Полынь и пажитник

Глава 1 Место под соснами

Я едва вижу очертания стен, но по резкому дуновению чувствую, как впереди распахиваются двери. Подземелье выдыхает на нас затхлый сумрак, и солёная сырость ледяным саваном обволакивает меня с головы до ног. Тоннель уходит в скалу достаточно глубоко, чтобы навсегда скрыть от солнца мокрые кирпичи и рыхлый грунт в проплешинах кладки. Местами чернота кажется совершенно непроглядной, а от смеси промозглого смрада и духоты сбивается дыхание.

Раздаётся глухой треск, и мрак коридора разрывается треугольниками света от кривых газовых рожков. На щербатой стене вырастают две вытянутые тени. Я облегченно выдыхаю, хотя мои лобные сяжки всё ещё трясутся в такт подрагивающим плечам.

Ноги неприятно скользят по мощеному полу, покрытому старой несходящей изморозью. Наши шаги гулкие, не скрытные, но при этом по-странному незаметные. Гроздья летучих мышей в потолочных щелях лишь недовольно шуршат рукокрыльями и затихают. Стая отсыпается перед ночной охотой.

Облачённая в длинную рясу с широким остроносым капюшоном, я следую за игуменом, монотонно вторя его шагам. Игумен идёт медленно, истинно по-монашески. Его ступни едва приподымаются, металло-костяные конечности гудят и поскрипывают, выпуская в воздух струйки густого жирного запаха. Чего-то среднего между машинным маслом и тюленьей ворванью. Каждое его движение сопровождается рокотом, с выводных трубок звонко капает масло.

На первый взгляд игумен мало походит на монаха, ещё меньше – на пастора. Лысый бугристый череп сплошь покрыт грубыми выцветшими татуировками, в правом ухе тяжелеют пять тёмных колец. Глаза бледные, почти белесые, и от их взгляда в груди зарождается нечто, весьма далекое от спокойствия и умиротворения. Каждая деталь облика игумена словно бунтует против монастырской чопорности. А когда я впервые увидела его без обрядной сутаны, едва не задохнулась от изумления.

Мне и раньше доводилось встречать увечных с суррогатами: механическими конечностями, литыми пластинами искусственной кожи, жужжащими органами. Три долгих года в стенах университета я, затаив дыхание, наблюдала, как медь под действием биочар сливается с кожей, железо врезается в кости, а латунные трубки заполняются кровью, желчью и куда менее приятными жидкостями. Мои бледные ладони покрывались смесью сукровицы, ржавчины и масла. Суставы, конечности, зубы – всё это было, прошло и приелось. Игумен же в моих глазах затмил всех.

Всё его тело, от пят до макушки, истинное поле битвы плоти и железа, на котором уже давно больше масла, чем крови. Когда-то, годы назад, игумен сам дышал, потел и переваривал пищу. А потом железо победило. Теперь кхорара в нём выдают только две пары гребенчатых сяжек, раскосые миндалевидные глаза и рука. Крепкая, поджарая, покрытая редкими бурыми волосами, она соединяется с шеей кривым лоскутом грязно-оливковой кожи – гораздо более темной, чем моя, хотя мы оба южане.

Я не магистр мехахирургии и паромеханики, у меня достаточно опыта, чтобы оценить суррогат по достоинству. И у игумена он – произведение искусства.

Даже в темноте я словно вижу, как складки его авантажного одеяния скрывают плотный, хаотичный, поражающий воображение симбиоз трубок, шестеренок и плунжеров. Как в районе ключиц загрубевшая от контакта с металлом кожа сменяется изогнутой решетчатой пластиной – так, что становятся видны обнажённые горловые мышцы. Киноварно-красные и всегда напряжённые. И я знаю, что когда игумен говорит, их волокна подрагивают.

Первое время, прислушиваясь к пыхтению его насосов и скрежету приводов, я обтекала диким, густым сладострастием ужаса. У меня сводило зубы, а по плечам бегали мурашки. Постепенно я свыклась, а недавно вдруг поняла, что нахожу в этом рокоте утешение. Моя оторопь испарилась и осела в груди жарким инеем азарта. Монастырь вклинился в мою жизнь с нестерпимой болью, но теперь я знаю, что должна была здесь оказаться.

Стены подземелья всё теснее окружают нас зловонием, по обе стороны змеями извиваются трубы. Покрытые кривыми пятнами ржавчины и ледяными потеками, они переплетаются и устремляются вдаль – туда, куда в одиночку я ходить не рискую. Света становится заметно меньше – здесь в глуби слишком влажно, чтобы пользоваться факелами, потому путь нам освещают угловатые фосфорные камни, подвешенные под потолком в мешочках из батиста.

Я ступаю по мокрым, склизским от мха камням. В мягком зеленоватом свете они похожи на жаб. Меня передёргивает, по телу выступает холодная испарина. Игумен тщетно пытается обходить широкие лужи. За много лет суррогат густо покрылся патиной, счистить которую самостоятельно игумену уже не по силам, да он и не пытается.

В конце тоннеля ютится единственная келья, обитатель которой не покидает её никогда. Погружённый в большую деревянную лохань, он сутки напролёт плещется в мутной болотной воде. Едва мы входим в его логово, ноги тут же промокают насквозь, и я вновь содрогаюсь. От сырой земли, пропитанной гнилой водицей, не спасает ни одна дозволенная в монастыре обувь.

– День добрый, Сол, – кивает игумен.

– Ух, – тяжело бурлит Сол, – сейчас помру.

Он выныривает из воды и наскоро очищает лицо от хлюпиков – безобидных, но крайне отвратительных паразитов. Его бесцветные волосы спутались и порядком напоминают обтрухавшую рыбацкую сеть.

Я обречённо смотрю на Сола и не могу побороть неприязнь. Его мясистые медузьи щупальца с рваной вуалью мезоглеи сплошь в иле, из чешуи торчат гниющие мотки водорослей. Рубчатый спинной плавник и угловатые плечи плотным слоем покрывают мелкие пестрые ракушки. На секунду мне даже кажется, что я улавливаю в них движение. Прикрыв лицо руками, жмурюсь и скриплю зубами.

Недостатка в хорошей воде в монастыре нет. Крепость врубается в скалу почти у самого моря, на широкой излучине главного притока – чистой, холодной речушки. Вот она, только руку протяни. Солу об этом напоминают постоянно, но снапиру, похоже, претит само понятие гигиены.

Сол влился в монастырь восемь лун назад. Влился буквально – река сама вынесла его бесчувственное тело из моря на наш берег. Поначалу никто, и я в том числе, не был в восторге от такого подношения. Сол был сгустком грязной глины и морских блох, вонял и бранился. Было очевидно, что монастырь отнюдь не был его целью – если она вообще у него была – однако, изолированность крепости от мира его привлекла.

Игумен менял решение несколько раз, прежде чем позволить Солу остаться в пастве. На удивление, вопреки всем опасениям, снапир не доставил монахам практически никаких проблем. Сразу спелся с кем-то из послушников, разносящих еду, и тот стал таскать ему воду из болота. А учитывая, что путь до топи был неблизкий, язык у Сола оказался подвешен.

Я надеваю и плотно прижимаю к носу лекарскую маску из жатого шеврета. Нужды в этом нет, зато аромат Сола хоть немного притупляется. Я не брезглива, отнюдь, иначе путь в лекари был бы мне заказан. Но от мерзких запахов всё же воротит.

Кожа Сола светлая, тонкая, почти прозрачная. Стоит чуть приглядеться, и можно вены пересчитать. Белёсая снапирья кровь медленно циркулирует по хладному телу, сосуды набухают, вздымаются, а затем вновь теряются под мутным эпителием.

Сол кривит губы, его потряхивает. Как лекарь я испытываю к нему жалость, но улавливая его ароматы не только носом, но и всеми четырьмя сяжками, с трудом перебарываю отвращение. И в то же время внутри меня роится ещё кое-что – ребяческое, шальное любопытство.

Когда мы с братьями были детьми, мама рассказывала нам о подводных селениях снапиров. Об огромных городах, улицы которых скрывались под слоем пёстрого ила, скальные здания с кривыми окнами сливались с острогами кораллов, а освещением служили крошечные солнечные медузы. Днём снапиры собирали морскую капусту, работали на водяных мельницах, охотились на крылаток и морских чертей. А с заходом солнца бросали все дела, собирались у рифа и пели, заглушенные тоннами воды. Нам – малышам, всё детство прожившим на суше – эти истории казались чудной выдумкой, но спустя несколько лет уже я сама рассказывала их младшей сестре.

Ставни кельи Сола заколочены наглухо, хотя окно прорублено с видом на океан. Он не выносит яркого солнца и ослепляющей белизны снега, покрывающего монастырь круглый год. Хвала создателю, схожи мы только в этом. Все восемь лун я смотрю на Сола и пытаюсь разгадать загадку. Что заставило дитя моря покинуть родные воды – воля или изгнание? Почему он, настолько нуждаясь в морской соли, предпочел сушу? Я пробовала представить Сола в толще океана, не ограниченного скудным объёмом деревянной бадьи. В моих фантазиях он жил в мире, где трава вырастает до небес, а полёт не ограничен гравитацией. Я почти явственно представляла, как вместе с другими снапирами Сол блуждает по донным пастбищам, доит морских коров, играет на водной свирели.

И чем отчётливее я прорисовывала перед собой его прошлую жизнь, тем более дикой казалась мне мысль о побеге. Я понимала, что мыслю не в том направлении. Но Сол молчал, а в монастыре не принято лезть в душу.

– Ну, что застыла? Ты собираешься что-то делать? – шепелявит Сол и смачно сплёвывает в мою сторону.

С трудом подавив желание ответить тем же, прикладываю ладонь к его набрякшему животу и пускаю под кожу сенсорные чары. Текучий поток просачивается сквозь дерму, мышцы и жир, обволакивает его внутренности. Моя рука напрягается, на ладони проступают сухожилия и встают дыбом волоски.

– Ничего нового, полная дрянь, – я раздраженно отряхиваю ладони. – Завязывал бы ты, Сол.

Снапир отмахивается. Я должна соблюдать врачебный этикет, но Сол отбивает всякое желание. Каждые четыре, а то и три дня мне приходится спускаться в тёмный смрад подземелья и промывать его дряблый гниющий желудок. А всё потому, что Сол настолько пропитался своей тухлятиной, что чистая вода, очевидно, стала для него отравой. Будто ему жизненно необходима вся та гадость, что плавает в густой болотной жиже. Всё чаще мне кажется, что у него не в порядке с головой.

Раздается омерзительный всплеск. Игумен закатывает глаза и звонко цокает. Сола рвёт по десять раз на дню, но снапир, похоже, получает от этого нездоровое удовольствие. Особенно когда удаётся сделать это напоказ, как сейчас. Когда среди послушников заходила речь о Соле, я не раз слышала, как сквозь редкий скромный смех прорывались домыслы о природе его пристрастий. Версии волнами накатывали одна на другую: мазохист, сектант, наркоман. В глубине души мне хочется, чтобы что-нибудь из этого оказалось правдой. Но Сол, судя по всему, просто полоумный кретин.

Я протягиваю Солу несколько капсул слабительного, и он с демонстративной беспечностью закидывает их в рот. Я вздыхаю – настолько глубоко, насколько это возможно – и вновь дотрагиваюсь до ледяной кожи. Сол подрагивает, будто его бьёт озноб. Моя ладонь скользит по его животу, и исходящие от неё чары погружаются всё глубже, лавируя по набухшему чреву. Тело отвечает едва уловимой вибрацией.

Прикрываю глаза, и внутренние органы Сола прорисовались на моих веках. До неприличия суженый кишечник, вытянутая – совсем как рыбья – печень, крошечная селезёнка и миниатюрный желчный пузырь. Под широкими частыми ребрами громоздится вычурный, чудной ансамбль плавательных пузырей и лёгких. Я хорошо знаю анатомию снапиров, но всякий раз она кажется мне чем-то невозможным.

Желудок Сола разбух так, что перекрыл половину диафрагмы и почти не пульсирует. Я пускаю чары посильнее, и он содрогается. Плотный магический поток обволакивает чувствительный водянистый пузырь и, вторя движению моей ладони, резко сдавливает его, заставляя извергнуть наружу гниль и плесень. Мерзкое бульканье повторяется, и Сол громко выдыхает. Мы с игуменом в очередной раз обмениваемся взглядами, полными взаимного сочувствия.

Я снова и снова сжимаю ладонь, и по мере того, как желудок снапира пустеет, сгущаю чары. Сол кряхтит и непроизвольно сгибается. Он испражняется, его рвёт, один раз, два, три. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем я отстраняюсь от его обессиленного тела и спешно трясу рукой. Чар я потратила немного, но мышцы предплечья и кисти всё равно неприятно покалывало. Сол перевешивается через край и с трудом перебарывает хрипучую отдышку. Игумен хлопает меня по плечу: мол, пора.

Не дожидаясь, пока Сол придёт в себя, я достаю из внутреннего кармана рясы ланцет и соскребаю с его плеча несколько ракушек – символическую плату за мои мучения. С Сола не убудет, а мне его маленькие сожители сослужат хорошую службу, варясь в котелке. Почти все лекарства для паствы я делаю сама – практикуюсь в фармакологии.

Сол ёжится, сознание возвращается к нему быстрее обычного. Чутье подсказывает мне, что он тот ещё скупердяй, потому я торопливо заполняю бумажный конверт мертвыми моллюсками вместе с прилипшим к ним болотным сором и покидаю келью. И хотя коридор насквозь пропитан плесенью и крысиным помётом, я позволяю себе сделать глубокий вдох. Сколько ещё это может продолжаться?

Игумен остается внутри для причастия. Сам Сол никогда не был наверху в часовне, даже на исповеди появился всего раз – в свой первый день в монастыре. И с тех пор, как он неизменно утверждает, грех его не касался. У меня эта фраза вызывает саркастический смех – конечно, кому захочется касаться такого. Поначалу игумен ходил к Солу в одиночку, сразу после утренней мессы. Но очень скоро ему надоело, что прелый желудок снапира не в состоянии переварить даже крохотную священную лепёшку, и раз за разом возвращает её обратно в сопровождении прочего содержимого. И мы стали ходить вдвоём, а Сол – враз очищаться физически и духовно. Хотя, что первого, что второго хватало очень ненадолго.

– Ему поможет только чистилище, – громко выдыхаю я, когда мы возвращаемся наверх к морозному ржавому рассвету. – Что он вообще здесь делает?

Игумен прекрасно понимает небуквальный подтекст моего вопроса, но лишь пожимает плечами. Осознает он и то, что Сол не знаком ни с одним из местных тотемов, да и до Создателя ему вряд ли есть дело. Да, он соблюдает ритуалы, но лишь для того, чтобы оставаться в этих стенах. Сол явно прячется. И именно в этом кроется основной интерес игумена. Сол единственный снапир в монастыре. Более того, единственный снапир, живущий на суше, на сотню миль вокруг. И вряд ли это просто случайность. Игумена, как и меня, волнует прошлое снапира. И главное – как он может это прошлое использовать.

Игумен устало хмурится и выдаёт очередной, ничего не значащий набор слов. Мне нравится его низкий, мягкий баритон – это истинный голос бархата, если бы тот мог говорить. Даже от его шепота кажется, что воздух вокруг вибрирует.

– Помрой согласился оперировать, – сказал игумен так тихо и неразборчиво, словно надеялся, что я не услышу. – Суррогат я доделал, так что он будет здесь к полудню. Ты как, решила? Будешь ассистировать?

Тело обдаёт волной жара, сердце подпрыгивает и яростно бьется о ребра. Я выдавливаю из себя короткий жест согласия, хотя всё моё нутро ему противится. И в то время, как мое лицо остается непоколебимым, внутри жгучими всполохами разгорается пламя. Прошло слишком мало времени, угли ещё не погасли – одного упоминания этого имени достаточно, чтобы ногти впились в ладони, а горло свело от негодования.

– Буду. У меня должок перед Раананой, – выпаливаю я и хлопаю по сумке. – А сейчас извините, патче, мне нужно в сад. Анестетик ещё не готов.

Игумен кратко кивает. Он знает, что анестетика в кладовой достаточно, но не говорит ни слова. Отряхиваясь и разминая живую руку, он уходит в сторону часовни. Шлейфом за ним следует запах снапирьей обители. В ножных плунжерах застряли водоросли, ручные клапаны кишат хлюпиками.

Проводив его взглядом, я выхожу из-под сводов и почти бегом направляюсь на верхнюю террасу. Помрой Кроуберрвайн вот-вот будет здесь, и единственное, что мне сейчас действительно нужно, это успокоительное. Самое сильное, какое только можно выжать из растений монастырского сада.

Мрачные закоулки сменяют друг друга, окружая меня колким морозом. Здесь наверху, на открытых террасах, скрываться от ветра негде. Он продувает насквозь настолько, что кажется, даже кости покрывались инеем. До утренней мессы больше часа, так что внешний круг монастырской стены пуст. Правда, я всё же встречаю нескольких монахов, но полностью погружённые в свои мысли они оставляют меня без внимания. Я не слышу с их стороны даже звука шагов.

Погода в республике не договаривается даже сама с собой, поэтому с ней приходится мириться. Крепость монастыря и окрестные горы покрывает вечная снежная шапка. На болоте в паре миль от ворот вперемежку растут брусника и рогоз. В низине, где раскинулся город, царит грязная ледяная слякоть.

Выращивать растения в монастыре сложно даже в тепличных условиях, но мне приходится, и я справляюсь. Выходить в город я зареклась сразу, как только переступила порог монастыря. У меня есть орлики, аквилегия, пажитник. Не без труда, но я покрываю потребности монастыря – кормежку пчёл на пасеке, нужды кухни, лекарства и отвары для паствы.

В саду землистого цвета кладку уже заливает рыжий рассвет, кованый забор местами коряво поблескивает. Я миную ворота и опускаюсь на колени у грядок с редкими неровными рядами болотно-зеленых стеблей. Погружаю пальцы в холодную, но мягкую землю и нащупываю корни. Тонкие, волосистые они обвивают друг друга, цепляясь за почву. Вынимаю росток пустырника, отряхиваю от земляных комков и прислоняю к предплечью. Кожа в месте касания из оливковой становится бурой, поры расширяются, утягивая вглубь себя кривые нити корней. Я чувствую, как от слияния растительных соков с кровью нагревается кожа, а сердцебиение замедляется. Прикрываю глаза и умиротворенно выдыхаю.

Этой особенностью своей расы я стала пользоваться только здесь, в монастыре. Раньше могла изредка подсадить себе немного табака, чтобы пережить отсутствие сигар, но не более. Игумену, что удивительно, такие манипуляции были неприятны до зубовного скрежета, и я была единственным кхораром в монастыре, кому эта прихоть была дозволена.

Я кручу головой в поисках белладонны, пажитника и полыни – троицы, сопровождавшей меня все те двадцать две луны, что я живу в монастыре. С табаком я покончила ещё в университете, но смерть мамы подкосила настолько, что я с головой окунулась в горькие, жгучие, но такие утешающие соки полыни. Мама затухла слишком быстро. Как свеча, утратившая весь воск. Когда это случилось, я впала в такое оцепенение, что не запомнила ни её бледного лица в гробу, ни музыки на кладбище, ни разговоров на поминках. Вместо воспоминаний образовалось сплошное черное пятно.

Наивно было полагать, что вдали от дома оно рассосется быстрее – теперь я не уверена, что это вообще когда-то случится. Уже почти год рядом нет ни брата, ни сестры, ни дома, в котором каждая вещь напоминала бы о маме. Но всё это время, день за днем, я продолжала биться об эту боль. Кричала по ночам, захлебывалась в слезах, теряла сознание, голос и рассудок. И как-то раз в особо остром приступе, набившим мои легкие сырой ветошью, я оказалась в руках сестры Раананы.

Я уже знала, что она ведьма, и сперва страшно перепугалась. В мгновение весь мой ворох мыслей и чувств оказался перед ней как на ладони. Но Раанана оказалась мягче, спокойнее и словно бы трепетнее моих ожиданий. Взглянув на меня всего раз, она сразу предложила свою помощь. И вопреки своему страху перед ментальными чарами, на этот раз я сдалась. От мыслей о маме больно было даже дышать.

В крошечной келье, заполненной горьким полынным дымом, в окружении свечей Раанана клала ладони на мою макушку, и я погружалась в мглу своего сознания. Ощущения в основе своей были сносными, но порой голова разрывалась такой нестерпимой резью, что из глаз летели искры. Постепенно, просачиваясь через тягучий мрак, мы восстановили воспоминания о днях, перевернувших мою жизнь с ног на голову – о мамином угасании, моем истеричном бессилии и крепких руках брата, обхватывающих мои трясущиеся плечи на похоронах.

Не быстро, но мне стало легче. Ушли спазмы в ребрах, прекратились слезы, красные глаза вновь стали серыми. Принятие, о котором без конца говорила Раанана, так и не пришло. Признаться, я не жду его до сих пор. В ушах по-прежнему звенят скупые слова маминого лекаря и, словно пуля в сердце, приговор «полиорганная недостаточность». Этот диагноз я на дух не переносила ещё со времён учебы, а когда он забрал у меня маму, и вовсе возненавидела. Не болезнь, а сплошная непоколебимая неопределенность – до зубного скрежета.

Ну почему!? Почему маму сразило то, с чем я – хирург – не могу сделать вообще ничего? Я знаю азы реанимации, кардиологии, остеопатии, могу делать капельницы, анестезию, даже роды однажды приняла, но для самого родного существа на свете мои руки оказались бессильны. Чувство вины по-прежнему борется во мне с горечью абсолютной безнадёги. Что бы ни говорил мамин лекарь о её угасающих органах, в семье мы знали, что умерла она от горя.

Слова Раананы о принятии не были лишены смысла – она ведь смогла. Не сразу, но достаточно скоро после нашего знакомства она поделилась, что несколько лет назад потеряла ребенка. Без подробностей, но я и не настаивала. Когда к Создателю уходит ребенок, и без того кровь стынет в жилах.

На общем горе – её тлеющем и моём пылающем – мы и сошлись. И хотя в монастырь я пришла как уже практикующий лекарь, Раанана стала учить меня траволечению. И несмотря на безоговорочную любовь к меха-хирургии и протезированию, в травы я окунулась. Они, как и сама Раанана, стали моей отдушиной. И тем неотвратимее моя боль от того, что теперь, когда уже ей нужна моя помощь, а я не могу её оказать.

Стыдливо бреду в сторону её кельи, тщетно перебарывая новый виток вины, и прямо у дверей сталкиваюсь с послушником в повседневной бардовой рясе. У него в руках плетеная корзина. Должно быть, принес завтрак – травма Раананы не позволяет ей спускаться в столовую. Я протягиваю руку, и он без вопросов отдаёт корзину мне. Под лоскутом мешковины виднеется хлеб, несколько ломтей ветчины и козьего сыра.

Толкаю дверь, тону в пронзительно ярких лучах и быстро щурюсь. Раанана, в отличие от Сола, истинное дитя светила – занавески на её окне широко распахнуты рассвету. Она сидит на постели и вышивает гобелен, придерживая пяльцы коленями. Её левое рукокрыло безвольно лежит на постели, правым она лавирует иглой, изредка перехватывая её зубами. Сизо-бурая шерсть на запястьях переливается утренним багрянцем.

– Посмотри-ка, – протягиваю ей корзину. Раанана поднимает на меня хищные угольно-черные глаза. – Твой последний завтрак.

Её лицо отливает грязным перламутром, уши-локаторы нескладно подергиваются. Несмотря на весьма выдающуюся женственность, Раанана, низкая, крепкая и мускулистая. У неё мягкие, округлые черты, пусть и без намёка на излишнюю полноту, всегда ярко накрашенные ногти и на удивление ухоженные волосы, пылающие рыжим каштаном. Она без конца вплетает в них ветки ягодных кустов и пёстрые платки, словно недостаточно крупных тяжелых серёг из нелепой, но, пожалуй, эффектной фурнитуры. Словом, Раанана делает всё, чтобы как можно хуже вписываться в своё окружение.

– Тогда тебе придется разделить его со мной.

Раанана выпрямляется, но склоняет голову, багровая шерсть на плече поблескивает вслед движению. Она окладывает шитье и забирает у меня корзину. Поднимает рукокрыло, и плотные перепонки в жесткой тёмной щетине расправляются от предплечья до туловища. Когда-то рукокрылья могли поднять её в небо. Теперь же Раанане сильно повезет, если к вечеру их по-прежнему будет два.

Она заглядывает под лоскут и вопросительно смотрит на меня.

– А где…

Я опускаюсь на табурет и достаю из сумки две колбы – с сиреневой и зеленой жидкостью. Обезболивающе для Раананы и успокоительно для меня.

– Вообще-то, это не обязательно, – говорю я, пока Раанана звонко вынимает из горлышка пробку и быстро проглатывает содержимое.

Раанана уже имела дело с моими чарами и знает, что по снятию боли я спец, но упорно требует анестетики. Несколько раз я пыталась настоять на своем – впрочем, безуспешно. Как и я сама, Раанана зависима.

– Вообще-то, это тоже, – она кивает на колбу в моей руке.

Я знаю, что она права. Но за последние луны я настолько пропиталась седативами, что крохотный бутылек – просто капля в море. Я смотрю в тёмные, но тёплые глаза Раананы, и уголки губ невольно вздёргиваются. Из-за отсутствия зрачков порой неясно, смотрит она на меня, мимо или сквозь. Хотя её улыбка всегда однозначна.

– Я ещё и покурю, прежде чем тебя резать, – я изображаю пальцами, будто держу сигару.

Раанана обводит длинным пальцем вокруг головы.

– Глаза еще не забудь завязать, чтоб уж наверняка.

С минуту мы смотрим друг на друга и смеёмся. В сером мраке монастыря Раанана стала для меня настоящим солнышком. И даже неугасаемая боль не затушила её свет. Впервые остеомиелит поразил её плечо две луны назад. Тогда он затронул лишь кости, и я справилась сама – строение рукокрыльев талефов было хорошо мне знакомо. К сожалению, полностью заглушить заразу я не смогла, и она поползла на сосуды. На такой риск пойти я смогла. В протезировании сосудов я по-прежнему дилетант.

Поэтому игумен впервые за четыре последних года вызвал для Раананы лекаря из города. Совпадение ли, что им оказался Помрой? Сейчас мне кажется, что это чья-то очень плохая шутка. В моей беспомощности есть и его вина. Очень много его вины.

Вдруг я чувствую в висках легкое покалывание – Раанана читает мои мысли.

– Может, хватит уже наконец? Ну правда, Пави. Сколько можно? – её хриплый голос сквозит раздражением, но тон остаётся мягким. – Серьезно, не будешь же ты бегать от него всю жизнь.

– Так я и не бегать хочу. Хотела… Ты ведь знаешь, что совсем наоборот.

– И тем не менее, ты не рада, что он здесь, – парирует Раанана.

– Потому что в этом нет никакого смысла! – я резко вскакиваю, отряхиваю рясу и забираю у Раананы пустую колбу. – Он придёт, сделает свою работу, в очередной бесцельный раз скажет, что я молодец – хоть в его глазах этого, видимо, до сих пор недостаточно – выведет меня из себя, а потом просто вернется в город.

Я понимаю, что опять закипаю на пустом месте, но остановиться уже не могу.

– Пойми, Раанана, для него это просто день, просто операция, просто очередная покореженная конечность, уж извини. А я даже взглянуть на него не могу без того, чтобы не залиться гневом. Мне нужно ассистировать ему, а меня от одного его присутствия колошматит.

Даже не глядя на Раанану, макушкой я чувствую тяжесть её неодобрения. Я проявила слабость, а она терпеть этого не может. Но сейчас лопнуло и моё терпение, и слова, вертевшиеся на языке вот уже несколько дней, слетели с губ.

– Мне нельзя здесь больше оставаться, – отрезаю я. – Дом слишком близко. Я по-прежнему думаю о маме, думаю о Помрое, о своем бессилии по всем фронтам. Ну не могу я отпустить, Раанана! Не получается! Я так с ума сойду!

Раанана с глубоким вздохом поджимает губы. Её уши дёргаются – она подавляет раздражение.

– Я предлагала тебе стереть это из памяти, ты сама…

– Да потому что это не выход, Раанана! Я хочу пережить горе, а не забыть о нём. Ты ведь не забыла своего ребенка, хотя разве это не худшая боль на свете?

– Не забыла только потому, что опоздала, – с горьким нажимом отвечает Раанана. – Мои воспоминания укрепились, теперь их уже не вырвать без последствий.

Она берет меня за руку. Пальцы оказываются ледяными – на мгновение я вздрагиваю, но тут же крепко их обхватываю.

– Послушай, дорогая моя, я не убеждаю тебя забыть маму. О ней боль затихнет. Не уйдёт, но затихнет, – Раанана одёргивает меня, заставив повернуться. Она хмурится, но старательно выдавливает тень улыбки. – Но этого костоправа выкинуть из головы надо. Подумаешь, профессор нашелся. Как будто во всём КааМахане больше нет меха-хирургов. Не учит этот, научит другой. Ты уже ненавидишь его больше, чем хочешь быть его протеже. Посмотри, что с тобой стало! Неужто он того стоит? Ты уже просто ходячий комок нервов и злости. В конце концов, побойся Создателя, Пави.

Сейчас мне не страшно, но горло всё равно сводит. Наш с Раананой чарообмен произошел давно, и ей я доверяю – хотя боязнь ментальных чар никуда не делась. Мягкая шерсть её пальцев много раз касалась моих висков. Она избавляла меня от бессонницы и особенно острых приступов горя, в которых я тряслась и задыхалась. Однажды Раанана даже пыталась научить меня обороняться от чтения мыслей – безуспешно, у меня не было к этому совершенно никаких способностей. Я родилась чародейкой и уже настолько к этому привыкла, что ни за что не променяю свои материальные чары даже на самую хищную ведьмовскую магию.

Я сжимаю зубы, лицо обжигает выступившими слезами. Помрой был и остаётся настолько большой частью моей жизни, что мне одинаково страшно как забыть о нем, так и продолжать сидеть в яме его двуличного равнодушия.

– Хорошо, – я одергиваю руку и быстро отхожу к двери. – Но только после операции.

– Хвала Создателю! – Раанана воодушевленно выпрямляется и награждает меня одобрительным жестом. – Вот увидишь, насколько тебе станет легче.

– А после я уеду, – слезы я уже не сдерживаю и прежде, чем Раанана успевает возразить, твердо говорю, – не знаю, куда. Как можно дальше отсюда.