Полярная звезда. Бездна над головой.

Глава 1. Станция.

Что же нам не жилось, что же нам не спалось?

Что нас выгнало в путь по высокой волне?

Нам сиянья пока наблюдать не пришлось.

Это редко бывает - сиянья в цене!

— В.Высоцкий, “Белое безмолвие”.

Укол я сделал, а пластырь наклеивать не удавалось. Руки после сна слушались плохо, хотя тёплая постель была покинута (и довольно погано заправлена, надо сказать) уже более получаса назад. А что делать — полярная ночь не располагает к бодрости. И если где-нибудь в средней полосе можно позевать за завтраком, выпить кофе, а спустя полчаса уже довольно бодро скакать в офис, то в Арктике — точно нет. Январь! Земля Франца-Иосифа! Какая уж тут бодрость…

Я вздохнул, наклеил наконец пластырь и отпустил дизелиста. Если бы не плановая профилактика гриппа среди личного состава арктической станции “Специальная”, я бы был ещё в кровати. Скажем прямо — мне, как врачу, дозволялись небольшие вольности с рабочим графиком. Конечно, вовремя быть в кабинете и оказать медпомощь пострадавшему — это святое. Но вот проверять, чисто ли я выбрит и отглажен ли халат за полчаса до рабочего дня никто не станет.

— Мыться можно, мочалкой не тереть, пластырь завтра поменять, будет беспокоить — зайдёшь ко мне покажешь. Физические нагрузки аккуратно, без марш-бросков сегодня, — повторил я в 23-ий раз, судя по списку уже привитых.

— Хорошо, Савелий Саныч, знаю-знаю. Идти можно?

— Иди, Паша. За тобой в очереди ещё много?

— Трое осталось.

Отстрелявшись, я быстро сбегал в кубрик за книжкой и журналами и включил кофеварку. Станция, вернее, её жилая часть, практически пуста — трудяги в ангаре, начальство убыло на Землю Александры в головное учреждение получать нагоняи, научный персонал ползает по плоскогорью в поисках то ли единорогов, то ли нанайских стойбищ, а где службисты — никто не знает и вообще не положено. Так что можно спокойно включить музыку пободрее, раздеться по пояс, сделать зарядку и обтереться холодной водой, после чего сесть читать с чашкой кофе — скорее всего меня уже до вечера никто не побеспокоит.

— Уххх!!

Мазохистское это удовольствие, ледяная вода! Но оказаться недостаточно закалённым в Арктике куда хуже. Около месяца назад система подачи тепла в жилой модуль не работала каких-то два часа, и этого вполне хватило для ощутимой молчаливой паники.

Время в таком месте, как наша станция, течёт абсолютно неравномерно. Можно до полудня вздыхать и поглядывать на часы каждую минуту, потом всё-таки увлечься книжкой и не успеть дочитать до ужина, жадно глотая страницу за страницей и главу за главой. Привыкшие к бесконечной ленте соцсетей мозги испытывают острейший информационный голод и, немного покочевряжившись, начинают с аппетитом впитывать даже полевые заметки по геодезии 60-ых годов. Иногда незаметно проходит за чтением и 5-6 часов...

— Темнов, доложить обстановку! — голос из рации, искажённый помехами, как всегда застал врасплох.

Я прокашлялся.

— Ххххэкххххэм, здравия желаю, тщ плквник, обстановка нормальная, мероприятие по профилактике заболеваемости гриппом проведено, охват личного состава 100 процентов, происшествий нет, нахожусь в медицинском кабинете…

— Музыку выключи. Устроил дискотеку, — отрезал начальник и отключился.

Во второй половине дня моё внимание захватили взятые из местной библиотеки советские научные журналы. Тема явно интересовала кого-то из прежних обитателей станции — потрёпанные, засаленные издания конца 70-ых годов об археологических изысканиях в акватории Северного Ледовитого океана местами были захватаны практически до полупрозрачности страничек.

Погрузившись в историю, читая то про греков, посещавших Исландию ещё в 4 веке до нашей эры, то про подъём судна “Эйра” со дна, то про предположения маститых антропологов о поселениях ненцев на архипелагах Шпицберген и Земля Франца-Иосифа, я не заметил, как уснул.

Снилась чепуха: нанайские шаманы, почему-то осенний парк в Петергофе, потом киты под водой. Проснулся я от усилившегося рёва арктического ветра, неотличимого от крика то ли ярости, то ли боли.

* * *

Вечерняя столовая пузырилась и кипела, как пытающийся убежать кофе. Дело было в интересной находке на северо-западной оконечности острова, которая могла с равной долей вероятности оказаться как пустым местом, так и сенсацией.

— Мы смотрели брошенные гнездовья кайры по краю ледника, когда нашли несколько заледенелых брёвен, — наверное, уже в шестой раз по кругу рассказывал Александр Свирский, зоолог, человек с широчайшим кругозором и поистине энциклопедическими знаниями, начальник исследовательской бригады. — Но это не сюрприз, брёвна тут ещё от советских хозпостроек оставались, да и в конце концов мало ли мусора мы находим: то бочки с мазутом, то пустые канистры, то полуразрушенную кирпичную кладку... Так бы и прошли мимо, но Сашка обратил внимание, что в пределах очень небольшого радиуса в землю вколочено шесть пеньков, таких же примерно по толщине, как и сами брёвна, и образующих круг. Когда глянули ещё раз на брёвна, бросилось в глаза, что поверхность у них очень неровная, как будто над ней поработали топориком, придавая ей некую форму.

— Да никто над ними не работал специально! Просто летом оттаивают, зимой мёрзнут и трескаются, поверхность и тает потихоньку…

— Ты дальше слушай. У нас сначала были сомнения, что одно к другому как-то относится, но потом примерили: облили пенёк водой и приставили одно из брёвен, оно тут же и примёрзло как влитое. А наверху как раз два выступа получились, которые мы сначала не заметили, пока эту корягу волохали. И вот когда бревно уже вертикально встало, мы разглядели и обомлели: это ж сова с ушами!..

Скептиков в столовой было куда больше, чем романтиков, поэтому кто-то скривился, кто-то потянул: “Уууууу, фантазёры….”

Свирский поднял руку:

— Да всё я понимаю! Конечно, нужен труд, время, и специалисты, чтобы сказать что-то точно, а заявления на пустом месте — это антинаучно. Сам так считаю! Но на мнение имею право. Моя предварительная версия — похоже на языческое капище, очень древнее. Завтра возьмём с собой хороший свет, а то не видно же толком ни черта, будем фотографировать. Я отправлю фото в Университет, пусть посмотрят.

— Так и запишем: бревно с ушами взбудоражило научно-исследовательскую бригаду, — ядовито вставил связист. — Бабу вам надо каждому выдать, чтобы вы ушей, ноздрей и жоп не видели в брёвнах и тюленях.

Столовая захрюкала и загоготала, как Птичий рынок. Свирский нахмурился и покраснел.

— Сашка, ну хоть ты скажи, ты это бревно корячил наверх.

Сашка, молодой аспирант, сидел у стеночки, полуприкрыв глаза. Вид его был бледен, а лоб блестел, и я тут же про себя отметил, что после ужина потащу его мерить температуру.

— Бревно было тяжеленное, все руки оттянуло, а как его поднял, так мне и спину прострелило и давление упало разом. Сава, сейчас покушаем и смерь мне давление, хорошо?.. Так вот я уши эти явно видел, когда фонарём водил,и вроде даже клюв угадывается. Так что надо брать хороший свет и смотреть нормально. Чего там с переносными фонарями-то насмотришь…

К ужину полагались не только макароны с тушёнкой, но и сто миллилитров сухого красного вина, одобренные Министерством обороны “для борьбы со стрессом в местах несения службы с экстремальными условиями”. Получается, мы — как подводники. Впрочем, убежать с архипелага, наверное, немногим легче, чем с подводной лодки.

Умиротворённое сытое население станции разбредалось по кубрикам, кто-то тихонько играл на гитаре, кто-то расставлял шахматы, иные же, надев наушники, погружались то ли в книгу, то ли в сон.

Мы с Сашкой шли к медицинскому кабинету.

— Я думаю, это у тебя реакция на прививку такая. Говорил же, тяжёлый труд противопоказан. Взял бы ты завтра это сраное бревно!

— Да я так и думал, но оно прям как само просилось. мол, поставь меня на место! Я ж, главное, его поставил, а только потом понял: я его протащил мимо первого пенька сразу ко второму, как знал, что именно туда оно подойдёт! Странно так, Ей-Богу!

Температура была слегка повышена, что я немедленно зафиксировал в журнале заболеваемости, и завёл на Сашку историю болезни. Хоть я и не больница, но кроме меня тут никого нет, а значит подход требуется серьёзный.

Перечислив жалобы пациента в письменном виде, удостоверившись, что на аллергическую реакцию его состояние не похоже и с чистой совестью порекомендовав Сашке “постельный режим и обильное питьё”, я попрощался с ним, выслушав в ответ многократные заверения в том, что завтра, мол, будет огурцом.

Перед сном в неофициальной “курилке” (курение на всей территории станции было запрещено, официально все мы были некурящие, но подсобка на чердаке не проверялась и пепельница там стояла) мы немного посокрушались со Свирским: он звал меня завтра посмотреть капище, а я понимал, что оставить станцию с больным человеком не смогу: а вдруг ему станет хуже?

* * *

Ни огурцом, ни каким-либо другим овощем Саша назавтра не был. Подняли нас за 2 часа до обычного времени побудки по тревоге: он исчез. Банально и жутко: сосед ночью встал в туалет и обнаружил пустую кровать. Жутким же было то, что исчезла простыня, а верхняя одежда осталась в шкафчике. Выходит, он ушёл в стужу, обернутый одной лишь простынёй?..

В январе температура воздуха снаружи болталась в среднем от -15°C до -30°C, немыслимых морозов до -50 не бывало — морской климат смягчает температуру. Но и минус пятнадцати градусов вполне достаточно, чтобы раздетому человеку умереть в течение нескольких часов! Не говоря уже о жутком, пронизывающем и сбивающем с ног ветре…

В случае пропажи человека объявляется ЧП, и сотрудники станции по возможности присоединяются к поиску пропавшего. Отправили искать и меня. Я попал в одно звено со Свирским, малознакомым мне Николаем Медведевым и вторым зоологом Светланой. Фамилии её я не знал. Конечно, идти нам предстояло именно по вчерашнему их маршруту: Александр хорошо знал дорогу, а направление их последней вылазки считалось одним из самых вероятных для поиска.

— Сава, вернись, там ещё ружьё дают!

Сказано было без тени улыбки. Около трёх десятков сердитых, хмурых, напряжённых лиц проверяют экипировку, с матерком тут же надевая обратно рукавицы, если пришлось снять: ветер такой злой, что рука за несколько секунд становится красной и бесчувственной, будто по ней ударили.

Всем понятно: люди не живут в таких условиях, и раз на станции его не нашлось,то мы ищем не человека, мы ищем тело...

Глава 2. Кровь.

Тишина. Только чайки - как молнии.

Пустотой мы их кормим из рук.

Но наградою нам за безмолвие

Обязательно будет звук.

Прочёсывать местность на транспорте не решились: была ещё надежда найти следы, а с колёс их бы точно проморгали. Пошли на лыжах, гуськом, на расстоянии около 10 шагов друг от друга. Ветер, который дует в лицо как ни повернись, темп движения и дистанция не позволили что-либо прояснить, — разве что короткие вопросы по рации были неизбежны, больше болтовни не допускалось, все берегли дыхание.

Я попробовал восстановить картину целиком, исходя из того, что услышал от коллег ещё на станции, и из того, что нам сказал Свирский в качестве вводной.

Картина вырисовывалась следующая.

Спать их кубрик лёг как обычно. Сашка был бледен, как и за ужином, но фокусов не выкидывал. Почти все уснули тут же, утомлённые дневными приключениями, а Свирский посидел над планшетом, пытаясь выкачать побольше статей о верованиях народов Крайнего Севера, их обрядах и капищах. Сашка спал беспокойно, вздыхал и ворочался, но не бредил.

Пропажу первым заметил ближайший к нему сосед, Антон, проснувшись чуть ранее 5 утра по нужде. Поначалу он было подумал, что тот тоже в туалет вышел — а потом испугался: простыню-то зачем в туалет брать! Быстро оббежав два ближайших коридора и заглянув в уборную, стал будить Свирского: мол, беда…

Меня подняли одним из последних: успели обыскать бегом все четыре корпуса, доложить начальству по связи, получить разрешение на поиск. Когда Свирский об этом рассказывал, я заскрипел зубами: не меньше часа потратили же! И если в начале этой истории бедный Сашка наверняка был жив, то сейчас — ох, вряд ли. Остаётся лишь слабая надежда, что он взял чью-то чужую одежду, или даже из запасных комплектов, но это скорее фантазии.

Только после того, как я восстановил в уме весь ход событий, я начал задавать себе вопросы.

Почему это случилось? Он в бреду?

Но нужна сильнейшая лихорадка с тяжёлой интоксикацией, чтобы настолько потерять контроль над собой. Такое состояние редко развивается за один вечер и неполную ночь.

Мог я проморгать что-то серьёзное? Тот же тяжёлый грипп, или резкое обострение какой-нибудь хрони,типа пиелонефрита? Конечно, мог, — жалоб почти не было, температура была невысокая. И я корил себя за возможную ошибку, прокручивая в голове раз за разом, что я должен был сделать и какие симптомы проверить.

Возможно, именно поэтому я прозевал начало представления, ожидавшего нас за поворотом.

— ЧТО ЭТО? — завизжала в рацию Света, от этого визга я инстинктивно сморщился и закрыл уши, секундой позже выдернув наушник. Николай обернулся на крик и выматерился, налетев на вставшего как вкопанный Свирского и повалившись вместе с ним в снег.

Абсурд ситуации давил на грудную клетку, сжимая сердце.

Полярная ночь.

Мороз.

Более тысячи километров морем или воздухом до цивилизации.

Пропал человек.

А я даже не знаю, ЧТО заставило Свету так завизжать, и выковыриваю из снега двух толстяков в практически полной темноте, пока она с фонарём убегает обратно!

— Дура! — отчётливо выхаркнул Николай.

— Фонарь дай… Вот, левее, да от тебя левее, не от меня! Да, спасибо, хорошо. Мммать, перчатку потерял…

— Чего она так орала? Медведь там что ли?

— Я не знаю, Сава, я сам ничего не понял…

Свирский навёл фонарь вперёд по направлению движения. Метрах в пятидесяти, сквозь позёмку и лёгкий снег, угадывались несколько столбов.

Он внимательно смотрел несколько секунд в темноту и медленно заговорил:

— Я успел увидеть столбы, пока она не заорала. Столбы и что-то белое снизу. Животное какое-то, я думаю.

— Медведь всё-таки?

— Мелковато для медведя, да и двигалось быстро.

— Песец?

— Крупновато для песца…

Сердце провалилось в воздушную яму, потому что мы оба понимали, что это значит.

Здесь небогатая фауна: птицы, рыба, а из крупных зверей — медведи, песцы и тюлени.

Ощущение катастрофы подкатило к горлу, и одновременно с этим из снега, держась за столб, встал силуэт, замотанный в белую ткань, будто в саван.

* * *

Сашка стоял неподвижно, слегка покачиваясь на ветру, будто от слабости, а мы всё не решались сделать шаг вперёд. Чувство долга гнало нас помочь ему, спасти его, но что-то внутри кричало — “Стой, не подходи!”, и от чувства неестественности происходящего шёл мороз по коже, а хтонический ужас парализовывал волю.

Я никогда не был смельчаком, но всегда корил и ругал себя за нерешительность, поэтому, чувствуя испуг, специально гнал себя на рожон, чтобы потом не стыдиться собственной трусости — и это в конце концов взяло верх. Сбросив оцепенение, я рванул вперёд, а уже спустя несколько секунд услышал за собой дыхание Свирского. Видать, мой пример помог и ему стронуться с места.

Сашка был бледен как полотно, стоял, качаясь, мокрый от снега, который уже перестал таять и облеплял его. Едва я попытался взять его за руку, как меня будто ударило током, и я резко отдёрнул руку.

— Не тронь, — повелительным, приказывающим, и вместе с тем абсолютно неживым голосом сказал Саша, едва разлепив синие губы.

— Сашенька!!! — по-бабьи провизжал Свирский, обнимая его. Я зажмурился, почуяв смертельную опасность.

— Аааэкхххх…

Следующий кадр — начальник исследовательской бригады лежит на земле, держась за грудь, и хватает ртом воздух. Глупо, по-рыбьи вытаращены его глаза, а очки уже потерялись. Он и сам сейчас похож на рыбину, только что не бьётся, задыхаясь в чужой среде, которой стал для него неусваиваемый воздух. Похоже, он крепко получил в солнышко.

— Саша, что ты делаешь? Успокойся! Дай отвести тебя на станцию! Ты же помрёшь, остолоп!

В голове я сотни раз прокручивал воображаемые диалоги с невменяемыми. В этих фантазиях я всегда убедителен, суров, легко разбиваю парадигму любого бреда и успокаиваю больного. Но вот дошло до дела — и я кричу на больного, и кричу самыми неубедительными словами, не имеющими для него сейчас никакого значения. Как же я жалок! Как же это отвратительно!

Саша даже не посмотрел на меня. Он взмахнул рукой снизу вверх, как будто отгоняя муху, или встряхивая широкий рукав, и я почувствовал, как поднимаюсь в воздух.

В одной из школьных драк моей юности я получил удар ногой пониже спины, и сначала почувствовал невесомость и полёт, а уж после приземление и боль. Тут было так же. Боль всегда опаздывает. Она как звук от выстрела, который настигает тебя тогда, когда пуля давно просвистела мимо — или угодила в цель.

Голые красные пальцы скрючиваются в снегу от злости. Во мне закипает ярость, глупая и необоснованная, но неостановимая, как грязевой поток.

Встав, я вижу, как Свирский, чудом нашедший вслепую в снегу очки, идёт к белой фигуре.

— Я так переживал за тебя, Саша, я же как только ты пропал сразу подумал, Господи, как я твоей маме в глаза-то посмотрю, пожалуйста, пойдём на станцию…

Саша вытягивает руку, будто держит в ней стакан, и Свирский тут же хватается за горло, а его ноги отрываются от земли. Две секунды — и у него закатываются глаза, а лицо синеет.

— ОТПУСТИ ЕГО! — рявкаю я и бросаюсь на этот манекен, сбивая его с ног.

Скорее от неожиданности, чем от силы моего толчка, это бледное чудовище падает, и я в паре шагов от него. Лежа спокойно на спине и не делая попыток встать, он поворачивает голову, и, едва встретившись с ним взглядом, я чувствую пронзающую меня боль, будто голову сжал стальной обруч, а руки и ноги заходятся болью пополам с онемением, как отбитые.

Шипя и чувствуя, как пузырится сквозь зубы слюна, я встаю на четвереньки, а потом плюхаюсь поперёк него крест-накрест, животом на живот, и начинаю молотить его по лицу кулаком, локтем, поворачиваюсь, локтем, локтем, сильнее, точнее!..

— Прекрати! Остановись! Сволочь! Паскуда!

Я кричу, подбадривая и раззадоривая сам себя. Боль всё нарастает, но тем сильнее ярость и злоба, тем горше ненависть, которая уже захлёстывает меня.

— Умри! Сдохни!

Я сам не заметил, как достал нож.

— Отдай! Мне! Свою! Силу! Отдай! Сдохни! Сдохни! Сдохни!

Он начинает извиваться, как червяк, подо мной, и хрипеть, пока я наношу удар за ударом. Ещё, и ещё, и ещё раз! И ещё! И...

Неожиданно боль исчезает и полная тишина ватой накрывает берег. Не слышно ни моего дыхания, ни его хрипа, ни ветра, ни моря.

Я вижу ясно, как в новых очках: вот лежит без сознания Свирский, вот закрыл глаза Сашка, вот закладывает широкий круг над мысом белая, без единого тёмного пятнышка, полярная сова…

* * *

Я брёл на станцию, таща на импровизированных санях из лыж, верёвок и своей мокрой куртки пребывающего без сознания Свирского, а Сашку оставил на месте: чувствовал, что двоих не дотащу.

Чувств не было, никаких, как в сильном опьянении.

Вот видна цепочка следов от лыж, а вот ещё одна. Я понимаю, что Николай исчез, когда я рванул вперёд, а потом, поняв, что случилось, убежал.

Я понимаю, что не смогу никому доказать, будто человек душил нас каким-то телекинезом и раскидывал магией. А значит, мне предстоит позорный суд, с тяжёлым приговором.

Я понимаю, что только что убил, да ещё и не чужого мне человека.

И прекрасно понимаю, что 12 километров для взмокшего, выдохшегося человека без куртки и с дополнительной ношей — не простая прогулка.

Но в душе не звучит никакого отклика ни на одну из этих страшных мыслей.

Шаг.

Шаг.

Ещё шаг.

Аккуратный шаг по крутоватому склону.

Шаг.

Шаг.

Волосы под шапкой горят огнём. Наверное, она промокла насквозь во время драки, а теперь заледенела, и холод обжигает кожу.

Шаг.

Шаг.

Интересно, это будет трибунал или гражданский суд? Я, вроде, не военнослужащий, но мой наниматель —Министерство Обороны.

Шаг.

Шаг.

Я слышал, что есть колония для пожизненно осуждённых — “Полярная Сова”. Как раз недалеко отсюда, около полутора тысяч километров, где-то между Воркутой и Салехардом. Был бы презабавнейший каламбур, там и окончить свои дни.

Шаг.

Шаг-шаг-шаг.

Отрешённо, будто глядя на себя со стороны, закладываю крюк вдоль холма. За ним уже скоро покажется станция. Руки будто примёрзли к лыжным палкам.

Шаг.

Шаг…

— Под левое плечо его бери!

Кажется, я ненадолго отключился, делая шаг за шагом. Поворачивая голову на деревянной шее и глядя невидящими глазами, я понимаю: меня тащат. Двое, и ещё двое Свирского волокут.уже не по земле, а под плечи. Он мотает головой и мычит. Двери станции уже открыты. У дверей толпа народа. За спинами прячет глаза Николай. Я поймал его взгляд и усмехнулся перед тем, как отключиться. Последнее, о чём я подумал, проваливаясь в черноту — а вот кровь с куртки хотя бы ради приличия можно было отчистить...

Глава 3. Инициация.

Позже, много позже, по обрывкам воспоминаний, я понял, что в бреду и полузабытьи я провёл не менее четырёх полных дней. Реальные картины смешивались с фантасмагориями, а переживания о собственной дальнейшей судьбе сливались с вычурными мистическими и откровенно бредовыми картинами. Я приходил в себя и снова забывался, и не было, казалось, конца этой мучительной горячечной карусели.

Вот я в изоляторе временного содержания, на кровати. Весь мокрый, будто на меня вылили пару хороших ведер воды, и трясусь от озноба. Бормочу сам себе в темноту, мол, понятно хоть теперь, зачем на станции эта комнатушка с решетчатой дверью. Интересно, кто поставил мне капельницу? Кто такой умелец на станции, оставшейся без врача? Подёргавшись под тяжестью одеяла и даже не найдя в себе сил его скинуть, я проваливаюсь в черноту...

А вот я в когтях белоснежной огромной совы лечу над островами. От скорости движения не хватает воздуха, но не чувствуется ни удушья, ни боли от когтей гигантского пернатого хищника. Полёт тянется долго, и я думаю,что за это время мы могли бы долететь до большой земли. Спустя ещё какое-то время мы действительно долетаем до огромного белого плато и без всяких прелюдий меня бросают вниз, но в последний миг перед ударом об камни я просыпаюсь.

Я снова в изоляторе. Капельницы нет, свет опять выключен. Рядом натянуты верёвки, на которых сушится, видимо, моё постельное бельё. А то, на котором я лежу, снова очень мокрое и холодное. Я с трудом встаю, сильно шатаясь и почти падая, но только затем, чтобы узнать, что сменное бельё ещё не высохло, да и к тому же ледяное. В комнате сильный сквозняк. Удаётся только поменять футболку и трусы, найдя их в сумке с моими вещами, лежащей на полу, и найти там же полотенце. Какая трогательная забота, сумку всё-таки принесли. Обтёршись кое-как и положив полотенце между собой и мокрым одеялом, я чуть-чуть согреваюсь и снова проваливаюсь в сон.

Я лежу под чистым голубым морозным небом и не могу пошевелиться. Дует сильный ветер, но мне наконец-то не холодно, и ветер я ощущаю не кожей, а скорее просто слышу его. Чувствую, как кто-то большой и сильный берёт меня за волосы. Страха нет; не появляется он и спустя несколько мгновений, когда я чувствую, как голову отделяют от тела. Боль есть, но какая-то отстранённая и далёкая. Удивительно, но я думаю не о том, что меня только что обезглавили, а о том, что я не могу повернуть голову и понять, что происходит. Меня, точнее, эту самую голову, просто несут за волосы, будто какой-нибудь кочан капусты. Наконец голову укрепляют на какой-то пике, и я могу видеть собственное тело в только что надетых футболке и трусах лежащим на камнях, действительно, без головы.

Я снова просыпаюсь. Если в бреду, несмотря на яркие и реалистичные кошмары, мне не страшно, то наяву страшно вдвойне. И очень хочется пить. Ужасно хочется! Но в комнате нет ни единой капельки жидкости — ни брошенной пустой капельницы, ни стакана, ни таза, ничего. Как же, наверное, они меня ненавидят, раз даже о воде не позаботились? Ведь с их точки зрения я просто-напросто убил беззащитного Сашку, и жалости ко мне не испытывает никто.

В этот раз я не могу уснуть чуть дольше, но деревянные мозги не могут выстроить ни планов, ни догадок, я лишь мечусь от паники к отчаянию, пока, наконец, снова не засыпаю.

Я снова на плато. Моя голова насажена на пику, а тело так же лежит передо мной на камнях. Сначала ничего не происходит. Через какое-то время, которое здесь очень трудно подсчитать, я замечаю на горизонте большую стаю чёрных птиц. Стая медленно приближается, затем спускается и начинает с визгами рвать тело на части. Каждая птица, вырвав с боем лакомый кусочек плоти — кто палец, кто целую ключицу, а кто и просто бесформенный кус мяса из мышц — тут же срывается и с бешеной скоростью, хлопая крыльями, уносится прочь. Будто зритель в театре, я беспомощно и безучастно наблюдаю за этим. Чуть позже выясняется, что в их действиях есть закономерность: чёрные птицы летят направо, рыжие — налево, а белые птицы проносятся у меня над головой и улетают куда-то назад.

Очень долго ничего не происходит. Я начинаю думать, что умер, и вот оно — моё посмертие, которое я заслужил. Может, я разгневал каких-нибудь богов Севера, и в наказание за убийство их адепта мне устроили такую казнь, а теперь я буду вечность смотреть на пустыню?..

Когда одна из птиц прилетает обратно, я радуюсь ей, как родной. Она сбрасывает на землю какую-то кость. Потом начинают прилетать и другие птицы, и передо мной потихоньку вырастает груда фрагментов тела, более всего похожая на отходы со скотобойни. Отвратительное зрелище, но я почему-то рад.

Наконец я вижу того, кто насадил мою голову на пику! Он похож на медведя, но более человекоподобен. Грубо и без малейшего пиитета расшугав птиц, он вначале долго сортирует, а затем и собирает кусочки обратно, облизывая каждую деталь кровавого пазла, после чего та срастается с предыдущей без следа.

Когда тело было полностью готово, утратив разве что одежду, зверь сорвал с пики мою голову и приставил её к телу. Я попытался вскочить и упал на колени.

В этот миг я почувствовал всё, как человек, который вышел от зубного и у которого наконец-то закончилось действие анестетика, чувствует свой рот. Всё разом и одновременно: боль, холод, способность мыслить, силу в теле, собственное учащённое дыхание и сердцебиение.

— Встань, названный маленький шаман Севера, — проговорил зверь с хорошо различимой грустью, даже жалостью. Я послушно встал. — Бедный маленький шаман, у которого не будет ни учителя, ни ножа! Я думаю,ты скоро умрёшь страшной смертью, едва о тебе узнают те, у кого есть и учителя, и ножи. Возьми с собой хотя бы эту птицу, маленький глупый шаман. который скоро умрёт.

На плечо мне села белая сова. Она была совсем небольшой и очень милой.

— Научись говорить с птицей, она будет тебе вместо учителя, маленький глупый шаман, который потребовал ношу не по себе. Пусть тебе поможет смелость. Имя тебе даю — Ханенан.

Глава 4. Процесс.

Север, воля, надежда,- страна без границ,

Снег без грязи, как долгая жизнь без вранья.

Воронье нам не выклюет глаз из глазниц,

Потому что не водится здесь воронья.

Проснувшись в очередной раз без жара, я со всей отчётливостью понял, в какой же заднице я оказался, и в отчаянии прикусил губу, сильно зажмурившись. Хочется взвыть от бессилия и абсурдности ситуации, но слезами горю не поможешь.

Ладно, Кафку читали, к процессу готовы.

Так что теперь, раз я могу думать, пора очень хорошо пораскинуть мозгами.

И самое главное сейчас — что мне говорить, какие давать показания? От моих рук погиб человек, и от того, что я сейчас буду говорить, зависит моя дальнейшая жизнь.

Итак, как со стороны всё это выглядит. Пропал сотрудник, для его поиска было отправлено звено из четырёх добровольцев на северо-восточную оконечность острова.

Сотрудник был обнаружен не вполне здоровым и адекватным — полуголый, валяющийся в снегу. Увидев эту картину, молодой зоолог Светлана испытала нервное потрясение и сбежала. Сбежала она сразу, до того как мы приблизились к капищу, и, скорее всего, это подтвердят и сама она, и Свирский, и Николай, так что её можно как минимум отчасти списать со счетов, а её позицию в показаниях не учитывать.

Далее произошло… а, собственно, что произошло? При попытке образумить его Саша меня отшвырнул, а Свирского схватил за горло и поднял над землёй каким-то неясным способом. Телекинезом, что ли?

Здесь, разумеется, затык. Говорить такое в показаниях — крайний вариант, если станет ясно, что лучше поехать в дурку, чем на пожизненное.

Кто это видел? Ясно, что Николай спасовал и остался поодаль, пока мы барахтались в снегу. Вероятно, он мог это видеть, но гарантии никакой: мало света, снег, расстояние… Да и убежать он мог раньше.

Активные действия, то есть бросок на Сашу, а после и его вынужденное убийство, я предпринял после того, как Свирский оказался в смертельной опасности, и мои действия были обоснованными. Сначала я спасал Свирского от удушья, потом себя от ломающей череп боли.

Выходит, самое главное в этой истории — что сказал Свирский, какие дал показания. Если его память не пострадала, и крышей он не поехал, то должен придумать правдоподобную версию. В которой, конечно, он должен меня не выставлять агрессором — помня о том, что я его спас. В этом случае всё относительно просто: узнать его версию и придерживаться её же.

Если в силу кислородного голодания, переохлаждения и травм головы последние события частично стёрлись из его памяти, ситуация немногим хуже. Можно будет рассказать свою версию событий, главное, чтобы был протокол какого-то осмотра нас любым врачом (а в том, что на станцию в связи с ЧП уже прибыл новый врач или как минимум фельдшер, я практически не сомневался — кто-то же ставил мне капельницы). Наверняка, оказывая медпомощь Свирскому, медик обратил внимание на следы удушья на шее, будь то покраснение или кровоподтёки. Таким образом, можно будет рассказывать всё как есть, убрав из повествования телекинез: да, душил, да, толкал, но — руками.

Это два варианта как самые простые отбросим, здесь продумывать свои показания особо не приходится: либо говорю как Свирский, либо говорю как есть, ну, то есть, почти как есть.

Третий вариант — если Свирскому хватило ума рассказать всё без утайки, включая все необъяснимые воздействия. Учитывая стресс, гипоксию, сотрясение и прочее — реальный сценарий.

Однако его я, пожалуй, отнесу туда же, куда и первые два: к простым вариантам. Если он всё рассказал без утайки, то мой реалистичный рассказ без магии из варианта номер два любой следователь воспримет как подарок, возможно, даже расцелует: не писать же в протоколах про телекинезы, ей-богу.

Перебирая варианты от простых к сложным, я логичным образом пришёл к следующему: а если Свирский не выжил?..

От этой мысли меня тут же прошиб холодный пот, но я себя успокоил и взял в руки. Во-первых, я видел, что он дышит, когда найтовил его к “саням” из лыж. Во-вторых, если и так, надо быть готовым, поэтому — успокаиваемся и думаем.

Что ж, в этом случае вступает в дело переменная икс, которая для остальных вариантов совершенно неважна: время, когда сбежал Николай, и, соответственно, его показания. Если убежал быстро и не видел, или не разглядел всей этой сверхъестественной ерунды — тогда спокойно списываем его со счетов. Если увидел, как люди против собственной воли поднимаются в воздух и синеют и уже после этого убежал — ещё лучше, рассказывать ему придётся какую-нибудь чушь, и я могу придерживаться своей линии.

Хуже, если он видел момент убийства, и при этом плохо видел что ему предшествовало. Вариант, на мой взгляд, не очень вероятный — надеюсь, “избирательная слепота” Николаю не свойственна, и обойдёмся без “здесь видел, а здесь не видел”. Но списывать со счетов и такую опцию не надо.

Что тогда? Тогда без показаний Свирского мне не обойтись, и остаётся надеяться, что они будут в мою пользу. В конце концов, я ему жизнь спас.

Живо представилось, как Свирский после нервных потрясений уверовал в ненецких богов, Кришну и Кетцалькоатля, рассказал всем про магию древнего капища и теперь общается с воображаемыми белыми совами на стенах палаты, пуская пузыри из слюней.

Не выдержав абсурдности воображаемой картины, я негромко засмеялся. На душе стало чуть легче. Даже в поганой ситуации смех облегчает жизнь.

Вспомнив про белую сову из своего горячечного бреда, я угугнул, как филин:

— Угу! Ну где ты там, божество пернатое, иди сюда, будем учиться разговаривать с тобой!

— Угу! — ответила мне появившаяся на спинке кровати сова. Она встряхнулась, зачем-то погладила клювом крыло, а затем наклонила голову, как умеют только совы: мол, чего тебе надо?..

У меня в горле тут же пересохло, а во рту появился металлический привкус.

Выходит, я всё ещё в бреду, и совершенно напрасно мне кажется, будто я логично и стройно рассуждаю...Эх!

Стало так горько на душе, будто… да не будто! Не с чем такое сравнить. Такое чувство можно понять,только если ты думал, что ты в порядке, а в следующую секунду понял, что ты по-прежнему в бреду. Уникальное, но, поверьте, абсолютно отвратительное чувство.

Спустя пару мгновений моего отчаяния в коридоре раздались шаги. Сердце заколотилось как бешеное. Я не подумал о том, что всё это горячечный сон, как следовало бы, а подумал, как объяснить, что тут делает сова. Поэтому, испугавшись, я шикнул сове: “Исчезни!”, и она послушно исчезла.

Дверь открылась. Двое вошедших в камуфляже с нашивками ФСБ деловито прошли в мою “палату”, и я покорно держал руки, пока на мне застёгивали наручники.

Никто не сказал ни звука — ни пока заковывали меня, ни когда грубо подтолкнули меня в спину, чтобы я встал и, как говорят в органах, “проследовал”. Одеться тоже не дали. Хотя для меня это не столько позор и унижение, сколько ценная информация: значит, всё очень плохо, и надо быть предельно осторожным, взвешивая каждое слово.

Вели меня в кабинет руководства базы. Что ж, оно и неплохо, у начальства я был всегда на хорошем счету и если разговор пойдёт в правильное русло, поддержку я получу.

Однако начальника на месте не оказалось, а в его кресле сидел незнакомый мне коротко стриженый седеющий брюнет с непроницаемым лицом службиста, а рядом с ним — красивая рыжая женщина в строгой серой форме. “Наверное, так выглядит форма следователей” — подумал я.

— “Здравствуйте” говорить не буду, нет у меня желания, чтобы вы здравствовали. Моя фамилия Суханов, я ИО начальника станции, полковника Плешко сняли с должности после ЧП. Это Анастасия Петровна, следователь.

— В отношении вас, — официальным тоном начала рыжая, — возбуждено уголовное дело по статье УК РФ 105 часть вторая подпункт А, убийство двух и более лиц. В связи с территориальным нахождением на особом режимном объекте следственные процессы, включая дознание, будут происходить здесь же, у меня и Павла Юрьевича Суханова есть соответствующие полномочия. Ознакомьтесь, пожалуйста.

Она подвинула ко мне какие-то бумаги.

— Как… двух и более? — свой голос я слышал будто со стороны, глухой, чужой, неживой. Пытаясь вернуть ситуацию под контроль и следовать составленному плану, я выпалил — Давать показания буду только после беседы со Свирским!

Глупо, бесполезно — краем сознания я это понимал. Никто не обязан подследственному давать общаться с кем он пожелает, разве что адвокат мне положен точно. Наверное, поэтому они и хмурятся, что не обязаны мне давать видеться со Свирским, и сейчас откажут.

— Ты, ублюдок, его своими руками задушил, и привёз сюда. Ещё живым привёз, но через полчаса он умер. Это видели два человека: Николай Медведев и Светлана Яркова. Оба дали показания. Забылось? — зло сказал новый начальник.

Сердце рухнуло куда-то в бездну, лицо охватил жар, а потом я потерял сознание.

Глава 5. Замок Иф.

Очнулся я с тем же привкусом то ли крови, то ли жидкой ртути во рту. И с широким мазком дерьма поперёк души.

Бывают такие пробуждения, когда трагизм ситуации настигает тебя не сразу. Вот ты проснулся, и в полудрёме, еще не открыв глаза, раздумываешь, пора ли вставать или всё же поваляться ещё и подождать будильника. А потом рррраз — и вспоминаешь, что вчера было что-то ужасное. Похороны, например. Или не такое трагичное, но всё равно неприятное: к примеру, ты перепил и тебе предстоит сейчас извиняться за свой неприглядный вид или поведение. Или ты вспоминаешь, что тебя вчера уволили.

В такие моменты от утренней дрёмы не остаётся и следа, накатывает целый сонм неприятных чувств и ощущений — будь то обречённость, отчаяние, вина или всё вместе взятое. И ты встаёшь, тревожный и потерянный, в надежде что это всё закончится поскорее и проклятый день не будет бесконечным. А потом смотришь на часы, лишь для того, чтобы узнать, что ещё только 5 утра. И день будет длинным, и ты сполна проживёшь каждую его отвратительную секунду…

В этот раз всё было не так. Вместе с первым же проблеском сознания в голове выстроилась вся картина разом, и я сразу подскочил с кровати.

— Сссскоты!

Я выругался в адрес Светы и Николая. Они подписали мне смертный приговор, даже не увидев ничего своими глазами.

За что?

Долго размышлять об этом я не стал. Мне казалось очевидным, что у человеческой души есть скотское свойство плевать на чужую судьбу.

Что это было? Домысливание увиденной кое-как в полутьме и бликах картины в таком русле, чтобы не сойти с ума? Или давление следствия? Или просто наплевать, наплету что угодно лишь бы меня не трогали? Сейчас ответ, на самом деле, мне неважен. Важно лишь то, что они сладко спят, отправив меня за решётку до конца жизни, и то, что я с этим не согласен. Настолько, что готов на самые безрассудные меры.

А значит, нужно действовать.

Хоть что-то было на руку: из-под щели в двери не пробивался свет, а значит, сейчас действительно ночь, и коридоры пусты. Да и моих тюремщиков понять можно: далеко ли я сбегу на острове в Северном Ледовитом океане? Да хоть дверь открытой оставляй, найдётся быстро.

Первым делом я обыскал собственную сумку и оделся. Одежда была сугубо “гражданская”, никак не подходящая для Арктики: лёгкий пуховичок и джинсы. В них я несколько месяцев назад приехал в Мурманск — тёплый, летний Мурманск, откуда меня спустя два дня забрал самолёт.

Порадовало, что нашёлся более-менее вменяемый свитер, но ужасно огорчило, что не нашлось никакой обуви. Носки и тапочки — пока всё.

Что ж, даже если какое-то время я буду просто прятаться где-то в ангаре, это лучше, чем футболка и трусы.

Подумав, решил взять с собой и саму сумку. В ней почти не осталось ничего полезного, всякая мелочь — одеколон и бритвенные станки, которыми я тут не пользовался (как и многие, отращивал бороду), открытая и даже немного просыпавшаяся пачка чая, запасная зарядка для телефона, тапочки, ещё немного нательного белья.

На всякий случай снял скомкал две простыни и сложил в сумку. Подумав, кинул туда же полотенце и одеяло.

А после этого я жалобно осмотрелся и понял, что простая часть моих сборов закончилась, и пора переходить к сложной. Начал я с того, что шумно выдохнул и признался себе, что пора разбираться в том, что не поддаётся никакому разбирательству.

До этого момента всю мистику, случившуюся со мной, я попросту игнорировал, откладывал на потом. Не было времени вдуматься: то в бреду, то дело идёт к суду… Это даже странно, но действительно, когда мысль поворачивала в сторону телекинеза, который я видел своими глазами, и столь же явно виденной совы, я просто говорил себе “Стоп! Потом!”, и всё.

Будучи завзятым материалистом и не веря в экстрасенсов, знахарей и относя их к той же когорте шарлатанов, что и гомеопатов с астрологами, я как-то просто не стал обдумывать то, что произошло у этих идолищ, каким образом Сашка легко раскидывал нас, будто мешки с соломой. А появление здесь совы и вовсе отнёс к галлюцинациям. Я всё-таки врач, мне проще верить в шизофрению или горячечную интоксикацию со спутанностью сознания, чем в нематериальных сов из других миров.

Но теперь других надежд попросту нет. Либо чудеса, либо квадрат два на два метра с белыми стенами и круглосуточно включённым светом до конца жизни.

Я сглотнул, глубоко вздохнул, пытаясь успокоить сердцебиение, и сказал:

— Сова, появись.

Некрупная белая птица решила в этот раз обнаружиться на вешалке. Отчаянно (и безуспешно) стараясь не думать о галаперидоле и палате с мягкими стенами, я подошёл к ней и погладил, как кошку. В ответ сова несильно цапнула меня за палец.

— Ты можешь говорить? — без особой надежды спросил я.

Сова ловко прошагала по моему рукаву к самому лицу и легонько постучала по лбу клювом.

Я улыбнулся. Красноречиво! Дурак ты, мол, Сава, совы же не умеют говорить!

Я зажмурился и ойкнул, вдруг увидев сову перед внутренним взором.

— Сообразил! Молодец, — сказала сова.

— Твою ж мать…

Кажется, я сказал это и мысленно, и вслух.

— И твоей привет. Времени не теряй. Тебе ещё выбраться отсюда надо как-то на большую землю, а через три часа народ начнёт просыпаться.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю, потому что ты знаешь. Чтоб ты понимал, я независимо от тебя не существую. Я как интуиция, которая заставляет тебя отойти от навеса за секунду до того, как с него свалится здоровенная сосулька — я просто неосознанный опыт, предчувствия и ощущения на грани слышимости, воплощённые в удобный образ говорящей птицы. Если бы ты задал себе вопрос, сколько сейчас времени и когда все проснутся, ты бы и сам себе ответил — ну, мол, часа три до подъёма. А я облек это в слова до того, как ты подумал.

— То есть шизофрения совсем классическая: я разговариваю с самим собой, но не совсем с собой, а с частью себя?

— Именно. А ещё у тебя дебильное чувство юмора, поэтому я буду неуклюже шутить. А ещё мы можем так толковать до рассвета, но время тикает.

— Так чего делать-то? Я на острове! Понятно, что надо бежать и прятаться хоть в медвежьей берлоге, но это же самоубийство!

— Именно. Поэтому отсюда надо плыть.

— Это чтобы врезать дуба не на суше, а во льдах? Я думал, ты мне расскажешь, что я теперь великий шаман и могу просачиваться в щели и летать как альбатрос!

— Граница льдов уже лет двадцать как сместилась куда севернее архипелага. Это во-первых. Во-вторых, ты шаман. Правда, довольно мудацкий шаман — кстати, ты ведь понимаешь, что оскорбляешь сам себя, да? — и поэтому пока что летать, подчинять тюленей или сам стать альбатросом ты не сможешь. А вот согреться в лютую стужу, лёжа в лодке, немного помочь этой лодке плыть и даже немного отвести глаза далекому наблюдателю должен смочь.

— Таков план, значит? Тырим лодку и в открытое море? А какую именно — ту, что вмёрзла в берег рядом с брошенными бочками с топливом или перевёрнутый каяк, который сейчас фиг найдёшь среди сугробов?

— Вот же истеричка. Во-первых, ты считай сам ответил на свой вопрос уже. Во-вторых, умоляю, возьми с собой самое главное — жратвы и питья. Полную сумку, а лучше две. Или три. Сколько дотащишь. Ну и обувь… Стоишь тут босиком, пролетарий. Сын крестьянки и двух рабочих.

Оскорбляемый птицей, я в гневе открыл глаза, схватился за дверную ручку и понял, что замок сам себя не откроет.

— Оххх… Да, забыли про овраги. Так,что там у нас с замком…

— Прислони к нему руку, закрой глаза и представь, как ты его проворачиваешь.

— А как именно руку прислонять?

— Как хочешь. Можешь прислонить лоб или жопу. Это всё не важно, нужно только для помощи твоей концентрации. Будет больше опыта — не потребуется прислонять ничего.

Я приложил руку к личинке замка и закрыл глаза, представив себе сначала идеальную черноту, а потом устройство английского замка во всех подробностях, которые мог вспомнить из познавательных видео.

Чувство абсурдности ситуации незаметно улетучилось, уступив азарту погони и даже какой-то тяге к приключениям.

Стало просто неважно, что всё это может быть галлюцинацией, а сам я замёрзну во льдах. Появилось какое-то весёлое остервенение, то самое, которое ты испытываешь, когда точно знаешь, что забьёшь гол, или когда твой шар летит точнёхонько в лузу. Безошибочное чувство победы, которое всегда приходит тогда, когда победы быть не должно, но при этом никогда не обманывает. Я почему-то поверил в этот миг, что всё получится. И поэтому совершенно не удивился, когда замок заскрипел и поддался...

Глава 6. Отдать концы!

Мне по-настоящему повезло с тем, что на станции все спали. Но всё равно было страшно! На самом деле страшнее, чем когда дрался у истуканов. Тогда я, во-первых, не успел толком испугаться, а во-вторых, чувствовал свою правоту: ведь я защищаюсь сам и защищаю товарища! А теперь ситуация иная: закон предписывает мне покорно, как бычку на бойне, проследовать в мельтешащие жернова правосудия и стать жертвой, а я сознательно его преступаю. Бегу! И момент, когда я открыл замок, отделяет меня от прошлого даже сильнее, чем вынужденное убийство.

Сначала шёл крадучись, потом надоело. Гудящая вентиляция, очищающая и греющая воздух, создавала хороший шумовой заслон от тихих звуков. Они тонули в нём, как шаги в шуме ливня: поди услышь что-то. И тапочки мягкие. Главное не лязгнуть где-то сдуру замком, дверью или ещё чем-то.

Я вспомнил, как один мой товарищ усыплял дочку включенным на ютубе шумом дождя. Вернее, даже не столько усыплял, сколько поддерживал сон: ребёнок спал чутко и легко просыпался от любого звука, а за этой шумовой завесой можно было хоть хороводы водить.

Пройдя три длинных коридора и не встретив ни одной живой души, я с облегчением нырнул в раздевалку. Здесь затеряться было бы чуть проще, даже если бы кто-то вошёл: рядов шкафчиков несколько, можно встать так,чтобы от входа было не видно. Конечно, при тщательном осмотре эти прятки не помогут, но от случайного шатуна укрыться легко. А в коридоре — как в чистом поле: выйди кто на меня, и план будет провален в самом начале.

Немного успокоившись, я начал тихонько озвучивать свои действия, чтобы собрать мысли в кучу и не упустить что-то важное.

— Так, мой шкафичик… Ну конечно, пусто. Наверное всё изъяли как особо важные улики, опечатали и бережно хранят. Прости, Володя, но грабить придётся тебя, остальные шмотки мне будут не по размеру…

Уже более уверенно приставив руку к замку, я расшевелил механизм и прокрутил его. Во второй раз отчего-то было труднее: то ли потому, что два оборота, то ли потому, что это требует каких-нибудь колдовских сил и у меня “мана кончается”. Я почувствовал, как на лбу выступили капельки пота.

— Нет, дело не в том, что кончается мана, и не в том, что тут два оборота, — транслировал мне прямо в голову пернатый зверь. — Это просто непривычные для тебя усилия. Представь, что ты первый день в спортзале. Второй подход к гантелям может казаться очень тяжёлым, но резервов у твоего организма ещё тьма, просто тяжко с непривычки. Так и тут. Практикуйся, словом. Durum patientia frango!

Закончив своё нравоучение латинской сентенцией, филин (или сова? Я знаю, что это разные виды, но не помню различий! Кажется, у филина кисточки на ушах, а у совы голова круглая… Надо будет почитать, если доберусь живым туда, где есть интернет) замолчал и больше не лез под руку. И это было верно — я неслабо нервничал и нотаций мне только не хватало!

Облачившись в достойный полярника ветрозащитный костюм и удостоверившись, что Вовкины лапти мне впору, я с крайней неохотой пошарил по карманам. Да, если я выживу и доплыву до человеческого жилья, мне понадобятся деньги. На что угодно — на еду, на ночлег, на симку, на транспорт…

Не то чтобы это было легко, но решение было принято ещё раньше: выжить надо любой ценой. Поэтому страшно стыдясь, я тем не менее обшарил ещё несколько шкафчиков, мысленно прося прощения у бывших друзей. В том, что они бывшие, я не сомневался: в их глазах я кровавый маньяк и изверг.

Обшаривать все шкафичики заняло бы очень много времени, поэтому я положился на удачу и проверил выборочно шесть штук. Улов был негустым: что-то около семнадцати тысяч рублей. В темноте было видно плохо, и я искренне надеялся, что не меньше. Доберись я до побережья — этого вряд ли хватит даже на самолёт до большой земли, но, с другой стороны, у меня всё равно нет паспорта и добираться мне предстоит на перекладных.

Последним делом я забежал на кухню. Памятуя совет пернатого, я набрал полную сумку жратвы, почти не глядя пихая по её отделениям и карманам сгущёнку, тушёнку, булки и печенье. Порадовался, когда нашёл сало с чесноком: и энергия, и антисептик! Спохватившись, набрал и воды: солёную воду из моря пить просто так нельзя. Был один путешественник-экспериментатор, что переплыл Атлантику, употребляя забортную воду. Но помер вскорости после совершения подвига, угробив почки. Повторять его судьбу я не желаю.

На секунду замер перед выходной дверью. Едва я её открою, по всему первому этажу потянет сквозняком. Если кто-то не спит, то почувствует холодок и движение воздуха. Или это уже паранойя?..

Как бы то ни было, выхода нет, кроме двери с подсвеченной надписью “Выход”, кажущейся такой уютной перед предстоящей болтанкой по океану. Поэтому надо просто сделать это быстрее и драпать подальше тоже побыстрее. Почувствовав едва уловимый запах табака, я вздрогнул и понял, что медлить больше нельзя.

Полминуты спустя, пригибаясь, я проскользнул мимо окон станции и поспешил к берегу, забирая чуть севернее. Было очень темно, почти новолуние, только тонкая полоска месяца подсвечивала остров. Отчего-то защемило сердце и подумалось, что этот оттенок тоски знают только те, кому приходилось бывать бездомным.

Снежно не было, было пыльно: холод, умеренный ветер, позёмка из холодного нелипкого снега пополам с пылью, хрустящей на зубах. Это было на руку: снежной ночью я бы ни за что не нашёл каяк, который летом выкинули на берег вверх дном и который контурами точно повторял соседние сугробы, а то и вовсе терялся в бесконечном снежном поле. Сейчас снег слегка сдуло и должно быть легче.

Все последующие минут сорок сова как ни в чём не бывало сидела у меня на плече, пока я рыскал среди обманчиво знакомых очертаний берега и холмиков, и лишь изредка взлетала, пока я стоял на месте и думал куда податься дальше. Словом, бесила как могла. Странно, но я пока не замерзал.

— Пернатое, давай хоть имя тебе дам. Только не говори “Букля”, меня стошнит. Не люблю клише.

Я отчего-то почувствовал уверенность в себе и какую-то… лихость, что ли. Говорил во весь голос, не опасаясь, что меня могут искать — и слышать.

— А ты называй меня Ханненан, как себя. Есть небольшая вероятность, что это тебя однажды выручит, если кто-то решит проклясть тебя по имени.

— Годится. Сокращённо будет Хан. Ты мне не подскажешь, Хан, где этот чёртов каяк?

— Не особо… Но я бы посоветовал вернуться чуть на юг и пройти сбоку от тропки, вот именно там, где ты поленился крюка дать. Думается мне, что потому и пропустил.

Я вздохнул. Действительно, эта птица — просто суммарная интуиция и собственные неозвученные мысли… Но, если подумать, разве это плохо? Интуицию не так просто услышать, услышав — поверить, а моя имеет голос и даёт ясные формулировки, разве это мало?

Каяк обнаружился ровно там, где надо сначала провалиться по пояс в снег, а уж потом выйти на твёрдую почву и раскопать сугроб. К счастью, он не вмёрз в землю, и после отряхивания с него снега я легко подтащил его к берегу.

Мысли путались. Было страшно. Почему-то лезло в голову, что совершу глупую ошибку и перепутаю стороны света. Перепроверив всё несколько раз, я хорошенько оттолкнулся единственным веслом и, проклиная полное неумение грести, попытался двигаться на юго-запад, чтобы одновременно отдалиться от берега и взять правильный курс.

Страх отступил. Настала какая-то странная тупость. Как заправский гребец, я перекладывал весло со стороны на сторону, постепенно теряя из виду сначала станцию, а потом и берег. Через условные полтора часа были видны очертания острова, но не более. А ветер, похоже, сменился на попутный.

Я бросил весло и постарался устроиться в комке тряпок, которые соорудил на корме. “Человеческое гнездо” — подумалось мне,и я хмыкнул. Откусил кусок рогалика и запил водой. Первая часть побега обошлась без провалов, но радоваться рано. Без магического сохранения тепла и движения моё выживание — вопрос времени… Причём короткого.

Пора было учиться быть шаманом.

— Ну что, Хан, шизофрения моя комнатная, давай думать, как дуба не врезать?

— Сядь, накройся одеялом, ты взмок пока грёб, — неожиданно серьёзно сказала птица. — Сейчас вместе будем пытаться научить тебя колдовать, а то ещё часа четыре, и ты либо упадёшь без сил от гребли, либо замёрзнешь.

Глава 7. Сейн-ям.

— Есть пять потенциальных источников силы, которыми ты можешь воспользоваться, — объясняла мне сова по имени Хан.

А я жевал бутерброд. Мёрзнуть я ещё не начал, после хорошей разминки с веслом было тепло и приятно, несмотря на влажность и ветер. Страха не было. Я как-то принял, что моя жизнь круто изменилась, а вместе с ней и я, и даже отчасти поверил в свои силы. Не далее как пару часов назад я силой мысли открыл несколько замков. Теоретически даже одного этого умения хватило бы, чтобы прожить жизнь, но становиться вором я не хотел. Да и проблемы сейчас другого рода — выжить надо не в городской среде и человеческом социуме, а посреди океана.

— Да ты меня даже не слушаешь, шельмец!

Я извинился перед птицей, снова почувствовав себя шизофреником, поплотнее закутался в тряпьё и принялся слушать. Картина вырисовывалась следующая.

Первый доступный мне источник силы — это, предсказуемо, собственные силы шамана. Послушав высокопарные сентенции о том, что рюмка не может вместить океан, я понял, что их не так-то уж и много, а чтобы запас собственных сил был большим, нужно годами практиковаться. И то — некоторые от природы имеют свой "потолок", выше которого не прыгнуть. Свой потолок мне ещё предстоит узнать, но в данный конкретный момент он едва выше чем пол.

Второй источник силы — это духи и магические существа, которые могут что-то сделать за меня. Сейчас мне подвластна только вредная сова, которая могла бы поймать мышь, стащить батон с прилавка или постучать ночью в окно, напугав вредных соседей, но посреди океана толку от этого мало. Вес взрослой совы — около двух килограммов, и сделать из неё лодочный мотор или парус не выйдет.

Третий источник силы — это стихийные силы. Костёр, ветер, море — общаясь со стихией и предлагая ей жертву, можно получить заимствованный приток силы, и чем чаще ты будешь его получать, увеличивая этот своеобразный “кредит доверия”, тем больше он будет.

Четвёртый — это предметы, накопившие силу. Это могут быть как рукотворные артефакты, играющие роль “батареек” для своих хозяев, так и вещи, случайно напитавшиеся какой-либо энергией (например, оружие всегда напитывается энергией смерти).

И последний, пятый, самый мощный и поистине страшный источник — это само мироздание, космос, который принято именовать Бездной. Считанные десятки магов, ведьм и шаманов за всю историю человечества могли обратиться к бездне и получить ответ, из них единицы могли выжить, не сгореть (в буквальном, физическом смысле, крича и обугливаясь) или как минимум не сойти с ума, получив этот страшный поток силы.

Сова предлагала мне попытаться использовать внутреннюю силу, пока я не устану, а пока меня согревают собственные резервы, перепробовать всё остальное. Обратиться к ветру, к морю, мысленно камлать и призывать.

Это был логичный и стройный план, но я почувствовал, что могу попробовать поступить иначе. Менее осмотрительно, менее осторожно и логично, более дерзко и рискованно, но я уже понял, что этот магический мир не для скромных и любит наглость. Мне понадобилась буквально пара минут, и я понял, что должен делать.

Я закатал рукава куртки и свитера, немедленно почувствовав холод. Потом, подумав, что этого недостаточно, разделся по пояс. Было невыносимо чувствовать глупость и абсурдность таких действий, но я абсолютно точно чувствовал, что поступаю правильно. Магия абсурдна, и абсурд же может служить к ней ключом...

Свесившись с борта каяка и борясь с желанием отпрянуть от ледяной рамы, я погрузил руку в воду. Около двух минут — невыносимо долгих, обжигающе-ледяных двух минут — ничего не происходило. А потом я догадался, что надо “позвать” того, к кому обращаешься.

Я зажмурился и попытался представить, как собираю энергию в руке. Это было глупо и по-детски. Как дошколята, что играют в лазеры, насмотревшись мультиков. Но я заставил себя не думать об этом, а представить собственную внутреннюю энергию в виде света, рассеянного по телу. Подумав, мысленно сделал это свечение неоднородным — мозг и сердце всяко должны светиться ярче. Потом представил, как свет перетекает в уже ледяную руку, которую ломит от холода. Была надежда, что от этого станет теплее, но, кажется, только усилилась боль. А потом я представил — и попытался почувствовать — как накопленное в руке свечение резким всполохом срывается с пальцев и, стремительно преодолев сотню метров, вспыхивает в глубине.

...И тут же почувствовал внимание чего-то огромного, как чувствуют взгляд затылком или спиной. Меня заметили. На меня смотрели. Меня изучали и при этом сразу видели насквозь.

И ещё я понял, что должен сделать, чтобы просить о чем-то.

Конечно, было бы удобнее достать руку из воды, но я отчётливо чувствовал, что разорвать контакт сейчас — это всё равно что повернуться спиной в разговоре. После такого хамства второго шанса могут и не дать.

Другой рукой я с трудом, не глядя, выковырял ножик из сумки и, опустил его в воду.

Я здраво рассудил — рука ледяная. Резать кожу и плоть бесполезно, может не быть ни капли крови. А на тыльной стороне ладони есть несколько крупных вен. И это будет моей жертвой. Монеткой, опущенной в телефонный автомат, чтобы на другом конце меня услышали.

Проведя лезвием по руке, я тут же услышал голос. Глубокий, как море.

— Бедный маленький глупый шаман! Так много лун меня никто уже не звал… Большая сила тебе досталась, и она тем больше, что через кровь соплеменника получена, истребована и взята по праву сильного. Своей смертью тебе теперь не умереть, маленький глупый шаман. Я помогу тебе доплыть. Ложись на дно лодки.

Онемевшие конечности не слушались, даже согнуть пальцы не было никакой возможности. Я послушно лёг, насколько это было возможным, и неожиданно почувствовал, как дно лодки стало горячим, будто тёплый пол, а саму её подхватило стремительное течение.

Улыбаясь и всё ещё не открывая глаз, я кое-как накрылся своим тряпьём. На перевязку я наплевал, сил уже не было, наверное, очень много я отдал на этот призыв. Почувствовав, что согреваюсь, я сказал птице:

— Сейн-ям. Это море зовут Сейн-ям, и ему очень скучно одному. Его никто не понимает. Надо завтра поговорить с ним.

… и провалился в сон.