Полынь

Глава 1

Вязь первая.

Люди и звери.

1

Это был обычный серый день. Такие дни стоят в середине осени: хмурое свинцовое небо нависает над землей, на которой чувствуется увядание всего живого.

Мое настроение было под стать такому дню – серое и тяжелое. Очередное объявление о работе валялось скомканным шариком под столом. Отказ. Опять отказ. Я уже всерьез гадал, что у меня закончится раньше – деньги, или терпение.

Да и кому нужен необязательный работник, имеющий на руках только аттестат, с баллом ниже среднего? Да никому. У нас люди без образования даже улицы не метут, и с этим ничего не поделаешь, хоть на стенку лезь, хоть в полночь с бубном камлай. И винить мне было некого – сам себе вырыл яму. А сколько было пафоса, когда я говорил родителям о собственной исключительности! Еще пять лет назад, когда окончил одиннадцать классов, я был уверен в том, что такого – разэтакого меня с распростертыми объятиями примут, куда я захочу. И покатится моя жизнь сыто да пьяно да в горочку… И ведь покатилась, только вниз: работа за копейки, съемная квартира из разряда – в подъезде лучше, и псевдо друзья, которые вспоминали о моем существовании только в день зарплаты, и приходящие, горя желанием выпить за чужой счет.

От самобичевания меня отвлек телефонный звонок. Я посмотрел на номер на экране – звонил Костя, мой единственный и настоящий друг.

- Привет Кость.

- И тебе не хворать! Слушай, Сашка, завязывай дома пылью покрываться, пошли по пиву выпьем, посидим как в старые добрые?

- Ты же знаешь, что меня уволили, у меня денег осталось – за квартиру заплатить.

- О чем разговор, я проставлюсь, не проблема.

Я задумался. С одной стороны настроение не способствовало веселому времяпрепровождению, а с другой – дома действительно скучно, хоть волком вой. Я все же решился:

- Идет. Где встретимся?

2

Спустя часа три мы вышли из небольшого уютного паба, который мы искренне любили за теплую атмосферу и демократичные цены. В голове приятно шумело, а благодушный настрой тянул на разговоры.

На улице уже стемнело, улица, по которой мы шли, была практически не освещена, лишь в конце было светлое пятно от единственного уцелевшего фонаря.

Так за непринужденными разговорами, изредка перемежаемые смехом, мы неторопливо шли, ежась от вечерней прохлады. С неба накрапывал мелкий дождь, но даже он не мешал мне искренне улыбаться рассказам, и рассказывать самому. Наша нетрезвая идиллия была прервана внезапно и бесцеремонно. И не доблестными правоохранительными органами, не люмпенизированной молодежью, нет…

Внезапно перед нами вздулась синяя сфера, мгновенно расширившись до нескольких метров, она ударила меня в грудь упругой волной, вышибая воздух, и заставляя кости хрустеть. В глазах потемнело, резкий запах озона впивался в ноздри, вкручивался в мозг. Меня вжало в асфальт, прижало потоками воздуха,не давая дышать. А затем прозвучал густой, низкий взрыв, и мое сознание потемнело, потухнув, как свеча на сильномветру…

… В себя я приходил тяжело, наимерзейшее чувство смертельно избитого тела, в каждой клетке которого скрученная спиралью боль одномоментно распрямилась, ударив в сознание тысячей раскаленный игл. Не сдерживаясь, я закричал, срывая связки, до хрипа в пересохшем горле. Не желая испытывать такие муки, мозг снова провалился в спасительное небытие.

В следующий раз мое пробуждение было не настолько зубодробительным. Боль не ушла окончательно, но утихла достаточно, чтобы ее можно было пересилить. Морщась от судорог в мышцах, я приподнялся на локтях, и пораженно ахнул – вокруг стоял Лес. Мощные вековые деревья обступали небольшую поляну плотной стеной. Неправдоподобно высокие, с грубой, словно каменной корой, они вызывали чувство незначительности, и давили своей мощью. Небольшая прогалина, на которой я очутился, была покрыта невысокой травой, а посреди нее было выжженное черное пятно, в котором лежал я и мой друг. Костя еще не пришел в себя, я подполз к нему и потрепал по щекам. Он замычал и разлепил веки. Несколько секунд он непонимающе таращился в небо, затем с видимым усилием прохрипел:

- Что… Что это было такое, Саш?

- Не знаю, – я упал рядом с ним, и без сил закрыл глаза. – Посмотри вокруг, черт знает что происходит.

Некоторое время он молчал, потом громко произнес тираду о том, что он думает про все эти события. Воспроизводить такую трехэтажную тираду я бы не рискнул, опасаясь того, что мне не хватит дыхания ее выговорить.

- Надо осмотреться – Костя встал, и нетвердой походкой направился к деревьям. – Здравый смысл кричит мне о том, что это галлюцинация.

Медленно, очень медленно я начал осознавать все, что происходит вокруг… Пересохло в горле? Нет… От кончиков пальцев и до сердца по мне прокатилась ледяная волна. Какое странное чувство – паника…

- Я сплю, я сплю, сейчас зазвонит будильник, и я проснусь. Конечно проснусь! Такого не бывает, это сон! Да, сон, а скоро будет утро, и я проснусь! – спустя время меня захватила паника, я обхватил колени руками, и раскачивался в такт своим словам. Друг развернулся, подошел ко мне, и без затей влепил мне звонкую пощечину.

- Хватит ныть, вставай, если будем сидеть на заднице – ничего не изменится.

Он подхватил меня под руки и помог подняться. Мои зубы все еще стучали, но способность мыслить относительно трезво ко мне вернулась. Не руководствуясь ничем, мы двинулись наугад, выбрав свой путь только потому, что с одной стороны деревья стояли не так плотно. Мы вошли в лес. Судя по всему, здесь стояла весна. Снег почти растаял, и только у корней деревьев еще лежал грязно – белыми пятнами. Ноги по щиколотку утопали в сыром мхе, который чавкал под ногами, весь напитанный влагой. Ботинки почти сразу промокли, но жаловаться не возникало и мысли – вокруг было на что посмотреть. Огромные деревья с разлапистыми кронами, закрывавшими солнце, маленькие цветы, виднеющиеся белыми звездочками изо мха, все это было неправдоподобно ярко и сочно, играло живыми красками, вызывая детский восторг.

Шли мы долго. Начало припекать, мы сняли свои куртки и повязали их на пояс, по лицам ручьями лился пот, щипал глаза и привлекал внимание мошек, которые в изобилии крутились вокруг нас.

- Привал. – Коротко выдохнул Костя, когда мы подошли к упавшему дереву. Мох постепенно забирался на него, уже укрыв зеленым плащом ветви, и вывороченные корни. Просить меня дважды не было необходимости. Я постелил на ствол свою куртку и уселся на него, вытянув гудящие ноги. По моему лицу помимо воли расплылась довольная улыбка. Костя достал сигареты, и дал мне одну. Я щелкнул зажигалкой, глубоко затянулся.

- У нас, Сашка, есть одна проблема…

- Всего одна?! – Я возмущенно вскинул голову.- Да у нас их столько, что хоть вешайся на этих деревьях! Хотя у нас даже веревки нет.

- Одна проблема, - Упрямо повторил Костя. – У нас заканчиваются сигареты.

3

На дорогу мы вышли, когда уже начало смеркаться. Сил не было даже радоваться, все мысли были только о еде. Однако надежда, которая почти иссякла за долгий день, вновь загорелась.

Простая проселочная дорога, утрамбованный грунт, лужицы воды, и никаких следов от протектора колес. Мы разместились на обочине, облокотившись назамшелый валун. Он приятно холодил спину и затылок, и я сам не заметил, как заснул.

Пробудился я от утренней прохлады. Одежда была влажной от росы, промокшие ноги застыли, а пальцы не хотели повиноваться. Солнце только начало свой путь по небесной сфере, и в воздухе была разлита голубоватая дымка, какая бывает ранним утром. Зябко ежась, я поднялся, и, откинув брезгливость, напился вволю из лужи на дороге. Подойдя к спящему другу, я только хотел его разбудить, как мне послышались выкрики и глухой перестук копыт. Через несколько секунд из – за поворота дороги выехал конный отряд. Впереди всех, на сером в яблоках скакуне, ехал высокий всадник. Латный доспех прикрывал его грудь, а под ней, закрывая руки и ноги до колен, была кольчужная рубашка. Рядом с ним ехал старец, в длинном черном балахоне. Из – под капюшона, надвинутого на брови, виднелась седая заостренная бородка. За ними ехали еще несколько конников, в простых кольчугах, и блестящих шишаках.

Костя, разбуженный звоном сбруи и брони, вскочил, потирая заспанные глаза, и изумленно разинул рот. Воины тоже нас заметили. Они резко осадили коней, мужчина в броне что – то отрывисто прокричал своим, и потянул из ножен меч. Всадники растянулись цепью, по четыре в ряд, насколько позволяла ширина дороги, и вновь пустили коней вскачь.

- Стойте, мы не хотим вам зла! – Закричал я, поднимая над головой руки.

- Они нас сейчас порубят! – Выкрикнул мне в лицо друг, и, развернув за плечи, подтолкнул в сторону леса. – Бежим!

Я быстро осознал свою ошибку, и припустил в сторону леса. Спустя несколько мгновений, когда Костя уже почти добежал до первых деревьев, я обернулся, на своих преследователей. Расстояние шагов в двадцать, и стремительно сокращается. Внезапно мое внимание привлек старик. Он скакал наравне со всеми, но не прикасался к поводьям. Его руки, которые он держал на уровне груди, были окутаны сиянием, а промеж ладоней стремительно рос ослепительно синий шар. Внезапно из него ударила трескучая молния, и я рефлекторно отвернулся. И увидел… Увидел как Косте в спину ударило электричество, как он начал заваливаться вперед, уже в падении пересекая границу леса. В следующее мгновение молния воткнулась уже в меня. Разряд был недостаточно сильным, чтобы убить, но его вполне хватило парализовать. Я прогнулся дугой, мышцы свела судорога, спазмы заставляли тело дергаться и биться как в припадке эпилепсии. А через несколько секунд я получил по затылку обухом топора, и вновь провалился в забытье.

Первое что я увидел, открыв глаза, это низкий каменный потолок. Капля воды набухла в трещине камня и, сорвавшись, гулко разбилась о пол. Я рывком сел. Затылок прострелила тупая, ноющая боль. Я скривился. Проклятье, да когда же все это закончится? Попытался встать. По соломе, устилавшей пол, зашуршала цепь. Так, стоп. Цепь?! Я не верил происходящему. Мою левую ногу, около щиколотки, охватывало железное кольцо, к которому тянулась цепь от вбитой в стену ржавой скобы. Черт, да я в камере! Каменный пол, устланный соломой, крохотное зарешеченное окошко, решетчатая низкая дверь…

- Откройте! – Я прогремел цепью к двери, схватился за прутья, и яростно затряс. – Выпустите меня! Я ничего не сделал!

Ничего. Не появилось охраны, никто не велел мне заткнуться, словно я и не орал, надрывая глотку.

Бесновался я еще минут пять, пока окончательно не выбился из сил. Тогда, привалившись к двери, я начал рассматривать через прутья то, что можно было увидеть за дверью. Узкий коридор, блики факелов на каменных стенах. Напротив моей темницы была такая же камера, только дверь ее была открыта. Видно не нашла еще себе жильца. Я невесело усмехнулся – как бы моя камера действительно не стала моим домом на долгие – долгие годы.

Внезапно страшная мысль обожгла мое сознание – Кости рядом не было! Он не отозвался, когда я кричал, прося выпустить меня. Страшные образы закружились передо мной. Его пытают! Нет, его убили, а я об этом даже не узнаю… А что если меня тоже убьют? В животе заныло, липкий страх захлестывал, не давал двигаться, словно цепь, которой я был прикован, стала в сотни и сотни раз тяжелее. Да будь все проклято! Куда нас занесло? Что за странное, страшное место? Когда закончатся мои мытарства? Чем я прогневал небо, что оно так со мной?

Моя жизнь в родном городе, с нелюбимой работой и тоскливыми вечерами казалась мне верхом счастья. Ах! Как много бы я отдал, чтобы вернуть все назад! Не хочу умирать, не хочу! Я всхлипнул. Мне было жалко себя. Страшно за свою жизнь, за жизнь друга. Слишком много вопросов. И ни одного ответа, ни единого лучика надежды.

Внезапно где – то в конце коридора заскрипела, отворяясь, дверь, послышались голоса. Незнакомый язык. Неуловимо похожий на мой родной, великий и могучий, но не словами, а звучанием. Обладатели голосов, по всей видимости, несколько человек, и определенно мужчин, стали приближаться.

За мной идут! Страх с новой силой резанул в груди, я на четвереньках, обдирая колени, пополз подальше от входа, скуля и всхлипывая, не задумываясь ни о гордости, ни о чести. К двери подошли. Раздался скрежет отпираемого замка, я, дрожа, забился в угол, не в силах оторвать от входящих глаз. Первым зашел пожилой мужчина, со смотанной цепью на плече, и прицепил ее к точно такому же кольцу, как и у меня, только на противоположной стене. Следом просунулись еще двое, таща под руки…

- Костя! – Я ахнул, узнав в этом избитом парне своего друга. Губы разбиты в лохмотья, из рассеченной брови сочится кровь, правый глаз превратился в щелку, затянутый синяком, – Твари! – провыл я, бросаясь на вошедших, мгновенно забыв о страхе. – Выродки проклятые!

Что может парень, который толком не ел двое суток, прикованный цепью к стене, против трех уверенных в себе, сильных мужиков? Да ничего. Один из них, выпустив руку моего друга, развернулся ко мне, и с видимым удовольствием, от всей широты души, заехал в зубы. Мир превратился в круговорот из ярких, мельтешащих перед глазами мушек, и я осел на пол, сдавленно мыча. Мужик, не церемонясь, ахнул мне под ребра тяжелым сапожищем, попутно что – то выкрикнув на своем языке. Я скорчился у его ног, пытаясь унять боль в отбитых почках, не помышляя более о драке.

Я не видел, как приковали Костю, не видел, как захлопнулась за тюремщиками дверь, я лежал, полностью занятый своими отбитыми потрохами. Сколько времени я так провел – не знаю, лишь когда друг застонал, звякнула его цепь, я поднялся, и побрел к нему. В камере обнаружилось ведро с тухлой водой, но за неимением лучшего пришлось пить ее.

Когда Костя пришел в себя я пристал с расспросами.

- Куда тебя водили?

- Допрашивать. По всей видимости, они решили, что я умышленно делаю вид, что их не понимаю. Они ярились как бесы, били. Я так и не понял, что они от меня хотели, может быть, что мы нарушили границу, но пока можно только гадать. – Костя зачерпнул из ведра воды, и плеснул на лицо. – Будь готов, что они и за тобой придут. Не пугайся, - Он криво усмехнулся, - Они люди душевные, сильно бить не будут.

- Они нас не понимают. Когда им станет ясно, что от нас нет толка, может, отпустят? – С плохо скрываемой надеждой спросил я.

- Скорее убьют. Им не зачем оставлять нам жизнь. – Не разделил мое мнение друг.

- Проклятье! – Я сжал голову руками, чувствуя, что вновь начинаю паниковать. Решение было очевидным, - Надо бежать, Кость, надо бежать, если хотим жить! Я хочу, и очень сильно!

- Убежим. Обязательно, поверь мне. Но не сейчас. Пока на нас сосредоточено все внимание, сделать этого не получится. Нужно дождаться, когда интерес к нам утихнет, и тогда может нам и удастся сделать ноги.

На том и порешили. Измученные побоями, и постоянным напряжением, мы уснули быстро, не взирая на холод каменного пола, который доходил до тел через тонкий слой прелой соломы.

Утром меня повели на допрос. Три хмурых конвоира вывели меня из полуподвального помещения, в котором и находилась темница. Выйдя на свет, я зажмурился – глаза успели отвыкнуть от солнечного света. Когда пообвык, закрутил во все стороны головой – я находился во внутреннем дворе замка! Каменные стены, высотой метров пять, широкие двустворчатые ворота, с двумя надвратными башнями по бокам - все это внушало своей крепостью и монументальность. Посреди замкового двора стоял высокий донжон, над его входом висели красные штандарты, с белым контуром медведя, вставшего на дыбы. Справа и слева от донжона теснились разнообразные постройки, тянущиеся до самых крепостных стен. Вокруг было множество мелких деталей - крюки в стенах, к которым была привязана тройка не рассёдланных лошадей, деревянный настил на земле, колодец, притулившийся в тени небольшого, но длинного деревянного дома с покатой крышей. Весь путь я ловил на себе подозрительные взгляды – вот девушка в простом платье смерила меня взглядом, и поспешила убраться поближе к караульным, стоявшим перед входом в донжон ,а стражник подле стены, хмуро глядя, покрепче перехватил копье.

Мы пересекли двор, и пошли по направлению к зданию со стрельчатыми окнами, напоминающему готическую церковь – треугольный купол – шпиль тянулся выше крепостной стены. Когда я переступил его порог, сходство с церковью стало еще больше – длинные лавки, плотно составлены в ряды, оставляя узкий проход, у дальней стены небольшой помост с каменным кубом, высотой мне по пояс. Алтарь или жертвенник, мимолетно подумал я. Над алтарем, в небольшой нише в стене стояла каменная фигура то ли бога, то ли святого- длинные одежды, посох в руках, и капюшон, скрывающий лицо.

Подле помоста стояли двое – уже знакомый мне старик, который ударил в нас молнией, и зрелый, но еще не старый мужчина. На них были одинаковые черные одеяния, а на шее, на цепочке висел треугольник, выполненный из темного металла. Священный символ, или знак принадлежности к какому- то сословию.

Меня поставили посередь них, сорвали рубаху. Старик зажег над своей ладонью ярко- желтый шарик, и движением руки пустил его в район моего солнечного сплетения. Я ожидал боли, но когда он коснулся кожи, по телу разлилось приятное тепло. Старик и мужчина одновременно вскинули руки и затянули протяжное песнопение. Вокруг их запястий появились кольца рун, которые начали вращаться, источая теплый желтый свет. Непонятный ритуал пугал, наличие магии- ну, а что это еще могло быть?- восхищало и страшило одновременно. Но ничего не происходило. Тепло то нарастало, то стихало, пение лилось, а руны так же вращались вокруг все так же воздетых рук. Так продолжалось несколько минут. Потом они синхронно опустили руки, и начали о чем- то горячо спорить. Меня усадили на скамью, один из конвоиров куда- то убежал, но быстро вернулся, но не один, а в сопровождении высокого молодого человека, одетого в синюю мантию. Их спор разгорелся с новой силой. Они потрясали руками, что- то чертили в воздухе и злобно косились в мою сторону. Наконец старик, который, похоже, был здесь за главного, махнул рукой, и меня, подхватив под руки, чуть ли не волоком, вывели из церкви. Меня же быстро провели через двор, втолкнули в тюрьму, и завели в камеру. Костя вскинулся, и, увидев, что я цел, облегченно выдохнул. Когда тюремщики покинули темницу, он насел на меня с расспросами.

- Не били? Слава Богу! Что спрашивали?

- Нет. Провели какой- то ритуал, поспорили о чем то, и отвели обратно.

- С тобой точно все в порядке? Что за ритуал?- Костины глаза блеснули нездоровым интересом.

- Что за расспросы? Я понятия не имею, что они там магичили.

Я кратко описал, что со мной произошло в храме, поделился своими ощущениями, когда шар света коснулся моей кожи.

- А меня водили за донжон,- Задумчиво протянул друг.- Там что- то вроде казармы для стражи. Но тебе однозначно повезло больше, чем мне, знать бы только что все это значило.

Мы не знали. Гадать можно было бесконечно, но от разговоров нас отвлек парнишка, в грубой белой куртке и запачканных штанах. Не говоря ни слова, он просунул под дверь две плоских деревянных тарелки, с какими- то отрубями, толком даже не размоченными в воде. Есть предлагалось руками, но мы, оголодавшие за двое суток, не обратив внимания ни на это неудобство, ни на то, что отруби оказались жуткой гадостью, мгновенно проглотили это неаппетитное варево.

Только я закончил эту нехитрую трапезу, как почувствовал странную слабость в теле, меня замутило, голова пошла кругом. В ушах нарастал звон. Нас отравили! Но… так хорошо лежать, и конечности немеют, и глаза слипаются, и… И вновь темнота…

- Аор натагрион!- Торжественно и громко. Попытался разлепить глаза, цепляясь за этот голос, чтобы вновь не потерять сознание. – Маир сенгурит лат…

Слова то прорезались сквозь дурман, то темнота вновь наполняла голову, заглушая разум.

- Тагрим аллис слова … Знание в алон…

Чуждый язык нехотя раскрывает свои грани, даря смысл отдельным словам, выстраивая в уме ассоциативный ряд. Непонятная ворожба щекотала разум, наполняя знаниями… Я не берусь сказать, сколько это продолжалось, сколько раз я терял сознание и вновь приходил в себя, сколько слов сказал мне невидимый обладатель торжественного голоса, и сколько из этих слов я понял. Это было тяжкое забытье, которое в один момент переросло в долгий и тягучий сон.

Разбудил меня скрежет отпираемого замка. Не успел я толком прийти в себя, как меня расковали, встряхнули за грудки, и поволокли на двор. В этот раз меня повели не в церковь, а за донжон. Не успел я толком разглядеть повозки, стоявшие вдоль стен, ряды низеньких деревянных домов, и стайки пугливых женщин, как оказался перед длинным бараком. По всей видимости это и был гарнизонный дом. Меня завели внутрь, и действительно – ряды топчанов, однотипные тканевые котомки, копья и треугольные, вытянутые щиты у стен. Мы прошли к дальней стене и спустились в подвал. Сырость и плесень. Мрак разгоняют только два факела, которые трещали и нещадно коптили. Низкий деревянный стол, вся поверхность коего была черной от капель воска и щербилась множеством сколов. И один стул, к которому меня тот же и привязали, крепко стянув руки за спиной. В подвал спустился приземистый человечек, повадками смахивающий на крысу. Он мелко суетился, его маленькие злобные глазки шустро стреляли из под бровей. Просеменив к столу, он остановился, и потер сухонькие ладошки. Слащаво улыбнувшись, он продребезжал:

- Рад сообщить, что после ритуала дарования речи, мне было поручено лично заняться тобой и твоим… Э- э- э… Сообщником. Должен сказать, я был удивлен, когда мне доложили, что барон Сальгарис набирает лазутчиков из иноязычников. Или это не он вас послал? Может барон Тагар?- И, внезапно бухнув кулаком по столу, закричал, брызгая слюной. – Отвечай, песье отродье! Отвечай, не то дух вышибу!

Я сидел, и от всего происходящего голова шла кругом. Я их понимаю! И я уверен, что если что-нибудь сказажу на чужом для себя языке – у меня получилось бы!

- Не смей молчать, я знаю, что ты меня понимаешь, вошь лазутная!

Меня подозревают в шпионаже. Вот к чему все это! Я бросился объяснять:

- Мы не лазутчики, - Не до конца веря в новоприобретенные знания, неуверенно сказал я. – Мы просто… Просто путники, которые случайно нарушили границу. Не со злого умысла, а по нечаянию!

- Не смей мне лгать! – Взвизгнул крысоподобный человечек. – За сутки до вашей поимки, маги нашего форта узрели магическое возмущение, - Он ненадолго задумался, правильно ли он употребил такие сложные слова. – Да, возмущение! А потом наш конный разъезд поймал вас! Винись, тать, кто тебя нанял?

- Да, клянусь небом, никто не нанимал! – Терпение кончалось, страх постепенно отступал, уступая место раздражению.

- Небом?! – Ахнул мужчина, - Небом, значит! Так ты инаковерец еще ко всему? Скажи, а в кого ты веруешь, и где на свет рожден?

Я ему все сказал честно, и без тени лжи, но он взъярился пуще прежнего.

- Лжешь, песья гнида! Лжешь, в сети словесные меня путаешь! Ребята, вздуйте его, проходимца клятого, только чтоб он раньше времени дух не испустил!

Тут же мне в бок врезался тяжелый кулачище, другой конвоир саданул мне по скуле. Стул покачнулся, и опрокинулся назад. Хмурые мужики, словно исполняя привычную работу, стали методично выбивать мне на ребрах затейливый узор из синяков и ссадин. А мужичок, который пытал с меня правду, все визжал, ярясь и тужась:

- Так его, так, лихоимца – инаковерца! Пущай не путает, да делу не мешает. Вот так ему! В зубы его бей, чтоб не скалился, порода песья!

Я выл в голос, кричал, умолял, просил, чтобы перестали, но, по всей видимости, привыкшие к таким крикам мужики, продолжали запинывать меня, не обращая внимания на досадные мелочи.

- Талий! – Низкий грудной голос легко перекрыл мои крики, и мучители тут же отступили.

- Ваша светлость! – крысоподобный мужичонка тут же подскочил, и с подобострастной гримасой кинулся целовать руку вошедшего человека

Это был мужчина средних лет. Он был толст, черноволос, и из него прямо - таки сочилась спесь.

- Талий, - Вновь тягуче проговорил толстяк, - Талий, лазутчик заговорил? Сознался? Раскрыл все?

- Заговорил, Ваша светлость! У меня хучь кто заговорит! Но он не сознается, изворачивается, скользит, змей, песий хвост!

- Поднимите.

Меня, вместе со стулом подняли с пола, толстяк подошел, и, склонившись, протянул мне в лицо:

- Мое имя – Тирис. Ты лазутчик. – Он не спрашивал, а утверждал. – Ты будешь повешен за это. Повешен. Если во всем не сознаешься.

- Ваша светлость, а еще он, варнак этот,- инаковерец. Про наших богов не знает, про своего говорит! И еще брешет, собака безродная, что он нездешних мест будет, и супротив воли, магией сюда приведен!

- Инаковерец говоришь? Нездешний, говоришь, будешь? Не сознаешься, значит, пустослов, по честности и совести?

- Ответствуй, змий, когда барон тебя вопрошает! – Взвизгнул Талий, - Ответствуй подобру, пока дух не вытрясли!

- Не… Не лазутчик я… Никому не служу… Не знаю… Ничего не знаю… - Разбитые губы с трудом слушались, в голове шумело от побоев, и страх заставлял вжимать голову в плечи и вздрагивать от каждого слова, ожидая побоев.

- Не служишь? – Барон выпрямился, на его лице проступила злоба. – Сгною, выпотрошу тебя, червь трупный, но дознаюсь правду! - И он хлестко, наотмашь саданул мне по лицу, вновь роняя меня, вместе со стулом на пол.

- Талий, ритуал дарования речи мне обошелся очень, - Тут он сделал многозначительную паузу, – очень дорого. И если ты не выпытаешь у них, кто их послал, я тебя рядом с ними похороню. Живого.

Барон развернулся и поднялся из подвала, не слушая клятвы и уверения Талия. Тот проводил его до самого верха, и спустился обратно. Он был в ярости.

И меня вновь били, вновь задавали те же самые вопросы:

- Кто послал? – Хрусть! Нос не выдержал удара. – Кому служишь?! – Удар по почкам заставил замычать от боли… И вопросы – вопросы – вопросы…

… Спустя время, которому я уже потерял счет, меня выволокли из подвала. Сознание едва теплилось в разбитом теле. Я бессвязно мычал, роняя тягучую нитку кровавой слюны. Меня затащили в камеру и приковали. Костя обтирал мне лицо, давал воду и утешал.

- Крепись, Сашка, мы сбежим. Эти твари еще получат свое. А пока пей. Тебе сильно досталось, но в основном ничего страшного. Нос сломан, да губы разбиты. До свадьбы заживет, не дрейфь!

Он утешал меня как мог. Поил, поделился своей порцией горелой. Сухой каши, которую принес все тот же мальчишка, что и в тот день, когда над нами провели «ритуал дарования речи».

А потом его увели. Я успел забыться беспокойным сном, проснуться, и вновь уснуть, когда его втащили в камеру. Его лицо было разбито в кровавую кашу, щеки были порваны обломками зубов, а вместо ступней… Вместо ступней были окровавленные культяпки, небрежно перемотанные грязным тряпьем. Он не жаловался. Его белые от боли глаза смотрели спокойно, он не стонал, когда я перевязывал ему ноги, с благодарностью кивнул мне, когда я омывал его лицо, и крепко держал за руку, когда я, не выдержав, завыл, зарыдал над нашей судьбой. Он успокаивал меня, не смотря на то, что сам стал калекой, в эту ночь он тешил меня мыслями о побеге, хотя сам тихо плакал от невыносимой боли. Скрипел зубами и стонал, когда думал, что я уснул, а утром, когда меня вновь повели, пополз за мной, сыпя проклятиями, и, бледнея от боли в культях.

Меня вновь привели в подвал. На стенах появились цепи, на столе ножи, щипцы и пилы. От одного их вида мое сердце ушло в пятки, а ноги стали ватными. Противно зазвенело в ушах. На этот раз вместе с Талием пришел незнакомый мне старик. Горбатый нос почти касался подбородка, лысая голова была покрыта уродливыми рубцами, жидкая бороденка была опаленной.

- Вот мы с тобой и свиделись, лазутчик. – Старикашка мерзко хихикнул. – Меня ты можешь называть господин Варосий, и у нас сейчас пойдет долгий и интересный разговор. Тебе понравился результат моих трудов? Твоему другу к лицу ползать.

Я зашипел и бросился к нему, но мои конвоиры не дали мне сделать и шагу – тут же скрутили и поволокли к цепям на стене. Мучитель даже не дернулся, с насмешкой взирая на меня сверху вниз. Мне нацепили на руки цепи, и вздернули их над головой так, что я вытянулся. Едва касаясь ногами пола.

- Итак, приготовления окончены. – Старик в предвкушении потер руки. – У тебя будет много возможностей все рассказать…

Он взял со стола нож и опустил его лезвие в жаровню, которая стояла на полу.

- В твоих же интересах рассказать все как можно раньше, иначе тот кусок мяса, что от тебя останется, будет способен только мычать. Но ты не бойся, умереть я тебе не дам. И калечить сегодня тебя тоже не буду – не велено. Но вот прижечь… - С этими словами он вытащил ил огня раскаленный нож , и медленно двинулся ко мне. – Прижечь мне разрешили.

- Нет! – Я задергался в цепях, извиваясь всем телом. – Не надо!

- Что, уже решил признаться? – С разочарованием протянул Варосий. – Ненадолго же тебя хватило, лазутчик.

- Да не лазутчик я! Вашими богами клянусь, всем клянусь!

- А нет, стойкий. – Обрадовался старик, и вновь двинулся ко мне.

И тут я закричал…

Потянулись дни. Меня и Костю прижигали огнем, нам вырывали ногти и резали кожу. Били плетками, не давали еды и воды. Подвешивали на крючьях, растягивали на дыбе. Я потерял счет времени. Месяц? Два? Год? Волосы и бороды отрасли, и я однажды с ужасом заметил, что стал седым. У нас не отнимали части тела, и друг спустя некоторое время смог с трудом, но ходить. От ступней у него остались только пятки, но даже это дало жалкое подобие радости, когда я увидел его не на четвереньках, а стоящим, покачиваясь, у стены нашего узилища.

Меня сломали давно. На допросах я сознавался во всех смертных грехах, мочился под себя и выл в голос, заклиная мучителей, сжалится надо мною, убить, но не пытать более! Мне не верили, и продолжали истязать тело, а чувство бессилия и страха сжирали разум подобно огню, сжигающему сухую траву. Я молил бога, богов, бесов и небо о безумии, меня теперь связывали, чтобы я не наложил на себя рук.

И только мой друг спасал меня. У него всегда находилось доброе слово утешения, и он забывал про свои раны, когда видел мои. Он не дал мне превратится в скулящее, забитое животное, скулящее при звуках голоса.

Константин. Человек по праву, а не по рождению. Когда я смотрел на него, я был горд, что смею называться его другом! Он держался стойко, отрицал лживые обвинения, презирал увечья и смерть, плевал в лицо мучителям. Только из – за него нас еще не убили. Они думали, что я сошел с ума, а он все еще лжет, пытаясь утаить правду. Я терял ценность в глазах барона и его приспешников. И однажды я стал им не нужен.

В тот день Костю вновь увели в подвал. Меня не трогали уже двое суток. Но вот заскрипела дверь. Вошли двое и сняли с меня цепь. Я тупо глядел на них, забито озираясь и дрожа. Меня вывели из камеры. В коридоре стояла тройка стражников, они начали щитами подталкивать меня к выходу. Я повиновался. Выйдя, я замер, ослепленный. Красное, закатное солнце освещало желтые,бордовые верхушки деревьев, видневшиеся над замковой стеной, листья ковром усыпали площадь перед донжоном, который был укутан теплыми золотистыми бликами. Осень… Ранняя и теплая. Это значит что я в плену уже больше трех месяцев. Чистый воздух, пахнущий терпким дымом костров, хлебом и навозом… Так давно позабытые запахи!

Но тут мое внимание привлек помост посреди замкового двора. Вокруг него толпились люди – мастеровой люд, крестьяне, женщины и воины. А на нем… На нем высилась виселица, бросая длинную черную тень через весь двор. Меня повели прямо к ней. Толпа затихла, и в едином порыве развернулась ко мне. Сколько взглядов! Жалостливые, злобные, насмешливые, безразличные… И тут пришло понимание – виселица предназначена для меня! Я просил смерти, но просить, и оказаться перед ней лицом к лицу – несравнимо. Ко мне подошел барон Тирис, и не глядя бросил:

- Виновен!

Толпа зашумела, радостные вопли, свист, улюлюканье – все это смешалось в сумасшедший, безумный клич, в котором было только одно слово:

- Виновен!!!

И вдруг, со стороны донжона:

- Сашка!!! – Отчаянный, рвущийся, и какой – то чужой голос.

Я обернулся. Около стены, под конвоем, стоял мой друг. Опять разбито лицо, опять кровь на грязной казенной рубахе. И опять рвущий душу крик:

- Сашка!!!

Костя рванулся, стража, не ожидающая такой прыти о т человека с культями вместо ступней, которого били, жгли и пытали, не успела и опомнится, как он в, мгновении ока оказался рядом, и сбил барона с ног!

- Паскуда! Убивец! Убью! – И бил, бил цепями, кулаками!

Барон визжал, и барахтался под ним, как набежала стража, друга свалили, скрутили ему руки за спиной, но он все еще рычал и рвался.

- Убийца! Мытарь! Алгимей! У – у – у – убью!!! – Страшно, по-звериному рычал Костя. – Горло перегрызу, паскуде! Удушу! Сердце черное вырву! Проклинаю гонителя!

Кулак в латной перчатке заехал ему в лицо, обрывая его безумный вопль.

Барона подняли, он, трясясь от ненависти, срываясь на визг, прокричал:

- Меч! Дай мне меч!- И затряс за грудки стоящего рядом мужчину. Я его узнал. Тот самый конник в латном доспехе, который вел за собой конный разъезд, который и пленил нас.

- Дай мне меч, Мельтаф, я приказываю!

- Я наемник. – Спокойный голос мужчины удивил даже меня. – Неугодное ты замыслил, барон. Невольника убить хочешь, а безумца на виселице вздернуть. Не дам я тебе меч.

- Черт с тобой! Я тебе это припомню!

Барон резко отвернулся, и выхватил у стражника меч.

- Сдохни, лядовоотродье!

Костю держали дюжие стражники, и с колен он подняться не мог. Он поднял голову навстречу смерти, меч разрубил ему ключицу. В моих глазах потемнело. Меня вдавили в землю, но сквозь пелену слез и ярости я видел все… Барон не унимался, изрыгая проклятия,раз за разом опускал меч на голову моего друга. Я кричал и выл, срывал связки, извиваясь под телом стражника…

Барон выдохся, и бросил оружие. Конвоиры выпустили тело Кости из рук, и он тряпичной куклой упал на землю. Лишь смертная агония сотрясла его тело, из разрубленной шеи толчками выплеснулась черная кровь, и он затих.

Тирис злобно плюнул на тело друга.

- Сжечь собаку. А сумасшедшего – на виселицу. Чего вы копаетесь, твари?!

- Ваша светлость, - Окликнул барона Мельтаф. – Сумасшедший не принесет пользы, если ногами в петле сучить будет. Сошлите его на рудники как варнака и лихоимца. И перед народом милосердие проявите, и прибыль да выгода будет.

- А ведь верно… Что с дурака взять? Пусть камни ворочает, да тачки катает! – И обернувшись ко мне провозгласил:

- Нашей высокой милостью! Дозволяю сохранить разбойнику жизнь, и приговариваю его к пожизненной рудной каторге! Засим воля моя окончательна, и пересмотру не можная!

Толпа, разочарованно гудя, разбредалась, Тирис ушел в сопровождении стражи, а я стоял и смотрел на Костю. О Боги, как же смерть меняет человека! Обезобразила в единый миг! Давно знакомое лицо на маску гипсовую, страшную подменила! И пустыня разливается внутри. Тягучая и сыпучая, жжет сердце, печет душу, слезы изнутри испаряет…

Я стоял, не в силах оторвать взгляд от его мертвого, чужого лица. И в голове билась одна мысль – Как же так? Костя… Друг… Не верю! Не может такого… Но нет. Вот он. Страшный и холодный. И смерть виднеется в его чертах…

- Прости, безумец, это все, что я мог для тебя сделать. – Обратился ко мне Мельтаф. В его глазах была жалость и участие.

- Похороните Костю… Могилу сверху… Камнями… Чтобы звери… Не разрыли… Дикие… Могилу не разрыли… - Я невидяще смотрел сквозь наемника, выдавливая из себя камни слов.

Он коротко кивнул, и быстро раздал приказы воинам. Потом меня увели обратно в темницу. Я шел, спотыкаясь, а в ушах стоял визг барона:

- Сдохни!..

И меч, полосующий друга…

Пустая камера. Цепь, которой приковывали Костю, свернули и унесли. Я сидел с пустотой внутри. Что – то в душе перегорело, осыпалось пеплом, щекоча ребра. Словно камень придавил меня, забрав все эмоции.

Два долгих и тоскливых дня я провел один в постылой тюрьме. Наутро третьего меня вывели во двор. Местный кузнец заковал меня в цепи, надел на руки и на ноги кандалы. После меня вывели за ворота замка, и я увидел обоз. Несколько телег, заваленные мешками. Конные солдаты, с пиками наперевес, которые гарцевали вокруг толпы босых людей, одетых в рубища. Кандальники. Такие же, как и я. Меня подвели к ним, и толкнули в общую массу. О Боги! Какие лица окружили меня! Иссеченные шрамами, заплывшие от побоев, бородатые и безусые, молодые и старые, озлобленные, отчаявшиеся и забитые! Страшные лица. И тяжесть. От этих угрюмых образин исходила такая тоска и безысходность, что внутри защемило, заболело что – то! И я понял, что сам выгляжу также: поседевший, заросший, все лицо в отметинах от каленого железа, страшное и безобразное. Кандальник – как есть кандальник!

Тут закричали, засвистели воины – конвоиры, замахали кнутами, строя весь наш сброд в колонну. Вот прекратилась сутолока, появилось какое – то подобие строя, и мы двинулись на север.

Вязь вторая.

Камень и железо.

1

Триньк – трак: звенели оковы. Триньк – трак: глухо ударяли по земле босые ступни сотен людей. Триньк – трак: тупостью заполняло мозг.

Замок барона остался позади. Кандальники выбивали пятками дорожную пыль, молча позвякивая оковами. Мы шли уже несколько часов, но никто не обмолвился и словом. Только стражники изредка покрикивали на закованных в цепи людей, шпыняли в спины тупыми концами копий.

Солнце пекло, кандалы звенели, над дрогой стояло зыбкое марево, такое редкое для осени.

И вдруг, с начала колонны послышался тихий голос, тоскливо затянувший:

- Бродяга – верижник, дорогой тяжелой

Тащился, цепями уныло звеня. - Его подхватили еще несколько голосов, над дорогой поплыл тяжелый, тягучий напев:

- Бродяга – кандальник бежал из острога;

Сломавши оковы, среди бела дня. – И вот, уже с сотню голосов поют незамысловатую, но такую тоскливую песню:

- Кандальник – верижник к обрыву подходит;

На море со скал он тоскливо глядит.

И в хладные волны, что бьются о берег,

С обрыва крутого безмолвно летит…

Уж лучше погибнуть! Погибнуть свободным!

О скалы разбиться, и сгинуть в воде;

Чем в мрачном остроге, навек заключенным,

В невольничьей, страшной пропасть полынье…

Стражники заметались, криками и кнутами затыкая кандальников, но от этого песня гремела еще сильнее, еще злее щерились преступники. И пели. Конники врезались в толпу, подминали людей под скакунов, ярились. Но вот, общими усилиями обозников удалось восстановить порядок, и дальше двинулись в такой же тишине.

Так прошел день. Наконец обоз поставили кольцом, в центр согнали всех каторжников, и велели размещаться на ночлег. Всем выдали плащи – накидки из грубого материала, на них и предписывалось спать.

Вот, наконец, стемнело, и лагерь погрузился в сон. Бодрствовала лишь охрана, неся дозор за пленными.

Ночи уже стояли холодные, плащ не спасал, и я весь продрог, ощущая земной холод. В голове роились мрачные мысли, я ворочался, и не мог уснуть. Наконец усталость и переживания последних дней сморили меня.

Подняли нас затемно, дали на завтрак по краюхе черствого черного хлеба, грубого помола, и, не давая поесть, вновь погнали по дороге.

- Скажи, друг, за что на тебя кандалы навесили? – Молодой, худосочный парень обратился к идущему рядом мужчине.

- Какой я друг тебе, чернь?! Я из знатного рода, а ты, пыль крестьянская, меня другом кличешь?

- Ну, в кандалах - то мы все равны: что раб, что господин. Да и не крестьянин я, а мастеровой. – И добавил, потупясь: - Из бывших, правда, уже…

- Да плюнь ты на этих благородных, - Скривился другой, с клеймом на щеке. – Они что свиньи – от жира спесивы, а ничего, окромя корыта с помоями, перед собой не видят! Ничего, пообломает тебя каторга – то, пообломает. – А после обратился к парню, который затеял разговор.- Я во второй раз камень ворочать иду. В первый раз сбежал, да вишь, - Он ткнул в клеймо, - поймали. Не ушел далеко, в городке, в каком – то скрутили. Теперь навек с каторгой повенчан. А ты почто в цепях – то оказался?

- Подлое содеял, - Зарделся парень. – Дюже подлое…

- Да не красней, как девица при слове срамном, мы тут все такие, за добрые дела, знать, не ссылают.

- Ну, раз так… Я мастеровым работал, в Гальбе – малый городишко, но люди в нем – дюже справные. Вот задумал я женится. Да не просто, а с размахом, чтоб как барон наш, чтоб невестушка моя знала, что за крепкого хозяина выходит, деньги у которого водятся. Чтоб, знать, не бедствовать с ним. Ну и пошел на тракт широкий, ночью, да с топором. И ведь свезло, купчину повстречал. Сам в телеге едет, а охраны – мужик в стеганке. Ну, я прыгнул, в телегу – то, охранника сначала порубал, потом купчину. А у него в поясе богатство целое – двадцать золотых лун! Но не успел я их к себе в кошель упрятать – гля! Другой купец едет! Обоз дюже хороший – подвод десять, охрана при мечах да копьях! Бросился я, было, бежать, да куда там – скрутили, и к управляющему повели. Только то и спасло меня от виселицы, что я ему давеча утварь ладил, и взял сущие крохи. Теперь, вот, в рудники, это самое, иду. – Он всхлипнул, и утерся рукавом. – А Ланя – невестушка моя, так и не увидит свадьбы, не станет женою моей…

- Разбойничал, значит. Ну, ничего, тутотка много таких. Я вот из войска баронского бежал. Езертир,значит. А какой я езертир? Жить просто хотел. Наш – то барон, Калимей кличут, все в боях да походах, все ему, паскуде, земель мало! Ну, ничего, получит стрелу меж глаз, да и дело с концом.

Другие каторжники, заинтересованные разговором, тоже, один за другим стали рассказывать свои истории. Были здесь и убийцы, и должники, вовремя не собравшие нужной суммы, воры, попавшиеся на глаза страже… Какие только люди не шли рядом со мной!

Я умышленно избегал разговоров. Мне, до конца еще не привыкшему к человеческой речи, но так и не отвыкшему от постоянной боли, было тяжело разговаривать наравне со всеми.

К вечеру природа разительно переменилось. Всюду виделось дыхание гор, сервера. Исполинские деревья пропали, уступив кустарникам, по обе стороны дороги тянулись холмы, а сама дорога забиралась все круче вверх. На горизонте, подпирая небосвод, высились горы: снежные шапки бордово поблескивали в закатных лучах, горные склоны, казалось, наплывают на землю, подминают под себя, сковывают камнем и снегом.

Из разговоров я понял, что до рудника идти более двух недель, и самые тяжелые части пути еще впереди. Наступающая зима тоже не предвещала ничего хорошего: скоро начнутся морозы и снегопады, а когда мы подойдем к горам – то и снежные заряды, и дикие ветра.

Ночью почувствовалась перемена погоды. Тут и там вскакивали люди, и начинали притаптывать ногами, приседать, в попытках согреться. К утру пошел первый снег – мелкая пороша сыпала с тусклого неба, холодный ветер выдувал тепло, унося его неведомо куда. Холодный металл кандалов нещадно жег запястья и лодыжки, я подсовывал под браслеты обрывки одежды, чтобы облегчить муки, но помогало мало, и эта ночь стала предвестником того кошмара, что ждал меня впереди.

Наутро не встал один из каторжан – дряхлый старик, который плелся в самом конце колонны. Еще вчера его надсадный кашель перекрывал все остальные звуки. А сегодняшнюю ночь он не пережил. Болезнь и холод взяли свое. Со старика сняли оковы, а его закоченевший труп бросили подле дороги. Буднично, без жалости перекинулись обозники парой шуток о том, что, дескать, старика песок в землю потянул, и на этом закончили свою циничную эпитафию. Далее всем раздали хлеб, который уже превратился в сухари, и мы продолжили путь.

- Слушай, а ты что молчишь? – Внезапно обратился ко мне клеймённый за побег каторжанин. – Все под нос себе что – то бормочешь, аки умалишённый. Да и морда у тебя страшенная, словно на ней ковали. За что тебя так? Эй, седой, ты меня разумеешь вообще?

От вопросов я вздрогнул как от удара. Внутри взыграла злость – затравили, мрази! Что мне теперь, до гроба при звуках человеческой речи в угол жаться, да скулить как побитый пес?!

- Не трожь меня, каторжник, не трожь! – Выкрикнул я, дико косясь на него глазами. Крикнул, и сам себя застыдился: действительно, шавка забитая, не человек уже. Но и нет сил побороть себя. Я отчетливо ощущал, что во мне сломалось что – то, что – то важное. И это страшнее шрамов на моем теле. И неизвестно, когда этот перелом зарастет. Да и зарастет ли?

- И впрямь – умалишенный. Небось в застенках чьих побывал, а? – Беззлобно, и даже как – то участливо спросил каторжанин. И не дожидаясь ответа – Как зовут тебя, морда твоя бесовская?

- А… Александр. – С трудом выдавил я из себя слова.

- Александр… ненашенский, значит. Ну, ничего, на каторге нет наших и не наших, на каторге все едино – труп живой. – Он скорбно махнул рукой, и на этом наш разговор прекратился.

И вновь дорога. Вновь тяжелое дыхание людей. Вновь кислый запах пота. И все тот же звон оков, что сковали не только тело, а, казалось, саму бессмертную душу, прижав ее к земле тяжким перезвоном. И в этом мрачном перезвоне слышалось мне – Нашей высокой милостью! – Триньк – трак, - Повелеваю! – Триньк – трак… Триньк – Трак… Триньк – трак…

Шли однообразные, унылые дни, дорога отупляла, однообразие крало краски мира, взамен посыпая все унылым серым пеплом. И только одно отвлекало от вялых мыслей – мороз. Чем дальше на север забирала дорога, чем круче были подъемы, тем холоднее становилось ночами.

Вот, ночной холод заявил свои права в один из дней, вот белые мухи устлали дорогу холодным ковром, и незаметно подкралась вьюга, и ее страшный спутник: лютый, каленый, словно железный мороз. Мы шли и шли, на ногах кровавые мозоли, кандалы уже давно сорвали, обморозили кожу, дорога вилась уже меж скал, а конца пути еще и не видно. Арестанты дохли, замерзали на ночных стоянках, падали замертво на дневных переходах, ломали ноги, спотыкаясь, после чего, их без жалости добивали обозники. Каждый день смерть забирала кого – то с собой.

И вот, незаметно, дорога из равнинной, превратилось в горную; крутые перевалы, глубокие расщелины, в которых не видно дна, и холод. Давно уже мысли о нем не покидали меня ни на секунду. Он был здесь богом – злобным, безжалостным, вездесущим.

В один из дней , которым я потерял счет, мы вошли в ущелье. По узкому проходу, меж исполинских скал, вилась древняя, мощеная камнем дорога. Дул пронизывающий ветер, сметающий с нее весь снег, оставляя ледяной панцирь, обжигающий глаза своим сиянием. Все выжившие арестанты давно оторвали полы своих плащ ей, и сделали из них некое подобие обмоток. Но эта жалкая обувка все равно не спасала. Когда ударили первые серьезные холода, кожа на моих ногах вздулась волдырями, покраснела, а лопнув, оставила не заживавшие, сочащиеся сукровицей коросты, которые нестерпимо болели, заставляя стонать при каждом шаге. Я отчаянно кутался в плащ, моя борода была белой от инея, а тело била дрожь. «Не дойду», - думалось мне. – «Нет больше сил терпеть. Еще день – два – и все, смерть…»

Мои мысли прервал тяжкий гул. Я, как и все, задрал голову вверх, и завопил от ужаса: ко дну ущелья катилась неотвратимая, смертоносная лавина! Снег лед и камень одной сплошной массой неслись на нас, угрожая смести, похоронить под собой, предать забвению! И вот миг удара. Я вскинул руки над собой, защищая лицо, в раскрытый в крике рот тут же набилось снега, а тяжкая волна больно ударила в грудь, сбивая с ног, гася сознание.

Чьи – то руки выдернули меня из – под снега:

- Живой? Живой. Повезло тебе, арестант, что не зашибло насмерть. А теперь – марш к обозу!

Все – еще не до конца придя в себя, я огляделся: дорога, на десятки метров в стороны была под снегом. В некоторых местах слой доходил до трех метров, погребя под собой людей. Прикрываясь руками от снежной пыли, что в изобилии наполняла воздух, сверкая миллиардами искорок, я отправился к обозу. К нему приносили раненых и убитых. Страшные, страшные картины видел я! Вот обозник тащит за ногу труп. Кандальник. Нижняя часть туловища целая, а вот верхняя… голова была раскурочена, раскрыта, как перезрелый арбуз, брюхо порвано, из него, словно послушные ручные змеи за хозяином, тащатся сизые потроха, оставляя на снегу красно – коричневый цвет. Вот из – под снега выкопали другого кандальника: молодой паренек, шел чуть дальше меня, но узнал я его только по приметной татуировке на левой руке, а все остальное было смято – переломано – перекручено, словно титан решил поиграться с мягкой податливой плотью… Я оцепенело глядел на изувеченные тела. Тех, кто выжил, но был слишком сильно покалечен, добивали без жалости. Тела скидывали в одну кучу, в стороне от дороги, не заботясь даже снятием кандалов.

Через некоторое время завалы были расчищены, и стало ясно, сколько жизней забрала лавина: больше половины кандальников погибли под обвалом. Кто – то задохнулся, кого – то раздавило тяжестью, кому – то размозжило голову камнем. Множество, множество людей погибло в единый миг! Из обозников погибло пятеро, да две подводы оказались непригодны к продолжению пути.

Все были озлоблены, и желали поскорее убраться из ущелья, ставшего братской могилой для почти полной сотни человек. Нас нещадно подгоняли, возницы неустанно нахлестывали мулов кнутами, проклиная нерасторопных животных, конники гарцевали, явно сгорая от желания дать коням шпор, и стрелой вылететь из страшного ущелья. И вот, наконец, последние покинули узкий скальный разлом. Все выдохнули с облегчением. Обессилевшие люди валились с ног, некоторым сильно досталось от лавины, и нам приказали располагаться на ночевку. К нашей радости, на ужин дали в два раза больше хлеба, сказав, что мы уже почти добрались до рудников.

Утром я еле встал: на груди, под моим рубищем, расплылся огромный кровоподтек. В нескольких местах вздулись шишки, давая понять, что несколько ребер моих сломано. Да и здоровье сдавало – глаза гноились, легкие щемило на вдохе, а я харкал зеленой гнойной слюной. «Не жилец. Долго я не протяну, как меня не подхлестывай». – Холодная, словно чужая мысль закралась в мою голову. Меня охватила тоска и безысходность. Дыхание перехватывало при мысли о собственной смерти. Однако ничего не попишешь, факты – вещь упрямая, как любил повторять Костя. Костя… В горле запершило, а откуда – то из недр надломленной, отмирающей души, поднялась жаркая волна ненависти, захлестывая пожаром сердце, мозг, и само мое сознание. «Сдохнуть, зная, что живет та тварь, что убила Костю, втоптала меня в прах, почти обратив в животное?! Ха, а почему бы и нет? Смешная и жалкая картинка: черный от грязи и мороза, небритый – нечёсаный, тощий и страшный как сама смерть каторжанин, с кишащими в волосах вшами, гневно сжимает слабые кулачки, желая отомстить убийце и мучителю! Да что может быть противнее и смешнее, если в вас хватит цинизма посмеяться?»

Я с трудом волочил ноги, грея распухшие пальцы с обломанными ногтями дыханием, и предавался невеселым думам. Меня часто сотрясал кашель, терзая легкие, и отпугивая от меня каторжников. Только клеймённый, которому посчастливилось выжить при обвале, помогал мне идти.

В полдень раздались радостно – безнадежные вскрики – дошли. Я поднял голову. Глаза заплыли, гной сочился по щекам, застывая грязно – желтыми потеками в разросшейся бороде, но я разглядел частокол из тесаных бревен, непонятно как оказавшихся здесь, в горах. Каторга. Моя тюрьма и могила. Но там тепло, а я так устал. Я смертельно устал, я состарился от близости смерти, я отощал, и хочу туда, где тепло. Хочу к огню. Я так давно не видел пламени, не грел об него рук. Руки… Я посмотрел на них. Страшные, вздутые, с обвисшей кожей. И тонкие. Детские. Плевать! Я хочу лечь в тепле, и уснуть. И спать долго – долго, ведь во сне нет ни холода, ни мук, ни кошмаров, которые для меня стали явью…

2

Ворота острога распахнулись, впуская нас за частокол. Дошли. Я стоял, потерянно озираясь, багровая пелена медленно наползала на глаза, я ничего не мог разглядеть, ежеминутно смаргивая с ресниц хлопья гноящейся кожи. Вокруг все представлялось в тумане, размытые тени людей, очертанья построек – и не более этого. Болезнь забирала зрение. Тут раздался голос старшего обозника:

- Арестанты! Вас сейчас разделят, и поведут в разные бараки. В колонну по трое, и за мной марш! Вас обстригут, отмоют, и выдадут другую одежду, а также ботинки. После расселят по баракам, а завтра вы приступите к работе. Все, марш, марш!

Смысл слов ускользал от меня, но я пошел вместе с одной частью арестантов. Нас завели в длинный, темный барак.

- Сымайте одежду! Клопов у нас и так хватает!

- Да подожди ты, расковать их надо сначала!

- Тьфу ты! Действительно. Магрим! Магрим, твою мать, где ты шляешься?!

О чем они говорят? Я хочу согреться…

Зашел рослый мужчина, в кожаном переднике. В руках у него были клещи и молоток. Клещи! Опять будут рвать ногти!.. А, он расковывать нас будет. Наконец то! А то цепи такие тяжелые, а я их носил долго… Они мне кожу натерли, до крови, да. А это его помощники? Тоже с клещами. Они ему помогать будут? Или ногти рвать хотят?! Нет, тоже расковывают… они хорошие, наверное, добрые. Им нас жалко.

- Эй, седой, ты оглох в одночасье? О Боги! Да ты труп ходячий! Эк ты воняешь, словно и впрямь разлагаешься! Ну да не мое дело. Руки протяни. Руки говорю! Да, вот так… Теперь с ног сымем. Все, теперь в другой конец барака, одежду сымай, и в кучу бросай… да не туда пошел! Тю, и впрямь дурной…

Я изменил путь, ковыляя куда меня подтолкнул Магрим. Дошел до тряпок, сваленных прямо на полу. Начал раздеваться. Холодно. Я остался нагим. Без одежды еще холоднее. Зачем раздеваться? Ах, да, клопы… ну ладно…

- Эй, а ну-ка подойди! – Меня бесцеремонно развернули за плечо. Мужчина, с окладистой бородой, в добротной одежде. А глаза злые. – Мать! Да ты ж сдохнешь через пару – тройку дней! Господин Марий, что с этим – то делать? Не жилец, как есть не жилец!

- Кто? Этот? Опять обозники гниль притащили! Ну, ничего, вздую этих лентяев, в следующий раз дважды всех осмотрят! Этому одежду не выдавай, выкинь его из барака, пусть около выгребной валяется. Сам сдохнет. У меня лишних людей нету!

Меня без разговоров вытолкали из барака. Я непонимающе мычал, вяло пытаясь вырваться от этих страшных людей. Я снял в бараке всю одежду, и теперь холод пронизывали меня до костей. Мы дошли до воняющей ямы, закрытой сверху горбылем. От толчка в спину я упал.

- Добил бы я тебя, паря, да нету оружья при себе. Ну, ничего, скоро сам отмучаешься. Глядишь, к утру ноги протянешь. – Сопровождающий ушел, бросив меня лежащим на снегу. Я попытался встать. Ноги не слушались, и я вновь упал, обидно ударившись локтем. Холодно… как же холодно… я съежился в позу эмбриона. Обнаженное тело быстро колело. Холод причинял физическую боль, я тихо мычал, пуская обветренными, вздувшимися губами пузыри. Вновь скрутил кашель. Кровь вылетала черными сгустками, слюни текли по щеке, застывая сосульками. Внутри разгорался зуд. Я засучил ногами, обмороженная кожа на ступнях лопнула, засочилась гноем. Я провалился в забытье…

…Горячо… Грудь раздирает кашель, я начал ее скрести руками. Ногти, отросшие за то время, пока я добирался сюда, легко отслоились, отвалились черными чешуйками. Меня бросало то в жар, то в холод, тело бил озноб, я уже ничего не видел, глаза полностью заплыли, кожа рвалась от любых движений, зубы крошились, а дышать становилось все труднее… я перестал более осознавать себя…

3

По телу разливалось тепло. Не тот мучительный жар болезни, а освежающий, дарующий силы, изгоняющий из тела хворь…

- А ну, старик, отойди от него! Смотри, не пощажу седины, всыплю кнутом тебе по первое число!

- Прошу, еще мгновение! – Сухой, надтреснутый голос… я попытался открыть глаза, и у меня это получилось – отеки спали, дыхание облегчилось. Надо мной склонился сухонький старичок, в серой арестантской робе, положив мне на грудь маленькие, но грубые ладони, которые окутывал мягкий, золотистый свет.

- Ты уже полчаса с ним копаешься! Али не понятно – труп он, как есть труп! Отойди, говорю, а то ведь и впрямь кнутов тебе ввалят, в единый миг душу отдашь!

Я приподнялся на локтях, и осмотрел себя. Голое тело покрывало грязь, но и только! Не было тех гнойных струпьев, которые покрывали меня, не было отеков на руках, и я мог вдыхать полной грудью! Осталось только слабость, и дикий голод, но не было и следа той болезни, что чуть не убила меня.

- Оклемался, болезный? – Старик помог мне подняться. – Ишь, звери, ни лоскута одёжи не оставили! Меня Яшимом звать. Увидал, что ты лежишь да стонешь, не смог пройти и не помочь, коль есть на то возможность. Как звать тебя, мученик?

- Александр. Саша. – Я с трудом мог говорить, в горле все еще стоял ком.

К нам подошел стражник, с недовольным, небритым лицом:

- Вот и возись с ним сам, старик. Проводи его в баню да на стрижку, также пусть он одежду получит, а потом, старик, сразу в забой, не то кнутами так отхожу…

- Что и дух вон! – Жизнерадостно закончил за него дед Яшим. – Как прикажете, ваша строгость, я мигом!

- Смотри у меня, - погрозил кулаком стражник, и направился в сторону входа в шахту.

- Ну, ты как? Идти сможешь?

Я неуверенно пожал плечами, и, опираясь на плечо старичка, пошатываясь, двинулся в указанном им направлении. Когда мы входили за ворота, я так ничего и не рассмотрел, теперь же вертел головой, жадно наверстывая упущенное. Низкие, длинные бараки стояли правильными рядами, по обе стороны от дороги, которая проходила от ворот, до входа в шахту. Бараки словно вросли в землю, черное от времени дерево срубов утопало в мерзлой почве, оставляя над поверхностью только треугольные крыши, крытые дерном. Вот мы прошли мимо кузни – навес, под которым трудились сам кузнец, и два молотобойца, которые размеренно и ритмично выбивали из раскаленной заготовки целые снопы искр. Вот караулка, в которой сидят четверо стражников, накинувшие поверх кольчуг шкуры, курчавым мехом наружу… Старик не задавал вопросов, молча поддерживал меня, не давая упасть. Ноги были слабы и болели, но идти, хоть и неверно, я мог. Только сейчас я обратил внимание на свою наготу, и попросил деда Яшима дать мне какую-нибудь тряпку, чтобы прикрыться.

- Не дам, вона, через пару десятков шагов баня, тебя постригут, отмоют, и одёжу выдадут, да и стесняться тута некого, сплошь мужики забитые.

Мы вошли в баню. Такая же низкая, черная, прогнившая на углах, как и все, что мне ранее удалось увидеть. Недовольный мужик наскоро обкромсал меня тупыми ножницами, сбрил бороду, и сказал страже, что можно запускать. Меня втолкнули в парилку, дали мочалку и щелочь, сказали отмываться. Мое околевшее тело впитывало тепло каждой своей клеткой. Впервые за долгое время я с наслаждением скреб себя мочалкой и пальцами, вымывая соль и грязь, что въелась до костей. Я вытаскивал из волос вшей, которые доставляли мне страшные мучения во время дороги. Спустя минут двадцать я вышел из бани в пристройку, где меня ждал все тот же хмурый мужчина. Он дал мне комплект нижнего белья, грубые штаны, две куртки, и ботинки с толстой подошвой. Только я оделся, меня вновь заковали в кандалы. После, под конвоем я двинулся в сторону жилых бараков, где мне велели занять топчан, не занятый арестантом. Барак, рассчитанный на двадцать мест, был пуст, все были в шахте, а меня сегодня не погнали на работу. Я занял топчан у дальней стены, единственный, на котором не было тюфяка, расстелил свой, и недолго думая растянулся на нем и погрузился в сон.

Растормошил меня дед Яшим, вернувшийся вместе с другими кандальниками из шахты. Он, как оказалось, имел место рядом с моим. Старик протянул мне горбушку хлеба, не иначе как оставленную от своей пайки. Мне, как не работавшему, еды сегодня не полагалось. Я с благодарностью принял еду, и впился в хлеб зубами.

- Ишь как оголодал, - Участливо протянул старичок. – ну ничего, тебе сейчас бы здоровье поправить.

- А, да никак это тот самый умалишенный, что со мной рядом шел! – С топчана поднялся парень, который действительно шел рядом со мной в колонне, и рассказавший про то, как он убил купца. – Пришел хоть в себя, несчастный?

Я молча кивнул, не отрываясь от хлеба.

- Умалишенный говоришь? – Сощурился старик. – А мне тебя в пару поставили. Смотри, будешь отлынивать, забудешь, как жрать. Умалишенный ты или нет, но работа одна для всех. Понял?

- Да, - я, наконец, прожевал, и уже мог нормально отвечать. – Дед Яшим, не беспокойтесь, я не собираюсь отлынивать.

- Ты смотри, заговорил! – Удивился парень, который узнал во мне сумасшедшего. – Ну что, коль оклемался, давай знакомится, - он протянул мне руку, - Витрим, бывший мастеровой.

Я пожал протянутую руку:

- Александр.

- Помню, помню. Скажи, а что у тебя с лицом эдакое страшное?

Я вздрогнул, и непроизвольно скрипнул зубами. Парень отшатнулся, и быстро зачастил: - Ну, раз не хочешь говорить – не надо! Всяк свои тайны хранит да бережет, рассказывать иль нет – ему и выбирать.

Старик задумчиво поглядел на меня, и произнес тихо:

- А вот ты, может, мне и подойдешь… - И тут же спохватился – А ну, бесы, еще в печку дров подкиньте, чтоб ночью не околеть, да поживее!

Дед Яшим, по всей видимости, пользовался здесь непререкаемым авторитетом, и в печку мигом подкинули охапку дров.

- А теперь – спать!

И вновь беспрекословное подчинение. Я накрылся тонким одеялом, после еды разморило, и я уснул.

- Подъем!

Я вскочил как подброшенный, судорожно начал натягивать башмаки.

- Выйти из барака, черти, бегом!

Повиновался, выбежал из барака в толпе таких же сонных и злых людей.

- Построиться!.. А теперь – за инструментами… Марш!

Как оказалось, у входа в шахту был барак, с инвентарем: кирки, ломы, лопаты, тачки, шахтерские фонари… мы начали вооружаться в соответствии с указаниями надзирателей. Мне досталась кирка и лом, деду Яшиму, которого поставили со мной – кирка и фонарь.

И вот настал момент спуска в шахту. Я вошел под горные своды, мимо уже сновали каторжники, прикованные к тачкам, возящие руду наверх, и порожние, спешащие вниз. Мы со стариком начали спуск под землю. Казалось, дед Яшим никогда не терял приподнятого расположения духа. – На четвертом ярусе встаем в свободный забой, и начинаем работу. Также смотри – забой должен быть рядом с распоркой, в случае обвала больше шанс выжить. Ствол шахты уходит на сотню шагов в глубину, а четвертый – самый нижний, по – этому тебе повезло, что не тачку катаешь!

- Понял, дед Яшим.

- Понял он, сопля зеленая. – Беззлобно пробурчал старик. – Обожди, фонарь надо зажечь. Темно уже, ни зги не видать.

Действительно, мы только сделали плавный поворот, как стало значительно темнее, нельзя было разглядеть своего спутника, не говоря уже о пути.

- С дороги! – Каторжанин, натужно толкавший телегу, заставил нас посторонится. На его тачке был железный прут, на котором раскачивался фонарь. В его свете я разглядел влажные стены, из которых сочилась влага, подгнившие деревянные балки, что распирали проход, и низкие своды, на которых уже сформировались маленькие, известковые сосульки.

- Готово. – В руках у деда Яшима загорелся фонарь. – Теперь пошли.

Мы продолжили спуск. От ствола шахты отходили ответвления, именуемыеярусами – узкие коридоры, по которым двигаться можно было только пригнувшись. В самих же забоях каторжане зачастую работали стоя на коленях, орудуя кирками с короткими ручками. Тяжелая тьма изредка прорезалась тусклыми лучами фонарей, которые нещадно выжигали кислород, из - за чего арестанты раз десять – двадцать минут были вынуждены выползать к стволу, чтобы восстановить дыхание.

А вот и четвертый ярус. Еще более низкий, чем все остальные. Двигаться по нему можно было только согнувшись вдвое. Воздух был спертым, и не давал должного насыщения, заставляя дышать, широко распахнув рот. Из коридора практически не раздавались звуки, только три или четыре кирки слабо били о камень.

- Пришли. – Старик остановился перед коридором, враз став серьезным. – Четвертый ярус недаром считается самым страшным и тяжелым из всех. Запомни – громко не говорить, дышать ровно, далеко от входа не отходить. Как только пробиваешь пласт – ставишь распорку. Если со стенок забоя сыпется порода – тут же покидаешь его, и ползешь – именно ползешь к ближайшей колонне. Колонна это вот эти вот балки, посередь коридора. Если в забое порода становится слишком влажной – отходишь, и укрепляешь забой двумя распорками. Также запомни – если кого – то засыплет в забое - не вздумай лезть на помощь. Если под тобой просядет грунт – выползаешь к выходу и меняешь забой. Лом не втыкай глубже, чем на пару ладоней – может отойти весь пласт, и тебя заживо похоронит в забое. Уяснил? Надеюсь. Теперь пошли.

Мы протиснулись в забой. Дойдя до первой несущей колонны – толстое бревно, густо просмоленное, с каплями влаги на липком стволе, старик завернул к какой – то норе. Именно норе: дыра, высотой мне по колено, уходящая шага на три вбок, с мутной водой на дне.

- Забой. Ты залазишь в него так, чтобы от твоих вытянутых рук, до конца забоя было не менее локтя. После ставь подпорку, в ладони от твоего лица, и начинай киркой аккуратно разбивать породу.

- Это не забой! Это чертова могила! – Я был вне себя от перспективы лезть в эту дыру. – Да там даже на четвереньки не встанешь! А сколько тонн камня сверху? Если порода просядет, меня от туда фаршем выдавит!

- Ну что ж, давай полезу я,- Яшим прожигал меня взглядом. – А ты оставайся здесь. Только если вдруг начнет схлопываться весь ярус, ты этого даже не поймешь, и в, как ты выразился, фарш, превратимся мы оба.

Тьфу ты! Лезть в дыру очень, очень не хотелось, но старик был прав. Он будет полезнее здесь. Однако страшно ощущать над собой тонны и тонны камня, которые в любой момент могут сложиться, погребая тебя под собой. Я грязно выругался, лег на живот, и пополз в забой. Одежда тут же промокла, холодная вода пропитала ее, коснулась плоти, и я поежился. Вот и край забоя. Я через плечо посмотрел назад. Темнота, едва разгоняемая светом фонаря, который мне дал дед Яшим, не раскрыла мне своих тайн, и я со вздохом отвернулся. Надо работать. Сначала отодвинуть фонарь к левой стенке – я правша, а следовательно, правой рукой буду двигать активнее, и мне может помешать фонарь… Честить мою родню, как же не уютно! Так, в сторону эмоции, теперь подпорка. Да вы тут все что, курсы преувеличения прошли?! Обычное, мать его, полено! Ладно, не будем материть полено. Нет, я не про старика, а вот про эту деревяшку. Да не, не про ту деревяшку, которая послала меня в забой, сославшись на свою большую значимость, а вот эту, которая у меня в руках! О боги, да у меня истерика начинается! Я глубоко задышал, стараясь успокоится, прогнав лишние мысли из головы. Воздух резко обеднел на кислород, и я, спохватившись, выровнял дыхание. Так, подпорка готова, теперь осторожно начинаем пробивать первый слой…

… Сначала все шло хорошо, пласт за пластом я снимал породу, бедную, по словам Яшима, на железо. Я ладонями откидывал ее в бока, откуда старик выгребал ее при помощи кирки. Потом моя кирка со скрежетом прошла по монолиту, и работа встала. Пришлось менять забой. И вновь кирка, камень и железо… Вечером, уставший и разбитый, я выполз на поверхность. Однообразная работа вымотала меня, организм, еще не восстановившийся после болезни, был истощен. С утра я не ел ни крошки, арестантов полагалось кормить только вечером, после того, как выжившие сдадут инвентарь. Нет, комендант не был сукой, который прагматично выжимает из людей соки, нет. Все дело было в том, что этот острог– Аспидова Гора, как его называли заключенные, принадлежал барону Тирису, хваткому, безжалостному, и, несомненно, умному человеку. А вот он был сукой. Он, получивший земли от влиятельного родственника, стремился любыми средствами их расширить. Жизнь человека в глазах тирана – есть инструмент достижения цели. И, как бы мне ни было неприятно это признавать, я его понимал. Понимал того, кто убил моего друга, пытал меня… Я понимал… И от этого ненавидел все больше. Ненавидеть – значит бояться. И это верно. Он не дурак - дураки не удержат власть, он не мучитель – он прагматик, и прочая, прочая, прочая… И вот его я боялся. Но признать кому бы то ни было – никогда.

Все это я узнал от деда Яшима. Он стал благосклоннее относится ко мне, когда я переборол свой страх, работал в забоях. Он был на редкость осведомленный в политических играх местных владык – баронов.

И вот, наконец, долгожданный ужин. Нас отвели под навесы, и выдали по миске похлебки и куску отвратительного хлеба, замешанного с землей. Похлебкой называли размоченные до состояния каши сухари, куски неочищенного мороженого картофеля, и мясные лохмотья, коих было ничтожно мало. Однако положенную порцию я съел почти мгновенно, и когда нас повели в бараки – дожевывал ломоть хлеба.

- Дед Яшим, а кем ты был до того, как попал сюда? – Интерес взял свое, и я задал вопрос, который мне не давал покоя.

- Не сейчас, Александр, не сейчас. Всему свое время и место. Желание знать все и сразу пагубно для юноши, ведь знания, полученные не к месту, могут навредить, переменить отношение к сказавшему.

4

На следующий день нас поставили на третий ярус. Здесь было не в пример легче, чем на четвертом, забои были выше, шире, да и воды в них было меньше. Дед Яшим теперь работал со мной, открывая мелкие хитрости профессии рудокопа:

- Не врубайся так сильно, пласт обрушишь… Видишь, здесь вода сочится, сюда и бей… А здесь порода светлее, заметил? Значит железа больше. Да не бей ее, сопляк, ее тяжелее корчевать, в стороне от нее надо…

Так, удар за ударом, слово за словом, пролетел мой второй день в шахте. Вновь подъем на поверхность, оттирание лица и рук в бочке с ледяной водой, похлебка и хлеб, и теплый, желанный барак.

Когда мы уже укладывались спать, Яшим внезапно задал мне вопрос: - Скажи, Александр, что ты за птица такая? Редко встретишь человека, который из застенок господина Варосия живым уходил.

Меня как под дых ударили! Откуда?!..

- Не удивляйся так, - Старик изменился, пропали смешливые искорки из глаз, исчезла добрая улыбка. Холодный и пытливый взгляд царапал меня, а все его лицо закаменело, только желваки катались под кожей, – я знаю, что тебя из крепостицы барона Тириса вывели, а отметины каленого железа я завсегда узнаю. И знаю одного адова выродка, который безмерно любит пытать огнем и железом. Тот самый Варосий. Ну так может расскажешь, за что тебя ему на утехи отдали, и как ты живым оттуда ушел?

- Откуда ты его знаешь? – Голос не слушался, сипел и дрожал, на лбу выступила испарина. Он его знает! Может даже с ним заодно! Но что тогда он делает здесь?!..

- Откуда знаю? Не все ли равно?.. Хотя… дела, давно ушедшие в лету, почему бы и не рассказать. Лет двадцать назад Варосий был не просто палачом, а экспедитором – изыскателем, при одном из баронов. Его задачей было проникать на территорию враждебного правителя, и различными путями добывать знания и сведения. И однажды он оставил след при дворе моего хозяина. Кровавый след. И мне было поручено найти и убить Варосия… Я не справился. Мой провал вызвал войну между двумя баронствами, и мой барон был убит, его земля перешла во владение врагу – дяде Тириса. Я бежал, скитался по баронствам, на несколько лет осел в одном из западных королевств. Потом до меня дошел слух о том, что враг мертв, завещав земли своему племяннику. Я решил вернуться, но по прошествии многих лет с моего возвращения, как на мой след вышли шпионы баронской канцелярии, и меня арестовали как врага правящего дома, и сослали сюда. А через два месяца появляешься ты. С отметинами того, которого я поклялся убить. Это его любимая пытка – каленым железом, знаешь ли. Я насмотрелся на жертв его допросов еще двадцать лет назад.

Я был поражен! Невероятное прошлое этого сухонького старичка приоткрылось мне на маленькую толику, ошеломив до глубин моей души…

Я рассказал ему свою историю, тихо пересказывая злоключения. В полумраке барака, едва разгоняемом красными отблесками огня в печи, перед моим мысленным взором, вставали конвоиры, стражники, Талий, барон, Костя…

Рассказ длился долго. Тени пережитого вставали за моими плечами, ввергая во мрак не только барак, но и мою душу. Наконец, рассказ кончился. Я пытливо уставился в лицо деда Яшима. Будет ли недоверие? Промелькнет ли на его лице мысль о том, что я умалишенный? Нет. Спокойный, рассудительный взгляд, легкая тень размышления, и ни единой тени сомнения. Он мне верит. Единственный из многих, он, выслушал меня, понял, стал взвешивать мои слова. И пришел к выводу, что я не лгу. О Боги! Старик подарил мне давно забытое чувство веры, чувство доверия!

- Знать есть еще светлые и крепкие люди. Друг твой – мир его праху, истинный светоч среди людей. Не оскверняй его память скорбью по нему. Он избрал свой путь, положив свою жизнь за тебя. В Светлых чертогах ему найдется место, средь отважных воинов, добродетельных мужей и жен, и великих Богов.

- Но почему ты не спросил ничего про то, как мы сюда попали? Почему так легко поверил в то, что невероятно, немыслимо и представить?!

- Пути сил Извечных да Предначальных неизвестны людям. Да, встреть ты меня лет десять – пятнадцать назад, я бы плюнул тебе под ноги, назвав лжецом. Но я давно не состою изыскателем на баронской службе, и научился верить людям. В свои годы я мало чем отличался от Варосия, разве что служил другому господину. Но у меня душа не сгорела в горниле злобы, ее не растерзали в клочки духи мрака и ненависти, и ее метания и привели меня под священную сень лесов. И там успокоилась мятежное сердце убийцы и палача. Мое сердце. – Мягкие глаза старика устремились сквозь меня, невидяще глядя в глуби прошедших дней, одному ему видимых воспоминаний. – Я отказался от всего, что у меня было, от всего, но сохранил свою душу. У меня более не было врагов. Но у меня была клятва верности барону, и невыполненный долг. Долг тяготит, но не убивает изнутри, как ненависть собственная. Да, Александр, не все долги уходят со временем.

Старик поднял на меня глаза, вновь блеснувшие задорными искрами, и по – отцовски улыбнулся:

- Прости меня, старые дела тревожат душу, не всегда удается обуздать память.

- Ничего, дед Яшим, твой долг - моя клятва. Я обещал другу, что вернусь, и отомщу за невинно убитого, за все, что пережил он и я. – Я вскинулся, с вызовом глядя на старика. – Я вернусь, чего бы это мне не стоило!

- Тише, тише. Эх, молодо – зелено… С чего ты вдруг взял, юнец, что я возьмусь тебя отговаривать? Месть священна, она самими небожителями благословлена. Но вот то, что движет тобой… Это не желание восстановить попранную справедливость, это желание отомстить за собственную боль и унижение. И не сверкай так зенками, я знаю что говорю. Чай, за восемьдесят с лишкомлет повидал всякого. Однако ты еще не запятнал себя грязью черных пороков, хоть и слаб ты духом. Ну, да это не беда, выкую я из тебя еще настоящего мужчину. Да, меня тяготит мой долг, но и старость берет свое. Более всех мук, я боюсь того, что покину этот мир, не закончив начатого. Это пятно позора, кое не смоется и после моей смерти. Но вот ты… Я помогу тебе бежать, и даже научу тому, что сам умею, но взамен ты должен сдержать свое слово, данное другу. Ну так по рукам?

Я неверяще смотрел на старика, на его протянутую руку, на вновь ставшим серьезным лицо. Так довериться человеку, которого считают сумасшедшим? Это просто не укладывалось у меня в голове! Знать, он действительно что – то чувствует, что – то знает. То, что неведомо мне. Или его чувство долга столь сильно, что способно побороть осторожность и расчетливость хладнокровного исполнителя, пусть и в прошлом?.. Ай, была, не была!

- По рукам! – Я пожал протянутую руку.

- Ну, вот и порешили. Остальное обсудим завтра, а сейчас спать, ибо работать надо с рвением, а отдыхать с душой. Жаль, правда, последнее не особливо удается, но мы то поправим. – Старичок ухмыльнулся в усы, и предался сну, мгновенно засопев носом.

5

Следующим вечером, когда все уснули, старик завел разговор о побеге:

- Скоро придет настоящая зима, тогда мы точно далеко не уйдем. Бежать надо через неделю - две, или ждать три месяца, пока зима не отступит.

- Настоящая зима? – Я удивленно посмотрел на деда Яшима. – А сейчас что? Да пока мы шли, у нас не меньше двух десятков кандальников замерзли насмерть.

- Это северные земли, здесь такие зимы стоят, что люди в избах замерзают. Поэтому зимой мы не уйдем.

Я, спохватившись, задал давно мучивший меня вопрос:

- А куда мы пойдем? Ведь если сбежим перед зимой, ее надо будет где – то переждать.

- На Юго – Запад. Там земли барона, который поддерживал моего господина, и там у меня небольшая изба, недалеко от одного из городов. После возвращения из королевств, мне помогли ее поставить старые друзья, которые не пожалели средств, на достойный дом, для достойной старости. Думаю, заклинания отвода глаз за три месяца моего отсутствие, еще сохранили свою силу, и укрыли мое жилище от шпионов Тириса.

- Тогда, я думаю, нечего тянуть время. За три месяца мы ослабеем, и добраться будет тяжелее, нежели сейчас. Предлагаю бежать при первой же возможности.

- Погоди ты, ишь, торопливый. Так просто не уйти. Они нас схватят в два счета. Нужно будет отвлечь их, иначе далеко не уйти. Нужно отвлечь острожных воинов, не то хватятся нас, настигнут, тогда клеймо на чело, да рубленую солому в пятки. Есть у меня одна вещица, - с этими словами он запустил руку в узкую щель в бревне, почти не видимую за мхом, коим были проконопачены стены, – вот. – На его ладони покоился глиняный сосуд, тонкий и вытянутый. Его темная поверхность была покрыта угловатыми письменами, словно сошедшие с рунных камней Скандинавии. – Это жидкий огонь – страшное оружье, созданное умельцами Красных песков. Если разбить сие вместилище, то на волю вырвется ярость пламени, страшная и всепожирающая. Нужно только с головой ее использовать, огню то все едино, кого жечь…

На этом мы и закончили наш разговор, но еще долго я не мог уснуть, представляя побег, и свою жизнь свободным. Ах, какие картины рисовал мой мозг, теша меня яркими картинами городов, веселых, не изможденными тяготами людей, их красивые лица. Да, непременно красивые! Ведь радость преображает любое лицо – и юное, детское, и старое сморщенное лицо столетней старушки…

На следующее утро, я невольно замер, едва выйдя из барака; темное небо было во множестве расчерчено мягкими волнами – то было небесное сияние, как называли его местные. Словно росчерки кисти художника, оно переливалось, ломаясь, перетекая разными и разными цветами… Для моего измученного мозга это было словно дуновение легкого бриза в душный штиль. Но всю эту чарующую сказку оборвал грубый голос, и тычки в сторону шахты.

Вновь третий уровень, и тяжелый, изнурительный труд. Моей душе было тесно, она мучилась от серого и тусклого однообразия. Подъем затемно, темный забой, вечерние сумерки, теплая тьма барака – все это словно одна большая темная могила, давит, не дает продохнуть… Да, именно могила. Я умираю как человек, я отвыкаю мыслить, радоваться… Те искры света, кои еще проблескивают сквозь толщу тоски и страха, бессильно гаснут, забываются, и после них вновь также холодно и липко на душе, также… мертво…

…Вдруг шахта словно вздохнула, задрожала всем телом, со стен забоев посыпалась земля, послышался надсадный скрип распоров, отчаянно борющихся с невыносимой тяжестью земной плоти… Я в ужасе засучил ногами, выползая из забоя, меня под руки вздернул дед Яшим:

- Наверх!

Я что есть мочи припустил к стволу шахты, спотыкаясь, падая, сшибая с дороги других каторжан. Вновь дрогнула земля, я повалился навзничь, поднялся, вновь рванул к выходу. На подъеме была давка, каторжане сбились в кучу, и лезли, лезли наверх! Я влетел в толпу, не глядя саданул кандалами, и, распихивая, начал продираться наверх. Кровь кипела, страх бил в виски барабаном, призывая бежать! Спасать свою шкуру! И я бежал, отталкивая других кандальников, топча упавших, в панике рвался прочь от страшного гнева земли. Позади дико кричали, выли, визжали десятки глоток людей, в которых пробудился животный страх…

И вот я вырвался из под сводов шахты. И вовремя: из глубин раздался треск лопнувших распоров, и тяжкий гул осевшей земли и камня… В то же мгновение оборвались крики и вопли людей, не успевших выбежать на поверхность…

Я сидел на земле с ужасом глядя в темный зев шахты. Но никто больше не показался из глубин земли. Я оглянулся назад. В нескольких шагах от меня толпились люди. Ошеломленные, перепуганные люди, мрачные и растерянные, и шкурно радующиеся, что не их похоронило под тяжкими сводами.

Ко мне подошел дед Яшим:

- Знать в рубахе ты родился, паря, глядишь и по силам тебе будет слово свое сдержать, сдержать да не надломиться, и чистым выйти, не испятнанным грязью злою. Кто знает, кто знает…

Спустя несколько времени, порядок был восстановлен, и первые группы каторжников спустились в шахту. Но не для добычи руды, нет. Они укрепляли уцелевшие ярусы, и разбирали завалы. Заключенных из нашего барака поставили в зеву шахты, принимать землю и трупы, кои будут подняты на поверхность. И вот вынесли первое тело… Белое, обескровленное лицо, в ссадинах и кровоподтеках. В спутанные волосы, в рот набилась земля, она же прилипла к глазному яблоку человека. И гримаса муки и смертельного страха…

- Задохнулся, видно, несчастный. – Пробасил один из кандальников. – Долго от него душа отходила, ох долго. Намучался перед Светлыми Чертогами…

Тело оттащили, и бросили на повозку. Тощая лошадка беспокойно заржала, запрядала ушами, чуя близкую смерть. Но мы продолжали закидывать других, сваливая их одного на другого, не заботясь о почтении к усопшим.

И вновь мной завладела тупость, подавляя человеческое начало. Как тогда, в темнице у барона, когда я настолько сжился с мыслью о своей слабости, что это не причиняло более мне душевной боли и стыда за самого себя. И сейчас… Разум только – только начал набираться силы, ослабились душевные терзания, как вновь близость смерти, поддавшись которой, я бил кандалами, прокладывая себе путь наверх. Вновь во мне сгорела частика человека. Человека в абсолютном понимании – разумного и готового к честной смерти… А ведь когда то я был готов умереть достойно, сейчас же я готов опуститься сколь угодно низко, лишь бы жить.

6

Шахту мы раскопали только глухой ночью. Как оказалось, четвертый ярус весь схлопнулся, и просела часть третьего. Не выдержали подпорки и сваи. За все время работ, из завалов было вытащено более трех десятков тел несчастных, кои не успели спастись. Но были и выжившие. Одни из них был Витрим – бывший мастеровой, что шел со мной от самой крепостицы барона. Его завалило землей выше пояса, но голова и плечи оказались свободны от гнета, это и спасло ему жизнь. Когда мы раскопали его, он был без сознания, вся его грудь была переломана, и если бы не дед Яшим, то Витрим скончался бы за считанные часы. Старик своей волшбой срастил ему кости, и парня отнесли в барак, ибо он был чрезвычайно слаб, и не мог даже ходить.

Когда же мы разбрелись по баракам, я увидел, сколь многих забрала смерть – кандальники входили, переступали через пустые топчаны, укладывались, хмуро косясь на пустующие лежанки – на них, возможно, лежали их товарищи, которым не суждено было пережить этот день. В ту ночь дед Яшим не стал вновь обсуждать план побега, лишь хмуро махнул рукой, и плотнее запахнулся в плащ.

Следующим вечером, когда после работы, мы, жуя хлеб, вернулись в барак и расселись кругом пышущей жаром печки, со своего топчана поднялся Витрим. Несчастный не ходил сегодня в шахту, ибо был еще слишком слаб, а потому остался без еды. Он остановился подле нас, и протянул, жалобливо блестя глазами:

- Хлебушек кушаете…

Заросшие, косматые мужики прятали глаза и отворачивались, торопливо глотая куски. Все были усталые и голодные, и ни один из них не разломил свою краюху, чтобы помочь немощному. Один из кандальников коротко глянул на покачивающегося от слабости парня, и бросил, словно плюнул:

- Едим, да свой, а ты в стороне постой. – Кругом прозвучали нестройные, стыдливые смешки.

- Да что ж вы, братцы так… Хлебушек… - Витрим дергано махнул рукой, и неверным шагом поплелся обратно. Меня словно кольнуло в грудь. Я подошел к нему, и, разломив свой ломоть напополам, молча протянул парню. Тот посмотрел на меня потеплевшими глазами, и осторожно, трепетно принял хлеб.

- Спасибо, Александр, век не забуду милость твою…

- Да будет, будет тебе…

И пока я шел обратно, за спиной все слышалось бормотание:

- Век не забуду, благодетель, да хранят тебя Боги…

Когда я вновь сел на свое место, то увидел, как люди прячут глаза, а некоторые так и вовсе - встают, и смущенно оправдываясь, уходят на свои топчаны. Стыд. Простой человеческий стыд за то, что они не протянули руку помощи ближнему, потеряв в глазах других частичку себя, как людей и мужчин. Мне стало горько. Сущая малость, ан нет – не хватило духу даже на это. Я тоже встал, и, распрощавшись со всеми, ушел спать.

7

Меж тем приближался день, назначенный дедом Яшимом. Одни только мысли об этом заставляли меня трепетать от волнения и страха. Но я должен был пойти на эту авантюру, иначе моя свобода удалялась от меня до весны, а этого я никак не мог допустить. Я заметил, как сильно и необратимо начали меняться заключенные, у которых не было выбора, которые были обречены до конца своих дней долбить киркой мерзлую землю, ворочать камни, и просыпаться от холода, в выстуженных за ночь бараках. Люди без цели и смысла жизни. Их потухшие глаза не выражали ничего, а лица быстро дрябли, несмотря на молодость и силу. Они словно тени, молча ложились спать, молча вставали, и также молча работали. После ели, в полном молчании, и все повторялось вновь. Это добавило мне той обреченной решимости, которая просыпается у любого живого и мыслящего, а главное - осознающего себя существа. Старик, видя, что я подобрался, лишь улыбнулся в усы, и потрепал меня по плечу, словно благословляя в моем начинании.

Начались незамысловатые приготовления – бережное откладывание хлеба, вяленого мяса, и старой, изношенной одежды. Под моим топчаном был уже объемистый узел, со всяческими обносками, а дед Яшим бережно прятал в щель в бревнах сухари, не гнушаясь и теми, что выкидывали каторжане, из – за плесени и горечи.

Но вот все было собрано, и осталось только ждать случая. И вот, в один из поздних вечеров, когда все уже уснули, старик заговорил о деталях предстоящего побега:

- Нужно придумать, Александр, как разбить сосуд с жидким огнем. Это позволит нам уйти далеко, когда будет всеобщее смятение. - Я не раз задумывался над этим, и приходил к выводу, что самим нам не справиться. Но тут мне в голову пришла мысль, которая сначала заставила меня смутиться, и испытать сильнейшие угрызения совести, но потом желание бежать пересилило, и я, попросив старика подождать и поглядеть, что будет, направился к топчану, на котором спал Витрим. Растолкав его, и настрого запретив говорить громко, я подвел его к Яшиму, и начал разговор:

- Скажи, ты ведь любишь свою невесту? Хочешь к ней вернуться? – при этих словах меня словно опалило изнутри, я тщетно пытался скрыть дрожащие руки. Радуясь тому, что в темноте не заметно яростно горящих щек, я увидел, как он кивнул, и продолжил; - Ты достойный человек, не чета здешним варнакам. Ты должен вернуться к своей невесте, жить честно, и быть счастливым. – я протянул ему сосуд – это место заточения духа ветра. Стоит его разбить с мыслью о том месте, куда хочешь попасть, как великий ветер домчит тебя туда за мгновенья. – Витрим замер, непонимающе переводя взгляд с меня на сосуд в моей руке, не находя что сказать. Я же тем временем терпеливо ждал, что он мне ответит, стараясь не смотреть на старика, который гневно сверкал глазами, и порывался что – то сказать, но держал себя в руках, не мешая мне.

- Александр, избавитель… да что ж я?! – с тихим вскриком он упал на колени, и, обхватив мои ноги, зарыдал.

Я начал его успокаивать, и через несколько минут он пришел в себя достаточно, чтобы рассуждать и разговаривать трезво:

- Почему вы сами не разобьете сосуд? Ведь чудесная волшба всего одна и…

- Мы не смогли ее поделить меж собой, - перебил я Витрима. – и боги велели отдать ее достойному средь несчастных. Тебе. – Витрим вновь поклонился, и дрожащим голосом сказал –

- Вы достойнейшие из людей! Знайте, что с этого дня вы обрели своего верного слугу. Я чую сердцем – вы выберетесь. И когда это случится – я буду в вашем услужении навек…

- Мы принимает твою клятву. – Я склонил голову, дабы показать свою благосклонность. – А теперь послушай – завтра вечером ты должен попасть в дом стражи. Ибо только в том месте сила волшбы будет достаточно сильна, дабы унести тебя. После того как войдешь туда – брось сосуд под ноги и разбей его, чтобы высвободить древние силы.

Да, я лгал, все мое естество трепетало, восставало только против одной мысли о том, что я веду на верную гибель человека, слепо доверившегося мне… Но я продолжал говорить. Ведь только это могло оборвать мое медленное душевное угасание, мою смерть как человека.

Я бросил взгляд на старика- во мгле барака были видны только его яростно блестящие глаза, и трепещущая борода. Было видно, что мои слова претили ему, но он не сказал ни слова, терпеливо ожидая развязки.

- Александр… Я… Я сделаю как ты велел мне! Навеки в моей памяти будешь ты и твои светлые деяния…

Еще много заверений в благодарности своей сказал он нам, но вот, наконец, я, наказав ему молчать, уложил его на топчан, и вновь бодрствовать остался только Яшим. Он, дождавшись, когда я опущусь радом с ним, тихо заговорил:

- Теперь я вижу – мой выбор был правильным. Выбор тебя. Я видел, как тебя обжигали собственные слова… Да, тяжело отправить человека на смерть, какими бы чистыми не были помыслы, и великими цели… Но что долго говорить – завтра ночью мы сбежим отсюда, нужно набраться сил, и приготовится. И да не оставят нас боги…

8

Весь следующий день я был словно тонкая ветка, захваченная и несомая жестоким вихрем, ощущение некой обреченности преследовало меня ежеминутно, а мысли в голове метались и смешивались так, что не было возможности остановиться на какой – либо из них. Желаемое близко… Но – о боги! Как томительно ожидание! Вот она – вожделенная мечта, сущие часы остались до ее свершения! Но страшно. Страшно решиться, страшно солгать и убить, страшно совершить задуманное! Пытка, страшнее тех, что испытал я в баронских подвалах…

Но что это я? К черту! Не в первой мне целиком, без остатка, полагаться на слепое провидение, ведущее меня весь этот год…

Время пролетело, словно порыв ветра, уже в свои права начинает вступать ночь, и нас разводят по баракам. Я, как есть. В одежде, бросаюсь на топчан, ощущая, как лихорадочно бьется сердце. Вот затихла возня укладывающихся людей – да, кандальники более не садились вокруг печи для разговоров, они почти перестали говорить, замыкаясь, и все больше уходя в себя. И в этой неполной, звенящей тишине, раздались удары в дверь. Они отзывались у меня приступами дрожи, оцепенением, я закрыл уши руками, но тут же отнял их – слишком многое решалось сейчас…

- Откройте! – раздался неверный голос Витрима, - откройте, мне нужно к коменданту… - и тут же потонул в потоке черной брани, приглушенной стенами барака:

- Что тебе не спится, варнак?! Уймись, иначе плетьми отходим так, что забудешь, как лежать!

- Господин, господин, коменданту надо это знать!

- Ах ты… - дверь взвизгнула петлями и открылась – Помилуй тебя боги, если это пустой вздор, помилуй боги… Стиг! – крикнул зашедший стражник в темноту ночи – Стиг, будь ты проклят! Забери этого, и отведи к коменданту. Если он наплел что – вздуй его с парнями! - Вновь закрылась дверь, отсекая меня, и человека, от которого зависело все, что питало меня эти долгие месяцы.

Потянулись минуты. Время, словно насмехаясь, застыло, позволяя томительному неведению всецело завладеть мной. Я бросил взгляд на Яшима. Он торопливо скидывал на дерюгу все те крохи еды, кои нам удалось собрать. Я тут же спохватился, и, следуя его примеру, начал укутывать все обноски, бывшие у меня, в один тощий узел.

Но вот… Страшный рокот раздался от казарм, земля дрогнула, я не устоял и рухнул на землю. Сквозь звон в ушах раздались далекие крики людей. Меня подхватили за шкирку, и толкнули в сторону двери. Сонные, непонимающие ничего кандальники, с недоумением и страхом крутили головами, но не вскакивали на ноги. Я беспрепятственно добрался до двери, но в ту же секунду меня оттолкнул Яшим. Он протянул руку, и его кисть обернули жгуты рун, кои стекались, скручивались в ослепительный шар. Мгновения, и волшба ударила в дверь, размалывая доски и вырывая петли! Путь свободен! Я метнулся на улицу, и замер – на месте одной из казарм вздымалось пламя, его блики, словно кровь, разливались по снегу, окрашивая все в тяжелые багровые тона…