репортёр.

— Потому что ты связан с Игрой сильнее, чем думаешь. И уже бывал в моём Царстве дважды.

— Два раза? — удивился Дмитрий.

— Последний раз — по воле Агафьи, пока твоё тело лежало в коме. Это ты помнишь.

— Да. А первый раз? Вы что-то путаете, Повелитель.

— Тебе постоянно снится зал с тремя пылающими дверями. Ты пытаешься написать о Царстве, которого будто бы не должен помнить. И тебя всё время тянет вернуться в Отрадное. Разве не так?

— Да, — заворожённо ответил Дмитрий.

— Для тебя первая Игра ещё не произошла. Но в моём Царстве нет земного времени. Оно уже помнит тебя одним из участников. Если хочешь понять, откуда берутся сны и обрывки воспоминаний, согласись играть.

Дмитрий замолчал. Вера смотрела на него недоумённо. Повелитель не торопил с ответом.

— Что будет, если новые условия не примут? — поинтересовался журналист.

— Игра закончится. Каждый вернётся туда, где находился до её начала. Старый договор продолжит действовать.

— А наши желания?

— Останутся неисполненными.

Дмитрий посмотрел на тетрадь. Возможность наконец понять собственные воспоминания оказалась сильнее страха.

— Хорошо. Я согласен.

Повелитель выпрямился. Туман вокруг него засветился. Затем он глянул на Веру.

— У тебя тоже есть вопрос, — сказал Владыка. — Он не даёт тебе покоя уже два года. Спрашивай. Теперь я могу ответить.

— Что случилось с внучкой Радомира? Чем она провинилась и почему исчезла? И почему мор начинался дважды — тогда и при Агафье? Эти события связаны?

— Вижу, страж земного правопорядка в тебе не пропадает. Я отвечу на твой вопрос. — Туман зашевелился. — Внучка Радомира, запамятовал её имя, исполняла свои обязанности, пока тяжело не заболел возлюбленный. Никто не верил, что он выживет. Тогда же умер Глеб — бандит и убийца. Она договорилась с Повелителем Камня и отправила душу Глеба ему, хотя по договору та принадлежала моему Царству. Взамен Повелитель Камня исцелил её возлюбленного и спрятал их обоих. Нарушение договора вызвало мор. — Облако вокруг него сместилось. — Агафья поступила похоже. Повелитель Камня пообещал вернуть ей Ивана и восстановить её молодость. Она отправила ему душу Василия — седого убийцы со шрамом. Но Иван остался в моём Царстве, а Агафья не стала молодой. Повелитель Камня обманул её, однако договор нарушила именно она. Поэтому люди снова начали умирать. — Туман сгустился. — Агафья нарушила договор и получила за это не то, на что рассчитывала. Люди погибли по её вине. Теперь ей придётся жить с этим.

— Спасибо, — сказала Вера.

— Готовьтесь. Я вернусь за вами и проведу в Царство. После этого начнётся Игра.

Туман поднялся от пола, скрыл фигуру Повелителя. На несколько мгновений остались видны только зелёные глаза, затем исчезли и они.

Лампочка под потолком снова загорелась в полную силу. Дмитрий подошёл к окну и провёл ладонью по стеклу. За ним уже не было тумана.

Вера медленно опустилась на стул. Всё время, пока Повелитель находился в комнате, она держалась. Теперь не смогла и закрыла лицо руками.

Репортёр сел рядом.

— У Миши появился шанс вернуться, — шепнула Вера сквозь слёзы. — А старого договора больше не будет.

— Если откроются все три двери, — напомнил Дмитрий.

Вера вытерла лицо.

Журналист помолчал, потом взял её за руку.

— Знаешь, пока он говорил, у меня действительно было странное чувство. Будто всё это уже происходило.

— Дежавю?

— Может быть.

Глава 52. Игра

Стражник пришёл за Михаилом и проводил его во дворец.

Доктор ждал перед троном. Руки не дрожали — он успел подготовиться.

Повелитель сидел неподвижно. Один стражник стоял слева от трона, опираясь на длинный посох. Савва с другим стражем остались у входа. Души во дворец не приглашали.

За троном возвышались три двери. Сейчас одна светилась красным, вторая — синим, третья — зелёным. Но цвета перетекали со створки на створку, не задерживаясь надолго.

Посреди зала располагался обрядовый пень высотой почти в человеческий рост. Его покрывали символы, похожие на знаки каменного алтаря возле Отрадного. Пень опоясывал светящийся корень. Под ним чернело круглое отверстие.

Стражник возле пня поднял посох и ударил древком по полу. Гул прокатился по залу.

Открылся переход. Из него вышли Вера и Дмитрий.

Увидев Веру, Михаил на несколько мгновений забыл об Игре. Тёмные волосы распущены, лицо бледное, но решительное. Она улыбнулась. Доктор шагнул навстречу. Они встретились посередине зала и обнялись. Ему показалось, что он чувствует тепло её тела и слышит сердцебиение.

— Тебя тоже позвали? — зашептал Михаил, хотя уже понял ответ.

— Я пришла играть вместе с тобой.

— Ты не обязана.

— Обязана — нет. Но я сама согласилась. — Михаил повернулся к трону. Вера удержала его за руку. — Не надо. Я знаю, на что иду.

Дмитрий подошёл и протянул руку. Михаил пожал её.

— Ты тоже будешь играть?

— Хочу понять, откуда у меня воспоминания об Игре, в которой я не участвовал. И закончить роман. — Он посмотрел на двери. — Страшно, конечно. Но отказаться и потом всю жизнь гадать было бы хуже.

Доктор снова перевёл взгляд на Веру.

— Ради чего ты согласилась?

— Я хочу, чтобы ты вернулся. И чтобы больше никому не пришлось становиться заложником.

Повелитель поднялся. Туман вокруг него прошёл по полу и лёг кольцом вокруг обрядового пня.

— Перед началом я назову условия нового договора. Если откроются все три двери, должности гаранта и заложника будут упразднены. Их заменит Управитель, живущий среди людей. Он будет защищать тех, кто связан с землёй договора, а после смерти проводить их души в Царство. Первым Управителем станет Михаил. Игра также решит, исполнится ли желание каждого из вас. — Повелитель посмотрел на участвующих. — Вы слышали условия. Отказаться можно сейчас.

Никто не отступил.

Повелитель повернулся к стражнику с посохом.

— Зачитай правила.

Страж заговорил громко и чётко:

— Перед вами три двери. Каждый игрок должен выбрать одну и встать напротив неё до того, как огонь завершит круг. Подсказок не будет. Когда круг замкнётся, двери откроются. После начала движения огня выйти из Игры нельзя. Покинуть зал вы сможете только через выбранные двери.

Закончив, стражник отступил к стене.

— Подтвердите, что правила понятны и вы готовы продолжать.

Все трое ответили согласием.

Повелитель приблизился к пню. Снял с шеи амулет в виде светящегося шара, произнёс несколько слов на незнакомом языке и вложил его в отверстие.

Пень задрожал. По полу разошлась слабая вибрация. На опоясывающем корне вспыхнул огонёк и двинулся по кругу.

От пня к дверям протянулись три зелёные нити. Они вошли в створки и исчезли. Повелитель вернулся к трону.

Огонёк пробежал четверть круга.

— Выбирайте, — приказал Повелитель.

Игроки прошли за трон. Перед каждой дверью находилась узкая каменная площадка.

Михаил сжал руку Веры.

— Какую тебе?

Она посмотрела на непрерывно меняющиеся цвета.

— Левую. Не знаю почему.

— Я выберу среднюю.

Дмитрий встал перед правой.

— Значит, не будем мешать друг другу.

Доктор шагнул на площадку. Камень под ногами потеплел. Он попытался отступить, но нога не поднялась. Невидимая сила удерживала его перед сделанным выбором. Вера и Дмитрий тоже проверили свои площадки.

— Теперь только вперёд, — выдохнула Вера.

Огонёк приближался к половине круга.

У боковой стены с сухим треском разошлись корни. Из узкой щели вырвался красный свет. В зал ворвались люди в чёрных доспехах. Савва обнажил меч.

— Стража, к трону!

Стражники сомкнулись перед Повелителем. Первый воин Камня ударил в щит, второй попытался обойти строй. Савва встретил его клинком.

Из коридора выбежал ещё один стражник Трав. Он направлялся к трону, будто спешил прикрыть Повелителя. Савва пропустил его за линию обороны.

Когда стражник приблизился, с его щеки осыпалась серая пыль.

Михаил узнал Тимофея.

— Сзади! — закричал он, не в силах сойти с места и помочь.

Повелитель начал поворачиваться. Тимофей уже выхватил короткий чёрный клинок. Удар пришёлся под рёбра.

Зелёный туман содрогнулся. Повелитель отступил к трону. Из раны вырвался красный свет, прошёл по полу к пню и вошёл в три зелёные нити.

Огонёк миновал половину круга.

Корни ударили Тимофея и отбросили к стене. Савва бросился к нему, но путь преградили двое воинов Камня. Стражники сцепились с ними перед троном. Один из нападавших упал. Другой оттеснил Савву к пню.

Красный свет в нитях стал ярче. На дверях проступили тёмные прожилки.

Из открытого прохода донёсся низкий голос:

— Ты вынес договор на Игру и сам снял защиту с дорог.

Туман вокруг Повелителя Трав сжался, скрывая рану.

— Для этого ты послал Глеба.

— Его удар дал бы мне твою силу. Его неудача заставила тебя искать новый договор. Оба исхода вели сюда.

Красные прожилки расползлись по створкам. Зелёные нити от пня начали гаснуть.

— Прежний договор не позволял тебе войти в моё Царство, — прогрохотал Повелитель Трав.

— Пока люди его соблюдали. Твои гаранты отдавали мне чужие души. Деревни пустели. Ты сам признал старые условия непригодными и открыл их для изменения.

Огонёк прошёл две трети круга.

Михаил потянулся вперёд, но площадка не отпустила его. Между игроками и залом возникла прозрачная преграда. Звуки боя доходили сквозь неё приглушённо, однако слова Повелителей были слышны отчётливо.

Савва ранил одного из воинов. Тимофей поднялся у стены и снова пошёл к трону, прижимая ладонь к боку.

Двери стали красными.

— Теперь пути отвечают мне, — произнёс Царь Камня. — Твои направления стёрты.

— Ты вошёл в древний обряд с оружием. Это запрещено обоим Повелителям.

— Договор уже не защищает тебя. Запрет — тем более.

Красные нити затянулись вокруг пня. Повелитель Трав опёрся рукой о трон. Корни под ним ушли в пол.

Зелёный свет поднялся из глубины Царства. Он не вытеснил красные нити, но обвил их и остановил.

— Клинок дал тебе возможность изменить пути игроков, — сказал Повелитель Трав. — Но они вошли в игру добровольно. Их выбор тебе не принадлежит.

На дверях снова появился зелёный цвет. Красные и зелёные полосы переплелись.

Огонёк миновал три четверти круга.

— Их выбор мне не нужен, — ответил Царь Камня. — Я изменю место, куда он приведёт.

— Мои дороги вернут каждого туда, где исполнится его желание. Врач станет Управителем. Гарант освободится. Третий вспомнит то, что Царство уже знает о нём.

— Женщина сможет повлиять на договор прежде, чем он подчинил тебе людей с этих земель. Врач окажется там, где выйдет из-под твоей власти, но попадёт под мою. А третий мне не нужен. Я отправлю его туда, откуда он не сможет вмешаться.

Михаил мотнул голову к Вере. Она тоже услышала. Изменить выбор было невозможно. Все три площадки держали игроков перед дверями.

— Тебе нужны не они. Ты хочешь отправить их в те времена, где они смогут изменить договор и будущее Царства. Я не позволю тебе выбрать, куда они попадут.

— Ты самоуверен. Все Царства рождаются на Земле. Получив дороги между эпохами, я изменю события, из которых они возникают. Тогда мне не придётся отнимать у тебя тружеников по одному.

Огоньку оставалась четверть круга.

Повелитель Трав поднял обе руки. Корни обвили пень и потянули зелёные нити к дверям. Красный свет отступил с левой створки, затем со средней.

— Ты не удержишь три пути после ранения, — сказал Царь Камня.

— Мне не нужно удерживать их одному.

Повелитель сомкнул ладони. Зелёные нити дрогнули в такт свету под ногами игроков. Выбранные ими площадки ответили короткими вспышками.

Вера прижала ладонь к двери. Дмитрий сделал то же самое. Михаил почувствовал, как створка под рукой отозвалась слабой вибрацией.

Красный свет уже не мог полностью вытеснить зелёный. Царь Камня направлял двери в выбранные им времена. Повелитель Трав уводил их в сторону. Ни один уже не мог окончательно закрепить путь игроков.

Огонёк приближался к началу круга. Оставалось несколько ладоней.

Бой переместился к пню. Савва отбил удар Тимофея, развернулся и встретил ещё одного воина. Тот отступил, вырвал у стражника копьё и метнул в начальника стражи.

Савва успел подставить меч. Копьё ударилось о клинок, изменило направление и полетело к центру зала.

Оба Повелителя увидели это одновременно и воскликнули:

— Нет! Только не пень!

Копьё вонзилось в резьбу.

По древесине прошла трещина. Она пересекла светящийся корень перед самым огоньком. Тот достиг раскола и разделился на три части.

Из пня вырвался столб света. Зелёные и красные нити спутались, рванулись к дверям, затем распались на множество цветов. Створки задрожали.

Повелитель Трав попытался стянуть нити корнями. Красный свет удерживал их с другой стороны. Но маршруты больше не подчинялись ни одному из них.

К площадкам потянулись новые линии — бледные, почти бесцветные. Они исходили от самих игроков и ныряли в глубину дверей.

— Закрой разрыв, — потребовал Царь Камня.

— Поздно. Путей больше нет.

Огоньки сомкнулись вокруг расколотого пня.

Двери распахнулись.

Из каждой вырвался вихрь. Михаил успел увидеть Веру, протянувшую к нему руку. Потом сила оторвала их от площадок и втянула внутрь.

Михаила крутило в пустоте. Перед глазами зелёный свет сменился красным, затем погас. Где-то рядом кричали Вера и Дмитрий, но доктор их не видел.

Он попытался позвать Веру. Собственного голоса не услышал.

Потом всё оборвалось.

Во дворце двери захлопнулись. Цвет исчез с их поверхности.

— Куда ушли игроки? — спросил Царь Камня.

Повелитель Трав смотрел на расколотый пень.

— Не знаю.

Глава 53. За дверью

ю

я

1744 год. Русская деревня возле болот

Вера пришла в себя на земле. Под спиной давили корни, ладони лежали в мокрой траве. Пахло болотом и дымом.

Она села и подождала, пока перестанет кружиться голова. Между соснами пробивался закатный свет, над лесом ещё оставалась полоса голубого неба. Где-то кричала птица.

Вера опустила глаза и не сразу узнала собственное тело. На ней было длинное платье из грубой ткани, подол испачкан землёй. На ногах — лапти. Волосы стягивал шерстяной платок. Одежда нигде не мешала и не тянула, словно её носили уже давно.

Она поднялась, держась за ствол берёзы. Ноги слушались, хотя тело казалось непривычно тяжёлым.

За кустами обнаружилась тропа. Вера пошла по ней и вскоре увидела на небольшом возвышении избу. Под одним навесом лежало сено, под другим были сложены дрова. Неподалёку паслась лошадь. Животное взглянуло на Веру и снова принялось щипать траву.

Дверь избы открылась. На крыльцо вышел седой старик, опирающийся на трость.

На её рукояти был вырезан цветок полыни.

Направился прямо к внучке.

– А, Вера… Ладно, што пришла. Я уж волноваться стал. Ты куды хажевала?

– Негоже печалиться по мне, деда. Грибы хотела поглядеть. Вроде дождичек был. Да не сыскала.

– Давай повечерничаем, а опосля я тебе обряд для посещения Царства покажу.

Вера посмотрела на старца внимательно:

– Деда, ты забыл – указывал ужо мне путь в энто Царство.

– Да… не серчай на старика, тогда… покажу тебе обряд перемещения душ…

Они пошли к дому.

– Хорошо… хорошо, – приговаривал Радомир, пока заходили в сени, – завтра давай со мной пройдёмся до алтаря…

***

Примерно 120 000 лет назад. В лесах на русской равнине

Он стоял босыми ногами на холодной земле и чувствовал её сразу — не как почву, а как живое, плотное тело, дышащее под ступнями. Земля была тёмной, влажной, утыканной прошлогодними листьями и мелкими ветками, которые ломались с сухим треском при каждом шаге. В воздухе висел запах смолы и влажной травы.

Вокруг поднимался первобытный лес. Толстые стволы дубов и сосен уходили вверх, теряясь в сумерках, кроны смыкались, пропуская лишь редкие полосы тусклого света. Над кронами висело серое марево. Солнца не было видно. Из глубины леса донеслось глухое уханье и постепенно затихло.

На плечи Дмитрия была наброшена тяжёлая шкура. Жёсткий мех тёр кожу, пах зверем и старой кровью, зато сохранял тепло.

В правой руке он держал копьё с кремнёвым наконечником. Древко было неровным, но ладонь сама нашла на нём гладкое, давно обмятое место.

Дмитрий вышел из леса на расчищенную поляну.

Посередине лежали сложенные крест-накрест смолистые брёвна. На них — тело мужчины. На груди темнели глубокие следы когтей, возле плеча остались отпечатки зубов. Видимо, охотника задрал медведь.

Покойник был худ, щёки запали, спутанные волосы падали на лицо. На груди лежали резные кости и камни, шею охватывала связка звериных зубов и когтей.

Вокруг погребального костра стояли люди. Мужчины и женщины молчали. Их одежда и лица пропахли дымом, но никто не плакал. Когда Дмитрий появился на поляне, они посмотрели на него без удивления — словно ждали именно его.

Один из мужчин подошёл и протянул горящий факел. Дмитрий переложил копьё к плечу и принял его левой рукой.

Огонь затрещал, на брёвна посыпались искры.

— Покойный был одной крови с тобой, — сказал соплеменник. — Тебе и проводить его к праотцам.

Дмитрий посмотрел на мёртвого соплеменника. Потом сделал несколько коротких шагов, напоминающих танец. Поднял руку с факелом вверх, давая огню сильнее разгореться, и опустил пылающее древко к брёвнам.

Сухая смола занялась сразу. Пламя добралось до шкуры, жар ударил Дмитрию в лицо. Он отступил, закашлялся от дыма.

Люди вокруг костра безмолвно переминались с ноги на ногу, поддерживая ритм, который задал Дмитрий. Все смотрели на огонь.

2000 год. Деревня Отрадное

Михаил стоял возле вертолёта, прижимая к груди рюкзак. Ветер от винтов гнал по поляне траву и мелкий мусор.

Он сразу почувствовал знакомый запах. Горький, резкий, похожий одновременно на дым и лекарство. Так пахла полынь.

Пилот наклонился к открытой двери:

— Дальше не полечу! В деревне сесть негде. Отсюда пешком или на тракторе. Километра два!

— Спасибо! Доберусь!

— Удачи, доктор! Место здесь, мягко говоря, не лучшее!

Пилот захлопнул дверь. Михаил отошёл подальше и придержал рюкзак, когда вертолёт начал подниматься.

Эпилог

Матвей сидел на крыльце и курил самокрутку. Утро выдалось прохладным, трава блестела от росы. Со стороны болота в деревню тянулся туман.

Председатель Отрадного стряхнул пепел и заметил девушку, идущую по тропинке между домами.

На ней было длинное старинное платье, волосы скрывал шерстяной платок.

Девушка шла босиком, легко ступая по холодной земле. Возле калитки остановилась и посмотрела на Матвея.

Старик прищурился.

— Вера?

Она улыбнулась.

— Помнишь всё-таки.

— Радомирова внучка. Как не помнить? Значит, возвратилась?

— Я осталась. Теперь буду хранить то, что знаю.

Она повернулась и пошла к лесу. Туман скрыл её между деревьями. Матвей докурил самокрутку почти до конца.

Со стороны дороги донёсся шум мотора. К дому подъехала жёлтая «Нива». Из машины выбрался молодой мужчина в городской куртке, забросил рюкзак на плечо и оглядел деревню.

— Наконец-то добрался, — выдохнул он. — Дмитрий Ежов. Журналист.

Матвей выпустил дым.

— Что привело тебя к нам?

— Говорят, у вас в Отрадном странные вещи происходят.

— Бывает… А я председатель. — Он достал из кармана ключ и протянул Дмитрию. — Доктор уехал. Медпункт пустует. Поживи пока там.

— Спасибо. А далеко?

— Иди по улице. Последний дом перед лесом.

Дмитрий поправил рюкзак и направился к медпункту.

***

На пустынной улице появилась машина — без колёс, тихо парящая над землёй, как большая белая птица. Рядом с ней шёл мужчина в серебристом комбинезоне, каких в деревне сроду не видели.

Приблизившись к избе председателя, сказал:

— Меня зовут Михаил Постиков. Я из Москвы. Из научного центра «Медицина XXII века». Ищу полынь. Особую. Говорят, такая трава растёт исключительно в этих местах.

Матвей не стал отрицать.

— Есть похожая, — кивнул он. — На болоте. Но зря ты её ищешь. Люди говорят — полынь эта не для всех.

— Агафья ещё жива? — спросил доктор.

— А что с ней будет? — хмыкнул Матвей. — Вчера с Иваном заходили.

Михаил посмотрел на него долго, пристально. Как на старого знакомого. Оглянулся на деревню.

— Я помню это место.

Матвей затушил самокрутку.

— Ещё бы. Ты здесь уже был.

— Давно.

— Для тебя — давно.

Михаил посмотрел на него.

— А для тебя?

Матвей усмехнулся.

— Здесь время по спирали ходит. Возвращается, да не тем же самым.

— Поэтому я опять здесь?

— Может, поэтому. А может, полынь понадобилась.

Михаил ещё раз оглянулся на деревню.

— Значит, это не последний раз?

— Откуда ж мне знать? Я председатель, а не пророк.

Доктор рассмеялся.

— Ладно. Показывай своё болото.

Он пошёл по дороге. Белая машина бесшумно двинулась следом.

***

Сон запомнился до мелочей. Матвей ещё немного полежал, разглядывая потолок, прислушиваясь к тишине дома и собственному дыханию. Потом встал.

На крыльце было прохладно. Туман над болотом уже поднимался, открывая пустую дорогу и заколоченный медпункт. Старый председатель задержался на нём взглядом.

Всё из сна почему-то оставалось на месте. Дорога. Медпункт. Люди, которых он давно не видел. И то, чего ещё никогда не было.

Матвей постоял, потом вернулся в дом.

— Странный сон, — пробормотал он. — Наверно, от полыни. Ветер с болота дует, вот и морочит голову.

За завтраком он ещё помнил ночную грёзу во всех подробностях.