Полынь для Дракона

Глава 1. Незваный Дар

Каким бы сильным не был природный дар мага, но без обрамления его у мастеров, дар – грубое явление. К примеру, я почувствовал свой дар так рано, что даже не мог понять, чем он отличается от обычных людей. Казалось, что все могут двигать предметы и зачаровывать животных. Почему от меня шарахается вся семья - смог понять только когда учился в маленьком ауле на окраине Катуярык. Я на испытаниях у местной шаманки заставил пролетающую муху упасть замертво, а потом велел ей восстать и залететь в широкую ноздрю ее старика - наставника.

Все проделанное было так очевидно, что сгорбленный старик не секунды не раздумывая взял в руки указку и внушил запрет на подобные действия, охаживая меня по рукам, лицу, голове, плечам.

Говорить, что вся семья сторонилась меня тоже не совсем верно. Часть семьи просто исключила из своей жизни. Соседи говорили, что Агапку отблагодарил за постой какой-то важный господин в темно-фиолетовом камзоле. Проезжая через маленький грязный городок он подвергся нападению местных бездельников, лишился коня, кошелька и гордыни. Его изрядно отутюжили палками, напав со спины и защитить себя горделивый путешественник не смог. Сердобольная Агапа подобрала, дала кров, обогрела. Или он ее обогрел, тут кому верить..

Избитый гость оказался не ленив. За примочки и мази на синяках, за еду и питье хозяйки дома, он обильно смазал и увлажнил ее тело, накормил досыта собой и оставил подарок, знать о котором никогда не пытался. Над Агапой потешались соседи и дальние родственники, а близкие не отказывали себе в том, чтобы ткнуть ее носком своей обуви в ногу и стукнуть кулаком в бок. Говорят, что она неоднократно «поскальзывалась» на лестнице и прыгала с сеновала, «забыв» о своей тягости. Но я родился день в день от положенного срока закладки подарка. Ненужный подарок отказался умирать, хотя первые три дня меня не считали нужным кормить. Я не стал слишком громко плакать, не заболел в долго сменяемых пеленках. Я – Малгрот. Меня никто не ждал, и я никому не нужен – хороший повод взнуздать этот мир.

Я на рассвете покинул свой родной Катуярык с его ошарпанными юртами, полуразвалившейся городской стеной и неизбывно пьяной стражей. Я прихватил с собой всё, что было ценного у соседа, пока последний охранял тело Агапки. Несколько монет, обручальное кольцо умершей жены соседа, кусок копченого мяса и хлеб, теплый плащ, полустоптанные сапоги. Улов не велик, но на первое время хотя бы это. Я шел неведомо куда, но насмешливая судьба, если и ошибается, то только для того, чтобы показать свою силу и свою непреклонность. Она и показала.

По дороге, идущей в неизвестном направлении, я встретил жителей из неизвестной ему деревушки у подножия Черет-Чемет до склонов Чеметен-Туу. Те двигались медленно, часто обсуждали какие-то травы и разные непонятные события в деревне. Но мне слушать их не хотелось, по большей части то я и ничего не запоминал. Какая-то сердобольная старушка по дороге подкармливала его сухарями и поила настоем из трав ее родины.

От ее трав в голову приходили странные мысли о покое, птицах, высоких деревьях, огромных папоротниках. Никогда не бывавший в лесу недоросль испытывал странную тоску по лесу, лесным озерам и ручьям. Но уже на второй день дороги наши разошлись. Мне показали направление, в котором следовало бы идти молодому человеку, если у него есть склонность к магии. А у меня то точно есть. Ведь это я развел костер прикосновением к сырой куче мусора неопределенного происхождения, даже высушил одежду после дождя одним движением руки.

– Вот и ступай. Вон там – академия для магов.

А дальше жизнь только хуже. Воняющий рыбой и грибами город встретил меня как удар узелком со стоптанными сапогами: убить не убил, но и радости никакой. Прохожие на улице услышав вопрос внимательно и брезгливо рассматривали меня, хмыкали на бедную и грязную одежду, неухоженные руки («да рази ж таки руки у магов?!») и неопределенно мотали головой: «Тама академия».

Но все же нашел. Судьба. Она же, падлюка не отпустит, пока не поимеет.

Постучал в тяжелую деревянную и явно грязную дверь ворот академии. Академию горожане точно не жаловали. Сыпали под ворота мусор, обливали улицу перед академией помоями, малевали на воротах паскудные рисунки. А студенты не отставали от горожан и мстили чем могли. А они могли. Вот и я думаю тоже со временем много чего смогу.

Я ожидал, что от меня не глядя отмахнутся. Но как только ударил кольцом на двери о саму дверь, она открылась, привратник стал боком в двери и просипел:

– Иди уж. Долго ты что-то. А вид у тебя! Где так изгваздаться было можно?

Удивленный я, прошел в здание академии молча. Академия – громкое название – барак, стоящий буквой П. Но стоило только переступить порог «барака». Ведьмы и их кухарки в передниках! Великолепные потолки и полы, стены и лестницы, окна, выходящие в сад, коридоры в учебный и спальный корпус!

Дежурный по академии коротышка, горбун с разными глазами и кривыми ногами повел меня к ректору академии. Никогда ненужный никому мальчишка, юноша почти, не видел таких зданий, таких дверей, таких людей. Высокий с орлиным носом и цепким под стать носу взглядом ректор академии встретил недо-мага стоя вполоборота к окну.

– Пришел крысёнок? Позвала тебя кровь?

Я промямлил нечто неопределенное. Но ректор в роскошном бархатном камзоле только рукой махнул.

– Лады, крысёнок. Учиться будешь. Но сам на себя и пеняй. Некромант – презираемый всеми маг.

– К-ка-кой н-некромант?

– Ты, сучонок, некромант. Угораздило же. Зовут как?

– Малгрот.

– М-да. И с именем незадачка. Но ничего не поделать. Сны снятся?

– Снятся, господин.

– Дурак, особые сны?

– Какие сны особые, господин?

– Снится ли тебя, гаденыш, что ты стоишь на краю утеса в старом лесу?

– Снится, господин.

Последний вопрос и вывел меня из равновесия. Получается, что не ошиблись, что не перепутали. Я-то думал, что приняли за другого. Да и какой я маг-некромант? Так, мальчишка с грязными руками и ногами, умеющий развести костер.

– Спать будешь в подвале. Да морду-то не криви. В подвале академии лучше, чем у твоей мамашки. Есть будешь, что останется со стола профессуры. Уж не обессудь. Некромант, здесь не особо нужен. Но примем. Лучше мы, чем сгинешь от духа Дьер-Дютпа. Одежду дадут через несколько дней. Ходи пока так. Чучело! Пшел!

***

Пыль, поднятая падением тела, осела на моих белых бархатных манжетах. Действительно, презрение рождается от излишней бесцеремонности. Ну, и иногда еще дети. Я не просто местная, алтайская - я Албасты. И бабка моя, и пробабка - мы легенда этого края. Если у вас был в роду кам(шаман), то скорее всего это преемственность. Тогда надо обязательно надо обратится к каму. Вы избранная и ни куда вам от этого не деться.

Шаманы отмечены духами с самого рождения и они контактируют не только с верхним и нижним мирами, но со средним миром, миром духов всего что нас окружает. Шаманская болезнь, на самом деле страшная вещь, о котором доподлинно могут рассказать только те кто прошёл через это. Если человека не обратить он может умереть - это факт.

Вот и во мне течёт кровь шаманов и горных демонов. Как и всякая дочь рода - я страх и гордость этого поселения. Весь мир - наш храм, а ад и рай здесь, на Земле. Тенгри завещал лишь беречь природу - родную степь, леса и горы, птиц и животных, и это было в интересах самих кочевников. Мы правили стихией ветров даже когда эти стены академии магии были обшарпанными глинобитными хижинами обычных, жалких людей землепашцев.

Манжетка мантии сдавливала горло. Надо признать, бархат все же не так практичен. Но наш герб - снежный барс, рвущий луну - как раз и был вышит серебряной нитью у самого основания манжетки горла. Приходилось терпеть. Так как трудно убить в себе зверя, не повредив шкуры.

Жалость? Довольно таки смешное слово для тех, кого колыбельные с детства учили не убаюкивать, а призывать ледяных духов из трещин в вечной мерзлоте наших чадырах. Будучи еще маленьким ребенком при звуках бубна впадала в дрожь и судороги, начинала кричать и метаться. Моя первая игрушка – высушенное сердце горного козла. Оно шептало мне о страхе смерти, пока я училась ходить.

Наш чадыр стоял на отшибе, ближе к тайге, в стороне от главной суеты мирской жизни. Внутри - очаг, овечьи шкуры, топчан из неструганых досок и запах, который невозможно воспроизвести: кедровая смола, старый войлок, можжевельник и тот самое амбре.. Я знала запах разложения прежде, чем узнала запах молока.

Поэтому я не просто смотрела на эту выброшенную падаль у ворот. Она мне напоминала тот самый аромат, моей юности и сейчас я ее оценивала. Как хищница, видящая в конвульсиях жертвы не страдание, а лишь трапезу. Мда..

Хоть я и никогда не была охотником, но своими глазами видела эту проблему, как некоторые охотники оставляют подранков, или стреляют беременных маралух...

Он лежал, согнувшись неестественно, но не от боли – скорее, от врожденной утробной слабости. Его одежда – дешевые, грубые лохмотья, пропитанные болотной слизью и чем-то еще… Тухлым...

А сколько просто так погибают в петлях кабарги. Ведь в петли попадают не только самцы, ради его железы их и истребляют, но и самки, и детеныши. Вот и сейчас я видела перед собой лишь неудачника, запутавшегося в сетях.

– Юродивый, тек тумтырук - прошелестел у меня в голове голос бабки, холодный, с явным отвращением. — Они лезут в яму, не зная, что сами – первая жертва для тех, кого потревожат.

Некромант попытался поднять голову. Его глаза – да, темные, как гнилое болотное дно в предрассветный час, но в них не было «вины». Глупые и испуганно-злые, как у щенка, которого пнули. В них не было глубины настоящего некроманта, лишь панический блеск дилетанта, застигнутого на месте преступления. Слабость. Чистейшая, бесполезная слабость. На такое жертвоприношение и Дельбеген бы не позарился..

– Притягивает гнилое? – усмехнулась я про себя.

Он сам был гнилью. Созревающим плодом разложения. И академия, как мудрая санитарка леса, выбросила заразу за пределы своей территории. Правильно. Я бы поступила жестче. На родине его бы привязали к сосне лицом к северу и оставили Морозному Владыке. Чисто. Эффективно. Без лишнего шума.

Жалеть? Подать руку? Мои руки, затянутые в перчатки из кожи нерпы, выделанной так, что она была мягче лепестка и холоднее льда, не подают помощи. Они творят. Разрушают. Иногда – убивают. Я помню, как в десять лет по приказу отца сломала волю молодого шамана из конкурирующего рода. Не заклинанием. Просто взглядом и шепотом, в котором звучал скрежет костей предков. Он сошел с ума к рассвету. Отец похвалил меня за чистоту исполнения. Эффективность – вот единственная добродетель Албасты.

Этот же… этот «тень с глазами» был даже не достоин стать моим инструментом. Грязь на подошве. И я не позволю этой грязи запачкать белизну моей мантии выпускницы академии.

Он зашевелил губами. Возможно, хотел что-то сказать. Просить пощады? Оправдываться? Слабое шипение, похожее на стон.

Я сделала один шаг вперед. Не к нему. Над ним. Чтобы мой силуэт на фоне заходящего солнца накрыл его полностью. Чтобы он увидел не лицо, а лишь очертания белой мантии и холодный блеск серебряного барса на груди.

– Тише, червь, – мой голос прозвучал ровно, беззвучно для остальных, но для него – как удар хлыста по сознанию. Я вложила в слова ледяное жало родовой магии, силу, выкованную в горнилах алтайских ветров. – Твое дыхание оскверняет воздух у этих стен.

Он задрожал, вжав голову в плечи. В его темных глазах вспыхнул животный ужас. Хорошо. Пусть знает свое место. У подножия. В грязи.

– Ты думал, здесь тебя научат? – продолжала я, наслаждаясь каждой секундой его унижения. Цинизм – это не просто презрение. Это роскошь сильного. Право растоптать слабого просто потому, что можешь. – Это не кузница для ущербных. Это жернова. Они перемалывают таких, как ты, в костную муку, которой посыпают дорожки в садах наставников. Удобрение. Вот твоя высшая цель. Единственная польза.

Я видела, как его грязные пальцы вцепились в землю. Сухожилия на шее напряглись. Злость? Отчаяние? Мне было плевать. Это лишь подтверждало его ничтожество. Настоящая сила безмолвна. Как моя.

– Если твой взгляд, – я чуть наклонила голову, и прядь волос цвета воронова крыла, отороченная инеем ранней седины (дар предков за ту самую первую «работу» в десять лет), упала мне на щеку, – коснется моих ног, я выжгу твои глаза. Не из страха перед твоим жалким «искусством». А потому что падаль привлекает мух. А мухи переносят заразу. Мне лень потом отмывать сапоги от твоего вонючего праха.

Я выдержала паузу, давая каждому слову вонзиться, как игла мороза под кожу. Ветер подхватил запах его страха – кислый, как прокисшее молоко. Отвратительно.

– Ты не знаешь языка зверей? Я знаю. Я слышу, как земля стонет под твоим телом. Как камни жаждут раздавить тебя. Ты не знаешь языка мертвых? Я знаю. Они шепчут мне, что твоя нить скоро оборвется. И ни один дух не потянется, чтобы подхватить твое падение. Ты станешь лишь… удобрением.

Я выпрямилась. Судорога пробежала по его спине. Он больше не смотрел на меня. Он уткнулся лицом в пыль, его плечи мелко тряслись. Не плач. Трепет загнанного зверька перед клыками.

Жалость? Она сгорела в печах моего детства, где вместо угля тлели кости предателей рода. Остался лишь холодный, ясный расчет и врожденное право Албасты вершить суд над неполноценными.

– Лежи, – бросила я напоследок, уже поворачиваясь спиной к этому зрелищу, столь же отвратительному, сколь и обыденному. – Лежи и скули, слабак. Пока академия не решит, стоит ли твоя шкура усилий для уборки. И помни: если твоя тень коснется моей – сгоришь изнутри. Медленно. Начнешь гнить заживо. Я позабочусь об этом лично. Потому что убирать мусор – долг знати.

Я пошла вверх по ступеням, не оглядываясь. Белая мантия не касалась ступеней – воздух под ней колыхался от невидимой силы, отталкивающей грязь. Мои каблуки из полированной кости марала стучали по камню, отмеряя четкий, неумолимый ритм. Где-то высоко каркнул ворон. Мой брат. Он видел все. И одобрял.

Сзади доносился лишь прерывистый хрип и шелест платья какого-то первокурсника, торопливо шарахнувшегося от окровавленного комка у ворот. Слабаки. Их здесь быстро перемолют. Или выбросят. Как этот образчик человеческого отребья.

Я чувствовала холодную ярость земли под академией – она ненавидела насилие над смертью. Чувствовала легкий трепет страха в сердцах стоящих на ступенях учеников. Чувствовала пустоту там, где у обычных людей должно биться сердце. Вместо него во мне тикал лишь безжалостный механизм воли Албасты.

Пока я помню – кто я. Чей я крови. Чьего льда и чьего огня – я буду хищницей. И никакая падаль у моих ног не заставит меня усомниться в своем праве дышать этим воздухом выше, чище и холоднее всех.

Пусть гниет.

Глава 2. Крыса и Дракон

И я пошел. Ссутулившись, как это бывает с резко выросшими, но еще не окрепшими юнцами, шаркал ногами, как каждый невоспитанный и неупитанный, и неуклюже жестикулировал.

Подвал магической академии действительно оказался вполне сносным жильем, если его сравнивать с убогим и часто неубранным домом Агапки, с ночевками подрастающего мальчишки в хлеву. Здесь я и обустроил лежанку. Наловил ночью в саду в банку светлячков и усилил их свечение магией. Здесь можно было есть в тишине, не боясь, что у тебя выбьют миску, ударив ее подо дно. Отсутствие окон не воспринималось как беда.

Ректор академии лично проверял учебные успехи нового студента. Опрашивал по разным магическим знаниям и просил показать разные навыки. Я же, впервые живущий относительно сыто, лез вон из кожи. Ректор придирчиво рассматривал, усмехался, называл крысёнышем или гадёнышем, и уходил.

Столоваться на остатках профессорского стола – это получать насмешки всей академии, даже маги из бедных семей имели собственный стол, пусть скромный, но всё же. Только я ждал за дверями профессорской столовой, когда все выйдут, затем прислужница позволяла мне собрать еду под ее осуждающим взглядом.

Если раньше в родном Катуярыке я был предметом насмешек из-за внебрачного рождения и изменившегося отношения всего поселения к его матери, то в академии я стал мишенью из-за всех остальных известных и неизвестных мне причин.

– Эй, ты, окусок с барского стола!

– Почему барского?

– Откуда еще маг может взяться в Зеленых селениях, где живут одни простофили?

– Барский ублюдок лижет тарелки сумасшедших магов!

Хуже стало, когда выяснилась моя способность к некромагии. Мне подбросили на кошму крысу. Мерзкую с когтистыми окоченевшими лапами, лысым хвостом, жесткой вонючей шерстью. Бросили на парту через мою голову, когда я сел и подготовился к занятиям, и мерзкая лужа потекла из ее трупика, шмякнувшегося о стол. Я же, не задумываясь, не вспоминая и не напрягаясь зашептал слова. Они рождались сами, заполняли голову, проталкивались наружу через рот. Звуки гортанный, хриплые, древние как сама смерть полились с моих хронически сухих и полопавшихся губ. Когда я растягивал гласные и хрипо-сопел, -свистел, - шипел согласные, темная капля крови упала из трещины на губе на крысу.

Труп мерзкий, грязный, липкий даже на вид задвигался, перевернулся на живот, подобрал под себя лапки, подпрыгнул. Пустые глаза мертвечины, так и не осветившиеся жизнью, вперились на своего господина. Потом крыса еще раз подпрыгнула и бросилась на того студента, кто провернул выходку только что казавшуюся забавной.

Я улыбался, слушая истошные крики. Не так часто приходилось улыбаться в жизни, а сегодня понял, как это можно делать регулярно.

Ситуацию донесли ректору. Пощечина отбросила меня, вызванного в кабинет, от одной стены к другой. Я блаженно уплывал в короткое забытье ударившись головой о стену, на лице сияла улыбка, кривая и уродливая, как вся предыдущая моя жизнь.

Потом мне рассказывали, что ректор тщательно отмыл руки после прикосновения ко мне. Брезгует, собака. После этого приказал уборщикам академии оттащить мое тело в подвал.

Я метался в полубреду почти сутки. Мне даже снился темный лес, хребты гор, глубокие расселины в горах, ручьи с заросшие мхом... В бредовых сновидениях звучали распевы под шаманские бубны и монотонные звуки единственной струны. Возможно, я стонал или пел под ритмы чуждых мне заклинаний. Тело пополнилось тяжестью будто в него насыпали лесную влажную почву с перегноем папоротников, игл сосен, прелых диких ягод и плодов. В бреду мне казалось, что слышу вонь разлагающейся змеиной шкуры и ароматы каких-то сладких красных лепестков неведомых растений.

К концу суток бреда-припадка на мгновение мне пригрезился бело-золотой хребет неведомого зверя. Я не мог разглядеть, что это за зверь. Точно нечто очень большое. Я потянул с своем видении руку, но та не могла прикоснуться к зверю, остановленная невидимой стеной. Тело зверя было теплым, что чувствовалось даже без контакта, от него шли неведомые волны. Пахло от зверя мятой, ветром, горечью, розовым перцем и неожиданно какими-то молочными оттенками, они смешивались с неуловимыми оттенками, которые в своем спутанном сознании он бы назвал «телесностью». Такого влекущего и пугающего одновременно запаха я пребывал в тревожно-возбужденном состоянии.

Я открыл глаза. Рядом с лежанкой две деревянные кадки воды: чистой в чистой кадке и грязной, соответственно в грязной старой. В чистой плавал ковш для питья, в грязной – тряпка. Пол возле лежанки в его блевотине. Одежда и руки грязные. На затылке кровь. В крови и блевотине вся моя постель. Омерзительные темные пятна-лужи. Зловоние и царапающее глаза мерзкие гниющие остатки некогда живого материала. В дальнем углу сидел кто-то из служек академии. Скрипучий голос произнёс:

– Очапался? Ректор велел тебе убрать за собой.

Встал, повернулся. Ушел.

Я не сдох и в этот раз. На секунду закрыл глаза. Показалось, что большой громадный зверь рядом. Снова затошнило. И зачем не сдох? Откуда эта живучесть? Ведь незачем же. Вспомнил как крыса бросилась на однокурсника. Мертвая крыса с подтеками гниющего нутра. Представил омерзение на лице однокурсника. Стало легче. Повернулся и уснул..

***

Ветер с лиственничного хребта нес не просто запахи – он нес кости долины - пыль сухих трав, скрежещущий холод камня, лежавшего здесь веками. Над долиной висел этот проклятый туман – не дыхание земли, а ее холодный пот. И из него, как гвоздь из стены, торчал черный остов избы. Там сидела Лиарус. Ждала. Всегда ждала.

Я дернула шелковый пояс – дешевенькое плетение, но крепкое. На нем болтались три безделушки: волчий клык, уже сточенный временем, воронья косточка, похожая на обглоданную спичку, и засохший комок смолы – клейкое напоминание о лесе. Обереги. От чего? От самой себя, наверное. От той гадости, что копилась внутри. На лбу – руна Албасты. Намалевана собственной кровью на рассвете. Ритуал. Традиция. Бабка так делала, мать… Теперь моя очередь. Как клеймо. Под фартуком – медный кинжал. Не оружие. Инструмент для вскрытия вен – баранов, козлов, а может, и… моих собственных, если Лиарус прикажет. Духи любят свежее.

Слухи о ворожее… Ха. Говорили, она бури останавливает взглядом, а конкуренток в сорок превращает. Бред сивой кобылы. Но что-то толкало меня сюда. Не страх. Зов. Лиарус умела владеть той самой силой, которую не учили в академии: магией смысла, слов, дыхания. Белой магией, в которой нет злобы, только ясность и воля. Лиарус немного обижалась когда ее называли ведьмой. Все же она считала себя белым магом, ворожеей. Она не была местной, истоки ее уходили в крепость, города Креста.Так называли его в древности — до карт, до имен, до границ. Крепость, выстроенная на белых холмах, где земля помнит крики, битвы и кости павших. Камень там всегда холоден, даже в полуденный зной, и ночь приходит на час раньше — будто тени спешат укрыться в его бастионах.

Для Лиарус это место — не просто город. Это узел Силы, перекресток судеб, где сквозь века сплетаются кровь, магия и память. Здесь живут призраки, и старое имя до сих пор звучит в песках: Город Костей, бастион между мирами. Но она и очень быстро стала своей тут, на Алтае. И ее знания могли быть для меня очень и очень полезными.

Лиарус ковырялась в этой нерпе. Любила она свою «тончайшую работу» – потрошить тушки. Увидев меня, отложила окровавленный нож, вытерла руки о фартук, оставив бурые размазни. Взгляд ее был тяжелым, как речной булыжник.

- Ты пришла не за чарами. Ты ищешь свою кожу. – бросила она без предисловий. Голос хриплый, как скрип несмазанной телеги.

- Я – уже ведьма. Я закончила Академию. Знаю заклинания, умею вызывать дождь, слышу зверей… – начала я заученную тираду, но она меня перебила, махнув рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи.

- Белая магия не учится, дитя. Она вспоминается. Как какую-то постыдную детскую дрянь, которую засунули подальше. Сначала встреться с собой. Настоящей. С той дрянью, что спит внутри тебя, как дракон в вечном яйце. Гнилом, наверное.

- Я не чувствую никакого дракона! – огрызнулась я. – Во мне только гнев. Я становлюсь кем хочу – вороном, лисой, даже тенью. Маски – это сила! Сила, которая каждый раз оставляла послевкусие пепла.

- Маски – это клетка, дура. А ты внутри – та самая спящая дрянь. Дракон – не зверь, не огонь. Это твоё Истинное Я. То, что ты засунула поглубже, потому что оно неудобное, страшное. Оно раскрывается не волей…

Она прищурилась, и в ее взгляде мелькнуло что-то почти… сочувственное? Нет, скорее знающее.

- …а когда ты потеряешь всё, что считаешь собой. Или когда позволишь кому-то увидеть тебя – совсем. Без этой дурацкой шелухи.

- Любовью? – выдохнула я, и слово повисло в воздухе, липкое и нелепое.

- Любовью. Или болью. – Лиарус сказала это просто, как констатацию факта. Истинная форма ведьмы из Албасты – не шкура, не перья. Это то дерьмо, что ты скрываешь даже от себя. А когда вытащишь его на свет – будешь не ведьмой. Будешь драконом. Готовься палить все вокруг.

- Я боюсь. Что увижу там… тьму. – призналась я, и голос мой звучал жалко, по-детски.

- И свет. Всю эту мешанину. Пламя дракона – не добро и не зло. Это просто… правда. Голая, противная, как рыба без чешуи. – ее голос был тихим, но каждое слово било по наковальне внутри меня.

И… Лиарус исчезла. Не растворилась, не ушла – исчезла. Как будто ее стерли ластиком. Ни звука, ни запаха крови от нерпы, ни следа на земле. Пустота. Холодная, звенящая. Ветер выл, цепляясь за скалы, и его вой теперь казался не зовом духов, а просто… шумом. Шумом огромного, безразличного мира. Я сидела, обхватив колени, и чувствовала себя последней дурой. Пришла за знанием, а получила пшик и пустоту.

В груди не было огня – только мелкая, противная дрожь, как у замерзающей птички. И вдруг – шевеление. Глубоко внутри. Как будто моя кожа, моя плоть – это тесный мешок, а в нем что-то громадное, теплое, живое… упирается, пытаясь расправить сведенные судорогой крылья.

- Ты говорила, боль пробудит. Я не верила. – прошипела я в пустоту. И боль пришла. Не от кинжала. Изнутри. Сердце сжалось так, что дыхание перехватило.

Я зажмурилась от этого спазма. И в черноте за веками – не сон, а видение: Беспросветная тьма. И в ней – яйцо. Золотое? Нет, скорее тусклое, старое, покрытое паутиной трещин. И из трещин – легкое дуновение. Теплое. Пахнущее… мной. Настоящей. Страшной.

Судорожно вцепившись в волчий зуб на поясе, мой оберег - всегда выручал в таких ситуациях, я зашептала, задыхаясь:

- Ты спишь… Спи! Я не готова. Не хочу терять...– терять что? Маски? Иллюзию контроля? Свой уютный самообман?

И Голос. Не эхо. Не мысли. Голос изнутри яйца, из самой глубины той тьмы, резкий и безжалостный, как удар ножом по стеклу:

- Ты никогда не была собой. Только тенью в кривом зеркале.

Слезы хлынули сами – горячие, соленые, унизительные. Слова вырывались хрипло, чужим голосом:

- Я боюсь… но хочу знать. Кто я? Даже если это… разорвет меня. Да. Пусть. Лучше правда, чем вечная ложь в удобной клетке.

И тогда мое тело взорвалось. Не пламенем – ослепительным, режущим глаза светом. Изнутри. Кожа не горела – она распадалась, как гнилая ткань, обнажая не мышцы и кости, а… сияние. Силу. Ощущение было не из приятных – как будто тебя сдирают заживо, но без боли, только с жутким чувством освобождения от тесных оков. Руки… руки стали не руками. Они были… больше. Мощнее. Чувствовали каждый порыв ветра, как кожей. Кости? Нет, скорее опоры для крыльев, которые были всегда, просто спрятаны. Вены? По ним текло не кровь, а золотые реки энергии. Голос, который раньше звучал только в черепе, теперь гулко отдавался в груди и вырывался наружу – низкий, вибрирующий, полный нечеловеческой силы и странной, горькой мудрости:

- Ты – не ведьма, Эрке. Ведьма – это костюм, который ты носила. Ты – форма, которую может принять… любовь. Или ненависть. Или просто голод. Ты – та, что способна спалить этот проклятый мир дотла, если понадобится… чтобы согреть одно-единственное, хрупкое сердце. Или чтобы уничтожить его. Выбор теперь – твой.

И ветер, который раньше выл, теперь пел в моих новых, стальных перьях. Мир внизу казался маленьким, хрупким... и бесконечно чужим.

Глава 3. Уроки Воровства

Я уставал сидеть в вечном одиночестве. Когда предложили работать здесь же в академии уборщиком согласился, но вихрь издевательств и насмешек, обрушившихся на меня, возрос в разы. Мямля и заикаясь я просил ректора освободить от работы. Ректор академии был рад и новым унижениям и тому, что они перешли через край. Да как удачно перешли! Крысёнок, не ведавший ничего кроме тычков и насмешек, не выдержал!

Ректор видел, как некроманта (противное явление) обливали помоями и бросали в него грязные вещи. Но больше всего я не выносил, когда, немного задрав вверх подбородок, на меня смотрела немигающим взглядом белоснежная в белых мехах дева. Дева - иначе не скажешь. Презрительно холодная. Жемчужно-сиятельная. Вот и хорошо. Пусть знает место.

В те дни я и решился на мелкое воровство. Даже присмотрел, где ректор хранит свои монеты. Самой маленькой хватило бы на гуляние в харчевне целый день. Я слышал от старших студентов академии, когда мыл коридоры и отхожие места и цены на еду и на нехитрые развлечения в маленьком городке. Пробраться в комнату ректора тоже невелика хитрость. Конечно, есть охранное заклинание, но заклинание можно умертвить. Поскольку не было в академии некромантов и эту маленькую лазейку подзабыли. Я наколол палец какой-то щепой, капнул на порог – готово заклинание умерло и ожило, пропуская «студента – везде неудачника». Рука потянулась к ящику. Раздался голос ректора прямо у самого порога. Я не живой, не мертвый бросился под стол.

– Пришел. А как ты думал?! Я бы его убил, но тогда род будут опять триста лет сидеть без магии. Было уже так. Чем вообще ты тогда думал?

Вдруг понял, что меня сейчас обнаружат, что расправа будет жесткой и жестокой.

– Я был уверен, что деревенские потаскухи знают, что с этим делать. Как же это некстати.

– Там совпало всё. И похож. Видел бы как он похож! Сомнений нет.

– Зачем принял?

– А если он к темным шаманам бы дошел? Уж они бы его силы разбудили!

– Ты говорил он физически измождён?

– Уж поверь, я и здесь ему создал такие условия – не расцветет. Я, брат, не допущу, чтобы из-за какого-то червя, сбылись предания. Может они и брехливы. Но ему мы сил набрать не дадим. Идём в сад – там стол накрыли.

Я не мог поверить, что всё обошлось. Мысленно поблагодарил все силы мрака, вынул из ящичка мелкую монетку и понесся в городок, ненавидимый всеми студентами, но посещаемый.

В харчевне смотрели на меня косо. Монетка же обладала магической силой, потому что взгляд хозяйки, толстой, неуклюжей, заспанной, всё время жующей какие-то сомнительные сладости и прихлебывающей что-то черное из большой чашки, потеплел. Она спросила студент ли я? Конечно, студент. Тогда угощение и удовольствие – для меня.

За свою монетку я получил проход в угловой маленький закуток, где на стол (маленький, кривой, липкий от грязи) мне поставили воняющее брагой пойло и предложили воняющее же тушеной капустой с пригоревшим мясом блюдо. «А пожалуй не так плохи остатки с профессорского стола, не лезет в рот после него жратва и пойло харчевни», – подумалось мне. Студенты из бедноты ели и пили здесь же. Они во время еды тискали по двое по трое то одну толстуху сомнительной свежести и бессомненной доступности. Я же, похлебывая брагу замечал, что временами потные бабы (по-другому назвать их не мог) уединялись со студентами.

Я испытывал и желание, и отвращение. Тело мучительно отзывалось и тут же начиналось нечто похожее на лихорадочный озноб. Украденная монетка словно посмеялась над вором. Вот-мол, всё у тебя почти в руке, но не есть, не пить, не грешить не получается. Ну и дальше металлический хохот монетки.

Я ушел, не дожидаясь вечера. Снова собрал остатки ужина магистров и профессоров, спрятался у себя в подвале. Даже в сад академии идти не хотелось. Лежа в темноте на боку с согнутыми коленями и зажатыми между ними сложенными ладонями, я вспоминал разговор ректора с его братом. Ректор кого-то ненавидел, детали понять было трудно, поскольку разговор слышал урывками – очень боялся быть пойманным.

Липкие сомнения, страхи, разочарования сплелись удавкой, придушили. Уснул. Больной. Тревожный сон. Сон-припадок.

Я стою в темном влажном лесу. Полно гнуса. Больно и кроваво кусают. Вдруг резкий хлопок, будто большое одеяло резко раскрыли или ударили палкой по натянутой большой ткани. На мгновение всё исчезает. А потом я опять стою в лесу с опущенной головой. И вижу босые белые ступни, стоящие на мху. Ножки. Именно ножки. Очень маленькие. Очень белые. Слишком белые. Тоненькие щиколотки. Тончайшие. Ножкам не холодно. Мох мокрый и холодный. А я знаю, что белые ножки не мерзнут. От них идет тепло. Пальцы стоп идеальные. Совсем не похожи на его ноги. Даже сравнивать не хочет свои вечно уставшие, натертые обувь не по размеру….

Я протягиваю руку к ногам и со стоном просыпаюсь в своем подвале. Руки затекли и не двигаются, ногу сводит судорога. А еще страшно. Всё время страшно. На миг закрыл глава – белые ножки преступили с места на место. Бред!

***

Холодный ветер шевелил мех на моём плаще, как будто пытался заглянуть под кожу. Воздух здесь был плотный, терпкий - пахло дымом, скисшим мёдом и страхом. В Куйдуши я пришла за зельем для кровавого заката - у здешних травниц хороший товар, если не мешать им задирать цены.

Рынок был убогим, как и всё здесь: прилавки из кривых досок, торговки с лицами, высохшими до пергамента, да нищая детвора, кружащаяся, как вороны над падалью. По центру рынка была таверна. Местное пристанище пьячужек и нищебродов. Но меня он особо не интересовал, знати там делать нечего. Я шла за травами и зельем таинств. К торговке - цыганке. У них, всегда был самый необычный, недорогой и редкий товар. Но вокруг шпыняла всякая детвора оборванцев. Что неимоверно напрягали меня.

И вот один из них — мальчишка лет десяти, худой, как посох, с глазами, полными той особой уличной дерзости, что вырастает только на силе духа и голоде, — врезался в меня с неожиданной резкостью.

Я почувствовала, как что-то ускользнуло из-за пояса. Инстинкт быстрее сознания: пальцы сомкнулись у него на запястье. Он попытался вырваться, но тут же взвыл - я вложила в захват не только силу.

— Верни. - я не кричала. Зачем кричать, если ледяной тон работает куда надёжнее?

Он всхлипнул, выронил мою флягу. Стекло не разбилось - моя работа, защищено.

Но зелье - зелёное, тягучее, с запахом корицы и боли — пролилось наземь, как кровь духа.

— Ты хоть знаешь, что это было? — спросила я, приподнимая его за ворот. Его ноги едва касались земли. — Это не пойло от кашля. Это могла быть чья-то последняя надежда.

Он пялился на меня, молча, с дрожью и упрямством одновременно. Ресницы белели от злобы. За его плечами — толпа, разом замерла. Кто-то шепнул «ведьма», и звук покатился, как шар по льду.

— На колени, — сказала я.

Он не понял. Или не хотел. Тогда я шагнула ближе, опустив его, но не отпуская.

— На колени, если хочешь остаться целым. Или думаешь, Албасты жалеют воров?

Он встал на колени. Руки дрожали. Из носа текло. Пах он гнилым ландышем — признак голода и страха. Я провела пальцами по его лбу, оставив метку. Не проклятье — напоминание. Пусть каждый, кто посмотрит в глаза этому мальчишке, видит в них мою силу.

— В следующий раз - не руку отниму, а память.

Я отпустила его. Он побежал, не оглянувшись.

Сзади зашуршали шаги. Торговка с синим платком, у которой я должна была забрать зелье, приблизилась несмело.

— Это был сирота. Он у нас с лета побирается...

Я подняла на неё взгляд.

— Сирота - не повод становиться воришкой. Пусть учится. Или умрёт.

И пошла прочь, оставляя за собой шлейф холода и запах разлитого зелья. Ворон, всё это время сидевший на вывеске таверны с рыбьей костью, каркнул и взмыл в небо. Он знал: я не сердилась. Это было просто… напоминание. Миру. И самой себе. А теперь истинная цель - Ректор. Нужно встряхнуть его, узнать его страхи, нужны тайны Академии. Те самые потаённые. Кто владеет информацией - владеет миром. Мне нужна правда, нужна истина.

Засунула эту адскую жижу в глотку. Опять. Зелье таинств... Какое пафосное дерьмо. На деле – рвотное правды. Выворачивает душу наизнанку, оставляя ту самую сущность - голую, мерзкую, дрожащую тварь под облезлой шкурой ведьмы. Очищает? Ха! Оно просто сдирает кожу. И ты стоишь, ободранная, и видишь, что ты - никто. Ни дочь, ни колдунья, ни женщина. Просто кусок воли, зажавшийся в кулаке судьбы. И знаешь что? Наплевать. Потому что это знание – единственный лом, которым можно взломать двери к таким паукам, как наш дорогой Ректор.

Превратилась в ворона. Не для поэзии полета, а чтобы гадить на его черепицу и подслушивать. Сломать себя в птичью тушку – это не боль, это пытка. Кости трещат, сознание вытекает, мир сжимается до черной точки и тупого «карр!». Но оно того стоит. Потому что старый паук в своей башне из черного камня считает себя неуязвимым. Сидит, как бог, шепчется с пустотой и зеркалами. Думает, его сети неприкосновенны?

Просчитался, гад.

Втиснулась сквозь его драгоценные защиты. Как? Потому что он – слепой. Смотрит в бездны, а под носом – не видит. Воронов – тьма, он прав. Но только один здесь – я. С клювом, наточенным на его ложь, и когтями, жаждущими выцарапать его гнилые секреты.

Села на карниз. Тишина. Он замер. И вот он, момент истины, падающий, как гильотина:

— Ты ведьма.

Без поворота головы. Голос – лед из могилы. Сердце (да, теперь оно воронье, черствое, как камень) – бум. Бу-бум. Страх? Нет. Ярость. Он знает. Он всегда знал? Но как?

— Думаешь, скрылась? Думаешь, узнаешь меня? – его шёпот режет тишину. А я зелье твоё давно пил. Я уже видел себя. Ты — ещё нет.

Вот оно. Целиком. Поворачивается. Глаза – черные дыры, обещающие муку. Подойди. Не бойся. Вороны — мои ученики. Мои тени.

— Ученики? Тени? Ха! Отличная шутка, паук. Думаешь, я дрогну? Думаешь, испугалась его «всеведения», его дешевого театра с озерами вместо глаз? Он выложил карту – я сильнее, я видела свою грязь, а ты – нет. Идиот.

Он не понял главного. Он не увидел меня. Он увидел ворона. Игрушку. Глупую птицу, которую он, великий Ректор, раскусил. Идеально.

Потому что пока он наслаждался своим превосходством, пока упивался разоблачением, я уже сделала свое дело.

Имя – впилось в коготь, как в печень предателя. Клочок пергамента – крошечный, смертельный.

Его запах – сладковато-гнилостный страх, что он прячет даже от зеркал – вцепился в перья. Этот запах теперь будет преследовать его. И его страх – не передо мной, нет. Перед чем-то большим, тем, что шепчется в его башне – я унесла в своем черном вороньем нутре. Самый ценный трофей.

— Карр! – каркнула я ему в ответ. Зло. Грубо. По-ведьмински. Пусть думает, что это крик поражения. Пусть гладит свою паучью самоуверенность.

Он «обнаружил» ученика? Отлично. Пусть ищет призрак среди своих жалких подмастерьев. Пусть тратит силы на глупые догадки.

Я уже здесь. Я улетаю. Несмотря на его приглашение. Несмотря на его черные озера-глаза. Потому что игра только начинается.

Сейчас я снова стану ведьмой. Снова напьюсь этого поганого зелья, чтобы выжечь из себя его взгляд. И сварю новое. Особенное зелье. Густое, как его кровь, и горькое, как его правда.

Он думает, он видел себя? Он видел ничего. Я покажу ему его истинное лицо. Не в зеркале души, а в чаше с ядом. И когда оно вскроет его, как гнойник, когда его воля и знание захлебнутся в собственной мерзости... вот тогда он узнает, что такое настоящая правда.

И тогда – тогда его великая Тёмная Академия получит нового хозяина. Меня. А он? Он станет удобрением для моих самых ядовитых трав. Без масок. Без пафоса. Только цинизм. Только злоба. И победа.

Глава 4. Наследник и Албасты

Я оказался в Академии магии «Дьялама» случайно. Наверно случайно. Просто бежал из родных стен и ни о чем не думал. Находится в нашем маленьком поселении мне было невозможно. Потом, правда, оказалось, что я еще не знал, что такое «находится невозможно». По сравнению с жизнью дома, унижения, тычки и удары стали постоянными моими спутниками. Все, от уборщиков до профессуры Академии магии, не минуя студентов, считали своей обязанностью показать мне в лучшем случае свое призрение, в худшем — свою ненависть. Причины этой ненависти я не мог связывать ни с моим происхождением (его, кроме ректора, другие знать не могли), ни с моей бедностью (таким был не я один). Оставалась только одна мысль: что-то такое есть во мне самом, что люди ненавидят.

Я не начинал сам спор ни с кем и никогда. Я не учинил ни одной драки, я украл трижды: дважды дома и один раз в академии у ректора, чем очень сильно отстал от большинства людей. Неоднократно видел забияк и воров. В отличие от меня, они нередко были в центре какой-то компании, где они их... Даже сложно придумать, как-то назвать, но воры и драчуны тоже были кому-то дороги. Но не я. Ректор отрядил меня на факультет Зельеварения и Ведовства. Но уже через месяц, когда увидел, что я плох в этом деле (сварил только три приличных зелья из пяти), отравил на факультет Боевых искусств, где я был еще хуже (не освоил толком ни одного боевого действия).

Все говорили, что место мне в Тёмной академии, на худой конец на Темном факультете. Только ректор считал, что лучше уж я буду здесь. Кому лучше? Чем лучше? Почти каждый рассвет я хотел уйти из академии. Встать пораньше. Съесть, заготовленный с вечера кусок хлеба, зелени и мяса… Мясо. Меня держало здесь мясо. Каждый день кусок мяса. То, что мне практически не доставалось в доме. Том доме, который я называл всё еще родным.

— Крысёнок обойдется похлебкой, — говорили старшие в доме.

—Он много ест, — говорили соседи.

— Чем его таким кормят? Смотрите, он выше всех деревенских сверстников, — говорили все.

Я украл мясо. Избили так, что ушел из дома. Не мясо ли вело меня сюда? Не из-за него ли я не мог отсюда уйти. Первые ночи мне снилась еда. А потом стали снится вновь леса. А потом эти ноги. Ноги, преступающие по мху.

Ректор посещал сегодня занятия по боевой магии. Он был в хорошем расположении духа.

—Из самых неспособных – Малгрот. Тебя, убьют в первом магическом столкновении. Любой маг. О, нет! Тебя убьет любая деревенская ведьма. — говорил он, тыкая мне пальцем в грудь.

Он весело смеялся, запрокинув голову назад. Рядом стояли декан факультета и профессор боевых искусств. Посмотрел ректор с превосходством и удовольствием.

— За то, что так неловок и неумел, ты наказан заучиванием наизусть, — сделал паузу, припоминал самые тяжелые и бессмысленные задания, — заклинанию для сваривания птичьих яиц! – улыбнулся. – А еще, приходи почистить мою обувь вечером.

Я что-то слышал об этом заклинании. Долгое и малоэффективное. А главное бесполезное. Быстрее сварить яйца в кипятке, чем полдня шептать заклятия. Ректор любил проверять данные в наказания задания. Я ужу сшивал заклинаниями разрезанную одежду, чистил лампы, чинил двери. Всё это я бы лучше и быстрее сделал руками.

Ректор каждый раз с ненавистью смотрел на мои руки. Однажды я слышал, что он шептал: «Уродливые, но как похожи».

Мои руки в ранах из-за того, что студенты академии увидев руки, привычные к тяжелой и грубой работе, стали подсыпать колючие опилки во всё, к чему мне предстоит прикоснуться на занятиях: магическая посуда, сырье да отваров и элексиров. Всё, что я готовил содержало капли крови из моих заноз. Всё не работало. Ректор махнул рукой: «Бесталанный! Вот и хорошо!»

Я до сих пор в полной мере не понимал причин ненависти к себе, но учился ненавидеть в ответ. Труп крысы, лежи в мире, упокоенная повторно, дал мне понять, что ненавидящие меня могут получить отпор.

Сегодня я застал ректора, разговаривающего с самим собой

— Итак, крысенок уже не раз пожалел, что пришёл сюда. Но не уходит. Ибо ему недостаточно плохо. Либо он решил всё же стать магом. Допустим магом он станет в любом случае. Тогда пусть учится тому, в чем он совсем бесполезен. Может его даже убьют на этих занятиях боевой магии. На факультет темной… А впрочем - посмотрим.

Да зачем ему вообще моя смерть?

Сегодня ночью снился кошмар. Снова кошмар. Густой лес, по которому и идти сложно, с оврагами и кочками, выступающими корнями. Плотный сырой запах. Откуда здесь в этом лесу оттенки полыни? И ужас охватывает всего меня. Ужас изначальный. Что-то давит. В голове полыхает страх. Сердце сбивается с ритма. Я бегу. Бегу от громадного неведомого зверя. Я слышу его топот. В таком густом лесу большому зверю не пройти. Но он гонится за мной между, я чувствую всем телом его огромные размеры. Обернуться нельзя – страшно. Даже не оборачиваясь, знаю – за мной несётся какая-то белая громадина. Я цепляюсь ногой за корни деревьев и качусь по опавшим листьям и мху. Растянулся лицом вниз. Больно даже во сне. Пытаюсь приподняться на локтях. Перед лицом две мои прекрасные босые белые стопы. Мои, потому что вижу их каждый раз. Просыпаюсь. Болит все. И почему-то разбиты колени и локти. Мне казалось, что я слышу рык огромного зверя даже после пробуждения.

Поднялась волна страха и гнева. Я в сердцах стукнул по шаткому столу кулаком, вспоминая ректора и его мерзкую злобную кошку. И в этот момент я услышал, нет понял, как разорвалось ее сердце. Кошка упала в ночном саду замертво. Умиротворение вплыло в мои переживания. Я в этот момент вновь перестал быть только ничтожной жертвой. Я приказал кошке встать. Послушалась. Пошла и покорно разорвала обувь ректора своими мертвыми когтями. Ко мне пришел успокоительный сон. Засыпая, я думал: я оседлаю эту академию, когда-то оседлаю».

***

Алтай. Суровый старик в короне ледников. Его вершины – то острые клыки, впивающиеся в брюхо неба, то пологие спины, укрытые потрепанным ковром кедрачей и лугов. Где-то внизу, в каменных тисках ущелий, копошатся речонки, шепчутся о вещах, которых я не слышу. А вдалеке мерцает озеро – синее, холодное, как взгляд мертвеца. Вечность, застрявшая в горле гор.

Сила тут – не метафора. Она впитывается в кожу с ледяным ветром, сочится из мшистых камней, шевелится в тенях, ползущих по склонам. Алтай не любит слабаков. Он ломает или возносит. Мне нравится его философия. Простая. Честная. Как удар ножом.

Вороном я рассекла небо над хребтами, черным клинком против белизны. Мороз грыз перья, но я летела. В когтях – пергамент. Теплый еще, пропитанный чужой, наглой магией ректора. Тишина здесь – не пустота, а язык силы. И я знала: погони нет. Старый крот в своем кабинете еще не догадывается, что его нору обшарили. Он мнит себя охотником. Смешно.

Когти впились в мерзлую землю. Я стряхнула птичью оболочку, как грязные перья. Босая ступня на снег – ни вздрагивания, ни мурашек. Холод? Игрушка. Внутри пылало настоящее пламя – вкус украденной возможности. Вкус будущей власти.

Эрке. Алтайская Ведьма из величайшего рода Албасты. Профессиональная лгунья, травница, коллекционер чужих кошмаров. Все, что мне нужно, я беру. Так было. Так будет. Особенно теперь.

Присев на корточки у подножия древнего кедра, я развернула добычу. Знаки на пергаменте дёргались, как черви на крючке. Пахло пеплом и запекшейся кровью. Ректор писал откровенно – не для чужих глаз, а потому и не шифровал. Идиот. Самоуверенный, слепой идиот.

Некромант. Первокурсник. Тощий, вонючий падальщик, с глазами голодного шакала. Но... в нем было что-то. Трещина. Темнота, бьющаяся изнутри, как в запертом гробике. Его не просто терпели – его оберегали. Теперь я знала почему. Ректор. Кровные узы. Не юродивый отпрыск, в наследник. Возможно, жертва. Возможно, оружие. В любом случае – щелкунчик, способный разгрызть орех ректорских тайн. То, что старик прячет ото всех: от Совета, от Академии... и, судя по всему, даже от самого себя. Прекрасная слепота.

Я свернула пергамент. Сожгла в ладони одним сжатием пальцев. Пепел, серый и ничтожный, рассыпался на снег. Теперь знание принадлежало только мне. Эксклюзивный товар на рынке интриг.

Поднялась. Кедры замерли. Птицы замолчали. Лес почуял лед в моей груди и притих. Они думают, что такие, как я, ищут лишь корешки да власть над деревенскими дурачками? Пусть пребывают в своем неведении. Пока могут.

Я стояла посреди белой пустыни, а ветер, назойливый попрошайка, трепал мои волосы, пытаясь заглянуть в душу. Тщетно. Там – лишь скалы и вечная мерзлота. И одна мысль, четкая, засела в моей голове: как превратить это в рычаг? Как вырвать место в Совете? Как раздавить их всех и сесть на престол этой гниющей Академии?

Я ведь не дура. Совету плевать на доносы. Им подавай выгоду. Ректор – старая глыба, веками державший Академию за горло. Сказать: «Он скрыл кровника-некроманта»? Они лишь поежатся и заговорят о «семейных тайнах». Там те ещё лизоблюды в Совете. Нет. Нужно показать крах. Что он выпустил из бутылки джинна, не зная заклинания. Что его милый племянничек – это бомба, тикающая в подвалах, способная разворотить Старые Запечатанные Залы и развязать Проклятия, от которых сдохли даже боги. Вот тогда они затрясутся. Тогда Совет засуетится, как муравейник под сапогом.

Им не нужно правосудие. Им нужно равновесие страха. Удобное, послушное болото, где они – вершители судеб, элита. Я могу стать этим страхом. Я – Эрке из рода Албасты. Меня боятся. Меня ненавидят. Но когда страх перевешивает ненависть... двери открываются сами. Член Совета. Хозяйка Теней. Та, на кого взирают снизу вверх. Как и предначертано моей кровью.

Я провела языком по губам, ощущая соленый привкус власти на ветру. Ветер замер, будто придавленный. Но медлить – смерти подобно. Пока ректор не осознал пропажу. Пока этот щенок-некромант не понял, чья кровь течет в его жилах и какую силу он в себе носит. Пока он зелен, глуп и не уверен, чья он пешка. Моя пешка.

Я повернулась к северу. Там, в ложбине меж гор, как гнойный нарыв, чернела Академия. Нагромождение башен, колодцев и запретов. Гниющее сердце этого мира магии.

— Откроем им глаза, – прошелестел мой голос, холоднее алтайского льда. – А потом выколем тем, кто осмелится увидеть слишком много.

Вернулась я глубокой ночью. Тенью проскользнула сквозь Главные Врата, минуя охранные чары. Я знала их слабые места. Я сама, будучи еще юной ведьмочкой, заложила эти трещины в каменную плоть Академии. Мирно. Без лишнего шума. Но с ледяной памятью о будущем возмездии.

Пока тихо. Ни тревоги, ни воплей. Старый лис в ректорской мантии еще не хватился пропажи. Значит, ниточка в моих руках тянется туда, куда нужно.

Бежать в Совет? Глупость. Сначала – разведка. Сначала – пешки на доске.

Первая пешка – Декан. Сухой, полупрозрачный, как вымотанный пергамент, он коптился в своей Башне Памяти. Его игнорировали. Его боялись. И в его архивах, пропахших пылью и тлением, я нашла золото: нити крови Ректора, обрывки древнего договора с крепостью города Креста, темную историю исчезновения его младшего брата... Намеки. Тени. Идеально.

Я принесла ему редкий гриб из Горящей Расщелины – яд, притворяющийся лакомством для таких, как он. И он заговорил, уставившись в пустоту:

-Ректор… потерял что-то, — сказал он, не глядя на меня. — Или кого-то.

-Нашёл, — ответила я. — Только не понял ещё. Но скоро поймёт.

Он покосился на меня. Не глупый старик. Слишком стар, чтобы спорить, слишком осторожен, чтобы мешать. Я оставила его с мыслями. Пускай гниют.

Вторая пешка – Шаманка Кадын. Паучиха, ткущая чары и интриги в паутине своих мастерских. Старая, хитрая волчица. Ее слабости – юная плоть учеников и редкие, запретные зелья. Я принесла и то, и другое – слух и снадобье. Она выслушала мои намеки, острые как бритва. Усмехнулась, обнажив желтые клыки.

-Затеяла игру против Патриарха, ведьма?

-Я затеяла игру за трон, старая карга, – парировала я, глядя ей прямо в глаза без тени подобострастия. – А он – лишь первая костяшка, которую нужно свалить.

Она кивнула, в ее взгляде мелькнул азарт хищницы, чуящей кровь.

-Тогда докажи, что он не просто ошибся. Докажи, что контроль потерян. Что щенок кусает руку кормящую.

Я молча положила на ее стол маленькую стеклянную ампулу. Внутри, в мутной жидкости, дёргался кусочек плоти – вырезанный у того самого некроманта во время одного из его... "неудачных" экспериментов под присмотром дядюшки. Он пульсировал, словно живой, даже в консерванте. Доказательство его ненормальной, опасной живучести и ректорского провала.

Шаманка не дрогнула. Но ее пальцы сжали край стола. Они уже колеблются. А я – только разгоняюсь.

Теперь – главная фигура. Само "оружие". Некромантское отродье. Я следила за ним из теней, из отражений в зеркалах, через глаза ворон. Он был... не таким. Не затюканным мямлей, каким казался. В нем клокотало что-то темное, чуждое, рвавшееся наружу. Как будто внутри него бился и рвал плоть другой. Он не понимал, что носит в себе. Но одиночество... о, он знал его в совершенстве. Оно читалось в каждом осторожном шаге, в каждом взгляде, скользящем по другим ученикам – с холодной оценкой и глухим барьером. И до меня дошло: он не просто ключ. Он – детонатор. И если подложить его под нужную опору...

Совет увидит. Совет струсит. И когда все побегут искать спасения, кто встанет во главе? Кто предложит решение?

Я, Эрке, из рода Албасты. Не просительница. Не изгнанница. Будущий член Совета. Повелительница Теней. Та, чья судьба – взирать на всех свысока. И та, которой суждено править.

Я усмехнулась...

Глава 5. Сброшенные Оковы

Меня, безусловно, заподозрили в нарушении дисциплины Академии, но в чем было это нарушение, еще нужно было найти. Кошка удачно отправилась на городскую мусорку и окончила там свой путь. А к рваной обуви ректора я не прикасался. Значит, и следов ни магических, ни иных нет.

Дышится мне сегодня легче. Даже раны на руках стремительно заживают, будто кто-то дал целебной мази, забыв постоянное отвращение к некроманту. Открытие того обстоятельства, что месть успокаивает опустилось на меня, как опускается теплая попона в стужу на загнанного коня. Мысли перестали скакать испуганным зайцами и улеглись послушными беспородными дворнягами у его ног.

Я несколько раз спросил у самого себя почему должен быть безропотным и ответа не получил. Впервые за многие годы я проснулся выспавшимся и спокойным. Тело перестало мне мешать жить, оно утром уже не было веревкой, завязанной на бесконечное множество узлов. Это было просто моё тело. Оно хотело есть. Двигаться. Оно мерзло. Оно хотело защищаться. Оно не было безразличным к постоянным поношениям.

Когда я вошел на утреннее занятие в зал по боевой маги меня там уже ждал ректор. При всей группе и магистре-боевике он наотмашь меня ударил разорванной туфлей, и я почувствовал, что всё мое тело излучает силу, готовую смести ректора, вытолкнуть прочь из зала. Неведомым мне чудом я этого не сделал. Но что-то неуловимо изменилось во мне. Я не был согласен с произошедшим.

Было интересно смотреть как ученики из семей магов и охотников ждут моей реакции. Я остатками своего прежнего «Я» сдерживал внутри себя ответ. Вцепился в память – каким я был еще вчера? – и не сделал ничего.

Ощущалось удовольствие всех присутствующих от того, что меня опять ударили и унизили. Раньше мне это было не так очевидно. Кто бы мог подумать, что дохлая крыса и убитая мной злобная кошка так меня изменят. Эта мерзкая мертвечина провела грань между мною живым и желающим жить и мною забитым и задавленным почти неживым, просто не сдохшим.

Итак, сегодня на изломе осени и зимы в магической Академии в непосредственной близости от Хребтов на факультете чуждых мне магических искусств появился новый Малгрот.

С этого дня я начал внимательно следить за всеми действиями руководства академии.

Выяснил, что Академию возглавляет один из представителей рода древних ведунов Адыг Туу. В библиотеке, которой он теперь не пренебрегал, он нашел сведения о том, что ведуны находятся в длительном противостоянии с загадочным родом Албасты. Не раз они сходились в магических и других поединках за власть, территории и магические ресурсы.

Их ведь и не было на Алтае изначально. Они пришли с севера, с разбитых ветрами плато, ведомые снами о каменном медведе, встающем на дыбы среди хребтов. Говорят, первый из них, Тар-Баш, был не шаманом, а камнерезом. Он не призывал духов - он слышал песню спящей в граните силы и умел освобождать её форму одним точным ударом резца. Его люди строили не юрты, а каменные убежища в скалах, повторяющие очертания звериных логов. Они не завоевывали земли - они договаривались с духом горы, оставляя в священных расщелинах «костяные печати» - выточенные из горного хрусталя или обсидиана клыки медведя.

Их сила родилась не из шаманского экстаза, как у Албасты, а из непоколебимого терпения и глубинного понимания порядка. Они изучали кости земли — пласты пород, жилы руд, токи подземных вод. Их магия была магией структуры, тяжести и меры. Они могли укрепить оползень одним словом, вправить «вывихнутый» ручей, заставить камень держать вес, немыслимый для его природы. За это их стали звать «Костоправами гор».

Уважение они завоевали во время Великого Обвала, когда южный склон Хребта Седых Призраков пополз, грозя погрести долину. Шаманы Албасты буйствовали, пытаясь усмирить «гнев духов» буйными плясками и кровавыми жертвами. А Тар-Баш три дня и три ночи молчал, прижав ухо к трещине. Затем он велел своему роду вбить в определённые точки девять кедровых свай, обёрнутых свинцом. На рассвете он прошептал не заклинание, а договор — и гора, с глухим стоном, встала на место, сложившись в новую, прочную складку. После этого даже горделивые Албасты скрежетали зубами, но кивали: «Эти северные каменщики знают молчаливую речь земли. Она их слушается».

Их возвышение как магического рода связано с битвой при Ледяном Зубе. Орда оборотней-иноходцев, ведомая падшим духом ветра, обрушилась на перевалы. Албасты сражались яростно, превращаясь в зверей и насылая мороз, но силы были неравны. Род Адыг-Туу встал на самом узком ущелье. Они не стали биться. Они возвели за одну ночь стену - не из камня, а из самого воздуха, сгущённого до состояния алмазной решётки. Они перенаправили бешеные потоки магии иноходцев в русло спящего вулкана, заставив землю поглотить врага. Победа была безличной, страшной в своём спокойствии. После этого их признали силу.

Их философия проста: мир - это сложенная кость. Сломать - легко, исцелить - трудно, но только целое может выдержать вес вечности. Именно поэтому они презирают некромантию — она не созидает порядок, она шепчет гнилым костям, нарушая тишину небытия. Их уважают, но их боятся. Ибо там, где Албасты - стихийная ярость льда и когтей, род Адыг-Туу - это неотвратимость ледника, медленно перемалывающего горы. Их закон - закон тяжести. Их месть - это тишина обрушившейся на тебя горной породы.

Я сгорбленный снаружи и распрямившийся изнутри присматривался за действиями профессуры Темного факультета. Да какая там профессура?! Печаль одна. Настоящие мастера в Темной Академии, здесь – остатки. Но и крохи сведений имеют значение, если раньше ты не знал ничего.

Темный факультет находится в дальней части Академии, словно не могут вести занятия без него, но никому в этом не признаются. Студенты факультета ходят горделиво по академии, а потом с таинственным и значимым видом исчезают за полупроницаемым барьером. Пройти этот барьер с первого раза у меня не получилось. Лишний раз убедился, что мой магический ресурс – так себе. Зато через парк дней, став след вслед за одним из студентов факультета, я смог посетить занятие по темным заклинаниям. Удивительно, но на меня никто не обращал внимания.

Уже через пару часов я понял, что при хождении барьера мой внешний вид исказился. Меня просто не узнавали. Повторно пройти на занятия я не сумел – снова не пропускал невидимый барьер. Возникали сложности с пропуском занятий на своём факультете. Стало понятно, что просто сбегать не получится. Нужно было искать другие пути получения информации.

Но кое-что стало совершенно очевидным. Мне место на Темном факультет. Всё, что там говорили и делали я понимал и мог воспроизвести. Как насмешка были жалкие крохи знаний на Темном и большие пласты на Светлом, невозможность проявить свой потенциал в темном и не способность действовать в светлом.

Кроме того, я заметил, что ректор всё чаще и чаще отлучается в башню. В особую башню. Теперь я горел желанием увидеть, что происходит там.

***

Вечер. Башня Ректора. Каменные стены отдают сыростью, как старый склеп. Луна, эта вечная подглядывающая дрянь, ползает по витражам, разрисовывая пол бледными пятнами. Я стояла у края круга. Не переступала алой черты, выжженной магмой. Не защита – пустая формальность. Вежливость для обреченных. Мы оба прекрасно понимали: защиты здесь уже не спасут.

Он возник беззвучно. Не пришел – просочился из камня, как сырость. Высокий, в плаще цвета трупного снега, руки за спиной – классическая поза «взгляд свысока». Лицо – вечный ледник, ни одной трещинки. Поди, старался сохранить.

- Эрке, дорогуша, – произнес он мое имя, словно пробуя на гниль.

Я кивнула. Тратить слова на пустоту? Не в моих правилах. Пауза повисла, пока он не выдавил:

- Пергамент исчез.

Фраза ударила, как колокол по мертвецу. Он не спрашивал. Просто констатировал мое знание. Как же это утомительно.

- Небрежен в хранении наследия, Адыг Туу, – бросила я, все так же за чертой. – Или просто не хочешь его груза? Накопилось?

- Зря юлишь словами, – в его глазах вспыхнуло нечто холоднее гнева. Подобие эмоции. – Любопытство твое всегда было подозрительным. Но теперь ты переходишь границы. Почти.

- Почти, – повторила я с ледяной точностью. – А ты перешел их давно, пытаясь скрыть кто он тебе. И кто ты сам.

На его маске наконец мелькнула тень. Раздражение? Усталость от собственной лжи? Неважно.

- Некромант. Твоя кровь. Сын? Племянник? Детали неинтересны. Ты пытался заткнуть ему рот магией. Наивный. Кровь помнит грязь лучше любого заклятья.

Тишина. Лед в его глазах затрещал. Он шагнул к самой границе круга.

- Что ты намерена сделать с этим... знанием?

Я усмехнулась. Ждал угроз? Шантажа? Хотел, чтобы я, как глупая девчонка, переоценила себя и полезла в бой? Жалко. Я не из тех.

- Пока? Наблюдать, – сказала я легко. – Но если он умрет... Тогда я узнаю, чья воля его сломала. И тогда ты ответишь. Подробно.

- Угрожаешь?

- Просвещаю.

Тишина натянулась, как струна над пропастью.

- Пергамент тебе бесполезен, – процедил он наконец. – Мертвый язык. Даже смерть его не разумеет.

- Как мило, что ты это подтвердил, – улыбнулась я. – Значит, иду верной дорогой. Кстати, Совет Старейшин сегодня? Не прощаюсь тогда.

И я ушла первой. Оставив его в его кружочке – замершего, но не побежденного. Пока. Он понял: слабое звено найдено. И правила теперь диктую я.

Ночь. Коридоры Академии – вымерли. Камень под ногами ледяной. Я шла, не оглядываясь. Пусть кусает локти.

Он знал. И знал, что я знаю. Трепался про пергамент... Смешно. Недооценил. Я прочитала его пару недель назад. И сожгла. Его магия против моей? Пшик. Дым. Ничто. А он стоял там, в позе, сдержанный, будто все еще дергает за ниточки. Мной. “Истиной”. Самим собой. Пафосный дурак.

– Некромант - твоя кровь, Адыг Туу. Никакая мантия и ордена этого не скроют.

Я чувствовала это. Магия в нем и в ректора – одна и та же гниль. Только Адыг Туу свою тень причесал и припудрил, а он – весь нараспашку, живой и пахнущий смертью.

С пергаментом опоздал. Я держала его. Чувствовала его тяжелое, чуждое дыхание. Не для чтения. Для вызова. Или разрыва. Кто-то заплатил за него всем. А я превратила его в прах за пару секунд. Утилизация.

Страх? Не смеши. Я – дочь Албасты. Мое ремесло древнее ваших жалких академий и их запретов. Алтай не просит – он берет. В снегах, в лесах, в самой крови. Я знаю, как обходиться с мертвыми словами. Как слышать тех, кого вы пытались стереть. Ваши уловки – детские каракули.

Умрет некромант – правда всплывет. Выживет – заговорит его устами. И я не позволю тебе ее задушить. В этот раз – нет.

Я действовала безупречно. За недели до Совета навестила каждого старого крота в его норе, каждого из старцев, но не как проситель — как равная. В моих руках были письма, подслушанные разговоры, вырванные из памяти забытые обещания. Я знала, кто когда провалил ученика по приказу Ректора, кто получал дань за принятие в Академию, кто пользовался запрещёнными артефактами в частной лаборатории. Знала и не скрывала.

Одному старцу я передала запечатанный конверт. Тот, дрожащими пальцами, разорвал сургуч и побледнел.

- Я — не твой враг, Таш Баш, — сказала я спокойно. — просто предлагаю тебе сделать верный выбор.

Другому я напомнила о смерти его жены — и о том, что именно Ректор отказался тогда предоставить лечение из артефактного фонда.

- Он не спас её. Я бы спасла, — шепнула, уходя.

Третьему — просто показала тонкий кристалл с застывшим в нём лицом. Лицо было его внука. И молчала. Этого хватило.

Я не угрожала напрямую. Но каждый понимал, что будет, если я вдруг не получу место в Совете. Я и не просила — чисто ставила перед фактом. И делала это с таким изяществом, что они начинали верить: может, именно я и должна сидеть среди них.

На Совете Адаг Туу попытался возразить. Его голос был твёрд, как прежде, но глаза метались. Он знал, что проигрывает. Он чувствовал, как стены Академии отодвигаются от него, предают его.

- Вы хотите отдать место ведьме? Которая только выпустилась с академии?— произнёс он с презрением.

- Нет, — ответил старейшина Таш Баш, глядя в стол. — Мы отдаем его члену Совета.

Голоса были собраны. Решение — принято.

Я стояла, не двигаясь, как статуя. Только уголок губ чуть дрогнул. Не улыбка — утверждение. Я вошла в Совет, не пролив крови. Но каждый знал, что теперь кровь будет только её оружием.

Адаг Туу отвернулся. Больше он не мог называть Академию своей. Я надавила умело — не яростно, но упорно, как вода точит камень. Угроза раскрытия тайн, козыри, вытащенные в нужный момент, и тонкая игра на страхах стариков — всё это сработало. Совет дрогнул. Старцы переглянулись, кто-то промямлил возражение, но голос его утонул в общем молчании. Решение приняли. Я — новый член Совета Академии.

Адаг Туу смотрел на меня, как на змею, проползшую в его кабинет по красной дорожке. Он не сказал ни слова, но даже стены чувствовали, как он кипит внутри. Его пальцы сжались в замок за спиной — чтобы не показать, как трясутся. Он знал, что спорить поздно. Академия — не его вотчина. Не больше. Я победила.

Глава 6. Дыхание Дракона

Все мои попытки проникнуть в башню ректора были бесполезны. Та магия, которой защищал Адаг Туу свой кабинет, хотя и сопротивлялась мне, но всё же шаг за шагом допускала к тайнам и секретам. Башня словно иной природой защищалась – туда хода не было. Однако библиотека, кабинеты деканов факультета Боевой магии и Темного факультета шаг за шагом открывали различные лазейки. Первоначально я научился ночью проникать в деканат Боевой магии. Ничего загадочного и полезного там найти и не собирался. Но было интересно узнать чего то новое.

Что там было о Судьбе? Ах, да, пока не выполню запланированного - не отступлю. Я бестолково шарил по кабинету. Впринципе ничего имеющего для меня смысл обнаружить и не собирался. Но всё же приятно осознавать, что мои наставники не так уж и умны, не так уж и искусны. А в итоге упала старая книга, исписанная вручную. Упала и упала, переступи и шагай дальше. Наклонился, поднял, и ухмылка Судьбы блеснула своими острыми зубами. Не имеет Судьба ни морщин, ни сточенных зубов, ни седин, ни слабости в руках, ни дрожи в ногах. Она всегда приходит в нужный день и час, она скрутит руками полными силы, она откусит и проглотит ту часть человека, которой подлежит не быть.

Это была книга записей оценок школяров магической Академии, где красовались оценки обучающихся всех факультетов в период знакомства с боевой магией. Некоторые записи были совсем бледными, другие, хотя и были вписаны в то же время, напротив, выделялись четкостью и яркостью. Главное, я обратил внимание, что все обучающиеся с прозвищем Муздак имели высокие оценки и только один я – низкие. Зачем он вообще смотрел эту скучную архивную книгу? Но последняя запись, ознаменованная столетиями назад, утверждала, что его тезка неожиданно применил магию небывалого уровня, уничтожившую большую часть школяров, профессуры и магистров Светлого факультета. За этот грустный поступок Малгрот Муздак был назван Хранителем Силы. Правда далее, как не тряс я старую книгу, больше не одной записи о Муздаке так и не нашел.

Вернулся к своей лежанке ближе к утру и забылся коротким тревожным сном. Мне снилось, что громадный белый зверь находится где-то рядом, что он чувствует его теплые, даже горячие бока. Каким-то образом я почувствовал, что зверь дремлет, слушал ритм его горячего дыхания. Хотелось протянуть руки и дотронуться. Но куда эти руки тянуть? Вверх? В сторону? Куда?

Резко подскочил под звуки академической побудки. Встряхнулся как кот или пёс. Да что за наваждение?

Целый день я ходил как зомби. Бессонная ночь или постоянные тревожные сны меня измотали. Неведомое ранее напряжение в теле и мыслях привело к тому, что насмешки, оскорбления, пинки и тычки, пройдя некую фазу болезненной чувствительности к ним, стали безразличны. Нет. Не так. Они стали источником совершенно нового уклада мысли и действий.

Я сам стал похож на неведомого зверя, который мне грезился во сне и наяву. Я рыскал. Что? Да разве зверь знает что? Допускаю, что этот знает. Я рыскал то, что сделает меня большим и неуязвимым. Что это? Воспаленные желание ответа не давали, но не позволяли и бездействовать.

Как лунатик после ужина я поплелся в кабинет ректора. Измотанность и наполненность непонятной жаждой заставили меня действовать, не дожидаясь ночи. Как змея или волк, как москит или ястреб, я шел к своей добыче. Как и ранее, капнул из расцарапанной старой ране на запястье на заговор, охраняющий порог кабинета ректора и вошел. Инстинкты гнали меня прятаться, но здесь не было надежных укрытий. Наоборот, пребывание здесь, а тем более попытки спрятаться, делали мое пребывание здесь всё более и более неуместным и опасным.

Хотел выйти из кабинета, но любопытство не пускало. Я приблизился к стеллажам с полками и заметил, что они не плотно друг к другу прилегают. Ощупал полки. При надавливании на одну из вертикальных стенок, стеллаж повернулся. Не совсем понимая зачем я это делаю, я шагнул в нишу. Вполне достаточно пространства, чтобы здесь скрываться. Запомнил на всякий случай. На какой всякий? А неизвестно.

С тех пор, пока я здесь, в Академии я сам похож на ищейку, которая рыщет и пытается найти невесть что.

— Понимаешь? Даже такое никчемное существо, как убогий лекарь или простой охотник за редкими зверями, если обнаружит яйцо…

— Сам пойми, нет никаких яиц драконов. Это слухи. Сто раз же убеждались. Нет. Сказки.

— В нашей ситуации…

Голоса удалились. Если я не ошибаюсь, то это декан Темного факультета говорил с ректором о яйцах дракона. Известная легенда. Жили-были когда-то драконы. Даже маленьких детей этим не напугать. Жили-были да сплыли. Угорели, улетели.

Ректор так и сказал: «Легенда». Я хотел уйти, но ректор возвращался по коридору к своему кабинету.

— Было такое. Фантазировали. Многие хотели найти. стань взрослым. Драконы?! Еще бабу Ягу в ступе предложи искать.

— Но ведь если действительно, то…

— Если бы да кабы, выросли во рту грибы. Марш, ерунду плести. Вам темным магам непременно дракона подавай.

Так я первый раз услышал о драконах.

***

Дымок от душистых трав вился над тлеющими углями, окутывая лицо Лиарус мерцающим саваном. Тени прыгали по ее морщинам, как живые духи. Я замерла у входа в хижину, сердце колотилось, как пойманная птица. Ворожеи... В Куйдушах их боялись пуще лесных тварей, звали ходячими проклятиями. Но эта... в ней была тишина древних камней, а не липкий страх колдовства.

— Садись, дитя, — голос Лиарус прозвучал мягко, но не оставлял места для спора. Она не обернулась. — Сегодня твой путь осветится. Узнаешь, кто ты есть.

Земля подо мной едва заметно дрогнула. Или это дрогнула я? Я опустилась на жесткую циновку напротив старухи, впиваясь взглядом в ее профиль, вырезанный пламенем.

— Ты спрашиваешь у ветра и звезд, — начала Лиарус, ее слова падали в тишину, как камни в темную воду. — Почему пламя целует твои пальцы, но не жжет? Почему во сне ты паришь на крыльях огня? Почему крик твоей боли рушит стены, хотя ты не знаешь заклинаний?

— Да, — выдохнула я, голос предательски дрогнул. — Это... внутри. Живое. Непонятное. Я боюсь его.

Лиарус медленно кивнула. Из складок ее потертой мантии появился оберег – кусочек старой кости, вырезанный в форме змеевидного дракона, его контуры были сглажены временем. Он мерцал в отблесках огня.

— Слыхала притчу про Алтайскую Ведьму? Ту, что сожгла себя, дабы духа укротить?

Я кивнула, сжав губы. Деревенские бабки рассказывали. Считали глупостью.

— Глупость, — усмехнулась Лиарус уголками губ, — в том, что ты думала, будто ты – случайность. Пылинка на ветру. Слушай же. Мир наш соткан из потоков магии. Но есть поток древний, дикий, забытый книжными мудрецами – Поток Зверя и Духа. Его не вызубрить по свиткам. Его можно лишь... принять. И принявший становится Сосудом.

— Как я, — прошептала я, и сердце замерло.

— Именно. Ты – Сосуд Дракона, дитя мое. Не просто праправнучка той Алтайской Ведьмы. Ты – цель ее жертвы. Поколение за поколением она готовила сосуд. В каждой капле твоей крови – частица духа Дракона. Но сон его еще глубок.

Холод, острый и невыносимый, разлился у меня внутри. Я отпрянула.

— Он... живет во мне? Прямо сейчас?

— Дремлет. Но дыхание его уже греет твою кровь. Его гнев ты чувствуешь, когда страх сковывает душу. Его ярость – когда несправедливость жжет щеки. А когда он пробудится... — Глаза Лиарус, темные и бездонные, наконец встретились с моими. — ...ты либо станешь крылатым ураганом, плотью и духом Дракона. Либо сгоришь дотла изнутри. Иного пути нет.

— Я не хочу быть чудовищем! — сорвалось у меня, и пальцы сами сжали подол моего платья.

— Тогда научись быть Ведьмой, — отрезала Лиарус. Ее голос зазвенел, как лед. — Не магичкой, что копается в пыльных фолиантах. Не игрушкой твоего знатного рода. Албасты, кикиморы – это лишь страхи для путников у костра. Стань тем, что ты есть. Ведьмой. Как была Айна, твоя прародительница. Истинная Ведьма не командует Духом – она дышит с ним в унисон. Сливается. Но... остается собой.

— Как?! — Воскликнула я, отчаяние сдавило горло.

Лиарус протянула мне костяной оберег дракона. Он был теплым на ощупь.

— Начни с памяти. Она жива в тебе. Я дам тебе сон, Эрке. Не вымысел. Правду. Ты увидишь лицо Айны. Услышишь голос Духа Предков, когда он впервые заговорил с Ведьмой. И поймешь: твой путь начался не в колыбели. Он начался... в огне.

Пальцы сомкнулись на обереге. Лиарус дала мне какой-то чан с мутным зельем. Я глотнула и... Мир поплыл.

Сначала - снег. Безмолвный, глубокий, искрящийся под холодным светом луны. Я стояла на вершине, босая, в тонкой рубахе, но мороз не касался кожи. Тишина была абсолютной, как до рождения мира. Передо мной зиял каньон, черный и бездонный. А в его сердце, на каменном ложе, лежал он. Белый Дракон. Исполин, замерший в вечном сне. Величие его было пугающим, как сама вечность. Он обвивал кольцом огромного тела камень, а на камне том, в платке с древним алтайским узором, спал младенец. Крошечный, с прядями темных волос.

Дракон дышал редко, мощно. Каждое движение грудной клетки – как вздох спящего вулкана. Чешуя – цвет зимнего инея. Глаза, полуприкрытые веками – темное золото заката. И я знала – он не враг. Он – Страж.

Шаг. Снег не хрустнул. Все было призрачно, но... жутко реально. И тогда Голос. Не в ушах. В самой глубине, где стучит сердце. Смотри... Это – ты.

Грудь сжало тисками. Платок... такой же был у матери. Я чувствовала эту кровь. Ее дитя? Я сама? Или... нечто, что было до меня?

Белый Дракон медленно поднял величавую голову. Взгляд упал на меня. Не зверя. Не духа. Взгляд... родителя. Признающий. Знающий.

— Я стерег тебя. С тех самых пор, как Айна, твоя кровь от крови, отдала меня... в дар и жертву.

Я сделала шаг к краю пропасти. Воздух стал густым, как пар над кипящим котлом. Младенец спал мирно. Его крошечная грудь поднималась в такт дыханию Дракона.

— Меня не приручили силой. Меня – приняли. И теперь ты... не просто носительница. Ты – та, что дала мне жизнь вновь.

Глаза Дракона вспыхнули темным золотом. Мир задрожал. Камни запели тонким, ледяным звоном.

— Проснись, Эрке. Твое время пришло.

Лиарус сидела недвижимо. Казалось, она видела тот же сон, что и я. Ее голос зазвучал снова, но теперь иначе – как эхо из глубокого ущелья, повествующее о начале времен.

— Давным-давно, — начала она, и пламя в очаге замелькало отражениями в ее глазах, — когда Алтайские горы были юны, а тени духов свободно бродили по склонам, жила в тайге община Ведьм. Не злых колдуний, нет. Они были древними, как камни в руслах рек, мудрыми, как корни старых кедров. Это история твоего рода Эрке. Каждая ведьма общины носила на голове не просто волосы, а цвет своей души. Ибо цвет их прядей менялся не от седин, а от движения сердца.

Рождалась Ведьма – волосы ее были белы, как первый снег на вершинах. Чистота. Пустота для мира. Растет девочка – познает горечь и сладость бытия – темнеют волосы: сперва до цвета пожухлой травы, потом – до темноты влажной земли после ливня. Каждая мысль, каждый поступок, каждое сокровенное желание оставляли на них свой оттенок.

Жажда власти – и волосы впитывали ночь, чернели, как смоль. Поиск истины – и они светлели, становились серебристыми, как лунная дорожка на воде. Гнев – и в них вспыхивал багрянец. Страх – и они отливали синевой глубочайшего льда. Любовь же, говорят, дарила им едва уловимое сияние утренней зари – теплое, золотистое.

Но ни одна Ведьма не могла утаить свой цвет. Алтай видел все. Деревья шептались, ветры разносили вести, духи рек читали их, как раскрытые свитки.

И была среди них девушка по имени Айна. Твоя прабабка, Эрке. Волосы ее были цвета пепла, но пепла живого – они переливались, менялись: то бирюза горного озера, то пламя костра. Сестры по общине робели перед ней, шептались: «Не может она решить, кто она есть! Нет в ней постоянства!»

Подошла к Айне старая Верховная Ведьма, волосы ее в тот день были прозрачными, как пар над родником.

— Почему твои волосы – как хамелеон на солнце? – спросила она. – Ни дня одного цвета?

Айна подняла глаза, и в них отразилось все небо.

— Я ищу Путь, матушка. Спрашиваю у каждого ветра, у каждой трещины в скале, у каждого зверя, что несет рану. И каждый день открывает мне новую грань Правды. Разве может истина быть одного цвета?

И волосы Верховной Ведьмы заструились, стали чище воздуха над раскаленным камнем в ритуале.

— Тогда ты мудрее нас всех, дитя, — произнесла она. — Истинная Ведьма не та, чьи волосы застыли в одном оттенке. Она – та, кто не страшится меняться вместе с миром.

С той поры в общине рода Албасты родился закон: «Не суди Ведьму по цвету волос. Смотри, куда ведет ее Путь». И поныне, говорят, в алтайской тайге можно встретить женщину с волосами цвета пламени, воды или утреннего тумана. Знай же: пред тобой – Ведьма, живущая в ладу с вечно меняющейся Истиной.

Тишина в хижине стала густой, как мед. Дым от трав почти рассеялся. Я сидела, сжимая в ладони теплый костяной оберег, образ белого Дракона и младенца на камне все еще пылал у меня перед глазами. Лиарус смотрела на меня, и в ее взгляде не было ни жалости, ни страха. Только знание.

— Теперь ты видишь, дитя? — прошептала она. — Ты – и младенец на камне, принятый Драконом. И Айна, чьи волосы менялись с ветром истины. Твой дух – дикий поток, твой Сосуд – наследие огня. Учись слушать. Учись меняться. Учись быть. Не бойся цвета своей души. Ибо твой Путь, Эрке... — она положила свою морщинистую руку поверх моей, сжимавшей амулет. — ...он начался не сегодня. Он начался в том самом огне, что подарил нам легенду. И теперь он – твой.

Глава 7. Камень и Кровь

Небольшое пространство между стеллажами старых пыльных рукописных книг и стеной душило меня с двух сторон, как должен был душить страх быть пойманным и уличенным. Но страх ушел. Страх был выдолблен, изъят, испепелен. В этом крошечном пространстве казалось, что старые записи шептали забытые заклинания, будто книги сами могли без человека творить магию. Взять и присвоить себе эти книги. Аж пальцы зудели. Никакие мысли о недопустимости воровства не посмели проникнуть в его голову.

И шепот, постоянный и непрерывный: «Во-о-озь-ми-ии! Бе-е-е- ри-и-и! Бе-е-е- ги-и-и!»

Не взял. Не побежал.

Нос всё настойчивее щекотала пыль. Ох! Чихнёт. Попадется! И снова шаги ректора. Открыл дверь! Я прижался спиной к холодной стене. Почувствовал, что камень будто продавливается, наполовину погружая тело в себя. Ужас! Как перина или сено, стена обхватила меня со спины. Ужас метнулся в сознании. И погас. Так, значит так. А за что я должен держаться или бороться? Обнаружат и прикончат здесь – так тому и быть. Пошевелиться было невозможно – стена спеленала его. Как будет. Так и будет. Даже глаза хотел закрыть.

Ректор был не один. С ним снова был его родственник. Похожий и непохожий на ректора одновременно. Смутно напоминающий еще кого-то.

— Что дальше-то? – протянул «родственник»

— Думаешь так просто действовать в этой ситуации? Мальчишка здесь. Убить его напрямую невозможно. Да и поставить под случайное убийство, тоже проблема. Вмешались силы Албасты…

— Да, нет же! – «родственник» стукнул кулаком по столу.

— Мудрая фраза, - ехидно комментировал Адыг Туу. – Главное помогает хорошо. Сказал «нет» и будет тебе … «да».

— Адыг...!

— Что, «Адыг Туу»?! Я способ решить все сложности? Какого неладного? Голову тебе, нет, не голову, нужно оторвать! Знал же, что нигде нельзя раскидываться… Твою ж…

— Ладно орать. Делать что будем?

— Надеяться будем. Мне не нравится, что опять слухи о драконах начали всплывать.

— Да, бред же, какие в пень драконы?!

— Хоть есть, хоть нет! Итог один. Находится кто-либо, кому не спится, кто ищет этих чертовых драконов! А это значит, что кто-то хочет власти. Кто-то хочет отыграться и отплатить за всё! Кто-то хочет стать сильнее. А драконы – это неограниченная власть. По легендам, кто возьмёт контроль над драконом, того ничем не остановить. Так, хоть смейся, Ак-Кош, хоть нет! Разговоры пошли, значит есть кто-то, кто не спит по ночам и мечтает о власти!

— Не все мечты приводят к результатам.

— Но создают шевеления ненужные. Крысёнка увидеть не хочешь?

— На что он мне?

— Удобно. Мне он тоже н на что! Может заберешь его отсюда. Еще чего раскопает? Объявишься роднёй. Поселишь к какой-либо дыре…

— Это после того, как он кое-чему научился?

— Чему он мог научиться на факультете, к которому у него никакой расположенности? А вот если начнёт копать о драконах…

— Так нет же их! Адыг Туу?!

— Нет. Точно нет. Но ты подумай сам, каждый раз, как начинают искать драконов – обязательно проблемы. Ведьма тут одна только начала интересоваться – так просто сказала слово – на тебе проблемы! Приперлась хитрая девчонка от Албасты. Руки нам при Академии сильно укоротили.

— Ну допустим. Допустим есть дракон. Что тогда?

— Тогда, мой тупой братец, в какой-нибудь ложбине Седых Хребтов лежит дракон или драконье яйцо. Какой-нибудь идиот, которому жизни не жалко и ценить ее не за что, непременно рискнёт. Один шанс на миллион, что драконы есть. Из этой возможности, еще одна на миллион, что найти их можно. Ну и дальше одна миллионная, что можно выжить при этом.

— Только самоубийца пойдет на это. При то, что драконов точно нет!

— Верно, Ак Кош. Только самоубийца. Или тот, кому всё равно не жить. Вот такой и будет бороться.

— Да он даже не знает кто он и что он!

— Опять верно! Не знает. Чувствует. Взгляд у него поменялся.

И замолчали оба. А я всё глубже впечатывается в каменную стену. Как такое может быть? Еще немного и как сквозь болото ввалится в камень. Это что? Смерть? Бывает смерть при погружении в камень?

— Ты всё же считаешь, Адыг Туу, что драконы есть?

— Допускаю. Вероятность я тебе указал.

— Да откуда этот крысёныш взялся?!

— А вот этот вопрос, брат, даже странно слушать от тебя! – Адыг Туу впервые с начала беседы улыбнулся. Резанул черным взглядом по брату. – Вот сам и расскажи, откуда взялся.

— Всё, довольно.

— Да, ничего не скажешь, ты был доволен, расхлёбывает вся семья. Ты ведь знал. На семье старый обет – никаких крысят на стороне. Каждый из них – угроза нашей семье и клеймо на роду.

И на этих словах я окончательно провалился в камень стены. Было или не было страшно сказать нельзя, потому что уже ничего сказать нельзя. Возможно, это охранная магия кабинета ректора, возможно, это на мне какое древнее проклятие. С момента соприкосновения с каменной стеной я всё глубже и глубже погружался в камень. Сначала мне казалось это спасительным выходом – я был не столь заметен за стеллажами. Ложные мысли о безопасности быстро улетучились. Потом, что так не бывает… Не бывает. Но было. Но есть.

Я слушал разговор о власти и драконах, и он привлекал мое внимание, даже независимо от того, что проваливался в твердый камень. Полное ощущение того, что сведения касались меня лично. Я перестал сопротивляться происходящему и сразу же понял, что крысёныш – это я. Это было более, чем очевидно. Но чувствуя всю жизнь только никому не нужным крысёнышем, я отказывался какое-то время понимать, что я крысёнок этой семьи. Холодные. То есть я из этой влиятельной и властной семьи. Тот, кого кормят объедками и это лучшее за всю мою жизнь?

В висках стучало – дракон. Яйцо. Хребты. Албасты. Мал-грот! И еще как удар Мал-грот!

Всё. Я провалился в камень. Я умираю. Здесь выжить нельзя. Мечта дяди и … отца исполнена. Крысёнок мертв. Мал-грот! Я выпал в башню. Выпал из камня. Выпал в Башню Ректора. Выпал я. Какая радость быть живым. Вспомнил крысу и кошку. Я не стану дохлой крысой. Крысёнок, которого бросают во врага для двух-трех укусов. Я принимаю свою позорную природу мага-некроманта. Не меня бросают. Я бросаю дохлятину казнить моих врагов.

Недоступная ранее Башня Ректора – мой тайник. Здесь я буду изыскивать тайны семьи, которой я не ужен. А там, кто его знает – прилечу к ним верхом на драконе.

От этих мыслей кровь пошла носом. Я не хотел оставлять свои следы в башне. Попытался накрыть нос и контролировать кровотечение. «Мне бы спрятаться», - подумал я. В тот же миг, меня молнееносно выбросило в город. Я сидел в шумной грязной харчевне. Из носа капала кровь на стол. Толстая неопрятная служка разносила подносы с едой и чем-то хмельным. Воняло кислым и дрожжевым. Прочь. Малгроту здесь не место. Я почувствовал значительность моего имени. Часто оно звучала в стенах академии в сослагательном наклонении.

Малгрот – это не ругательство. Это имя грозного (откуда я это знаю?) мага.

Грязные улицы городка, который не любит студентов Академии, вывели меня на небольшую городскую площадь. Место развлечений, позора, воровства, торговли. Вечером место гуляний. Мне постоянно мерещились в проходящих простушках-горожанках красавицы. Но стоило бросить только второй взгляд, вместо очарования – тоска. Все школяры бегали в харчевню, развеять такую тоску. Мой предыдущий поход, завершенный ломотой в теле и еще большей тоской, отвратил меря от харчевни. Может быть, виной тому была отвратительность самих служанок харчевни или гадостность действа, почти не скрытого от чужих глаз. Но скорее всего невозможность простого и бесхитростного насыщения или освобождения тела связано с тем, что меня изводили сны с этими поистине неземными ногами. Такими ногами не ходят по земле. Стоп. Эти ноги именно по земле и шли в моих снах. По лесной грязной холодной земле.

Но ничего на свете так не хотелось, как поднять свой взгляд во сне выше щиколоток. Однако даже эта малость была невозможна. Каждой сон заканчивался тоскливой лихорадкой, приступами злости, острейшим чувством одиночества. Был бы зверем – выл бы. А может и выл. Кусал бы. А может и кусал. Просыпался точно с искусанными губами, со вкусом крови во рту.

Наверное, я сошел с ума. Тронулся, как узнал и понял кто я. Всё комком: драконы, ненависть, унижение, жажда тела, гордость (откуда взялась? – ах, да от крови моей, от родства), страх, желание жить и согласие умереть.

Побродив по грязному, сырому, туманному, как часто бывает на изломе осени и зимы, городу я подошел к Академии. Поднял глаза на башню. Темно. Никого там нет. Никто ничего там не читает и не делает. Подошел к дверям академии.

Меня обругали, что шляюсь по ночам. Вот ужо узнает ректор…А вот и пусть узнает. Только рад будет. Может будет целыми днями мечтать, как я полягу на студенческой попойке от ножа какого-либо сокурсника.

Спорить не стал. Шагнул во двор Академии. Дорогу в Башню я знал. Пройти магию охраны кабинета ректора, провалиться в камень. А как назад? Да какая разница?! Мал-грот! Малгрот! Звучит как набат. Созвучно ударам крыльев какой-то громадной птицы. Или не птицы.

Прошел в кабинет уверенно. К стеллажу – без колебаний. А вот стать к стене спиной было жутковато. В какой-то момент мне показалось, что большой теплый зверь смотрит на меня огромными глаза. Будто глаза эти обладают свечением. Я точно сумасшедший.

Заставил себя прислониться к каменной стене. Но ничего не происходило. Может стена не «пропускает» ночью или что-то нужно сделать, чего я не знаю. Да и откуда мне все знать? Самый ничтожный студент первого курса. Ну уж нет! Раз я сюда дошел – войду и в башню. Там точно есть то, что мне полезно знать. Еще раз со злостью прижался к холодной стене и камень начал плавно меня обнимать. Проваливаться сквозь камень очень долго. В этот раз камень долго не выпускал мою голову в башню. Я уже представил, как меня найду утром мертвого, тело в башне, голова – в стене башни. Страх скользнул холодом и вязкой тишиной по каждой части моего тела, и я выпал внутрь башни.

На этот раз я выпал в ином месте. Не в зале, а на винтовой лестнице. В темноте. То, что это винтовая лестница я понял, простояв несколько минут, пока глаза не привыкнут. Держась за поручни, понялся в зал. Он был оформлен как место для долгих споров, обсуждений, принятию решений. Всё в этом месте говорило о его важности.

Зачем оно мне? Что я ищу? И тут я услышал – точно, я с ума сошел, - шепот стен: «Смотри, смотри. Слушай, слушай».

Да что я должен смотреть и слушать? В зале раздалось хлопанье громадных крыльев. Зал заполнится теплом и бело-золотым светом. Дышать стало нечем. «Уууйди. Тебе здесь не меееесто. Ты умрёшшшш!» В глазах стало темно.

Глава 8. Дыхание Ворона

Когда у меня потемнело в глазах, я обессиленный сполз на ступени. Не будь перила винтовой лестницы столь высокими, меня бы соскребали с каменной кладки пола. Ещё в ранней юности я подметил, что щенки, которых выкидывали на улицу либо помирали сразу, либо доживали до глубокой старости, суровая жизнь их закаливало настолько, что они становились сильнее всех своих сородичей. Я именно такой. Как пёс, выброшенный на улицу, который не сдох сразу и теперь обречён стать сильнее своих собратьев, обречён жить. Вот только в стенах Академии моя кончина нависала надо мной с завидным постоянством.

Я медленно пополз по лестнице выше, вверх. Ступенька за ступенькой, чтобы там отлежаться, чтобы снова выжить вопреки всему. Добравшись до самой верхней ступеньки, я шагнул вперёд, прорезавшись в пространство будто в пелену воды неопределённой глубины. Голова закружилась, колени подкашивались. Немного посидел на предмете, назначение которого так и не понял. Собственно в башне множество магических предметов самого разного толка – и ритуальные свечи, и курильницы с особыми травами, и ритуальные ножи: кайкэ, толбарги, казахча, кушкамалак… Кое о каких вещах я уже имел представление, кое-какие всплыли в памяти впервые, но названия ритуальных ножей невесть откуда были мне ведомы. Как и эта книга.. Алтайские эпосы? О драконах? В академии? Для чего прятать сказки или это не совсем сказки, а какой-то изощрённый план?

Я открыл книгу на середине и вчитался в текст:

«В древние времена, когда мир был моложе, а духи гор и озёр говорили с людьми, жил в благодатной долине могущественный батыр Алтай-Буучай. И была у него красавица-сестра, чья слава затмевала сияние утренней звезды. Её имя стерегли от злых духов, но её красота была такова, что даже ветер, пробегая по степи, затихал, чтобы её увидеть.

Но в тёмных ущельях Алтая обитал змей-Айдахар, порождение древнего хаоса, хранитель подземного огня. Услышав о девушке, он возжелал её. Не в силах противиться колдовской силе змея, девушка была похищена и унесена в его каменное логово - мрачную пещеру, где вместо света струился багровый жар земных недр. Там Айдахар насильно взял её в жёны, и стала она пленницей в царстве тьмы.

Алтай-Буучай, узнав о горе, поклялся освободить сестру. Но Айдахар был бессмертен для обычного оружия. Прошли годы в тщетных битвах. А в пещере у пленницы родился сын - дитя двух миров. От матери он унаследовал человеческий облик и душу, от отца - невероятную силу и малую толику змеиной сущности. Мать, тоскуя по родному солнцу, с детства внушала ему правду о его происхождении и о том, что настоящий его отец - благородный Алтай-Буучай. Она выковала в сыне ненависть к Айдахару и жажду свободы.

Когда юный богатырь возмужал, ему открылось, что победить змея можно лишь с помощью небесного огня. По совету матери (а через неё и по воле добрых духов) он отправился на поиски волшебного коня, способного вознести его к самому Солнцу. После тяжких испытаний конь был найден. Взвившись в поднебесье, батыр наполнил свою стрелу очищающим пламенем светила.

Вернувшись к пещере, он вызвал Айдахара на последний бой. Змей, изрыгая пламя и яд, выполз навстречу, думая увидеть очередного жалкого батыра. Но встретил собственного сына, чей взгляд горел отражением солнечного диска. Завязалась битва, от которой дрожали горы. И когда силы стали равны, батыр пустил свою огненную стрелу. Она пронзила чешую Айдахара, и небесный огонь, встретившись с подземным, испепелил чудовище, обратив его в гору черного пепла.

Освободив мать, богатырь вывел её на белый свет. Она, пробыв долгие годы в плену тьмы, упала на колени, плача от счастья при виде синего неба и родных снежных вершин. Так закончилась власть Айдахара над её судьбой.»

Интересное чтиво все таки, почитаю на досуге..

Стены башни были испещрены плохо различимыми в лунном свете письменами, невиданными символами, которые дышали смыслом. Стоило мне на них взглянуть как перед глазами вставала то сцена кровавой битвы, то сбора трав. А ещё они дышали музыкой – то звуками леса, то песней ветра средь горных ущелий. Я вернулся назад к ритуальным ножам. Мой взгляд зацепился за продолговатый свёрток. Недолго думая, ухватил его, а потом заметался по комнате. Взял книгу, бутыль, наполненную не пойми чем, сложенную на крышке сундука верёвку и старый кафтан. И зачем мне кафтан?

Не вполне осознавая зачем я прихватил всё это добро, спустился вниз и вывалился во двор Академии. Второй раз в Башне и снова повёл себя крайне глупо. Тут же выкинул верёвку, потом хотел избавиться от кафтана, но что-то меня остановило. Добротная вещь и пошита так замысловато, необычно. Бутыль припрячу, здесь, во дворе. Показываться с ней в Академии крайне опасно. Подходящим местом оказалась полуразрушенная стена между внутренним двором и садом. Это уже моя четвёртая кража. Вор со стажем. Низко? А разве воровство не оправдано необходимостью выживать? Отныне порывы поступать честно и справедливо – не для меня, для глупцов, чтобы сдерживать гнусные порывы робких и обиженных на судьбу. Как только надел кафтан, осенний холод отступил, стало тепло, хорошо.

Спрятал свиток за пазуху и поспешил в подвал. Хорошо, что я обитаю в подвале, множество глаз в комнатах для школяров мне ни к чему. По дороге столкнулся со служкой-уборщиком, который низко мне поклонился. Чудно! Раньше он никогда мне не кланялся.

Добравшись до подвала, принялся раскладывать трофеи. Кафтан бросил в угол, он е представлял для меня большей ценности чем любая другая тёплая тряпка, которую можно на себя нацепить. А вот нож развернул. На льняной тряпке начертаны три символа. Первый – смерть, узнал сразу. Второй – власть. А третий… Какой знак чаще всего встречается вместе со смертью и властью? Знак дракона.

Признать, сама не ожидала, но внутри меня затаился дракон. Он дремлет в моей душе, а его тёплое ровное дыхание сливается с моим и звучит в унисон. Мы с ним – единое целое и он ждёт своего часа – когда я позволю ему расправить крылья. Это произойдёт, но не сейчас. Пока на повестке дело иного толку – вытянуть на свет грязь, сокрытую под мантиями Совета Академии. Все их страхи, все их тайные делишки, что обернутся в моих руках грозным орудием. Настало время вплести интриги да так, чтобы они ничего не подозревая запутались в моих сетях.

Да, я желаю, чтобы старейшины склоняли головы при моём появлении, желаю, чтобы мерзкая улыбочка сползла с губ Адыг Туу и что б он хорошенько следил за языком, разговаривая со мной. Пусть он и остальные зарубят на носу – я не какая-то ведьма с окраин Алтая. Я – Эрке, та, которой по силам спалить всю Академию и выстроить заново. Так как я пожелаю.

Огромный, тёплый дракон, притаившийся в сердцевине моей души спит. мы с ним срослись, стали единым целым. И он не чает когда я дам дозволения проснутся, если сдерживает своё зверское нетерпение. Чую его смрадное дыхание, оно пахнет кострами моего народа. А сам он шипит словно влажный хворост, подкинутый в огонь: «Они слабы, они ничтожны, возьми их».

Пожалуй. Но сперва сорву маски с Совета. Соглядатаи-мелкие маги, доносчики-школяра, болтливые служки наполняют коридоры слухами, что стекается массой нечистот. Довольно лишь приложить ухо и послушать. Этой ночью волью шваркну в камин эхо-чернила, дымок от которых поведаем мне тайны пыльных кабинетов старейшин.

Запах слабости схож с запахом крови. Чуешь?

О да, чую. Один из старейшин закапывает позорный грешок. Чудесно! Я выну его наружу. Проведу ритуал и увижу их истинное обличие – обнажённое и жалкое. Мне явятся их страхи, которые они тщетно пытаются скрыть.

Что касается Адыг Туу… С этой падалью нельзя идти напрямик, только потеряю время. Пока что задену его гордыню, а сломаю позже. Довольно намёка, читающегося в краешках моих губ, когда я усмехнусь. Во время первой же сходки ткну его вопросом, от которого он опозорится при всё хвалёном Совете. Стравлю их.

Приближусь к одному из них, улыбнусь, сполна налью уши мёдом, укажу на общие цели, а других, тем временем, натолкну на ложный след. Один из них не пройдёт магическую проверку. Пускай мечутся, пускай признают нового хищника.

Дракон внутри меня довольно заурчал будто кот, обожравшийся молока. Да я заставлю Совет преклонить колени, а Адыг Туу никогда не сможет больше смотреть на меня свысока. А потом придёт время и я расправлю крылья.

По ночам над Академией царит полнейшая тишина, также как и в этот раз. Месяц острой бритвой реял над башнями, ветер скрипел ставнями. Раскидала чёрные камни гор, каждый из которых знал грязь моих сапог. Установила по центру чашу, наполненную тремя водами – с подножия Алтайской горы, из старого колодца, куда школярам ходу нет и из сада Академии. Дракон внутри меня нетерпеливо заегозил когда я собирала воду: «Смотри, смотри сколько грязи у них внутри». Добавила в воду своей крови, та тут же расползлась по поверхности алым пятном. Прошептала имена старейшин. Вода начала темнеть. Вот проплыло первое рыло – безусый щенок, мальчишка, сдавший своего учителя. Второе рыло – «железная леди», баба, трясущаяся от страха и пытающаяся скрыть ожерелье из зубов. Третье рыло, перекошенное яростью, – Адыг Туу, но в глазах читается болезненная усталость.

«Аккуратнее с этим, у него острые когти», - прошипел дракон во мне.

Поплыли следующие рыла. Лица старейшин обнажали их страхи. Знание пригодится. Но что это?! Вместо старейшины вижу золотые глаза дракона, что проникают в самую душу.

«Движешься в том направлении, но знай, крылья обойдутся для тебя дороже морщинистых лиц старейшин».

Моргнула. Успокоила воды. Ясно, дракон сунулся со своей магией, неймётся ему сильнее чем мне.

Предрассветные сумерки озарили свинцовое небо. Воздух влажный, будто в сыром подвале. Сидя у окна, сделала пару глоткой терпкого пойла из кореньев и вернулась к ночным видениям. Перед моими глазами чётко стоят те рыло, что проплывали в чаше. Теперь я знаю секреты каждого из них, осталось только дёрнуть за ниточки. Первым будет Каракюрт – щенок-предатель. Сегодня он должен встретится с архивариусом. Я уже направила служку с поддельным свитком. Намёк, что Каракюрт подделывает решения старейшин. Информация расползётся тут же.

Баба с ожерельем из зубов – на потом. Наверняка не так проста.

А вот Адыг Туу. Его липкий секрет пока попридержу. Он будет со мной, пусть Туу знает, что я запросто могу вывалить его грязь наружу, растоптать.

Дракон во мне молчал. Лишь время от времени довольно урчал и я чувствовала исходящее от него тепло.

«Теперь смотри как они вцепятся друг другу в глотки, пока ты будешь наблюдать».

Сегодня я явлюсь на их сходку старейшин. Буду наблюдать как взрастают посеянные мной плоды. Но сначала я обрасту перьями. Заперла дверь, захлопнула ставни, стала на колени в центр комнаты, разложив перед собой чёрные воронь я перья. Приложила их одно за другим к коже, в которую они впитались. Резкая боль. Кости затрещали, тело вывернуло, пальцы искривились птичьими когтями. И вот мои глаза – глаза ворона – круглые, чёрные, зоркие. Взмахнула крыльями и вылетела в щель между ставней.

И вот я парю над Академией, этим рассадником змей. Поймала воздушный поток, спикировала к саду. Дракон внутри дышал со мной в унисон, его смрадное дыхание невозможно не почуять.

В саду словно навозный жук копошился Тулпар, поливая растения – должно быть удобряют кровью судя по характерному свечению лепестков.

У западной стены с двумя тенями – тупица Юлдаш.

Атмаджа передаёт свёрток кому-то вне стен Академии.

Запечатлею в памяти всё. Их преисполненные страхом взгляды, их перепуганные шёпотки. Скоро, Эрке, скоро.

- Карр!

Мой ржавый крик прорезал утреннюю тишину и рассыпался эхом между крыш Академии.

Да начнётся игра.