Полумейстер

1. Глас божий

— И тогда омерзительный узурпатор поднял свой гигантский молот и обрушил его на благородного принца Рейегара... — слова вытекали из него словно сами по себе, пока король Визерис (третий этого имени) сидел, закрыв глаза и привалившись затылком к ещё тёплому от дневного солнца камню стены. Закрывать глаза было ошибкой — сестра немедленно вцепилась ручонками в ворот сорочки и принялась за неё дёргать.

«Никто не смеет засыпать посреди любимой истории принцессы Таргариен, да?»

Но как же ему хотелось спать, видят боги! Старые, новые и валирийские всем скопом, да пошлют они магистру Онкорро дурную болезнь, геморрой и кровавый понос заодно! Он, видите ли, не может больше помочь им своим гостеприимством. То бишь, больше не может держать их в относительно удобной клетке с мягкой постелью и едой два раза в день, такое вот мирийское гостеприимство.

— А братику было больно? — жадно спросила Дени.

— Да, очень, — вяло ответил он.

По крайней мере, Визерис надеялся, что братику было больно. Узурпатору следовало бы гореть в седьмом пекле, но ради двух добрых дел — убийства Рейегара и убийства папаши — Визерис был согласен смилостивиться до шестого. Мама так и сказала, получив весть о битве на Трезубце: «Слава тебе, Отче, сдох этот сумасшедший, теперь у нас есть надежда!» — так же, как когда узнала о смерти папаши. Это многое говорило о братике.

— А крови было много? — продолжала расспросы Дени.

Раньше он подозревал фамильное безумие, но одна добрая девица лёгкого поведения объяснила, что все малыши обожают ужасы. До чего опустился славный дом Таргариен: бляди учат королей, как воспитывать принцесс!

Но кому ещё, есть достопочтенные, Чёрного Козла им в задницу, магистры ни учить, ни воспитывать не желали? Он просил дать им мейстера, дать им хотя бы книги, но им давали только еду (изысканную, спору нет), питьё (зачем-то хмельное) — и пинка под зад, когда уставали слушать совершенно разумные просьбы законного короля Вестероса.

— А кровь разлетелась во все стороны, и с нею разлетелись алые рубины с доспеха... — заученно провещал он.

Сьер Виллем почему-то очень любил эту деталь. А вот начальник его людей — нет. Он, конечно, не смел дурно говорить о покойном принце, но охотно рассуждал о некоторых идиотах, которые украшают доспехи драгоценными камнями, как будто доспех нужен на погляд, а не ради защиты. Дальше он, как истинный дорниец, начинал бранить Тиррелов, тоже имевших такую дурную привычку.

— Кровь! — Дени радостно шлёпнула ладошкой по жидкой грязи. — Кровь!

— Принцессы Таргариен не возятся в грязи, — напомнил он. — Они блюдут себя в чистоте души и тела. — В отличие от королей, очевидно.

— Блюдут! — слово Дени явно очень понравилось, потому что она повторила его несколько раз. Визерис подозревал, почему, — это не первый раз, когда они ночевали в портовом районе — но предпочитал об этом не задумываться.

— А Узурпатор страшный?

— Очень.

— У него большие глаза?

— Большие. Они горят синим пла-аменем, — он подавил зевок.

Спать в грязи никуда не годилось, но снять комнату в таверне было не на что, а опуститься до зарабатывания денег... нет, он всё-таки король. Значит, пришлось бы продавать что-то из маминых вещей, а их и без того немного осталось.

Именно в тот момент, когда Визерис пытался одновременно заснуть, не заснуть и поведать сестре об ужасности Узурпатора (постепенно образ чёрного жуткого зверя с синими глазами и ледяным дыханием вставал у него перед глазами как живой), Семеро послали ему глас свыше.

Глас раздался из-за стенки.

— ...и в замке лорда Старка никогда не бывает холодно, ва-аще никогда! Потому шо там дракон! — сказал голос.

Волшебное слово «дракон» заставило его вмиг сбросить путы сна и прислушаться. В таверне, это было в таверне — там спорили моряки, как это часто бывает, выясняя, чей господин лучше. Один служил лорду Мандерли, двое других были с Сестёр... слёзы навернулись на глаза сами собой, просто от звуков родного языка, от названий, которые живо вызывали в памяти Расписной Стол, и Драконий Камень, и маму...

— Братик не должен плакать. Братик Таргариен, — шлёпнула его по щеке Дени.

Моряк из Белой Гавани продолжал превозносить достоинства своего лорда — Эддарда Старка, верного пса и лучшего друга Узурпатора. И может быть, дело было в упоминании дракона, может быть, в недостатке сна или воле богов — а может быть во всём сразу, но Визерису в голову пришла восхитительная идея.

Он обожал восхитительные идеи.

— Дени, — решительно сказал он, — мне нужно твоё исподнее.

2. Гениальный план

Мамины драгоценности Визерис хранил зашитыми в исподнее сестры. Он считал, что это последнее, где будут копаться воры: его исподнее может быть, но не пятилетнего ребёнка, который ещё не научился ходить по нужде только в специальном месте и оголив зад. Даже у воров есть известная мера брезгливости.

У воров, но не у законного короля Вестероса. Королям не до того.

(Хотя корону он зашил в воротник. К ней следовало проявлять уважение.)

Сколько можно пожертвовать на этот раз? Кольцо? Браслет? Или и то и другое? Мамины вещи могли быть опасны в том, что он задумал... с другой стороны, опасны могли быть и деньги. Муки выбора, сущие муки.

Наконец определившись, он кое-как зашил распоротое, вернул исподнее на место и чмокнул сестру в щёку в знак извинения. Теперь оставались сущие пустяки: продать, превратить деньги в нужные вещи и добраться до Белой Гавани. Нет, в самом деле, по сравнению с тем, чтобы добиться аудиенции у одного из архонтов или магистров — пустяки.

* * *

Корабль назывался «Похотливая русалка» — большинство кораблей Мандерли назывались как-то наподобие — а боцмана звали Торрен и у него дома была дочурка, совсем такая же, как маленькая Дени.

— На Стене ей не место, парень, — сказал боцман ещё в первый день плаванья. — Там девок не терпят, сам знаешь старую балладу...

Он с состраданием отнёсся к полумейстеру, которого несчастная судьба и морская непогода сбили с пути в Белую Гавань и дальше на север, и с ещё большим состраданием отнёсся к двум золотым драконам, которыми тот предложил оплатить дорогу.

Полумейстер кивнул, мотнув зелёной чёлкой.

— Я знаю. Но я не могу ни бросить сестру, ни сбежать, — горько ответил он. — Мне повезло, что кое-какие вещи товарищей по кораблекрушению остались при мне и я не совсем без денег, но... долго ли на них проживёшь в Вольных-то Городах? Там, говорят, каждый вдох не бесплатен.

— Так и есть, — кивнул Торрен. — За один месяц в Мире или Волантисе мне доводилось спускать годовое жалование, малец. И не на блядей, ты учти, просто на жрачку и питьё! Ну и опять же, — он протянул шерстистую лапищу и поерошил зелёные волосы, — чужбина не то, что родина.

— Мама была тирошийка, — тихо ответил полумейстер.

— У одного короля тоже мамка тирошийка была, — ответил боцман. — Я же вижу, когда человек по родной земле истосковался. Эх ты, горемыка...

Может быть, это было золото, а может быть, доброе сердце (если добрые сердца всё-таки существуют), но ближе к концу путешествия боцман сказал:

— Знаешь что? А отправляйся-ка ты к лорду Старку!

— Что? — изумился полумейстер. Он никак не ожидал услышать именно это.

— Лорд Старк будет держать суд недалеко от Белой Гавани, — объяснил тот. — Всегда держит в эти дни. Падай к нему в ноги и расскажи всё, как мне рассказал: про мамку свою тирошскую, про сестру, про Стену, про серых козлов, которые вас на неё погнали... всё по чести. Наш лорд справедлив и милосерден, и нас, простой народ, не обижает — не обидит и тебя. Может, хоть сестру твою пристроит куда-нибудь.

Это было даже лучше, чем полумейстер рассчитывал.

* * *

Торрен был хороший человек, хоть и простолюдин. Когда-нибудь, когда Визерис будет сидеть на Железном Троне, он не забудет наградить его по-королевски — а пока он мог только благодарно обнять и скрипя сердцем отдать третьего из десятка запасённых драконов.

— Не, малец. Тебе нужней, — подтвердил своё благородство Торрен.

Он будет рыцарем, пообещал себе Визерис. Настоящим рыцарем.

Пёс Узурпатора держал суд в богороще — как и следовало ожидать. Жуткие деревья (от одного вида кровоточащей глазами морды Дени обмочилась) почему-то занимали особое место в сердцах северян. Возможно, им просто нравилось всё чудовищное: кровоточащие глаза, гигантские волки, львоящеры... Узурпатор...

— Значит, это ты взываешь к моему милосердию. — Лицо Старка было холодно и бесстрастно. — Ты называешь себя полумейстером. Почему?

— Потому что я не закончил обучение, милорд, — дрожь в голосе не пришлось даже изображать.

— Почему? — повторил тот.

— Меня отправили помощником для мейстера Эйемона, на Стену. — Эту историю он продумал во всех деталях, повторил её сотни раз самому себе, десятки раз — Дени и пару раз — Торрену.

— И чем же ты провинился? На Стену не отправляют просто так, — заметил Старк.

— У меня есть сестра, — просто ответил он.

— Я вижу. Но мейстеры дают обет, разлучающий их с семьёй.

— Наш дядя Вил умер год назад, — ответил Визерис. Он решил менять имена как можно меньше. — У Дени не осталось никого, кроме меня. Когда мама умирала, — в ужасе он ощутил комок в горле и проглотил его, короли не плачут перед убийцами своей семьи, — она велела мне заботиться о ней. Не дяде. Не кому-то ещё. Мне. Она лежала на постели, мокрой от крови, и держала меня за руку, крепко-крепко. И она сказала: «Обещай мне. Обещай мне, что никогда её не бросишь. Что будешь её любить», — он не плакал, ни единой слезинки.

Старк смотрел куда-то мимо него, вдаль, на тысячи и тысячи миль отсюда. Наконец он сказал:

— Вот как.

И в этом «вот как» и последовавшей тишине была такая финальность, что Визерис прямо ощутил, как рушится его гениальный план пробраться в дом гранд-лорда, к его библиотеке, к его столу, в замок, в котором их не додумается искать ни один убийца.

— Я вижу, у тебя есть несколько звеньев цепи, — вдруг задал Старк совершенно нормальный вопрос. — В чём именно?

— Валирийские предметы, — ответил Визерис чуть быстрее, чем следовало. — Язык, литература, история... и педагогика, у меня есть звено педагогики. — Он считал, что год цацканья с сестрёнкой вполне тянет на звено.

И снова: «Вот как». А потом:

— И тебя готовили помогать старшему мейстеру, верно?

— Да, милорд.

— Хорошо, — он принял решение, это было видно. — Наш мейстер, Лювин, хоть и моложе мейстера Эйемона, но тоже немолод и нуждается в помощнике. Ты будешь давать уроки древне-валирийского моим детям, учить их грамоте и счёту и всему, что пожелает нужным доверить тебе мейстер Лювин. Твоя сестра сможет остаться в моём замке и в свой срок занять место среди прислужниц моей дочери. Таково будет моё милосердие. Примешь ли ты его, полумейстер Верис?

Кланяться псам узурпатора королю не пристало, но это было необходимо — необходимо для Дела — и он поклонился, пав на колени, как это и подобало полумейстеру, полутирошийцу, полудурку Верису.

Он будет давать уроки волчьему отродью, он будет стараться, им будут довольны — а взамен он сможет читать книги, сможет дать Дени достойное образование, сможет узнать, как управляют странами и даже сможет поискать дракона под Винтерфеллом.

А потом, лет через восемь, когда сестрёнка расцветёт, они поженятся, украдут у Старка его казну и захватят Железный Трон.

3. Восемь лет спустя...

Полумейстер Верис потянулся на узкой верёвочной койке, нашаривая свою полуцепь: три звена из электрона, одно из меди, одно жестяное и два оловянных. Утреннее солнце слало свои лучи в узкую бойницу с безжалостностью дорнийского стрелка, проще было сдаться — тем более, ничего хорошего ему не снилось.

Сначала был папаша, его сухие когтистые руки, шарящие по всему телу, вонь горелого мяса и вонь гнилых зубов. Потом мама, умирающая как в жизни, только на сей раз её утаскивал в кровавую бездну папаша. Огонь, льющийся на голову потоком боли. Полуголые дикари с колокольчиками в волосах. А потом был чёрный Узурпатор с горящими синими глазами и вот это было уже чересчур, так что он проснулся.

* * *

— Опять кошмары? — сочувственно-добродушно спросил мейстер Лювин.

Он просто кивнул.

— Это всё из-за приезда Его Величества, — объяснил он.

Лювин понимающе кивнул. Мальчику с мамой из Тироша и папой из не лучшей части Староместа встреча с настоящим живым королём должна представляться чем-то совершенно невероятным.

— Король, как бы странно это тебе не показалось, всего лишь человек, как ты и я, Верис. Просто облечённый властью над другими. Но ведь и лорд Старк облечён властью, а его приближение не заставляет тебя дрожать от ужаса и предвкушения.

— Заставляло первый год, — Верис улыбнулся. — Потом я привык.

Если не считать синие волосы (обет в память о матери) и оборванную на половине цепь, Верис был образцовый мейстер: послушный, в меру трудолюбивый, бесконечно любознательный (он мог бы взять ещё два-три звена из меди, так страстно поглощал всё, что было в библиотеке про Блэкфайров и Таргариенов) и главное — замечательно умеющий учить детей. Лювину не на что было жаловаться с таким помощником.

Кроме его сестры.

И её поклонников.

* * *

— Не бойся, — сказала Санса, поймав его в коридоре. — Он ничего не узнает.

— Ты узнала, — возразил Визерис.

Застала его за покраской волос и увидела валирийское серебро и валирийские же аметисты там, где должно было быть что-то куда дешевле. Неделю маялась, пока он чуть не лез на стенку, а потом явилась и прямо спросила: «Ты принц?!» — и он, от неожиданности, ответил честно, вместо того, чтобы соврать про шлюх и шлюханов из Лиса.

Пока он думал, убить её или себя и сколько времени потребуется на забег до задних ворот, если надо прихватить Дени (он потом сделал из этого отличную задачку), она просияла лицом и серьёзно пообещала: «Я буду хранить вашу тайну, мой принц».

Санса была известна тем, что ещё ни разу не выдала доверенную тайну, а Верис... Верис слишком долго жил здесь, на Севере, чтобы убегать. Поверить было проще.

Сначала он видел только дурное: невыносимый холод, омерзительного Старка, невоспитанных выродков, унылого выблядка и безмозглого осьминога. Переносить всё это помогали книги — о королях, о королевах, о Блэкфайрах... чем дальше он читал, тем больше видел себя Дейемоном или Рейнирой и тем меньше — подобием Узурпатора.

Те, кого любят и желают, осознал он, как правило, проигрывают тем, кто крепко сидит на престоле. Узурпатор выиграл потому, что на него всем было наплевать, кроме пары друзей — никто не ждал годами, чтобы посадить его на Железный Трон. Просто пошли и посадили. Уникальный случай в истории Вестероса, мейстер мог бы высосать целую диссертацию.

Визерис был король в изгнании, не мейстер. Он сделал вывод и закрыл для себя тему с восстанием раз и навсегда.

Оставался вариант собрать вассалов и создать независимое государство где-нибудь на Эссосе, но... во-первых, это требовало пёсью уйму работы, а работать Визерис терпеть не мог. А во-вторых, к тому времени, как ему пришла эта идея, он уже не хотел никуда уходить. Он привык просыпаться от луча солнца в бойнице, привык к запаху чистоты, который стоит в воздухе после снегопада, к звону капели и даже к волчьим отродьям и их возмутительно корявым прописям. И Дени, Дени тоже привыкла — она даже звала старкушат попеременно то «братик», то «милорд», никак не в силах определиться.

К счастью, лорда и леди это забавляло, а не сердило.

Рассердило бы их совсем, совсем другое.

И даже не то, что он — Визерис Таргариен (это скорее повод ужаснуться).

— Это была воля Девы, чтобы мы полюбили друг друга, — серьёзно ответила Санса. — Люди, которые прячут друг от друга секреты, любить не могут. Их всегда разделяет незримая стена.

Какой придурок ей это напел?

Хотя звучало похоже на правду.

Вот братец не любил Элию, поэтому не сказал о планах завести любовницу. Не любил Лианну, поэтому спрятал в Дорне и не рассказал о смерти отца и брата. Не любил Визериса, поэтому вообще с ним не разговаривал, только осуждающе смотрел и перебирал струны арфы...

А Визерис не любил старшего брата, но любил сестрёнку и был только счастлив принять решение перестать врать ей о его величии (часть общего решения перестать стремиться к трону, между прочим).

— Ты опять думаешь о чём-то прошлом и ужасном, — сердито надулась Санса.

— А почему не о твоей красоте?

— Когда ты думаешь о моей красоте, ты смотришь на меня. А когда о прошлом и ужасном — смотришь туда. Как папа, когда кто-нибудь упоминает Восстание Баратеона, — она вздохнула.

Он тоже: неприятно признавать, что с лордом Старком у них хоть сколько-то общие ужасы, лоцированные в одной области времени и скорее всего пространства.

— Я думаю о Баратеоне, — называть его королём не на публику он пока себя не заставил. Кровь Элии, Эйегона и Рейнис не позволяла.

— Не думай, — Санса поцеловала его в щёку. — Правда, мой принц. Не думай. Он тебя даже не заметит.

4. Старая башня

Баратеон его не заметил.

Это было адски обидно. Он всё-таки претендент, за ним годами охотились лучшие убийцы Узурпатора! У него, седьмое пекло, зелёные волосы!

Но Баратеону было дело только до одного человека, и это видел всякий не обделённый глазами и рассудком.

Если бы Визерис был хуже воспитан и не старался бы не огорчать маму даже через тринадцать лет после её смерти, он бы назвал предположительную причину.

По губам Ланнистерши он прочитал, что её подобные мелочи не смущают.

* * *

Санса не знала, когда именно она влюбилась в Вериса — в своего принца Визериса Таргариена.

Короля, на самом деле, но короли... во-первых, в балладах они никого не любят, а только сидят на троне и вершат суд, а во-вторых — это слово было теперь неразрывно связано с гигантской тушей Его Величества Роберта. Так что Визерис был назначен принцем, и как порядочный принц не посмел спорить со своей прекрасной дамой.

Санса не знала, когда именно она в него влюбилась, но твёрдо знала, что любым путём, любой ценой они поженятся и будут жить где-нибудь в маленьком уютном замке, тихом и безлюдном — только они, их дети, мейстер, гарнизон и пара сотен слуг. Что у них будут дети, рыжие, как мама и Санса — иначе им придётся с младенчества красить волосы, а это вредно и вызывает раннее облысение. Что даже если её принц облысеет, он не будет меньше ей мил, и они встретят старость рука об руку, как папа и мама (но без бастардов).

Она уже распланировала их жизнь — и она знала, что точно так же Робб уже придумал имена детям, которых ему родит Дени. Он говорил об этом только сводному брату и Теону, но Санса хорошо умела слушать. Никто не посмеет возразить, если сестра Робба выйдет за брата его жены. Она проверяла по книгам: это должно сработать.

Но пока что до полного счастья было далеко.

Надо было ловить момент — моменты — ловить поцелуи, ловить взгляды, ловить друг друга за руку. Тихо, тайно, чтобы никто ни в коем случае не увидел. Чтобы никто не узнал.

Когда вечером они зажигали в септе свечи, они украдкой соприкасались рукавами, так что не замечала даже мама — и Санса знала, что она молится Деве, а он — Матери, но их молитвы об одном и том же. Когда они встречались в коридорах, они дарили друг другу улыбки. Когда приходили праздники, она дарила ему вышитые платочки (Арья тоже, но это совершенно другое). Когда она учила древне-валирийский, она порой нарочно ошибалась, чтобы из неверных букв составились слова любви.

А ещё иногда они целовались.

Для этого нужно было соблюсти множество условий: чтобы папа и мама были заняты, Робб, Теон и сводный брат — наказаны, а Арья и младшие учили уроки. Тогда можно было проскользнуть в Старую Башню, подняться наверх по крутой лестнице — и, встретившись на вершине, целоваться у окна, пока не закружится голова. А потом, потом надо было спускаться быстро-быстро и выходить порознь, и искать себе невинное занятие, и всё равно весь день потом она тихо вздыхала, так что септа Мордейн волновалась о её здоровье.

Пришлось отговориться сквозняком и лёгкой простудой.

Южная кровь, такая уязвимая перед холодом.

Так стучит в ушах, когда губы касаются губ, и глаза закрыты, и весь мир сжимается в точку, где они вместе.

Папа был в лесу с королём, мама готовила праздничный пир, Бран где-то играл, остальные тоже были заняты... и Верис, главное — Верис уже ждал её там, на вершине башни. Заходили они тоже по одному, так проще придумать оправдание, если вдруг — вопреки логике — случится попасться.

Шаг, другой, третий... она не шла по ступенькам, она летела... но почему её принц не ждал её у окна, а стоял на середине пролёта? И почему его лицо было так серьёзно?

— Там кто-то есть? — спросила она. Шёпотом, тише тихого.

— Слушай, — только ответил он.

И она услышала. Неприятные, мокрые звуки, шлепки, чавканье, стоны... и имя: Джейме. И слово: сестра. Она поискала подходящее, не грязное и не противное, слово для того, чем и кто там занят. Слово нашлось легко.

Инцест.

— Мы должны рассказать королю! — ей было страшно, по-настоящему страшно. — Или хотя бы маме! — Король на охоте, но мама... мама здесь, она в замке.

Её принц только покачал головой.

— Нет? Но почему?

— Сначала придётся объяснить, что ты здесь делала, — он сел на ступеньку, опер голову на руки. — Они будут задавать вопросы, много вопросов... и правда выплывет. Сначала одна. Потом другая и третья. А потом вся, и меня сожгут на костре.

Он был прав.

Он был Таргариен, и он был прав. Санса слышала — не от папы, нет, от прачки — историю о том, как папа осудил смерть нежной королевы Элии и её детей, а король Роберт сказал, что так должно быть со всеми детёнышами дракона. Он сказал не «детёнышами», конечно, и прачка тоже, но леди не думают такие слова.

— Но мы не можем молчать! — прошептала она. — Это государственная измена. Ланнистеры изменяют королю!

— Друг с другом, — согласился принц.

— Нам нужен хитрый план... — Санса наморщила нос и серьёзно задумалась.

* * *

Визерис смотрел на свою ненаглядную с печальной нежностью. В её годы простительно верить, что хитрый план может разрешить любую проблему... хотя, надо признать, многие проблемы в самом деле неплохо разрешались хитрым планом.

И рыжая головка Сансы Старк таковые порождала легче и быстрее, чем Фреи порождают новых Фреев.

Он обожал её за это (ещё за красоту, доброе сердце и то приятное чувство, которое возникает, когда целуешь дочь смертельного врага).

Признаться, ему было плевать на Узурпатора (когда тот ему не снился), и он бы никогда не выдал любую другую королеву с любым другим любовником — он бы хотел, чтобы у мамы был любовник, который заставлял её так стонать от счастья — но это были Ланнистеры. Мерзкие львиномордые твари, которые убили добрейшую тётушку Элию, младенца Эйегона, задаваку Рейнис и её котёнка. И возможно, перед смертью их всех изнасиловали.

Ланнистеры должны были гореть.

За измену короли жгут на костре.

Значит, король должен узнать про измену.

Всё просто, как белый день.

Поэтому он с надеждой смотрел на Сансу Старк и ожидал её слов, как ожидают вести от самой Девы. И Санса не подвела:

— Послушай, я вот что думаю...

* * *

На другой день на фасаде замка красовалась надпись извёсткой:

КОРОЛЕВА ИЗМЕНЯЕТ А КОРОЛЬ ОСВИНДОМЛЕН

--------------------

Здесь кончается моё вдохновение, если есть идеи, что может быть дальше — предлагайте!

5. Принцесса поёт песню

— Первый рыцарь был смел и силён,

(Ива, ива, зелёная ива)

Зол как ястреб, как голубь смирён,

И прекрасен, как лебедь спесивый... — Дени удовлетворённо посмотрела на результат своих трудов и взялась за следующую косичку. — Надо же, я пою, а ты не спешишь начать жаловаться. Что случилось с моей Арьей?

— Ты поёшь про рыцарей, а не про поцелуи, — буркнула та в ответ и очередной раз попыталась поёрзать. — Про рыцарей я никогда не против.

— А если рыцари вдруг вместо дуэли начнут целоваться? — поддразнила Дени, легонько шлёпнув её по плечу, чтоб та сидела смирно. Жёсткий табурет или нет, красота требует жертв.

— Они же парни, Дени, — Арья покрутила пальцем у виска. — Зачем им целоваться?

— Братик говорит, дорнийцы при встрече всегда целуются, — предложила Дени объяснение. — Ты мне лучше скажи, для кого наряжаемся? Неужто принц не оставил мою Арью равнодушной?

Это было бы странно.

Дени обожала вторую дочь Старков как родную сестру, они играли вместе с тех самых пор, как Арья вообще научилась играть, и никогда той не приходило в голову влюбляться в кого бы то ни было. Даже в братика, не влюбиться в которого было почти преступлением.

— Ты дура что ль? — закатила та глаза. — Нет, конечно. Просто... — она замялась, вжала голову в плечи, ссутулилась. Как будто речь шла о чём-то грустном и противном, как когда телега с припасами раздавила кухонную кошку. Или как когда Арья попалась на попытке испортить сансино шитьё.

Пришлось, конечно, её обнять.

И ничего не говорить: братик учил, что иногда действие лучше слов скажет обо всём, особенно когда надо кого-то утешить, напугать или заставить подчиниться.

— Просто понимаешь, — продолжила Арья, — я ведь всё слышу, когда гуляю по замку. Что они говорят. Даже взрослые гадости, хотя они мне не интересны.

— Конечно, — Дени не размыкала объятья. — Тебя ведь не зря зовут Вездесущей(1).

— И сегодня Джейни опять назвала меня Лошадью, а мирцеллины дуры начали токовать, что так и есть и какая я несчастная, что родилась криворуким уродом, а не как Санса. Ненавижу её, — это определённо был всхлип. — Ну и что, что я шью плохо и не красавица, зато Санса никогда не сможет решить уравнение или пробежать наш двор с конём наперегонки! — выкрикнула она в пространство.

Дени устало вздохнула и покрепче обняла подружку. Вот опять септа Мордейн решила вдохновить Арью! Почему-то другого способа, кроме «вот ничтожная ты, а вот восхитительная Санса» старая квочка не знала. Обычно всё быстро проходило, стоило сбегать в крипты (там как раз нашёлся интересный подземный ход) или вместе сходить в богорощу смотреть картинки (картинки появлялись в глазах дерева, если хорошенько помолиться), но не сегодня.

Сегодня к септе добавились расфуфыренные столичные дурочки и фальшивая принцесса.

— У моего брата, — начала она, тщательно подбирая слова, — была жена.

— Он же мейстер? — усомнилась Арья.

— У другого брата, он умер.

— Как? — мгновенно загорелась та интересом. — Ты не рассказывала про мёртвого брата.

— Не как, а почему. Потому что дурак, — быстро отмела неудачную тему в сторону Дени. — Главное, что у него была жена, и она говорила: красота леди не в её лице и не в её теле.

— А в прекрасной душе, да? — энтузиазма в голосе не было.

— И это тоже, — братик всегда так говорил, когда нельзя напрямую оспорить предположение, но оно слишком мимо цели. — Но главное — платье и причёска. Платье у тебя уже есть, и оно замечательное, а сейчас я закончу причёску, и никто не посмеет сказать, что ты чем-нибудь хуже Сансы. И потом, помнишь, что сказал король?

— Король — толстый свин.

— Да, но он сказал, что ты вылитая Лианна. А она была красавица и невеста короля, — напомнила Дени.

— Я не хочу быть свинячей невестой! — возмутилась Арья, но уже без обиженной тоски в голосе. — А какие ленты ты заплетаешь?

— Красные и синие, в честь леди Кейтилин. Она твоя мама, если принцессе можно носить мамины цвета, то и тебе можно, — и потом, белый с серым Арье совершенно не шли, она была создана для ярких вещей.

— Здорово. А когда закончишь косички, пошли наперегонки?

Дени предложила лучше сходить в богорощу и продолжила песню про двух рыцарей, обречённых убить друг друга во имя древнего проклятья.

— Его руки лежат у корней

Ивы, ивы, серебряной ивы,

Голова средь зелёных ветвей,

Его сердце в реке торопливой, — дошла Дени до самой интересной части, когда увидела широким шагом направляющегося к ним братика. И Брана, которого братик вёл за ухо.

Планы на вечер (бросить Арью смотреть картинки и тихонько убежать к милому) грозили сорваться.

6. Дети, взрослые, сюрпризы

— А почему старший брат не может сам присмотреть за Браном? — спросила Дени.

— У брата важные дела, — ответил тот многозначительно.

Она даже знала, какие. В этом возрасте у мужчин только одно на уме: найти и опозорить девицу посимпатичнее, и желательно, не одну. Знала, но не сочувствовать не могла — только возмущаться, что девицам почему-то не разрешают так же легко и весело позорить мужчин.

«Принцесса Таргариен блюдёт чистоту души и тела», ради всего несвятого.

Она не хотела блюсти.

Она хотела целоваться до потери сознания и обниматься, и узнать, про какие такие «радости плоти» поют во взрослых балладах.

И она не хотела выбирать кого-то одного.

Брат был Таргариен и потому идеальный жених, у Джона были потрясающие глаза, у Робба чудесные кудряшки, а Теон очень мило смеялся. Джоффри был совершенно другого типа красоты, но его яркие, полные губы прямо просили поцелуев, а ученик горшечника Додд недавно ходил с ними в баню(2) и о боже, как он был хорош без мешковатой одежды.

Она не хотела выбирать, но если любиться со всеми и каждым, то можно оказаться в известном квартале Белой Гавани(3). Поэтому, поразмыслив как следует, она остановилась на Джоне и Роббе.

Чтобы выйти за брата, надо сначала захватить трон (а от этого они решили отказаться), Джоффри, скорее всего, не даст, Теон был слишком наглым, а Додд... во-первых, у него уже три милые, а во-вторых, принцессе не пристало позориться с учеником горшечника.

Вот сыновья лорда — другое дело.

Робб был таким милым со своей любовью, и его записочки — на бересте, чтобы легко было сжечь — всегда трогали её сердце, а Джон... за Джона можно было выйти замуж. Дени хотела однажды выйти замуж и породить детей.

И она собиралась пойти с одним из них в Старую Башню целоваться, пока глупый братик не приволок глупого Брана и его глупого волка, которых Арье и Дени придётся нянчить весь день. И всё потому, что мальчишкам можно позорить девчонок, а наоборот никак.

Несправедливо!

Но жизнь состоит из больших и маленьких несправедливостей — было бы иначе, сейчас правил бы не свинтус-Узурпатор, а королева Рейнис.

— И за что тебя загребли на сей раз? — Дени поморщилась. Каждый раз, когда в Зимнем Городке останавливалась партия каторжников, Арья убегала на них смотреть и возвращалась с новыми чудовищными словечками.

— Ни за что! — Бран обиженно обнял своего волка, уткнулся подбородком в серую шерсть. — Нет, правда! Я просто собирался залезть на Старую Башню, вот и всё.

— Гады, — согласилась Арья, но Дени была скорее на стороне братика: все эти верхолазные приключения может и развлекали мальчика, но его близких только пугали. Как-то ночью, возвращаясь со встречи с Джоном, она видела леди Кет жгущей свечи перед Неведомым и молящей его спасти сына от падения. Нельзя так мучать родную маму.

— Но зато, зато, я такое видел и слышал! — как и все малолетки, Бран легко огорчался и легко радовался. — Сначала я видел, как карлик скандалил со старостой Йонном, — он сделал нарочитую паузу. — Он требовал подать ему блядь!

Дени ойкнула.

— А это что такое? — спросила Арья.

— Еда, наверное? Карлик говорил, без неё у него отсохнет мужской член и взорвутся яйца. Но в любом случае, у нас её нет. Только в Белой Гавани. Как думаешь, Арья, мне у мамы не надо её попросить? Я не хочу, чтобы отваливался член...

— Нет! — быстро рявкнула Дени. — Нет, нет и нет! Это южные суеверия, ничего не отвалится. Можешь братика спросить, если хочешь. Давай лучше ещё что-нибудь расскажешь? Не про карлика?

— Ну... когда я собирался залезть на башню, я видел Леди, — задумался Бран. — Как думаете, что она там делала? Леди редко бросает Сансу, правда?

— Даже Леди надо гулять, мелкий, — фыркнула Арья.

— Тоже верно. Но она тихоня такая, её королева пнула, она даже не рявкнула... она вообще волк или собака?...

* * *

Леди Кейтилин улыбнулась входящему в септу Верису.

— Можешь зажечь свечи у Матери, — сказала она. — Если хочешь.

Тот благодарно поклонился. Он почти всегда молился именно ей, должно быть, видя в лике божества свою собственную, безвременно скончавшуюся, матушку. Кет никогда не спрашивала его, и никогда не собиралась — просто уступала возможность зажечь свечи время от времени.

Она знала, что такое лишиться матери, знала, что такое заменять её младшим. Но у неё был отец, и дядя, и Риверран — а у него?

Сама Кет зажгла свечи у Девы, замерла, глядя на спокойное каменное лицо. Скульптор из Белой Гавани, конечно, сделал её похожей на покойную Лианну Старк — но для Кет это было лицо Арьи, подросшей и расцветшей, но Арьи. Которая тоже поедет в столицу, может быть, тоже останется там навсегда, найдя себе мужа. И Бран, солнышко Бран, он тоже собирается на юг, он тоже собирается там остаться, стать рыцарем, завоевать славу.

Что-то с ними будет?

Не случится ли беды?

И как она переживёт расставание?

«Чистая Дева, убереги моих дочерей, огради их от зла, проводи их в руки супруга, — беззвучно попросила она. — Чистая Дева, убереги моего сына, огради его от зла, проводи его к границе мужества, передай Воину целым и невредимым...»

Когда она открыла глаза и потянулась за колпачком для тушения свечей, она заметила, что Верис всё ещё стоит на коленях перед похожей на Нянюшку Нэн Старицей, кивает головой, провожая кивком молитвы. Волнуется. Наверное, уже знает, что тоже поедет в столицу... и Кет отлично помнила, как он так же молился перед приездом короля, бедный мальчик.

Дождавшись паузы между молитвами, она положила руку ему на плечо и тихо сказала:

— Даже если в столице остался кто-то, кто тебя знал... ты вырос, Верис. Они не узнают тебя. Тебе нечего бояться.

Плечо под ладонью напряглось, и она поняла, что угадала.

Когда полумейстер и его сестра только появились в Винтерфелле, Кет сразу заметила, что ни речь, ни отменные манеры мальчика не подходили простолюдину, ни тирошийскому, ни староместскому. Да и говорил он не как уроженцы Простора, а на столичный манер.

И этот воротник — красивый кожаный воротник, который Верис носил с любой одеждой. Он тоже привлекал внимание. Она велела служанке забрать его, пока мальчик спал, и принести к ней. Под кожей ясно чувствовался металлический обруч с зубцами. На миг Кет захотелось взять нож, разрезать воротник и посмотреть... но искушение ушло так же, как и пришло.

Некоторые вещи лучше не трогать, так она и сказала Неду.

— Кто бы ни носил эту диадему, она мертва, — сказала она.

Нед кивнул.

— Я тоже так решил, — ответил он. — Кто бы ни были их родители, какая бы судьба ни занесла их в Мир... их подобрали в Мире, — пояснил он, — сейчас это только дети, а дети не должны отвечать за грехи родителей. Они искали моего покровительства, и я видел, что он не лгал, когда рассказывал о своей матери, о её смерти, — взгляд Неда ушёл вглубь себя; он вспоминал смерти, которым сам был свидетелем. — Он не лгал, и он нуждается в нашей защите, Кет.

— Когда Джейни подрастёт, мы можем их поженить, — предложила она. — Вейону нужен наследник, а Верис показал себя неглупым и трудолюбивым юношей.

Нед улыбнулся, и Кет была рада, что они были согласны между собой.

— Остались улицы и дома, — тихо ответил Верис. Это было равносильно признанию, — да, леди Кейтилин, я не из Староместа, я жил в столице — но она не стала ничего говорить. Ему и так хватает тревог.

— Повтори с Сансой дома Королевского Домена, — мягко перевела тему Кейтилин. — Как жена принца, она станет их леди(4), ей нужно знать не только лордов и их жён, но всё, что только возможно.

— Да, миледи, — кивнул Верис. Кланяться на коленях не очень удобно. Кет сдержала смешок.

— Вот и славно. Ступай поешь; через час септон Шейл будет служить вечерю Деве и Матери.

— Спасибо, миледи, — он неловко поднялся, должно быть, ноги затекли от долгого стояния на коленях, и направился к выходу.

Кет осталась гасить свечи. Она успела поесть, пока распоряжалась насчёт ужина, и собиралась провести час перед вечерей в молитвах.

Шум снаружи заставил её обернуться: женский визг, волчий рык... дверь распахнулась, и в септу вломился один из лютоволчат, а за ним — Арья, Бран и Дени.

Чёрное платье Дени было порвано, её полудетская грудь выглядывала из разрезанного корсажа.

Что произошло?

— Братик... братик, принц... — всхлипнула Дени, вцепляясь в замершего Вериса. — Принц...

7. Показания свидетелей

Визерис знал, что это только иллюзия, игра ума, но в носу защемило от запаха горелого мяса.

Он смотрел прямо перед собой, на сестру, на её белую кожу, перечёркнутую длинной красной царапиной, но видел только тяжёлую дверь из чёрного дуба и слышал мамины крики.

Она не просила о помощи, не звала никого, только кричала — без слов, на одной невыносимой ноте.

Тёплая ладонь легла ему на плечо, и он ощутил другой запах: тонкий аромат сандала и кардамона, лимонной цедры и чего-то ещё, чему он не знал названия. Он закрыл глаза и увидел юбку из оранжевого плюша и две длинные чёрные косы, заплетённые золотыми шнурами.

«Плачь, милый принц. Никто не в силах запретить нам плакать».

* * *

Серый Ветер и Призрак гонялись друг за другом по двору, издавая смешные щенячьи звуки и уворачиваясь от тренировочных стрел, которые пускал в их сторону Теон, пока Робб старательно дубасил чучело и не менее старательно не думал о Джоне, собравшемся в Ночной Дозор. Остаться без него означало остаться без руки, хуже было бы только потерять Теона.

Но отговорить Джона, принявшего решение, тоже было невозможно — упрям тот был не меньше, чем Арья. Наверное, что-то в крови: северная внешность, северный характер...

Очередное расчленённое чучело отправилось в чучельный рай, и Робб решил дать себе передышку. Всё равно скоро надо будет идти мыться и переодеваться — мама настоятельно просила прийти на вечерю, а до этого стоило всё-таки попробовать спасти Дени от Брана и может быть даже поговорить с ней, подержаться за руки... он мечтательно улыбнулся.

Теон, ожидаемо, заметил и заржал самым конским и обидным своим смехом.

Дурак.

Правда, он мигом заткнулся, когда во дворе показалась Санса. Сестра шла по двору, почти печатая шаг, и Леди рядом с ней была не менее сурово настроена.

— Что-то случилось, сестричка? — спросил Робб.

— Да, Санса, у тебя такой вид, словно ты лорд Старк, а мы дезертиры! — поддел её Теон.

Она закатила глаза; Джон тоже. Робб постарался поддержать друга и выдавил улыбку.

— Но в самом деле, Санса, что случилось? — спросил он.

— Ничего особенного, — откровенно соврала она. — Мне просто нужно с тобой поговорить по поводу одного сюрприза, который я хочу устроить Их Величествам. Наедине, — быстро уточнила она.

С ней спорить было не проще, чем с Джоном и Арьей (иногда Роббу казалось, что он единственный в семье уродился мягкотелым южанином), поэтому пришлось оставить двор в покое и отправиться в тихий уголок позади теплицы. Леди не стала идти за ними: девочка или нет, она предпочла остаться и поиграть со своими братишками и Теоном.

— Что там у тебя за идея? — спросил он немного раздражённо.

— Робб, я видела страшные вещи, — сказала она задыхающимся голосом, и только сейчас он понял, что странная суровость была просто попыткой не разреветься от страха. — Робб, я видела страшные вещи, — повторила она, будто не в силах продолжить.

Он обнял её за плечи, погладил по голове, по спине, как маленькую. Сансу била дрожь; что бы это ни было, оно её напугало до полусмерти. «Отче Небесный, пусть это будут летучие мыши, или статуя в крипте, или что-то такое!».

— Я увидела, как Бран побежал к Старой Башне, — наконец выговорила Санса. — Точнее, Леди увидела его лютоволка и пошла с ним поиграть... — она шумно втянула воздух. — Но Верис уже увёл Брана, но я об этом не знала, потому что Леди и его лютоволк ещё играли вместе, и я решила поискать Брана...

— Он всё-таки упал? — теперь напуган был уже Робб.

— Нет, — поспешила успокоить его Санса, — нет, я ведь сказала, Верис увёл его. Но я этого не знала и пошла в башню, вверх по ступеням, и я услышала голоса и звуки, омерзительные звуки... — она закусила губу. — Там были мужчина и женщина, и они... ты сам понимаешь, что они делали, — краска бросилась ей в лицо.

Робб с облегчением выдохнул. Было бы, отчего волноваться. Глупая, невинная Санса.

— Я бы ушла, я бы ни секунды дольше не осталась, но я услышала, что женщина назвала мужчину «Джейме», — а это уже было серьёзно, хотя ожидаемо; где один нарушенный обет, там и другой. — Поэтому я подошла к двери и заглянула в замочную скважину. Женщина, которая предавалась распутству со сьером Джейме... это была его сестра, Робб. Королева Серсея.

— Нет...

— Да, Робб. И мы не можем пойти к родителям, потому что ты сам понимаешь, ты не можешь не понимать, что будет. Мы должны сделать так, чтобы правда вышла как бы сама собой, — взмолилась она.

— Иначе Ланнистеры вывихнут всё так, что виноваты отец и мама, — прошептал бледный Робб. — Что ты задумала, делись.

— Мне нужно, чтобы ты отвлёк внимание. Я знаю, что нужно сделать, и меня никто не будет подозревать, но мне надо, чтобы подозревали кого-то невиновного. Чтобы этот кто-то мог легко оправдаться, понимаешь? И тогда не останется никого, кроме того, кого я придумала...

Она снова шумно вздохнула, явно запутавшись в собственных мыслях, и вдруг охнула, словно от боли. Робб хотел удивиться, когда и сам почувствовал... что-то.

Словно кулак ударил его в солнечное сплетение, на миг вышибив дух. Потом ему стало холодно, потом жарко... а потом всё прошло.

— Так вот, тебе надо будет испачкаться в извёстке и придумать, почему ты в ней испачкался. При свидетелях, — Санса покачала головой и спросила жалобным голосом: — Робб, что это было?

Он не знал.

* * *

Кет тихо погладила замершего Вериса по плечу. Она видела похожее — когда человек замирает и его душа покидает тело и отправляется назад, навстречу прошлому горю. Она слышала, как он шепчет: «Мама», — и сердце её болело от понимания, что на месте опозоренной сестры тот видит опозоренную мать. Нед ничего не говорил о разорении столицы, никто не говорил — но все знали, что именно там творили солдаты Ланнистеров, и что ни возраст, ни титул не были никому защитой.

Нимерия, как верная собачка, пыталась утешить рыдающую Дени: то тыкалась ей в шею носом, то слизывала со щёк слёзы. Она оттянула зубами корсаж, и Кет, собравшаяся наругать волчонка за такое бесстыдство, в ужасе увидела длинную царапину, от верха груди до самого живота.

— Верис, — растерянность отступила, сменившись ясным и чётким планом действий, как всегда, когда надо было срочно кому-то помочь, — Верис, очнись и беги за мейстером Лювином. Твоей сестре нужна его помощь, — «И тебе тоже, валериановый настой будет как нельзя к месту».

— Мейстер, — эхом отозвался Верис, потом повторил, стряхивая наваждение: — Да, мейстер. Сейчас, миледи.

Он метнулся к двери и чуть не сбил с ног подоспевшую Арью.

— Мама, Дени не виновата, — прокричала та. — Это всё принц, это всё он сделал. И Бран не виноват, мама, честное слово!

— Помоги посадить Дени на скамью, — вместо ответа велела леди Кейтилин. — И расскажи по порядку.

— Мы играли в прятки в богороще, — послушалась Арья. — Я, Бран и Дени. Мы отдали ей волков, чтобы всё было честно. Брану выпало водить, а мы прятались. Потом я услышала крик, а Нимерия завыла, и бранов лютоволк тоже, и ещё крики... я прибежала и увидела, что там принц и его Пёс, и Пёс зарубил бранова волка и хотел зарубить Нимерию, и наверное Дени тоже, но Бран сделал, чтобы деревья их отвлекли, и мы убежали... — она выдохнула. — Мама, принц — гад!

— Принц — гад, моя радость, — согласилась Кет тихо.

И самое страшное, что его не удастся наказать.

8. Королевская справедливость

— Хозяйка, встречай кабанчика! — разнёсся по двору зычный голос короля Роберта.

Арья мрачно хмыкнула. «Какой честный у нас король».

Она сидела на лавке за амбаром и кидала камушки в пруд. Даже не блинчиками, просто так.

— А что все мрачные такие, как на похоронах? — вопросил тем временем король.

— Простите, Ваше Величество, — ответила мама, — пока мои дети играли в богороще, на них напали, убили их питомца и напугали их подругу. Мейстер только что вышел от неё, бедняжка в нервной горячке.

Взрослые потрясающе умели врать, не говоря ни слова неправды. Арья взяла кусок кирпича и с удовольствием посмотрела, как он тяжело плюхнулся в воду. Она не понимала, почему нельзя просто сказать, как всё было. Что мерзкий принц хотел опозорить Дени, а его мерзкий Пёс убил бранова лютоволка. Всё просто и честно. Но нет.

— Кто посмел?! — загрохотал король и принялся обещать все кары мира мерзким преступникам.

Лжец. Мама сказала, если он узнает, что преступником был его собственный сын, то сразу убежит, поджав хвост, потому что боится собственной жены. То есть, она сказала не совсем так, но имела это в виду.

— Злишься? — она сумрачно посмотрела на подошедшего полумейстера и кивнула.

Он сел рядом на лавку, ссутулился, нахмуренный.

— Правильно. Злиться на несправедливость — это правильно, — кивнул он.

Полумейстер всегда говорил такие вещи — необычные, даже немножко неправильные. Вещи, которые септа Мордейн никогда не одобрит. Но которые иногда мог одобрить папа. Поэтому обычно Арья слушала полумейстера.

— Я злюсь на маму, — призналась она. И это тоже: ему можно было признаться в таких вещах, он не осудит, он или согласится, или объяснит, где она не права.

— Зря. Это не она напала на мою сестру, и не она убила волка, — полумейстер покачал головой.

— Но это она защищает Джоффри!

Он снова покачал головой, задумчиво поковырял палочкой землю.

— То есть, я права, да?

— Нет, — просто ответил тот. — Я ищу слова. Иногда это требует времени, — он улыбнулся. — Смотри, попробуем так... как ты думаешь, что будет, если она скажет: «Ваше Величество, ваш сын напал на сестру нашего полумейстера, волки пытались её защитить, и его телохранителю пришлось убить одного из волков»?

— Не знаю. Но мама считает, что не будет ничего хорошего, он просто скажет, что принцу нужно иногда расслабиться, а служанки для того и нужны, а волку не надо было кусаться. Или что-то такое. Ну, я так поняла.

— Правильно поняла. Как думаешь, почему так будет?

— Потому что он гад? — полумейстер посмотрел на неё таким взглядом, что Арья не удержалась от смешка. — Ну мейстер Верис, мы же не на уроке! Ладно, хорошо. Ну, наверное, потому что он очень гордый? И его сын, папа говорил, что наследник для многих лордов — это как продолжение себя, поэтому обвинять Джоффри — всё равно, что обвинить его самого?

Похоже, она угадала, потому что полумейстер одобрительно улыбнулся.

— Теперь, послушай что он говорит сейчас. Какие кары он обещает преступникам, как он сочувствует Дени. Ты сама сказала, он гордый человек. Что гордый человек сделает, когда узнает правду?

— Мне надо попросить прощенья у мамы, — тихо сказала Арья.

Ей стало очень стыдно. Мама там старается, чтобы зло не осталось безнаказанным, а она тут сидит и злится, как маленькая.

К чести полумейстера, он не стал сыпать соль на рану, только кивнул, подобрал камушек и пустил по воде блинчиком.

* * *

Джон Сноу знал, что мир в общем и целом против него.

Против него с того дня, как он появился на свет между бёдер женщины, которая не была замужем за его отцом. Против него с того дня, как отец бросил его в лицо своей жене. С того дня, как отец решил оставить его здесь, в Винтерфелле, где даже Теон больше брат Роббу, чем он. С того дня, как появились полумейстер и его сестра, и их приняли в семью, их приняла леди Кейтилин, а он так и остался бастардом.

Джон Сноу был очень несчастным молодым человеком, и последние дни его несчастья решили собраться в особенно большую стаю. Даже появление Призрака его не особенно утешило — оно было неприятно уравновешено необходимостью сидеть со слугами, а не с братьями и сёстрами за главным столом, необходимостью выслушивать снисходительные тирады карлика Тириона... а ещё несчастной любовью, конечно.

Потому что Джон Сноу любил своего брата Робба. Любил его больше, чем себя — что в общем было не так сложно, себя-то он совсем не любил. А брат Робб любил Дени, самую красивую девушку на свете. И Джон Сноу тоже её любил — и он мог бы жениться на ней, честь по чести, и подарить ей законных детей. Робб не мог, Робб мог только её опозорить и бросить, разбитую, смотреть, как в его дом войдёт благородная леди.

Но Робб любил Дени, а Джон Сноу любил Робба и не мог заставить себя встать у него на пути.

Поэтому Джон собирался в Ночной Дозор, где нет женщин, только братство воинов на краю вечной зимы и шанс благородно погибнуть, защищая людей.

— Ну, ты ведь знаешь, что в Дозоре есть не только солдаты, — сказал час назад Теон, и дальше всё покатилось под откос, и теперь Джон должен был доказать свою способность, если прикажут, стать на Стене одним из рабочих... крася извёсткой яблони в саду. Наперегонки с Роббом, потому что... он не понял, почему. Но уступить было как-то неправильно.

Как-то обидно.

Это был очень неудачный день для Джона Сноу.

* * *

— Давай ещё раз, — попросила Арья. — Что я должна сделать?

Полумейстер задумчиво покачивался с носка на пятку. Только что он изложил план, в итоге которого Пёс должен был хорошенько огрести и при этом никого нельзя будет осудить, вот только для Арьи план был слишком сложно-ветвистым.

— Смотри, гадёныш сейчас отлёживается в своей комнате, так?

Арья хихикнула:

— Ага, на животе!

— Значит, на пиру его не будет, — невозмутимо продолжил полумейстер. — А вот Пёс будет. И я договорился с Кионой, она сделает так, что он обольётся своим креплёным вином. Когда он обольётся, тебе надо будет выйти — вроде как в уборную — и ждать в коридоре, вот тут, — он начертил схему в грязи. — Я скажу Псу, что его вызывает Джоффри. Ты побежишь ему навстречу и толкнёшь в сторону факела.

— Он здоровенный же! — покрутила Арья пальцем у виска. — Как я его на факел толкну?!

— Не на факел. В сторону факела. Будем считать это уроком естественных наук... — полумейстер стёр первую схему и начал рисовать новую. — Даже двумя уроками. Первый: движущийся объект всегда ударит с большей силой, чем недвижимый. Второй: креплёное вино не просто легко горит, оно распространяет вокруг себя пары, которые горят ещё легче. Начнём с первого урока и возьмём стрелу...

Арья тихо засмеялась. Только их полумейстер мог превратить наказание злодея в урок.

9. Вечерние разговоры

Последние два дня вымотали Эддарда Старка больше, чем последние две недели.

Сначала ему пришлось развлекать дорогого друга охотой, с горечью наблюдая за тем, как тот мечется между нежеланием сдаваться и желанием лечь и позволить себе предаться пьяному сну.

Что случилось за эти годы?

Его Роберт никогда не отличался трудолюбием, это верно, но он всегда любил свой молот и свою рогатину, и скорее позволил бы себе умереть, чем перестал ходить на кабана и медведя. Этот же... охота была для него скорее обязанностью, тяжким трудом, а не весельем плоти и духа.

А принц Джоффри?

Кем надо быть, чтобы не просто покуситься на честь невинной девушки, а сделать это в святом месте, на глазах у богов? В былые годы за такое — неважно, принц или нищий — преступник повис бы на чардреве со вспоротым брюхом, во искупление греха. «Принц захотел развлечься, я сказал девчонке, чтоб стояла смирно и не мешала, но она рыпнулась, вот и порезалась», — как можно подпустить к родному сыну людей, способных на такую низость?..

Ланнистеры.

Сандор Клиган был братом Григора, в конце концов — а Григор... Нед устало потёр переносицу. Он не хотел думать и не хотел вспоминать, но он не мог не вспомнить — что белый пол, что чёрные пятна на нём, что красные плащи. И этим людям, этим зверям он чуть не отдал Сансу, тепличный свой цветок, летнюю птичку...

«Королева изменяет».

Кто это написал?

Робб с Джоном были по уши в извёстке, но толпа народу показала, что это они устроили очередное глупое соревнование. (Невольно Нед улыбнулся: молодец, Теон, невредно помнить, что Стена — не только и не столько место подвигов и службы, сколько место тяжёлой и скучной работы. И Робб молодец, что донёс это самым наглядным способом.)

Бран? Арья? Но они ночевали в комнате у Дени, под присмотром служанок.

Не верить же словам полумейстера про призрак короля Брандона Безграмотного — хотя, конечно, не поспорить, что байку он сложил презабавную. Наглец даже показал всем желающим статую в крипте, и некоторые даже поверили — что с них взять, с диких южан.

Но байка в самом деле была славная. Хотя проклятье должно было быть не асшайское, настоящее северное проклятье накладывают ведьмы дикарей...

Нед снова сжал пальцами переносицу так, что в глазах побелело.

Кто бы ни оставил надпись, она или правдива, или нет. Если правдива, то всё просто: кто-то побоялся говорить, и побоялся доверить мысль бумаге, потому что бумагу просто отследить. Опять же, письмо получит кто-то один, а надпись на фасаде увидят все. А если нет? Если это южные интриги, попытка опорочить Ланнистеров, лишить их королевских милостей? Ведь кто-то утрудился доставить письмо Лизы в Винтерфелл, кто-то спрятал его среди бумаг мейстера Лювина. Значит, кому-то нужно, чтобы Старки шли против королевы.

С другой стороны, надпись... она была как будто противоположностью письма. Там — тонкая работа, незаметная и чистая, здесь... здесь огромные белые буквы на весь фасад. И даже оскорбление — оно было каким-то нелепым, детским. «Бран какашка», «король освиндомлён»...

И всё-таки, Джон мёртв.

И почему надпись появилась именно сегодня утром?

«Потому что вчера была охота».

Охота, во время которой почти весь двор покинул Винтерфелл, оставив королеву под охраной сьера Джейме. Принц и его Пёс вернулись раньше других, но не в замок, а в богорощу, где устроили своё святотатство, остальная свита Роберта моталась по лесам вместе с ним, этому Нед был свидетель... но королева оставалась в Винтерфелле под охраной брата. Королева — и пять из шести сотен обитателей замка. Две сотни мужчин, каждый из которых мог стать её любовником. Пять сотен человек, каждый из которых мог застать её за совершением преступления.

Всё складывалось.

В дверь постучали, и Нед недовольно велел заходить, только потом вспомнив: как же, он ведь сам вызвал полумейстера на разговор.

— Вызывали, милорд? — тот поклонился, синие волосы мазнули по щекам. Видать, зелёная краска кончилась.

— Да, Верис. Хотел сказать спасибо за мою Арью. Что она вообще там делала?

Если бы не полумейстер, обрушивший ведро песка(5) на озверевшего от боли Пса, кто знает, что бы тот натворил.

— Не стоит благодарности, милорд, это был мой долг, — тот снова поклонился. — Я точно не знаю, но смею предположить, она собиралась подсунуть принцу в кровать лягушку. Или крысу. Или особо крупного кузнечика...

Нед усмехнулся про себя. «Малышка Арья! Всегда у неё какая-нибудь проказа на уме».

— На Юге ей будет тяжело, — сказал он вслух.

— Я... если позволите, милорд, я хотел об этом поговорить.

— Позволю.

— Я знаю, я не настоящий мейстер, и не имею права давать советы, но...

— Прекрати, — с лёгким раздражением махнул рукой Нед. — Ты часть нашего дома, Верис. Ты восемь лет безупречно нам служишь, не требуя ничего взамен, ты любишь моих детей как родных, и если я готов выслушивать советы Барбри Дастин, то уж твои послушаю тем более.

Полумейстер робко улыбнулся.

— Леди Арья, — осторожно начал он, — не такая, как другие юные леди. Ей в самом деле будет тяжело на Юге. Так может быть, оставить её здесь?

— Ей нужен муж, Верис. На Юге она найдёт себе кого-нибудь достойного.

— Леди Мормонт всё ещё уверена, что их дом опозорен навеки, — вместо ответа задумчиво сказал тот. — А юный лорд Бенджен(6) всего на год младше леди Арьи.

Признаться, эта мысль уже приходила Неду в голову. Не раз и не два — Медвежий Остров и его суровые обитательницы были Арье под стать, куда больше под стать, чем плодородные южные поля и нежные южные девы. Он даже собирался отдать её туда на воспитание, но тут явился Роберт, и Санса стала невестой наследного принца, и Арья стала сестрой наследной принцессы... но завтра же Нед разорвёт помолвку, а значит, беспокоиться об этом незачем.

Он одобрительно улыбнулся:

— Я тоже об этом думал, Верис. Теперь, когда о браке с принцем не может быть и речи, Арье в самом деле незачем ехать на Юг. Ей, но не мне — и не Сансе, я не могу позволить дочери увянуть здесь, если она может расцвести там. И не Брану, раз уж он так мечтает о рыцарях. Что скажешь?

Забавно, но за все восемь лет Нед не помнил ни разу, чтобы Верис смотрел ему — или кому-то ещё — в глаза. Он не сердился. Он... знал людей с такой же привычкой.

— Я скажу, милорд, что если вам нужен ещё один родственник в сопровождение, чтобы не обижать короля — отчего не взять Джона Сноу?

— Но он собирается в Ночной Дозор.

— Но сам не знает, куда собирается, милорд.

— Это правда, — Нед невесело усмехнулся. Джон воображал себе Дозор каким-то сказочным братством благородных воителей, а не военной каторгой. — Но ему тяжело оставаться с нами.

— Ему тяжело оставаться в Винтерфелле, — поправил полумейстер. — Он любит своего брата, но эту любовь чем дальше, тем больше ест ржавчина зависти, я знаю, каково это — любить кого-то всем сердцем, но постепенно начинать всем сердцем же ненавидеть, — помолчал и пояснил: — Моя сестра, когда я оказался вынужден о ней заботиться, это чуть не убило любовь к ней, так я злился, что она просто живёт, а я... — он развёл руками, — вынужден заботиться.

Нед прикрыл глаза. Полумейстер учил его детей, он знал их и знал, что говорит. И сам Нед, он тоже видел в Джоне ростки этой зависти, потому и согласился отпустить на Стену — но на Юге будет даже лучше. Джон сможет стать рыцарем (как... как), его таланты не останутся незамеченными, Роберт благоволит ему.

И надо уже признать, что это не опасно. Джон — сын Эддарда.

— И... моя сестра, — продолжил полумейстер. — Дозорные не женятся, — заметил он. — А Джон неравнодушен к ней, как и она к нему. Может быть, не сейчас, но через несколько лет они составят красивую пару. Простите за наглость.

— Не стоит, Верис. Мы ведь уже об этом говорили, — и оба пришли к выводу, что если дети понравятся друг другу, то и к лучшему. — Ты прав, на Юге Джону будет лучше.

«И Кейтилин спокойнее, когда он далеко. И если даже не выйдет женить его на Дени, можно будет пристроить в Гвардию», — образ Джона в белом плаще и белом доспехе встал перед глазами как живой, и Нед невольно улыбнулся.

— Что-то ещё? Тогда ступай, — сказал он. — Хотя погоди, ты точно не хочешь пересмотреть вопрос о жалованье? На Юге оно может пригодиться.

— Нет, милорд. Мне не за что платить, милорд, я делаю то, что мне нравится.

Странный, забавный мальчик. Уже взрослый мужчина, но всё ещё не без чего-то детского — в душе, в чертах. Может быть, это он написал про королеву? Он вечно бегал по всему замку, ловя детей и их волков, знал все хитрые ходы и тихие закоулки...

— Нед, я бросаю пить! — дверь распахнулась, стукнувшись о стену, и ввалился Роберт.

Раскрасневшийся, вспотевший, но на удивление тверёзый.

— Прямо сейчас?

— Сегодня же! Больше ни глотка! — решительно заявил он. — Уверен, моя проблядь втихую меня спаивает, чтобы сношаться со своими ебарями, пока я сплю(7)!

— Роберт, неверность Её Величества...

— Ясна, как белый день! — тот плюхнулся в кресло напротив. — Послушай, я не мальчишка, Нед. Даже если — если! — писали от балды, а не поймав мою супругу на горячем, она всё равно проблядь и надоела мне как чирей на заду. Как только мы вернёмся в столицу — она отправится домой, а я найду себе наконец нормальную жену.

— Роберт, ты не можешь выгнать её просто потому, что она тебе не нравится!

— Я король, я всё могу!

— Так считал Эйрис! — Нед сорвался на крик и немедленно замолчал, успокаиваясь. Кричать на Роберта было бесполезно: тот громче и выдержка у него больше.

Некоторое время они молчали, скрестивши взгляды, как клинки. Первым, как ни странно, сдался Роберт:

— Хорошо, будь по-твоему. Как только вернёмся, найду пару девчонок в свидетели, устрою суд и разведусь по всем правилам. И женюсь. И брошу пить.

— Ты уже бросаешь, — напомнил Нед.

— Точно! Ничего, кроме воды, с сегодняшнего дня. Буду как Станнис! — Роберт ударил по столу кулаком. — Всё, я пошёл, спасибо за совет. Десница.

— Какой совет? — спросил вослед Эддард и устало покачал головой.

Если пьяный Роберт был просто громким, то трезвый был ещё и очень нервным — и полным замечательных идей. А он ведь почти забыл...

...забыл...

«С сегодняшнего дня — ничего, кроме воды!»

Нед уронил голову на руки и тяжело вздохнул. Оставалось надеяться, что Роберт как решил, так и забудет — иначе всему Винтерфеллу предстояло узнать, кто приходит к южанам заместо снарков и грамкинов.

* * *

— Сгинь. Сгинь, чудь белоглазая! — мужик замахнулся молотом. — Сгинь!

Русе Болтон медленно моргнул. Лорд Дредфорта явился в дом Старков отдать дань вежливости королю — в конце концов, южанин или нет, тот славный воин и славно побил Грейджоев.

Вместо тёплого приёма его встречал пустой двор Винтерфелла — ни лордов, ни слуг — и замок, затихший, словно вымерший. И гигантский, поперек себя шире, голый мужик, покрытый чёрной шерстью и с молотом в руках.

Молотом, который физически нельзя поднять, тем более махать им вот так.

И эти синие глаза, горящие так жутко... что-то такое в детстве рассказывала бабка. Что за стеной живут такие... снарки? Грамкины? Огромные и страшные, с горящими синющими глазами, нечеловеческими силами и ненавистью ко всему живому.

— Сгинь! Я твоё имя знаю! — прорычал гигант. — Ты срамкин! Мне Нед рассказывал!

Русе Болтон вздохнул.

Похоже, снарки и грамкины боятся Болтонов. Что было бы хорошо, но страх их делал агрессивными...

10. Ночные мысли

Визерис лежал на койке и смотрел в темноту, туда, где, далеко-далеко, прятался потолок комнаты мейстеров — каморки, в самом деле, угла библиотеки, отделённого тоненькой стенкой. Изначальная планировка Винтерфелла явно не учитывала серых братьев.

Он не собирался подслушивать разговор лорда Старка с королём.

Он вообще не любил подслушивать, и он собирался просто пойти и поспать, потому что сегодня был тяжёлый, нервный день. Форма, в которой Санса сообщила всему миру неприятную новость... стала сюрпризом, да. Хорошо, что её никто не заподозрил; плохо, что надпись на стене увидел не только король, но и всякий, кто не совсем ослеп.

И едва ли хоть кто-то не совсем тупой поверил в байку про короля Брандона Безграмотного, обречённого делать ошибку в каждом четвёртом слове, чей беспокойный дух терзает Винтерфелл. Хотя Визерис очень постарался и придумал вескую причину для беспокойства (и весьма забавные ошибки для воображаемых приказов). Он даже нашёл подходящей свирепости статую — с тоской во взоре и ненавистью в кривой улыбке.

Но всё это было уже слишком поздно. Всё утро Визерис пролежал в кровати — мейстер Лювин не позволял вставать до десяти утра. И был прав, наверное. Конечно, вчерашняя рвота не была ни отравлением, ни болезнью, нет, это просто мерзкий запах горящей ткани и горящей плоти, Визерис не выносил их, не выносил...

...но мейстеру Лювину это знать неоткуда и он поступил правильно. В отличие от некоторых, ради своих великих идей о королевской справедливости подвергших опасности ребёнка и не способных даже перенести исполнение своего собственного приговора. Пёс должен был сдохнуть, как собака, а не слегка обгореть и очень удивиться, получив на башку ведро песка. Но Визерис не выносил огонь, и запах горелой плоти, и крики, которые издаёт человек, загораясь. Даже если этот человек — Пёс.

Значит, пусть живёт. Значит, так решили Боги.

Но из-за своей собственной глупости Визерис всё утро провалялся в постели и упустил возможность что-нибудь сделать до того, как свиновеличество освиндомился. Как результат, расследования не удастся избежать, а расследование — это опасность, и придётся всё бросить и бежать...

Если кто-нибудь не признается сам, первый.

Например, он.

Например, завтра утром.

Например, лорду Старку.

«Здесь решено, что дальше?».

Дальше был Узурпатор. Узурпатор, как выяснилось, ненавидел узурпаторшу — ещё бы, она Ланнистер — и собирался с ней развестись. Ежу понятно, что с такими планами он или разведётся здесь, или не доживёт до столицы, и в любом случае будет война.

«Нет ничего хуже войны».

Война — это огонь и дым, убитые дети и опозоренные женщины.

Король Визерис не хотел войны.

Он хотел мирно жить на Севере, воспитывать детей и смотреть, как они превращаются в юношей и девушек, в мужчин и женщин, в лордов и леди. Он хотел утром и вечером преклонять колени перед Матерью и видеть в её лице то Элию, то маму. Он хотел однажды проводить Сансу к её супругу и улыбнуться вслед печально и радостно, запечатывая в сердце свою любовь и всё то счастье и горе, которые она ему принесла.

И если уж приходится ехать назад, на Юг, в столицу — в Красный Замок, который он помнил слишком хорошо (и часто видел в кошмарах), к улицам, орошённым кровью Элии и её детей, — то только ради того, чтобы проклятый город не стал кошмаром для дорогих его сердцу старкушат.

Впрочем, если — когда — будет война, им только сильнее понадобится Верис-полумейстер, разве не так?

Он вздрогнул и сел в кровати. Война, столица, король, развод...

...он знал, что делать.

Воронья башня была недалеко, мейстер Лювин уже спал и не проснётся ещё пару часов. Конечно, напрямую письмо не послать, но напрямую и не надо — передадут. Дорнийский ворон недовольно каркнул, но спорить не посмел, расправил крылья и улетел, унося в сторону Звездопада частично шифрованное послание:

«Оберину Мартеллу», — гласил адрес. И шифром: «Встретимся у Рубинового Брода по важному делу — В.Т.»

11. Принудительный отдых

Утро началось с того, что Визерис заметил, что мир вокруг словно окутан лёгкой дымкой. Привычные предметы теряли границы, расплывались один в другом. Цепь сливалась с серой тканью мейстерской мантии, оконный переплёт растворялся в лучах утреннего солнца. Визерис встал с кровати и почти немедленно споткнулся о собственную пятку.

— Следовало ожидать, — сообщил ему мейстер Лювин, подавая руку и помогая подняться.

— Но я не болен! Я ещё позавчера говорил, я просто испугался! Не с чего мне болеть, и мне надо...

— Надо ему... — мейстер недовольно покачал головой, положил ему руки на плечи и без особого труда заставил сесть на койку. — Позавчера ты в самом деле испугался — и от испуга блевал три часа. А вот вчера вместо того, чтобы послушаться меня и дать себе отдых, полежал едва пару часов и за оставшийся день не присел и на четверть часа. Я тебе сколько раз говорил, Верис: душа и тело составляют одно целое! Уж не знаю, что такое внутри тебя творилось эти двое суток, что ты настолько измотал свою душу... береги свои секреты, если хочешь, но и себя береги. Как мейстер лорда Старка, я запрещаю тебе сегодня работать и запрещаю волноваться. Будешь лежать, есть, пить и вести лёгкие, радующие душу беседы.

Визерис уже собрался распланировать, как именно он сбежит и «покается» за испорченный фасад, когда мейстер Лювин безжалостно добавил:

— И чтобы ты, мой юный друг, не навредил себе очередной попыткой избежать необходимого отдыха, оставлю-ка я тебя под присмотром надёжного человека. Уж она-то тебя не отпустит.

Надёжнее Нянюшки в замке никого не было, это правда. И зануднее, пожалуй, тоже.

Под щёлканье спиц она негромко рассказывала поучительные истории — о зиме, что всегда близко, о мальчиках и девочках, которые не умели себя правильно вести, о героях и злодеях... их можно было любить или ненавидеть, но сложно было прослушать или забыть.

— Лучше расскажи про рыцаря, высокого, как Ходор, — попросил Визерис. — И его маленького друга, хитрого, как куница.

— Ты каждый раз просишь о них рассказывать, мой хороший, — рассмеялась Нянюшка. — Что толку ворошить память старухи?

— А что толку в историях о зиме и её обитателях?

— Сказки учат, мой хороший. Когда зима придёт, ты будешь готов встретить то, что она принесёт.

— Когда придёт зима, никакое знание не спасёт от холода, только огонь, шуба и шапка, — упрямо возразил Визерис. — А память о прошлом даёт возможности идти в будущее, не повторяя старых ошибок.

Они спорили не первый раз, и, уж конечно, не последний. Иногда он сдавался первым, иногда первой сдавалась она и дарила ещё драгоценный кусочек из жизни прадеда и его верного Дункана, который Визерис записывал свинцовым карандашом в той же тетради, где записывал странные сны и попытки перевода валирийских поэм — «Гнев воспой, Мераксес, Таштаргатиса грозного сына, что во гневе своём уничтожил союзное войско...».

Сегодня день был неудачный: Нянюшка отказалась отвечать, только поджала губы и сердито застучала спицами. Визерис листал тетрадку и вдруг вздрогнул.

«3/15 Снился нелепый сон: олень пасётся на лугу, рядом трахаются лев и львица. Что со мной не так?»

Он судорожно перелистал страницы, просматривая сны. Варис на площади с тряпичным драконом, зелёный огонь на чёрной воде — не то, всё не то... ему нужны были не дурацкая чушь, не кошмары.

«12/1 Снился маленький дракон, играющий с волчатами в богороще. Я начинаю привыкать к старкушатам? Потом пришёл львёнок с собакой и чуть не загрызли дракончика. Даже во сне хорошо не бывает долго».

Один раз — случайность. Два раза — тенденция.

Неужели ему, как Дейрону Пьянице, не повезло видеть вещие сны?

И если так, что ещё тут скрывает тайную истину?

«Видеть просто, — вспомнил он прочитанные где-то слова Дейрона, — сложно понять, без бутылки не разберёшься, а как разберёшься — без стакана осознание не переживёшь».

— Опять думаешь, мой хороший, — подала голос Нянюшка. — Тебе что сказали? Не думать, а то горячку мозга схватишь, как покойный Рикон. Он тоже всё думал, думал, книжки читал, а потом покашлял месяцок да и помер.

Визерис раздражённо закатил глаза.

— И не капризничай тут, мой хороший, — немедленно сказала та, сопроводив слова крепким тычком в бок. — Твоё дело не думать, а мейстера слушаться, и меня заодно. Давай лучше говорить. Когда люди болтают, им не до мыслей.

— Хорошо. Новости-то мне можно узнать?

— Сестра твоя выздоравливает, — пожевав губу, ответила нянюшка. — Но пока молчит, голос сорвала, бедняжка. Нет больше горя для нашей сестры, чем красоткой уродиться... король вот сегодня разбушевался. «Подать мне жену-изменщицу, — говорит, — да бросить её в темницу каменную, и братьев её с ней, и слуг не пожалеть». Суд будет судить. А сам весь день, как яблочко...

— Мочёное? — фыркнул Визерис.

— Да в том-то и дело, что нет, мой хороший. Как малый ребёнок, вместо вина да пива пьёт воду с вареньем. Благо, что варенья у нас в достатке...

Воркование Нянюшки и стук спиц, послеполуденная духота и далёкий гул голосов убаюкивали, веки тяжелели, и он заснул.

Снилось ему всё то же, что и всегда: хохот папаши, Рейегар с синими розами, огонь до небес, драконы в небе... а потом он увидел сороку. Та поймала сокола и выклевала ему глаза, а слепой сокол выклевал глаза волку и погнал его к обрыву.

Визерис попытался отогнать птиц, остановить волка, оступился, упал...

...и проснулся.

12. Могильные тайны

— Идём, Дени, — Арья потянула подругу за руку. — Идём.

Дени, послушная и немного равнодушная, последовала за ней вниз по лестнице, ведущей в крипты. Она изменилась с того проклятого дня в богороще. Не смеялась, почти не говорила — только шептала — и редко смотрела Арье в глаза. Но рука была прежняя, тёплая и крепкая, и по-прежнему цеплялась за Арью, как за спасательный канат.

Ничего. Они спустятся вниз, погуляют в криптах, найдут новый тайный ход — и Дени вернётся в себя.

Искать дракона — это ведь была её идея. Оказывается, в Белой Гавани и других городах верили, что тёплые источники теплы не сами по себе, не от земного жара, как учил мейстер Лювин, а от дыхания спящего дракона. Это, конечно, была глупость — но интересная, Арья всегда была всей душой за интересные глупости. Тем более, потом они прочитали в «Итинерарии Северных Земель», что когда добрая королева Алисанна останавливалась в Винтерфелле, с ней была Среброкрылая, её драконица.

— Драконица, — сказала Дени. — Это значит, она могла оставить кладку.

— Зачем? — спросил их полумейстер. Он всегда говорил: верный или нет, ответ должен быть обоснован. Прошло несколько недель, и основание тоже нашлось:

— Септон Барт считал, что яйца дракона живут там, где есть земной жар, и каменеют там, где его нет. Значит, под Винтерфеллом кладке самое место.

— А почему они не вылупились тогда же? — лукаво спросил полумейстер.

— Потому что дракону нужен всадник! — Арья придумала ответ ещё до того, как услышала вопрос. — Человек, который поможет родиться на свет.

Это была хорошая теория, достаточно логичная, чтобы быть верной — и с того дня они искали не дракона, а его яйца. Вечерами, лёжа в общей девчачьей кровати, шептались, какого они цвета, ведь драконы были самые разные, как листья по осени (пока Санса и Джейни шептались о дурацких гаданиях или обсуждали мальчишек и узоры для вышивки).

Они спустились в крипты. Арья, как взрослая и ответственная, несла факел. Дени, сегодня в роли маленькой и беззащитной, робко шла следом. Вот и гробницы начались — они прошли пустые склепы, заготовленные для папы и Робба, напротив Артоса Несокрушимого, и Арья улыбнулась дяде Брандону, навеки застывшему с широкой, залихватской ухмылкой.

А потом из пустого гроба пружиной выбросило что-то крупное и чёрное, и выбило из руки Арьи факел. Тот прокатился по полу немного, выхватив из темноты сапоги из красной кожи, с вышивкой на голенище — и погас.

Звякнул металл. Скрипнула кожа. Прямо у лица прошла волна воздуха с запахом оружейного масла. Нож, у человека в сапогах был нож, и он...

«Не бойся, — сказала себе Арья. — Нельзя бояться. Ты взрослая и ответственная».

Ладошка Дени, мокрая от пота, выскользнула из её руки.

— Арья, статуи, — шепнула та, и по камню пола простучали каблучки.

Точно. Статуи. Они каменные, за них можно спрятаться. Нож сломается о камень, человек в сапогах уйдёт и всё будет хорошо. Налево, Арья рванулась налево, где статуя тёти Лианны; у неё венок, очень удобно уцепиться, подтянуться, залезть... шаг, другой — она подпрыгнула и повисла, вцепившись в каменные розы.

Венок подался вниз, откуда-то снизу и сбоку раздался скрежет и тихий, задушенный крик Дени.

Арья разжала руки и упала на постамент. Нож мазнул по камню совсем рядом, выбив искры.

Тётя Лианна сидела, держа в руках венок.

Дени нигде не было.

* * *

Раздался скрежет, и пол ушёл у Дени из-под ног.

— А! — она хотела крикнуть «Арья!», но не успела, упала вниз лицом во что-то мягкое и гладкое. Снова раздался скрежет — и звуки (топот, звон ножа о камень, пыхтенье Арьи) словно отрезало.

Вокруг был спёртый, тяжёлый запах пыли и гнили. Под мягким и гладким — шёлком — кто-то лежал. Кто-то, давно умерший: под тканью и мехом прощупывались кости.

«Это тайный склеп», — подумала Дени. Он открывается каким-то механизмом. Открылся — и закрылся, и никто не узнает, где она, и не найдёт её. Она задохнётся и останется навсегда лежать здесь, на шёлковом плаще неизвестного мертвеца.

Воздуха оставалось всё меньше, голова кружилась, и вдруг она ощутила тепло. Совсем недалеко, где кончались ноги скелета, веяло теплом.

«Может быть, это выход?» — глупо, конечно, ведь крипты славились своим холодом, но так хотелось на что-нибудь надеяться!

Она потянулась к источнику тепла, нащупала его... нет, не выход, не тайный рычаг, увы!

Это был... мяч.

Кожистый, приятный на ощупь, чуть ребристый и очень тёплый.

Она прижала свою находку к груди и потеряла сознание.

* * *

БР-Р-РАМ-М-МС!

Чудовищный звук заставил Арью окоченеть, сжавшись за спиной деда Рикарда.

— Ты... — мужской голос прибавил что-то невнятное, смешавшееся со стоном, и нечто — человеческое тело? — глухо осело на пол.

— Зачем было свет гасить, не понимаю? — новый голос, тоже мужской, был низким и довольно приятным, и смутно знакомым. — Эй, девочки! Юные леди! Вы где?!

Арья была не дура откликаться. Наоборот, она сильнее съёжилась. «Стань незаметной, как тень, как змея в траве, как рыба в глубине», — просила она себя.

Второй мужчина прошёлся вперёд-назад (топ-топ-цок, у него ботинки на гвоздях), потом остановился. Послышался шорох, чирканье. Искры от кремня вырвали из темноты лицо — красивое, нестарое, гладко выбритое, чуть сердитое.

Знакомое.

Нет, это не был человек Ланнистеров, и не гвардеец, и не рыцарь. Арья видела его где-то ещё, но где? Видела его и слышала его голос...

— Абель, — сказала она вслух.

— Я самый, маленькая леди, — охотно отозвался музыкант. Абель играл на королевском пиру, а потом Арья его упросила спеть про Симеона. — Не бойся, он тебя больше не обидит. А вот мне понадобится новая лютня, — музыкант усмехнулся.

— Лютня?

— А чем, ты думаешь, я его огрел по дурной башке? Меча-то у меня нет.

Факел наконец разгорелся, и Арья смогла увидеть всё: и сломанную лютню, и Абеля в зелёном кафтане, и распластанного по полу мужчину в красных сапогах, и тёмное пятно под его светлыми волосами.

Но не Дени.

«Я знаю, где она, — подумала Арья. — Но тут надо с умом».

— Абель, тебе нельзя так просто уходить, — сказала она. — Тебе надо позвать кого-нибудь из взрослых, маму или сьера Родрика, иначе ты останешься крайним и виноватым. А я пока побуду здесь, посторожу этого типа.

— А если и останусь, что с того? Я человек вольный.

— Тебя наградят, тебя хорошо наградят, ты же меня спас! — ей позарез нужно было, чтобы Абель ушёл хоть ненадолго. — А иначе папе и маме будет туго, это ведь Ланнистер. Один из их людей.

Арья не очень понимала в большой политике, но знала, что лорды никогда не оставляют без наказания обиды своих вассалов.

— Наградят? — почему-то Абеля это очень развеселило. — А почему бы и не наградят! Жди здесь, маленькая леди!

От своего факела он зажёг другой, тот, что она выронила в самом начале, и подал ей.

Дождавшись его ухода, Арья подошла к тёте Лианне и снова повисла на венке одной рукой, держа в другой факел. Раздался скрежет, слева от статуи отъехала одна из плит пола.

Под ней, на серой ткани с головой волка, лежала Дени.

Свернувшись комочком вокруг гигантского лилового яйца.

13. Неведомый

Человек, вошедший в камеру, был невысок ростом и одет большею частью в серое. Синий плащ с капюшоном скрывал его фигуру, а лицо укутывала повязка, какую носят песчаные дорнийцы. Но самым странным была рука. Длинные, тонкие когти высовывались из рукавов там, где должны были быть ладони.

— Что за дурацкий фокус?! — Джейме был зол и трезв, он не слышал голоса Серсеи уже несколько дней и не был настроен на развлечения. — Кто ты?!

— Неведомый, — ответил негромкий голос, приглушённый тканью.

— Ты ждёшь, что я поверю? — изумлённый подобной наглостью, и глупостью подобной наглости, вопросил Джейме.

— Ничуть. Мне ли не знать, что ты отверг богов в своём сердце? Но боги, сьер Джейме — боги не отвергли тебя.

— Вот уж уволь от благочестивой чуши. Чего тебе надо? Признания? Но в чём? Я даже не знаю, за что брошен в тюрьму! — он подозревал, конечно, но об этом говорить каким-то клоунам в костюме богов не собирался.

Самозваный «Неведомый» уселся на табурет. Джейме чувствовал его взгляд — внимательный и цепкий, неотрывный. Неуютный.

— Зачем мне твоё признание, сьер Джейме? Я и так всё знаю, — ответил он немного печально. — Я пришёл не спрашивать, а говорить.

— Да-да, спасти мою душу.

— Спасти свою душу может только сам человек, — поучительно сообщил самозванец. — Бог не делает выбор за человека, только судит последствия этого выбора. Ты свой выбор сделал.

— Да-да, я знаю, цареубийца, — Джейме закатил глаза. Для того, кто якобы знал всё, самозванец был поразительно несведущ.

— Цареубийца, да. Отец был очень удивлён, не сомневайся, — тот усмехнулся в тряпку. — У одного тебя хватило смелости это сделать. Один из семерых, ты оказался хоть в чём-то рыцарем. Уничтожил злодея, защитил слабых.

В его голосе не было издёвки, только печаль.

— Но куда выше этого — твоя заслуга перед Матерью, — серьёзно продолжал самозванец.

— Перед богиней брака? Ты точно издеваешься, — нервно ответил Джейме.

Проклятый скоморох говорил вещи, которые Джейме думал — не раз и не два, в недобрую минуту, когда рядом не было Серсеи, чтобы поцелуями, касаниями, голосом развеять тёмные мысли. Нет, это не было страшно. Просто неуютно.

— Перед Матерью, — повторил тот строго. — «Разве мы не должны защищать и её тоже?»

Джейме вздрогнул. Холод, хотя ему неоткуда было взяться в чёртовом замке, где все стены были теплы, как полуостывшая печь, пронзил его с головы до ног. «Нет, пустяки, — успокоил он себя. — Случайное попадание. Не более того».

— Она кричала и молила о помощи, но никто не отозвался, — сказал Неведомый. — Только ты. И за этот выбор тебе многое простится, сьер Джейме. Я многое тебе прощаю.

— Что ты хотел мне сказать?

— Сущий пустяк, в сущности, сьер Джейме. Что та, ради кого ты готов идти в огонь и в воду, принять железо или пеньку... неверна тебе.

Напряжение схлынуло, как приливная волна. Какая чушь. Он почти поверил — на какой-то миг позволил себе поверить...

— Нет, не потому, что она жена короля, — махнул рукой Неведомый. — Ты никогда не думал, зачем ей Лансель? И почему сьер Мерин Трант хранит её покои, когда ты далеко? Я знаю твоё сердце; оно полно мечтаний, которым ты оборвал крылья, и веры, которую ты задушил. Из осколков мечты и веры ты создал прекрасную даму, но как всё, сотворённое человеком, она... фальшива, мой сьер.

Неведомый поднялся, печально покачал головой и вышел вон.

14. Беды Неда

Пара дней плотной, плодотворной работы с другом Робертом — и Нед чувствовал себя одновременно вконец измотанным и совершенно счастливым. Это было возвращение в прошлое, в молодость, когда Роберт вечно куда-то рвался, а Нед вечно старался его придержать и направить в нужное русло.

Только раньше с ними был ещё Джон, способный указать, какое именно русло — нужное, а сейчас... сейчас были только сомнения. Каждый раз, когда он советовал, он тридцать раз потом думал: а верный ли дал совет? А к чему приведёт этот путь? А вдруг приведёт не туда? Вдруг это русло — канал к океану ошибок? В детстве он читал или слышал, что долгие годы королей просили поменять символ власти Десницы с цепи на брошь, и долгие годы короли отказывались. Теперь он понимал почему.

Цепь должна оставаться цепью.

Он на мгновение остановился у светлицы. Рикон твердил склады, пытаясь прочесть «Баратеон», пока Арья и Бран сдавали Верису таблицу умножения. И как всегда, у Арьи получалось намного лучше.

— Пятью пять — двадцать пять, шестью шесть — тридцать шесть, семью семь — сорок семь, — скучным голосом твердил Бран.

— Последнее неверно, — безжалостно отрезал Верис.

— Но так в рифму! И ритм не собьётся!

— Что поделать, мой юный друг! Рифма и ритм царят в риторике, а у нас математика. Так сколько на самом деле будет семью семь?

— Не знаю...

— Тогда давай сочтём? Не можешь? Хорошо. Другой вопрос: как мы ещё можем выяснить, сколько будет семью семь, не перемножив их?

— Семь — это десять без трёх! — взметнулась Арья. — Значит, если взять двадцать одно, то есть трижды семь, и отнять от семидесяти, то будет семь раз по семь. Да?!

Она будет замечательной леди для острова, где рассчитывать запасы на зиму не менее важная задача, чем отбивать нападение пиратов.

— Папа! — та вспрыгнула из-за стола, мимоходом обняла его, и — пользуясь минутой, а может быть в самом деле закончив уроки на сегодня — убежала куда-то прочь.

— Детишки... — умилённо сказал Роберт, подходя и тоже вставая у входа в светлицу. — Такие славные, старательные такие... а мой пиздюк только и знает, что кошек мучать да к мамке под юбку лезть. Не иначе, чует, что там открыто для всех желающих.

— Мой король, — Нед закатил глаза.

— А ты не королькай, когда я правду говорю, — рявкнул тот. — Ты мне лучше скажи, послал Станнису приказ начать расследование? Через неделю выйдем в Харренхолл, мне надо, чтоб он быстрее нашёл кого-нибудь полезного на суд.

— Почему Станнису? Лорд-судья ведь Ренли, — осторожно напомнил Нед.

— Издеваешься? Какой дебил назначит этого фанфарона судьёй? Знаток законов, ха! Ещё скажи, знаток пиздятинки!

Нед нахмурился.

— Шпагоглотатель, — неправильно понял его Роберт. — Боги меня не любят, Нед. Жена — проблядь, брат — отмороженный кусок долга, другой брат — шпагоглотатель, дети... меня не любят, наследник режет кошек и этим гордится... но пить я больше не буду, утрись, Серсея! — он погрозил кулаком в пространство.

Вот что тут можно сказать?

Что Роберт сам — строитель собственной беды? Так он это сам знает, оттого и злится, и пьёт, и видит, что беда всё больше, и снова пьёт и злится. И что важнее, как ему напомнить, что именно он назначил Ренли судьёй?

Подумав, Нед решил послать ворона Станнису с уведомлением о новом звании, а разговор перевести в другое русло.

— Леди Кейтилин уже выбирает для тебя невест, — сказал он. — Будет и новый сын, и новая жена. Новая жизнь.

— Ты в это сам-то веришь? — настроение у друга явно было хуже некуда. — Ай, да и ладно. Боги послали мне такого брата, как ты, и такую сестру, как твоя Кет. Чего мне ещё желать?

Нед молча обнял друга.

— Милорд, простите, не смею вам мешать, — быстро прошмыгнул мимо него в светлицу мейстер Лювин. — Верис, ступай вниз, — сказал он мягким, но не терпящим возражений голосом. — Я сам продолжу урок.

— Что-то случилось? — Нед встревожился.

— Миледи уже разбирается, милорд, — ответил Лювин.

Когда домашние начали утаивать от него неприятные вещи? После охоты?

«Они ничего не утаивают, Нед, — напомнил он сам себе строго. — Они просто пытаются по мере сил облегчить твою ношу, чтобы ты не сломал спину, как конь из басни».

И по уму, он должен сейчас доверить жене разобраться с чем бы то ни было — доверить ей объяснить ему, когда будет время — а сам продолжить разбираться с делами Роберта, которых было... через край и больше.

Джон умер совсем недавно, а всё уже пришло в совершенное запустение.

— Итак, лорду Станнису(8) начать расследование. Что ещё?

— Пусть арестует всю ланнистерскую шваль и вышлет вон в Кастерли, — Роберт решительно махнул рукой, — и Паука прихлопнет. Подлец или туп, как пробка, или изменник, если за неделю здесь узнали то, чего он за пятнадцать лет там не заметил.

Нед кивнул. Он бы выбрал другие слова — но сами действия были разумны. И лорду Станнису доверить такое дело было в самый раз.

— Кстати, давай его тоже поженим? Селиску в септрий, она всё равно бесплодная, — внезапно загорелся Роберт. — Ну, раз меня в брак, чего ему сидеть уныло-холостым? И Ренли заодно, не всё ему по задницам гулять...

И так всегда: начнёт с чего-то умного, а дальше... дальше мысль побежит куда попало.

— Я поговорю с женой, — ответил Нед. — Кого ты вызовешь в Харренхолл на суд? Не ты же один будешь судить.

И в довершение всего, когда вечером, с гудящей головой и ногами, он вернулся в свою спальню, там ждала Кет — не тёплая и мягкая, о нет. Холодная и злая, как в те дни, когда Джон был совсем младенец.

Что-то случилось.

— И когда ты собирался мне сказать? — с порога спросила жена высоким, ломким голосом.

Нед только моргнул беспомощно-растерянно. «О чём?»

— Или никогда? Зачем мне знать, ведь я всего лишь твоя жена перед богами и людьми, мать твоих детей, которых ты решил вслепую подвергнуть страшной опасности?

«Нет. Только не это».

На Дени и Арью напали в крипте. Девочки не пострадали, преступника убил бродячий музыкант — забил лютней до смерти, Роберт был вне себя от восторга и уже предложил музыканту работу в столице...

В крипте. Нед глубоко вздохнул. Розы и кровь, и мерзкий сладкий запах. Всё там сгорело, не осталось и камня на камне от Башни и её защитников, только Лианна. «Нет».

— Я ей обещал... — сказал он тихо.

— Мне тоже, Нед. Семь раз, перед богами и людьми. Неужто ты думаешь, что я предала бы эти клятвы? Ради чего? Она твоя семья, она моя семья. Мой долг и честь — перед семьёй, Нед. Я бы несла позор с поднятой головой, если бы знала, что это щит для тебя и для твоей сестры, — почти выкрикнула она. — Пятнадцать лет, пятнадцать! А мальчик? Он-то знает?!

— Нет.

— Тоже нет? Ох, Нед...

— Зачем? — постепенно гнев закипал и в нём. — Зачем ему знать? О чём? Что его мать насиловал безумец? Что распорядился сжечь его, если он родится мальчиком? Что его мать... — он задохнулся, холодная рука сдавила горло, скулы свело.

— Его любила. — Строго ответила Кейтилин. — Так сильно, что вопреки всему просила о нём своего брата. Что ты его любишь так сильно, что готов нести позор всю жизнь. Мать Всемилостивая, до чего дошло — я защищаю бастарда Джона!

Она устало села на кровать.

— Дени нашла яйцо. Не отпускает из рук, хотя крепко спит, — объяснила она. — Арья случайно задела твой замок. Кто его делал?

— Миккен. Но он не знает, он только делал замок. Думал, мы с Бендженом просто хотим иногда смотреть на сестру, — невольно ответил Нед. — О боги, Роберт узнает про яйцо!..

— Узнает. Скажешь, что это королевы Алисанны. А если бы я знала с самого начала, то помогла бы всё спрятать лучше. Мужчины мыслят слишком прямо, — вздохнула Кейтилин и Нед ощутил, что она его простила.

15. Заботы Кет

— Девочку и мальчика люди разлучили,

Быть ему сестрою строго запретили.

Перед божьим оком тень дракона бьётся —

Мальчик уходит, песня остаётся...

Нянюшка качалась в кресле и напевала одну из множества своих пугающих колыбельных, мотая шерсть в клубки. Дени, бледная и осунувшаяся, всё так же обнимала драконье яйцо и всё так же крепко спала, свернувшись вокруг него — и Кейтилин про себя взмолилась Неведомому, чтобы «мёртвая хватка» не стала в самом деле мёртвой. У ног Дени сидела Арья, серьёзная и злая. На руке у неё было красное пятно от ожога, словно она схватилась за не снятый с печи горшок.

Она не хотела уходить, её дочка. Не хотела бросать подругу. Не хотела, если что-то пойдёт не так, пропустить самое страшное. Это можно было понять, но ожог — это опасно, он может воспалиться и принести за собой мейгоров огонь(9).

— Арья! — Кейтилин нахмурилась. — К мейстеру, немедленно. И как ты умудрилась обжечься?

— Я попробовала забрать у неё эту штуку, — Арья хмуро кивнула на яйцо, поднимаясь с кровати. — Вдруг это оно сделало?

— Но Дени...

— Я не знаю, как, ма! Но я не вру, сама попробуй!

Кейтилин осторожно протянула руку, и ощутила жар, как от раскалённого металла. «Пошли мне терпения, Старица, и сил всё это понять!» — она так устала за вчерашний день, устала от мыслей и откровений, и сегодняшний обещал быть ничем не лучше, а Дени обнимала раскалённое яйцо как ребёнок обнимает подушку.

— Если мейстер скажет, что ожог не сильный, можешь вернуться сюда, — разрешила она дочери.

Когда Петир болел после поединка, Лиза сидела с ним, не Кет. Кет должна была быть леди и соблюдать приличия. Арье дано быть рядом с подругой в трудную минуту, и не дело матери отнимать у неё такую драгоценность.

— Молодые боги доченьку забрали,

Демоны Валирии за другой послали.

Плачет королева, а король смеётся —

Дети уходят, песня остаётся...

— А ты, Нянюшка, прекращай уже. Спой что-нибудь весёлое, должна же ты знать хоть одну весёлую песню, — резко велела Кейтилин. Ей нужно в септу, молитва поможет справиться с раздражением, успокоит душу, направит мысли к работе и прочь от тревог.

В пустой септе перед Матерью горели свечи. Верис, коленопреклонённый, скорчившийся, замер в молитве у ног статуи, прижавшись лбом к постаменту. Сколько он так стоит? Неужто всю ночь, с тех пор, как вчера вечером Лювин прогнал его от постели сестры, велев себя поберечь?

«Тяжко ему. Сначала принц, теперь эта сонная болезнь...», — Кет вспомнила, как болела Лиза, вскоре после изгнания Петира, и как она тогда тоже по ночам прокрадывалась в септу молиться о сестре. «Милостивая Матерь, если Лиза поправилась, то пусть и Дени тоже», — попросила она и зажгла свечи для Старицы.

Сегодня нужно было не только разобраться со всем, что принес вчерашний день — нужно было ещё составить список королевских невест, подготовить всё необходимое к отъезду Неда и детей, заказать им приличные южные одежды... у леди Старк каждый день хватало забот.

«И ещё, Мудрейшая, прошу тебя, не дай мне слишком много думать о муже и его поступке, я не хочу на него сердиться. Я слишком долго на него сердилась, мне нужна эта опора в нынешнем потоке безумия».

«Альманах Хайгардена»(10) любезно сообщил, что в Штормовых Землях есть ровно одна девица брачного возраста — дочь Селвина Тарта, Бриенна. «Значит, через считанные годы штормяне пойдут искать невест в соседних землях», — отметила про себя Кет. Это следовало использовать, связи в землях Баратеонов — полезная вещь.

Бриенна Тарт имела описание «белокура, голубоглаза, очень высока ростом, воинственного нрава» — наверное, из-за последнего до сих пор и не замужем, бедняжка. Но король когда-то любил Лианну, едва ли его смутит воинственная невеста. «Надо будет спросить, где он планирует провести смотрины, в Харренхолле или в столице». В любом случае, приглашения надо будет разослать уже сейчас, девушек ведь надо подготовить, одеть, представить как следует. Много времени, много денег, много труда.

Она зашуршала страницами, переходя из Штормовых Земель в Простор. Здесь выбор невест был куда богаче, но следовало выучить печальный урок Серсеи: королева не должна быть из слишком сильной семьи. Значит, не Тиррелы. Но чтобы не слишком обижать, их дочь в виде извинения можно отдать, например, за Эдмура; он будущий гранд-лорд Приречья, это хорошая партия...

Она добралась до Долины, когда Верис пошевелился и с видимым трудом поднялся на ноги. «А ведь недавно он как раз должен был получить новейшие данные по всем домам, для Сансы. Надо будет с ним посоветоваться», — кивнула себе Кейтилин.

Полумейстер подошёл к ней и рухнул на колени. Странно.

— Мне было тринадцать, когда я сбежал из дома, — глухим, задушенным голосом сказал он, и Кейтилин всё поняла. Иногда людям недостаточно молитв, им надо услышать ответ, сказанный человеком — им надо исповедаться. Но септон Шейл был лишь чуть старше Вериса, и септон Шейл не был матерью.

Она положила руку на зелёную макушку, как положил бы септон.

— Наш опекун тогда скоропостижно скончался, и родня налетела, как коршуны. Я думал, что это они виноваты. Что они его отравили. Я боялся. Дени немедленно оказалась помолвлена с каким-то кузеном, которого никогда не видела ни она, ни я, — отрывисто говорил Верис. — На меня смотрели, как на помеху, хотя ещё вчера знакомили с невестой. Я взял сестру, взял шкатулку с мамиными вещами, и ночью ушёл из дома... мне было тринадцать, я был дурак. Если бы не моя глупость, Дени сейчас... — он поперхнулся, сделал глубокий вдох, — сейчас была бы замужем за тем кузеном, а не лежала в бреду!

Кейтилин покачала головой. Легко винить себя, когда приходит беда. Дети всегда так делают.

— Я никогда не любил отца, деда, брата, они были мерзавцы, чудовища. Мама умерла, и братнина жена, и бабушка — их всех убили. Осталась Дени, она одна. Драконьи яйца, Мать Милосердная... да хоть бы и живой дракон — разве он может заменить сестру? Разве он выйдет замуж? Родит детей? Я не хочу этого дракона, я хочу живую сестру...

Теперь он откровенно бредил, видно, бессоница сказалась.

— Даже если ты ошибся, — осторожно проговорила Кейтилин, — это уже неважно. Люди ошибаются, такими мы созданы. То что ты сделал, ты сделал из любви к сестре, ты желал добра. Вспомни сестру Хугора; она превратилась в соляной столб, потому что хотела смотреть в прошлое, а не идти вперёд.

«Мой муж ошибся из любви к сестре, и мы страдали долгие годы; но он хотел добра, и если я буду смотреть назад и мучаться его ошибкой, мы никогда не сможем её пережить».

— Сейчас твоя задача — надеяться и верить, и беречь себя. Не карать за может быть ошибки. Ты говоришь, родня просватала её за кузена, когда ей было пять. Как знать, была бы она сейчас жива, была бы с тобой? Такой родне нужно одно: наследство. Они убрали бы тебя, уложили бы её, едва расцветшую, в его постель — и устранили, по праву мужа он получил бы всё.

«Ты юн и наивен, если веришь, что люди, насильно обручающие несмышлёных детей, могут желать им добра».

— Так что ступай к мейстеру Лювину, попроси у него валериановый настой, поспи и приступай к работе. Хотя Санса больше не невеста принца, ей следует повторить южные дома. А Бран, я помню, отстаёт в математике. После урока подойдёшь ко мне, у меня есть дело, в котором нужен твой совет.

«Арья будет сегодня у подруги, но она хорошо успевает в учёбе».

16. Странности Станниса

Роберт мрачно повернулся с боку на бок, притянул к себе книгу и открыл её. Хорошая книжка, не то, что все эти сказки и истории: «Книга турниров Приречья». И написана приятно — чёткий, квадратный почерк, без этих всех мейстерских завитушек, от которых болят глаза и мозги.

Сьер Доннел выехал против сьера Роннела... — так, это пропускаем, это джоста. Нет ничего унылее джосты. Там разве что иногда случайно глаз кому-нибудь выбьют, ну или ещё с коня можно свалиться. Вот бугурт(11) — другое дело, тут всегда интересности бывают. Выступили: за Зеновию Талли, тридцать человек, и за сестру её Амерею, тридцать человек, все с мечами и топорами, и сьер Роржах Баратеон с боевым молотом — это когда же было? Получается, сразу после Танца. И уже тогда приличные люди в его семье заценили, что молот — оружие победы, ха.

Переломанные кости, оторванная рука так что край платья леди Амереи окрасился алым от крови, весёлая похвальба рыцарей и остроумные ответы девиц (и леди сказала: «Вы отдаёте мне свою руку, сьер, так могу ли я надеяться и на сердце?») — вот это была жизнь, настоящая жизнь. Роберт обожал читать книги турниров, они всегда успокаивали его и убаюкивали, а сегодня ему отвратительно не спалось.

Буквы постепенно разъезжались, превращаясь в чёрные кляксы, кляксы ползали по странице, сношаясь и размножаясь, и вдруг Роберт заметил, что чернила перетекли со страниц ему на руку. Он отбросил книгу в сторону, но чёрное щупальце крепко держало его запястье. Пришлось перерубать мечом и с удовольствием наблюдать, как мерзкая тварь втянулась под обложку и там устроилась лелеять обиду.

Смотреть на неё не хотелось. Роберт задул свечи, накрылся одеялом с головой и закрыл глаза.

* * *

«Мышка», — подумал Станнис, глядя на жену. «Дохлая мышка», — уточнил он про себя. Селиса лежала, вытянувшись на постели, прямая, как палка, руки сложены на груди, глаза закрыты. «Вопрос: можно ли ебать дохлых мышей?».

Он потянулся. С утра ему всегда хотелось секса, а на голодный хер даже Селиса казалась по-своему симпатичной: мордочка ничего так, носик аккуратный, а лопоуши и усики даже в чём-то милые. Опять же, сиськи у неё были. Можно пожамкать.

Или нельзя. Он только слегка огладил, а она уже издала такой возмущённый и такой мерзкий звук, что всё стоявшее мгновенно упало. Да, наследника тут не сделаешь. Странно, что дочка получилась.

— Вот отправлю тебя в септы, будешь знать, — буркнул он, натягивая штаны. Конечно, он же Станнис, как он может быть нормальным человеком и одеваться с помощью слуг? Всё сам, всё сам!

— Мой лорд-муж, если вам так угодно, отправляйте меня куда пожелаете, но помните о приличиях, — проскрипела мышка. — И о том, что сегодня утром вы принимаете посла из Асшая.

— Угу, — буркнул Станнис.

Он предпочёл бы принять на грудь, но с этим покончено.

— А кто у нас папин маленький оленёнок? Кто папин стрёмный лягушонок?! А у кого уши как лопушищи? — Станнис легко поднял дочку над головой и покружил. Та тихо пискнула. — А ну-ка, не стесняйся, — потребовал он. — Давай, во весь голос. «В нас ярость шторма», а?!

Ширен снова издала невнятный писк, но на сей раз чуть громче. Это хорошо. Ещё раз пять, и можно будет её даже услышать.

Неохотно он поставил её на пол, подмигнул старикану Крессену и направился в зал приёмов, на ходу вспоминая, что он вообще знает про Асшай. Какая-то заморская дыра с колдунами и ведьмами, где у бродячих собак щупальца вместо хвостов, а у баб зубы не за теми губами?

Точно. Бедовый Джалабхар же рассказывал, как одна такая была подарена его кузену, и всё было хорошо, пока они не завалились в постельку и его хер не остался в ней навсегда.

Печальная история.

— Давай, лягушонок, учи свои уроки, и если будешь хорошей девчонкой, папа прогонит маму в монастырь и найдёт тебе новую, получше! — пообещал он.

Послом из Асшая была, оказывается, послиха. Ну точно, всё по Джалабхару: сиськи, жопа, талия, мордочка сердечком, прямо женщина мечты. Но он осведомлён, его не проведёшь!

— На дне морском, мой лорд, братья вместо зеркал смотрятся друг в друга, я знаю, я-то знаю, — задушевно сказал Пестряк.

— Это леди Мелисандра Асшайская, — проигнорировала его Селиса. — Вы с ней уже знакомы, мой лорд супруг, и думаю, увидели, что мои рекомендации — не пустые словеса.

Станнис пожал плечами.

— Посмотрим. Лучше скажи-ка, леди Мелисандра, почему ты явилась сюда ко мне, а не туда к королю?

Взгляд, который она бросила в ответ, Станнис отлично знал. Он назывался «ты оскорбил меня, забыв чушь, которую я несла полмесяца назад». У Серсеи он получался куда лучше.

— Земные владыки не интересуют меня, — ответила она глубоким, низким голосом. — Лишь воля Владыки Света, нарёкшего тебя своим Азор Ахаем.

— Азор? Собачье имя какое-то, — скривился Станнис.

— Своим Обетованным Принцем, — не сдавалась асшайка. Сразу видно, голодная.

«Нет уж, не видать тебе моего хера, как своих ушей!»

— Обетованным Принцем? Это я что, по-твоему, Таргариен? Драконий выкидыш?!

Послиха растерялась, конечно. Такого она не ожидала — как же, все любят этих уродов, все в восторге от валирийских тварей. Не он. Никогда не он.

— Владыка Света, наш Бог, показал вам своё могущество, не так ли, лорд Станнис?

— Я не заметил. Семеро сделали моего брата королём, что может предложить этот тип?

— Мой муж, но ведь вчера... — зашептала Селиса.

— Вспомните, ведь вы смотрели в огонь! — призвала ведьма.

— Жена, ты кого в дом привела? — Станнис не собирался отвлекаться. — Это ж измена. В огонь там она смотрит, на ковры — это мне без разницы, но Таргариеном называть — вот это уже преступление.

И отличный повод Селисе отправиться в компанию таких же серых унылых баб куда-нибудь подальше. В Долину, например.

— Послов нельзя бросать в темницы, но можно выгнать вон. Леди Мелисандра, вам здесь не рады. Разговор окончен, — он развернулся, вышел из залы...

* * *

...и Роберт впечатался носом прямо в стену.

Он был в западной светлице Винтерфелла, хотя только что был Станнисом на Драконьем Камне, а до того, кажется, ложился спать в соседней башне. На столе лежала уйма заготовленных писем и короткая записка:

Роберту.

1. Ты омерзителен.

2. Я рад, что ты опомнился и счёл нужным сменить образ жизни на более здоровый.

3. Как ты это сделал? Я был вынужден мириться с обществом твоего друга и его жены в течение пяти часов! (Их общество я нашёл терпимым, а профессионализм — удовлетворительным.)

4. Я назначил лордом-судьёй нашего почтенного деда. Ты не отнимешь у меня мои корабли, не надейся.

5. Твой шурин Джейме получил дозволение облечься в чёрное. Твой шурин-карлик не выражает желания содействовать сестре. Если ты утрудишь себя прочитать хотя бы некоторые из оставленных мною документов, ты узнаешь ещё некоторое количество полезной информации.

6. Моли бога, в которого ты веришь, чтобы моя жена осталась нетронутой.

7. Как ты это сделал? Я был в гостях у очередной шарлатанки, паразитирующей на моей жене, и вдруг оказался здесь. Не отвечай, твой интеллект едва ли позволит найти ответ.

Твой брат, Роберт

* * *

Все дружно решили проигнорировать произошедшее и больше никогда о нём не вспоминать — и на всякий случай считать все принятые решения действительными.

17. Уроки Визериса

Спасибо за идею прелестнейшей зарисовке сьера МТА: и miledinecromant за замечательную книжку))

--------------------

«Мне не нужен живой дракон, мне нужна живая сестра. Мне не нужен живой дракон, мне нужна живая сестра», — повторял он про себя, спускаясь по лестнице.

Дени не просыпалась уже третий день.

«В седьмое пекло ящериц, и пусть сношают там папашу, деда и Рейегара во все отверстия», — мысленно бранился Визерис, шагая по коридору.

Мать говорила, папаша ради драконов отправил к праотцам всю семью в Летнем Замке. Визерис никогда не будет как папаша.

«Просто забрать яйцо и выбросить его вон, продать, забыть...», — думал он, подходя к постели Дени.

Яйцо было тёплым, и под кожистой скорлупой он чувствовал биение жизни. «Неважно». Мейстер Лювин, Нянюшка и Арья смотрели на него круглыми, испуганными глазами. «Неважно».

— Не надо, — прошептала Дени, не открывая глаз, и Визерис поперхнулся вдохом. — Не надо, это моя девочка, не убивай её, братик. Она живая. Моя Ежевичка.

— Дени...

— Я проснусь, если так надо, только не убивай Ежевику, — попросила она.

Он выдохнул, осторожно прижал её к груди — вместе с клятым яйцом, чтоб его так и эдак. Дени ещё наполовину спала, глаза её были закрыты, тело мягким, расслабленным и очень тёплым.

— Конечно, маленькая. Конечно. Только проснись, — попросил он. — И мы вместе будем заботиться о Ежевике. Только проснись.

Дени открыла глаза и улыбнулась.

— И Арья, Арья тоже! Мы будем её мамами! — решительно сказала она.

В малой детской гостиной потрескивал огонь в камине, пылинки танцевали в косых лучах, падающих на пол из окон. На колене у Визериса сидел Рикон, сосредоточенно мусоля имбирный пряник. Бран, растянувшись на ковре, строил замок из разноцветных деревянных блоков. Арья и Дени (яйцо лежало в холщовой сумке, так чтоб и обнимабельно, и руки были свободны) пытались то ли помочь ему, то ли помешать. Санса, прекрасная, как и всегда, сидела и улыбалась — не просто так, а лично для него — тихонько вышивая цветы. Робб и Джон сидели у стола, суровые, настроенные слушать. В дверях стоял Теон, нарочито-расслабленно привалившись к косяку, всем видом показывая: он тут сам по себе, не с этими.

«Мой мир, — подумал он. — Вот он, мой мир».

— Итак, поскольку сегодняшняя тема урока — Таргариены, что мы должны всегда помнить? Брандон?

— Каковы бы ни были их добрые дела и подвиги, Джейхейрис, Эйрис и Рейегар всё свели на нет жестокостью, эгоизмом и тупостью! — отчеканил он.

— Совершенно верно. Такова печальная реальность: труды сотен человек может свести в ничто кто-то один, — это был почти ритуальный обмен репликами, как и следующий вопрос: — И что вы хотите услышать в награду за то, что уделите внимания финансовой политике леди Элейны Таргариен?

Этот трюк он выучил у сьера Виллема. За каждый скучный урок старик награждал его чудесными историями из жизни предков — не важными и лживыми, как в книгах мейстеров, а настоящими, которые он слышал от матери, принцессы Рей.

— Ещё раз про то, как дрались сьер Дункан и Хохочущий Шторм Баратеон! — взмолилась Арья. Её любимая история, дуэль, которой не было. Визерис и сам обожал момент, когда сьер Дункан схватил скамью и прикрывался ею, как щитом, а Шторм схватил другую, обрушил на него, и обе сломались, и пришлось драться на кулаках. Но...

— Нет, Арья. Это невежливо по отношению к гостям. Всё-таки их предок проиграл тот поединок, — сказал он. Узурпатор, как говорят, везде видит измену; незачем дразнить гусей.

«Помяни Иного...»(12)

— Эй, Визерис! — крикнул Узурпатор.

Он замер, закаменел, не зная, что делать и куда бежать.

— Смотри, Нед, откликается! — Заржал Баратеон. — Ох уж эти заморские имена — Варис, Верис, Визерис, пока все запомнишь, да и была бы охота... короче, ты, Вивек! Иди-ка отнеси это письмо в воронятню.

Он выдохнул, на шатких ногах подошёл, с поклоном взял письмо.

— И это, я слышал, твоя сестра нарыла себе дракона? Как ухитрилась?

— Добрая королева Алисанна, государь, — ложь была очевидна, — в народе ходила сказка, что её дракон оставил кладку под замком. Моя сестра мечтала её найти с тех пор, как научилась мечтать, и юная леди Старк тоже. Детские игры, мой государь, кто мог подумать, что сказка окажется правдой?

— Да уж, кто бы мог подумать! — Узурпатор сделал серьёзное лицо. — А правда, что вас оно не обжигает? С чего бы это?

Огонь не вредит своим детям — неправильный ответ.

— Не знаю, государь. Я не настоящий мейстер, я недоучка, — он покаянно развёл руками. — Мейстер Лювин предполагает, что дракон признал сестру за мать, и таким образом пытается защитить.

— Да, чудеса... что скажешь, Нед? А ты не стой столбом, беги давай!

Закончить урок ему не дали. Стоило отправить письмо в Долину, как немедленно оказалось необходимо собрать в дорогу книги и лекарства. Библиотека была вотчиной септона Шейла, но септон, конечно, сейчас служил по три-четыре мессы в день — королевская свита не желала пропускать молитвы, а маленькая септа всех просто не вмещала.

И конечно, там тоже поджидал очередной желающий почесать язык об полумейстера.

Неймётся им, столичным.

— Это ты, значит, тирошиец? — карлик Ланнистер взгромоздился прямо на стол, чтобы удобнее было читать с пюпитра книгу.

— Я, милорд, — ответил он.

— Чем занят?

— Собираю книги в дорогу, милорд. До столицы два месяца пути, неправильно будет, если всё это время дети не будут учиться.

— Это верно, учиться — всегда пригодится, — хохотнул карлик. — Я, знаешь, тоже любитель книг. Хочешь, посоветую одну хорошую?

— Конечно, милорд. Вы известны своим отличным образованием, милорд.

— Есть такая книжка, «Игра в дракона». Тебе понравится! И пригодится, опять же, ты же не мейстер на самом деле, — он захохотал премерзким скрипучим смехом, и вышел вон.

«Догадался? Он славится умом... и подлостью», — задумался Визерис. И если догадался, что делать? «Для начала, — решился он, — найду эту книгу и посмотрю».

— Верис, — нежный голосок Сансы прервал поиски. — Ты здесь один?

— Да, моя прекрасная леди, — ответил Визерис.

Мейстер Лювин был внизу, септон — в септе, а карлик только что ушёл.

Леди Санса рванулась, обняла его, прижалась всем телом. «Она плачет».

— Мой принц, давай убежим, — прошептала Санса.

— Куда, моя леди? — спросил он осторожно. — И почему?

— Куда-нибудь. За Узкое море, в Браавос, в Тирош... ты принц, мы сможем там пожениться. Я не хочу в столицу, я не хочу за принца, не хочу за любого другого южного лорда с холодными глазами и жестоким сердцем. Я люблю тебя, — горячо сказала она. — Пожалуйста, мой принц, забери меня. Мне страшно.

Он сам хотел заплакать — для неё, не для себя. Его прекрасная, нежная леди, наивная, как сама юность.

— Никто не ждёт нас за Узким морем, кроме ножей наёмников, моя прекрасная, — печально сказал он. — Я не хочу быть в ответе за твою смерть.

— Но хочешь, чтобы я вышла замуж за другого? Чтобы всю жизнь была несчастна?! — Кто придумал, что в леди Сансе нет волчьей крови? Тот, кто не видел её в минуту гнева.

— Жизнь длится долго, моя звезда. Сейчас у нас есть время быть вместе и радоваться нашей любви, потом... потом будет время погоревать. Но вы молоды, и я верю, ваш отец не ошибётся снова и найдёт вам мужа, достойного и славного. И будет время любить уже его, любить семью, которую он вам подарит.

«Потому что мне нельзя иметь детей. Моя сестра нашла себе дракона, мои дети... вдруг захотят на трон? И снова война, и снова разорение столицы? Нет, мне нельзя детей, и мне нельзя семью».

— То есть, я для тебя что? Любовница на время, развлечься и отвергнуть? — холодным голосом спросила леди Санса, и сердце Визериса упало в пятки.

— Нет, я люблю тебя, люблю, но просто...

— «Люблю, но» означает «не люблю», — сказала та. — Простите, мой принц, что в вас ошиблась. Я хотела дать вам знак благосклонности, как талисман в дорогу, но думаю, и без моей благосклонности вам будет неплохо.

Хотелось выть, браниться, дышать огнём, как прадед Эйрион. Но нет, всё к лучшему. Рано или поздно, но их любовь должна была закончиться... и лучше так.

— А вот и «Игра в дракона», — он вздохнул. — Как вовремя попалась. Ну-ка, глянем...

Игра в дракона, или Сто сорок и одна вдохновляющая гравюра для пресытившихся любовников

Площадная брань на древневалирийском разнеслась по библиотеке.

18. Наконец-то в путь

Возраст старкушат: Робб, Джон — 15, Санса — 14, Арья — 11, Бран — 9, Рикон — 5.

--------------------

— И именно сейчас мне предстоит выбросить в компост два с половиной месяца времени, — печально сказал Нед.

Жена погладила его по спине, поцеловала в плечо. Умница Кет, всегда точно знающая, что ему нужно. Как он без неё справится там, на югах, среди чужих богов и чужих нравов?

— Король не может перенести столицу в Винтерфелл, — невесело рассмеялась Кейтилин. — И эти месяцы пути, мой милый, их ведь можно тоже использовать.

— Как? Мы будем почти постоянно на ходу. Я доверяю своим вассалам, но не хотелось бы, чтобы Слейты или Локки читали мою почту. Даже случайно, — он вздохнул. — Хотя если взять в дорогу клетку птиц, то можно хотя бы туда отправить достаточно посланий.

Он вздохнул.

Недавнее чудесное вселение лорда Станниса в тучное тело Роберта перепугало половину замка, но разрешило столько вопросов! Так удобно поговорить лицом к лицу с разумным человеком из столицы... хотя, конечно, ничего хорошего он не сказал.

— Бастарды от брата и сестры, Кет, как это вообще возможно? Тайвин вообразил себя Эйрисом Безумным? Свихнулся от вседозволенности?

Жена задумалась.

— Он точно знает, — сказала она наконец. — Тайвин Ланнистер известен тем, что правит железной волей и железной рукой, и свою семью считает лишь чуть получше простонародья. Мне жаловалась Дженна, — пояснила она, — его сестра. Каждый шаг — ворон, каждое решение — согласовать, даже рожать без его ведома нельзя. И если так он тиранит давно замужнюю сестру, то уж детей — тем паче, верно?

— Верно. А это значит...

— Содействие в измене, — мрачно согласилась Кет. — И если карлик тоже... — она замялась. — Отче Небесный, я чуть не сказала «покрывает сестру», и поняла, как это мерзко, двусмысленно звучит. До чего мы дожили!

Нед молча её обнял, поцеловал в высокий, всё ещё гладкий лоб. Его жена, его сокровище, его южная сказка. Уже не сердится, не смотрит холодными глазами-льдинками. Снова пахнет летом и осенью, и рыжей листвой, и красным яблоком.

— Пообещай, что когда Робб сможет управляться здесь сам, ты выедешь в столицу? — попросил он.

* * *

Санса не то чтобы делала вид, что Визериса не существует; она была выше подобных детских выходок. Нет, она послушно посещала уроки, отвечала, извинялась за ошибки... но что-то невесомое, неуловимое исчезло, и от этого было немного больно.

— Вы помиритесь, — сказала Дени. — Она поймёт, ты только объясни.

Она сидела с ним рядом на крыльце курятника, глядя, как хохлатки квохчут и клюют зерно. Тёплое даже сквозь холст, между ними в сумке пристроилось Яйцо по имени Ежевика.

— Я пробовал, — ответил он. — Мейстер Лювин сказал, что куры — ближайшие после виверн родственницы драконов, — вдруг вспомнил он. — Странно, правда?

— Наверное. Как я без тебя буду, совсем одна?

— Не знаю. Но надо привыкать, нет? Я ведь не всегда... валар моргулис, всё такое.

— Моргулис, — согласилась Дейнерис. Им ли не знать. — Но всё равно. Пока ты жив, я хочу быть рядом. Но ты прав, это неправильно. Я выйду замуж... наверное.

— Наверное?

Она молча огладила себя по волосам вместо ответа. Он опустил глаза. Да, замуж — это дети, и эти дети могут получить в наследство белые волосы, лиловые глаза и смертный приговор.

— Прости. Когда я убегал сюда, я не подумал.

— Ты подумал. И ты был прав. У меня здесь есть друзья, почти семья. Есть дом. И даже если придётся остаться старой девой или стать чьей-нибудь любовницей, пить лунный чай... это такая малость, братик. У нас есть дом. А дети... у меня есть Ежевика. Зачем мне больше?

Он молча обнял её за плечи.

* * *

— Возьмите меня с собой? — просительным тоном сказал бастард.

Джейме поморщился.

— Ступай своей дорогой и не мешай молиться, — буркнул он.

Небо над головой было прозрачно-синим, как плащ Неведомого.

Внизу со всеми почестями — и ненавязчивыми тычками — Серсею грузили в дом на колёсах. Во избежание иллюзий, на двери был чёрный большой замок.

Ещё позавчера он бы спустился вниз с мечом наперевес, перерубил бы петли, потребовал бы не сметь так обращаться с его сестрой, его любовью, его женой во всём, кроме закона... позавчера. Сегодня он стоял, равнодушно глядя со стены на однажды уже надёванное красное платье, на небезупречную причёску, на Томмена, ревущего в кулак — и ничего не чувствовал.

«Не убивай меня, кузен, умоляю! Она сказала, что меня любит, сказала, что я один могу её утешить... что Роберт мучает её, бьёт смертным боем... я обещал, что защищу её... она не виновата, кузен!»

Неведомый не лгал про Ланселя. А значит, и про Транта.

И, как знать, может быть в дороге сестрица найдёт новых утешителей? Бороса Блаунта, раз ей так нравятся гвардейцы? Или местных ничтожных лордов в шкурах, с жёлтыми клыками и рожами, как у чертей из Пекла? Ей ведь будет скучно в дороге без него.

— Сьер Джейме, вы готовы? — у Бенджена Старка такой же северный акцент, как у всех здесь, аж слышать мерзко. А на Стене наслушается вдоволь. Но ничего, так правильно. Так надо.

— Готов. Мы выедем с королевским поездом вместе? — уточнил он.

— Да, но в другие ворота. Нам на север, мимо старой башни, в Последний Приют и дальше — к Короне Королевы и на Стену, — объяснил тот. — Недолгий путь, но и нелёгкий.

«А есть ли для меня теперь лёгкие пути?», — подумал Джейме.

— Я готов, — повторил он.

* * *

Королевский поезд неторопливым полозом сокрылся вдаль, и леди Кейтилин наконец позволила себе спуститься с надвратной башни.

Забавно: за эти годы чаще это она покидала Винтерфелл — ради отца и Лизы, и дяди Бриндена, — и это Нед стоял здесь, над воротами, смотрел ей вслед, молился своим богам, желая доброго пути. Теперь наоборот. Теперь уехал он, и не вернётся ещё долго-долго.

Там, в столице, паутина интриг.

Там старый Аррен, как видно, сошёл с ума — если верить лорду Станнису, чудесно появившемуся и так же чудом исчезнувшему, — запустил всё, что можно запустить, позволил Ланнистерам купить весь город, а Петиру...

...нет, это было в самом деле больно.

Петиру он позволял болтать, что Кет и Лиза... что Кет и Лиза отдали Петиру своё девичество.

Лорд Станнис был, как всегда, груб и конкретен, когда спросил, считает ли Нед это правдой.

Она чуть не убила лорда Станниса на месте, прямо прялкой.

Остановилась, вспомнив, что тот облачён в королевскую плоть, а королевская плоть неприкосновенна. Такая чушь!..

Она спустилась вниз, оперлась на руку Робба и вошла в замок — южная чужачка, леди Винтерфелла, Хранительница Севера в отсутствие супруга, леди Кейтилин Талли.

19. В пути

Мейстер Мандерли — смазливый, с кудрявыми соломенными волосами — перехватил дела в королевском поезде решительной и твёрдой рукой. И старкушат, мерзавец, тоже перехватил.

Но, конечно, не всех.

— Недомейстеру самое место с недолюдьми, — презрительно бросил тот.

Винафрид Мандерли, его хозяйка, ехала с Узурпатором во главе поезда, и только слепой бы не заметил, как тот не то, что ел её глазами — тискал и трахал взглядом, было бы точнее. Она кидала на Узурпатора косые взгляды и делала вид, что ей не нравится. Ленивый бы не понял, кто наденет корону после Серсеи — а люди Мандерли ленивы не были, и быстро перехватили поводья управления хоть здесь, в королевском поезде.

Правильно, в гадюшнике и без них найдётся, кому покомандовать.

Визерис пробовал было донести до них простые истины — он не пустое место, лорд Эддард нуждается в его совете — но был безжалостно отослан в хвост поезда. «Советники и без тебя найдутся, ступай работать».

— Нас бросили, — сказал ему Джон Сноу.

— Не бросили, — возразил Визерис. — Бран непременно прибежит тебя навестить, Санса... не знаю, она не любит нарушать приказы, а им приказано держаться от нас в сторонке.

— Приказано... — Джон скривился. — Как будто бы мы грязные и их испачкаем.

— Как будто, — согласился Визерис. — Но не надо на этом зависать, Джон. У нас полно работы: нам предстоит приготовить принца и принцессу, к тому, что они больше не принц и не принцесса.

— А бастарды, как я.

— Как ты, — согласился Визерис. — И многое множество других людей, хороших и не очень. Орис Баратеон был бастардом; никто не ставит ему это в вину.

Один из разговоров, которые повторялись снова и снова из года в год. Бедолага Джон страшно переживал свою позорную незаконность, то, что он живое доказательство измены. И не важно, что его отец и леди Кейтилин были едва знакомы, что война — такая штука, а люди несовершенны. Эддард Старк (в глазах бастарда) должен был быть идеален, быть ангелом. А падших ангелов прощать не принято.

Но именно сейчас эти закидоны были совсем не к месту; детям и так непросто будет принять реальность, где их мать — блядина, а отец — чужой мужик. Им незачем ещё и мотать душу на кулак, рассказывая про несмываемый позор, клеймо, врождённую порочность и прочий ужас.

Принцесса — будущая Мирцелла Уотерс — приняла новости на удивление спокойно.

— Если папеньке так угодно, — сказала она, и проплакала потом всю ночь. Пришлось вставать, перебираться к ней поближе и утешать, рассказывая (шёпотом, чтоб не будить других) про Ширу Морскую Звезду, про Гвенис и Мию Риверс, про Бету дочь Гвенис, ставшую королевой, и Меланту, её сестру, ставшую леди Старк.

— Дочь бастарды стала королевой, — утёрла слёзы девочка. — Значит, меня не отдадут Яносу Слинту?

— Кому? — Визерис нахмурился. Северный мелкий дом? Нет, это Слейты. Слинтов он не помнил.

— Сьер Янос Слинт, сын мясника, старый подлец, командует Золотыми Плащами, — объяснила Мирцелла. — Мама всегда мне говорила: если я кому-нибудь скажу, что видела... неважно, что, то меня сделают бастардой и выдадут за Слинта.

«Вот ведь дрянь, змеища львиная!»

— Не бойся, — пообещал Визерис. — Лорд Эддард не даст тебя в обиду. Он Десница и не позволит выдавать хороших девочек за стариков. Главное будь хорошей девочкой и расскажи ему всю правду, ладно?

Мирцелла посмотрела ему в глаза своими, зелёными и строгими. Она была похожа на Рейнис, подумал он — да, старше, да, блондинка, но эта строгость, и добрый нрав, и пламенное сердце — всё так похоже.

— Поклянись душою матери, — велела она.

— В чём?

— Что ты не обманул меня. Что лорд Старк защитит меня. Что когда я скажу ему правду, меня не предадут, не выбросят, как использованную тряпку.

На краткий миг Визерис усомнился — он верил Старку, но гадюшник есть гадюшник, и даже Старка он может отравить... но он поклялся. Душою матери.

Он даже прокрался ночью к шатру Десницы.

Лорд Старк ещё не спал. Сидел над картой, согбенный, постаревший на тридцать лет зараз.

— А, Верис... заходи, — кивнул он. — С чем пришёл?

— Мирцелла Уотерс знает о грехе своей матери, — просто ответил он.

— Вот как.

— Она просила у вас защиты в обмен на честное свидетельство, милорд. Она боится. Серсея обещала ей позор и старика в мужья, если она проговорится.

— От позора спасти не выйдет, Верис. Иди сюда, садись. Кругом южане, я еле вижу сьера Родрика, мне нужен нормальный северянин-собеседник, — лорд Старк вздохнул. — Ты знаешь, кто отец Уотерсов?

— Подозреваю, — дипломатично ответил Визерис, стараясь не улыбаться на «северянина».

— Так я и думал, что надпись — твоих рук дело, — довольно кивнул Старк. — Что ты увидел?

— Я видел королеву и брата на старой башне, милорд. Как говорили валирийцы, ин флагранте деликто.

— Красивые слова для некрасивых вещей. Твоё свидетельство, увы, не пригодится. Иначе придётся судить и тебя заодно, за оскорбление величества... поэтому ведь приписал? — Визерис гордился своим умением не врать, поэтому ответил неопределённым пожатием плеч. — Умно, умно... в любом случае, смотри-ка, полумейстер. Лорд Тайвин знал. Лорд Тирион. Сьер Джейме облёкся в чёрное, не дожидаясь суда. Что получается?

— Уотерсы единственные из старшей линии живые и невиновные?

Лорд Старк опять кивнул, и помрачнел ещё сильнее.

— Ланнистеров много. Какие-то из них замешаны в измене, не сомневаюсь. Если бы можно было выяснить, кто из них будет верен нам, кто — Тайвину...

— Пообещайте девице Уотерс жениха из их числа, любого, какой понравится, — предложил Визерис. — Она дружна с кузенами, с кузинами. Они её свита, в конце концов. Сейчас они её оставили, конечно — все Ланнистеры остро чуют, кто в милости, кто нет, но раньше все были рядом. Девочка умна и наблюдательна, я думаю, она поможет найти ответ.

— Хороший совет, Верис, — поблагодарил Старк искренне. — Когда будет война... убереги моих детей.

— Я обещаю, милорд. Клянусь душою матери.

Две клятвы в один день — не многовато ли? Нет, в самый раз.

Сложнее было с Томменом.

Тот, правда, сначала радовался — похоже, мелкий гад Джоффри даже родному брату не давал покоя, не только чужим сёстрам. А вот потом... то он просился к маме, то к папе, то хотел увидеть кузена Робена, то спрашивал, где все его друзья... как объяснить ребёнку, что свита — не друзья, и что бастардам свиты не полагается?

Джону Сноу Визерис сразу приказал молчать и даже не пытаться.

Вместо этого он начал гулять с мальцом. Сажать его на спину и уходить от лагеря на милю-другую. Искать цветы и кроликов в траве, прятаться в кустах и сторожить оленей.

Томмен оказался совсем не глуп. Он мигом схватывал все правила игры: когда сидеть тихо, когда громко хлопать в ладоши, когда бежать и когда стоять. И в общем-то он был ненамного тяжелее Дени во времена мирийского скитанья, так что носить его было не большой обузой.

Сегодня они искали ирисы.

Болотные цветы, ведь Перешеек был совсем уже близко.

— Ирисы красивые? — спрашивал Томмен.

— Да, синие с золотом, — ответил Визерис.

— Я сделаю букет и подарю их матушке.

Ему недавно позволили подходить под окно дома на колёсах и говорить с преступницей Серсеей и братом. Впрочем, Джоффри всё больше бранился и обещал зарезать всех и вся.

Чёрное бревно лежало близ тропы, невозмутимое и безопасное... пока, зашевелившись, не подползло к ним, довольно быстро, и не ткнулось носом в руку Визерису.

Бревно было львоящер.

20. Десять лет назад

Эллария была ни капли не похожа на Элию. Та была маленькая и хрупкая — Эллария высокая и фигуристая, та была тихая и робкая — Эллария не лезла за словом в карман. Ни капли не похожа, и Визерис был благодарен ей, или богам, её создавшим. Так лучше. Можно любить обеих, не путаясь ни в именах, ни в лицах.

Он до сих пор помнил день, когда Эллария прибыла на Камень — лил дождь, как и почти всегда, и мама не выходила из замка, как и почти всегда, а он, непойманный, спустился вниз, к гавани, где стеной стояли корабли. Он любил дождь, как любил всё новое — до тех пор он никогда не промокал под небесной водой, не нюхал морскую соль, не видел радуги.

Утлая лодчонка из столицы пристала к берегу, и на причал, шатаясь, ступила женщина — высокая, как молодое деревце, и сильно брюхатая.

— Столица горит, — выдохнула она. — Ланнистеры в городе...

Тогда он прятался от солнца, потому что оно слишком яркое, и выходил наружу только в сумерках или когда на небе были тучи. Три года в Дорне любого отучат от подобных глупостей. Три года в Дорне — и лучший в мире лимонный сад. Эллария сказала, малявки ещё малы для фруктов с косточками, но всегда можно сорвать по одному себе, и ей, и Саре, и дяде Оберину.

Сегодня он приедет, и снова будет учить всему на свете: звёздам на небе и травам на земле, историям из прошлого и гаданиям о будущем.

— Прости, мой король, за скромный дом, — сказал он. — Другого не нашлось.

Визерис любезно улыбнулся, как учила мама. Сьер Виллем, добрая душа, опёрся на его плечо, сходя на берег.

Маленький, невзрачный домишко из золотистого песчаника, красная крыша, дорожки серого камня и сад, пахнущий чем-то знакомо-незнакомым. И солнце, столько солнца, сколько Визерис не видел никогда в жизни.

— Здесь бывают дожди, княжич(13) Оберин? — спросил он самым вежливым голосом.

— Конечно, мой король. Весной и осенью, и в разгар лета. Но не такие, к которым вы привыкли. Небо становится темно, как ночью, и ливень хлещет стеной, а в небе гремит гром.

— Прекрасно! — не такие, как он привык... что может быть лучше?

Он привык к скуке коридоров, запаху дыма и крикам людей, вот к чему он привык. И страху, всегда страху.

— Сьер Виллем, мне не удалось найти вам мейстера, но думаю, смогу его заменить. В конце концов, я почти закончил цепь, — без ложной гордости заметил тот. — А сьер Альбин Сэнд займёт место командира гарнизона и постарается обучить короля военной науке.

— Тоже ваш? — беззлобно усмехнулся старый Дарри.

— Нет, что вы. Он мамин, — так же беззлобно ответил Оберин.

Немного подтянувшись, Визерис забрался на дерево и обнаружил, что Сара уже там — вредная чернушка.

— Ты почему не с книжкой? — обиженно спросил он.

— Потому что решила собрать лимонов папе. Папа любит книжки, но лимоны любит больше, — резонно ответила та. — Не сердись, король. Их хватит на всех, Дорн щедрый.

Он не сердился, просто было обидно, что Сара опять его обогнала. Она и бегала быстрее, и стреляла лучше, и лучше запоминала сложные слова и времена глаголов... правда, ей было скучно учить сражения и реформы, а Визерис знал, что это его долг, поэтому здесь он опережал.

— Надо будет сказать на кухне, чтоб испекли пирог. Тогда малявкам тоже достанется немножко, да?

Сара кивнула, сдерживая улыбку. Лимонные пироги она любила больше всего на свете, даже больше, чем читать.

— Папа написал, что был у князя Дорана. Как думаешь, они помирились? Может быть, теперь можно будет не прятаться, и тебя примут при дворе, король, — мечтательно сказала она.

— Дворы — гадюшник, — решительно скривился он. — И там не растут лимоны, Сара. Зачем нам ко двору, когда есть сад?

Она задумалась.

— Маленький король, не выходи на палубу, — певучий голос летнийки был строгим, но не злым. — Там волны. Волны заберут маленького короля, и все будут грустить.

— Я не маленький, мне восемь лет, — сердито буркнул Визерис.

— Хорошо, большой король. Прости глупую женщину, — летнийка рассмеялась, и ей эхом вторила такая же чернушка, как она — Сарелла, её дочь.

— Я не хочу внизу. Там Элия... Эллария, — поправился он быстро. — Она кричит.

— Она рожает, большой король. Когда рожают, всегда кричат.

— Зачем она рожает, Камайла? Мама рожала — и умерла, осталась только кровь и Дени. Теперь вот Эллария...

Летнийка тихо курлыкнула что-то по-своему, и её дочка села по одну сторону Визериса, а она сама — по другую, и обняла, вжимая в мягкую большую грудь.

— Таков наш мир, большой король. За радость надо платить — болью, опасностью. Нет большей радости, чем дать кому-то жизнь, чем получить семью. А значит, нет больше опасности. Но боги справедливы, они не злы к большому королю. Они отняли у него так много, что оставят ему Элларию, я верю. И тогда сестра большого короля сможет пить молоко вместе с дочерью Оберина, и они станут сёстрами.

— Если моя сестра будет сестрой дочери Оберина, значит, у меня будет две сестры? — спросил Визерис.

— Пожалуй, так, — рассмеялась летнийка.

— Мой брат сошёл с ума, — были первые слова князя Оберина. — Вас высылают в Тирош. Держитесь, если всё сложится, вернётесь.

21. Хозяйка Сероводья

— Привет, кузен, — раздался тихий мелодичный голос.

Визерис, поглощённый созерцанием неожиданно-мирного львоящера, и не заметил, как кто-то подошёл. Совсем молодой мальчик, лет десяти-двенадцати на вид. Рыжий как лисица, с зелёными глазами и смуглой кожей.

— Кузен? — не понял он.

— Ну да. Раз наша мама — кузина твоей мамы, то мы кузены, верно? — неуверенно спросил незнакомец.

— Да, так, — согласился Визерис.

Мама кузина мамы? Нет, не может быть.

— Я Джоджен Рид, — сказал мальчишка. — Ты меня не знаешь, а я тебя знаю, ты нам снился. Маме и мне. Мама зовёт меня Жойен, — добавил он. — Болотные имена сложны для чужаков, она говорит.

Визерис потёр лоб, растерянный.

— Это мама её послала, — сообщил «кузен».

— Её?

— Ага. Это самочка, — он наклонился, потрепал львоящера (львоящерицу?) по длинной морде. — Но я подумал, лучше я сам приду. Пошли?

— Куда?!

— К нам в замок, в Сероводье. Сегодня оно недалеко отсюда, — невозмутимо ответил «кузен».

Томмен пухлой ручкой подёргал за рукав, шепнул довольно громко:

— Идёмте, мейстер Верис, мы же в сказке! Не пойдём — нас проклянут, или чего похуже!

Действительно. Какой разумный мальчик: попал в сказку — следуй сказочной логике.

Томмен, счастливый детской невинностью, вертелся во все стороны, любуясь болотом в его летней красе. Их проводник любезно отвечал на все вопросы — что за цветы (ядовитые, не надо трогать, но полезные, из них готовят лекарства), что за грибы (вкусные, можно собрать), что за птицы кричат там в камышах (овцедои, всегда кричат, когда их доят) — а вопросов у Томмена хватало на десятерых, такой уж возраст. Визерис даже чуть-чуть жалел, — конечно, не всерьёз — что отучил мальца от лишней робости.

Но все вопросы закончились, когда закончилась предлинная тропинка, и перед ними, посреди прозрачной заводи, на островке, вдруг вырос замок. Деревянный, серо-чёрный от времени, он выглядел... волшебным, иначе не сказать. Над окнами — резные наличники, крыша крыта тёсом, серебрящимся на солнце. Четыре полукупола на крыше, изящные, как луки дотракийцев. И башенка, и флюгер в виде львоящера, и четыре крыльца на все стороны света.

— Построен без единого гвоздя, — гордо сказал «кузен». — Да гвозди долго тут и не выдержат, в болоте-то. Эй, Годжира! Годжира, нам надо пройти!

Вокруг замка забурлила вода, и из воды показались глаза: огромные, зелёные, как у «кузена», круглые. Не злые, не глупые. Потом — ноздри и кожистая морда — львоящера, только огромного, почти как островок с замком. Тела было не видно... пока львоящер не начал шевелиться, а вместе с ним — и замок. Через время перед ними был хвост, изогнутый мостиком, а замок оказался повёрнут другим крыльцом, не синим, а зелёным.

«Мы точно в сказке».

«Кузен» бесстрашно наступил на хвост и той же своей походкой — лёгкой, почти танцующей — пошёл вперёд. Подрагивая внутренне, Визерис подхватил Томмена на спину и последовал за ним.

Их ждали. В светлице за пяльцами сидела... в первый миг Визерис чуть не крикнул «Мама!», но быстро заметил несовпадения: у женщины и кожа была чуть-чуть темнее, и рот крупнее, и веснушки, у мамы не было веснушек — но всё равно, они были похожи, как сёстры.

Она была немолода, хозяйка Сероводья. Волосы — таргариеновский серебряный шёлк, ни с чем не спутать — стелились вдоль спины и прямо на пол, длиннее, чем она сама. Платье было чёрным и красным, а на шее — цепочка со стрекозой с глазами из сапфиров. Женщина была заметно беременна, и приглядевшись, Визерис заметил ещё странность: юбка лежала так, как будто от колена ног не было вовсе.

— Здравствуй, родной, — приветливо улыбнулась она. — Я Джейханна.

Джейханна. Дочь Дункана и Дженни, принцесса стрекоз.

— Но вы погибли на охоте, — нахмурился он.

— Это долгая история, родной. Сынок, принеси гостям поесть, пожалуйста.

«Кузен» — и впрямь кузен, наверное, — кивнул, метнулся в сторону дверей.

— Вы его фея-восприемница, да? — спросил Томмен восторженно. — И шьёте его судьбу?

— Какой разумный мальчик, — Джейханна рассмеялась. — А ты кто?

— Я Томмен Баратеон... Уотерс, — поправился он быстро. — Я был принцем, а теперь бастард.

— И такое случается, мой мальчик. Однажды я тоже была принцессой, — добавила она почти мечтательно. — Потом я умерла.

— И стали феей? Здорово. Я тоже хотел бы стать волшебником. Делать всякие добрые чудеса... — он вздохнул.

— Для добрых чудес, мой мальчик, не обязательно становиться волшебником. Не хочешь поиграть с моим сыном? Уверен, он там на кухне втихую пробует медовые коврижки... — Джейханна лукаво подмигнула. — Вон туда и вниз по лестнице.

Они остались одни. Он — и принцесса стрекоз, погибшая ещё до его рожденья и прекрасная, как грёза о прошлом.

— Не бойся, родной. Я не желаю тебе зла, — сказала она. — Наоборот. Я очень хотела тебя увидеть наяву, мой зимний дракон. Не думай дурного — муж меня любит, дети обожают, — но...

— Но мы семья, — кивнул Визерис. — Дракон ищет дракона.

Она ответно кивнула.

— И три дракона слетелись в Винтерфелл. Забавно, — она наморщила носик, фыркнув. — Что только нас тянет на Север? Лёд и пламя должны бежать друг от друга, не друг ко другу, нет? И Эймон на Стене, а дядя Бринден, этот вовсе за Стену забрался... я о нём и хотела поговорить, родной.

— Дядя Бринден? — в роду был только один Бринден, Риверс, и он был очень давно.

— Да, он. Пойми, родной, я благодарна ему — он мне помог в дурную пору, обучил, благодаря ему я, безногая, гуляю по всему болоту в моих львоящерах... но всему же есть предел! Он хочет моего Жойена, хочет его как жертву. Для нового древовидца, говорит он. Для нового тела, подозреваю я.

— Это неправильно, — резко сказал Визерис. Понял он немного, но уж что понял. — Нельзя так с близкими.

— Нельзя, — твёрдо ответила Джейханна. — Так заберёшь его с собой? Он славный, неглупый. Видит сны, как Деймон Пьяница. Не пьёт, правда. Только печалится. На юге нет чардрев, а значит, дядя Бринден на юге будет куда слабее, не сможет его сманить. Ну что, возьмёшь?

Визерис задумался.

Он так мало знал о них — о Хоуленде Риде, Джейханне, Жойене... ещё, вроде бы, была сестра...

— Конечно. Я старший родственник, король и глава рода, — ответил он. — Я должен заботиться о близких.

Сонный Томмен был перевешен на Жойена, когда они шли обратно. Должны же быть свои плюсы в том, что забираешь с собой кузена? На Визериса была навьючена большая клетка с воронами — особыми, которые находят не дом, а человека. Рядом трусил львоящер, потому что тётя Джейханна хотела иногда их видеть и за ними следить.

Она, как оказалось, умела видеть глазами этих тварей.

С тех пор, как умерла. Очередное преступление папаши и Тайвина — когда принцесса сломала ноги на охоте и их пришлось отрезать, принцессу решили утопить, чтоб не позорить двор калекой. «Так сказал Десница, а Эйерис редко спорил с Десницей», — вспоминала тётя.

Но боги спасли её, вынесли на берег Острова Ликов, свели с Хоулендом Ридом... подарили счастье и колдовские силы взамен ног. Визерис считал, что колдовство — пустяк, куда важнее — что подарили мужа и двух (троих, почти троих) детей. Живых, здоровых и славных, если ей верить.

Хорошая судьба.

Вот только надо Жойена не давать в обиду другому колдуну, Кроворону из-за Стены. Задача явно не самая простая, но внятная.

— Вы где были? — у края лагеря стояла с фонарём Мирцелла, сердитая, аж красная. — Я еле уговорила слуг запрячь коней без вас. А ну бегите, сейчас мы выезжаем! Гулёны!

— Простите, — вежливо поклонился Жойен. — Моя матушка хотела видеть кузена Вериса.

— Кузена? Вы родня? — мгновенно утратила запал Мирцелла.

— По матушке, — ответил тот. — Я Джоджен Рид, миледи, но можно...

— Джоджен Рид, — Мирцелла улыбнулась. — Я Мирцелла. Уотерс. Будем знакомы?

22. Лев идёт на Стену

— Остановимся на ночь в Кводпоте, — задумчиво сказал Бенджен, щурясь на горизонт. — Иначе попадём в метель, сьер Джейме Ланнистер.

В его устах «сьер Джейме Ланнистер» звучало похуже грязной брани.

— Опять деревня? — спина у Джейме ныла от одной мысли о пыточном устройстве, известном среди простонародья как «тахта». Как на этом вообще можно спать?

И клопы. И вши. Он вычесал троих и не был уверен, что не осталось гнид.

Чем дальше, тем меньше он был уверен в том, что стоило идти в Дозор. Поверить богу, покаяться... не проще ли было продолжить жить как раньше, во грехе и самоненависти, но на нормальной кровати и без вшей?

Вопросы, вопросы...

— Нет, это замок. Лорд Оливар Вуд — добрый друг Дозора, хотя и не без странностей, — ответил Бенджен.

«Это чёртов Север, — подумал Джейме. — Кто здесь вообще без странностей?..»

«Хорошо, — подумал Джейме. — Старк прав, этот лорд странный даже по местным меркам».

Лорд Вуд встретил их у ворот, держа в руках две биты и улыбаясь, как полный идиот.

— Вас двое! — вскричал он. — Знак свыше, боги благословили меня!

Старк рядом закатил глаза.

— Что сказал лорд Старк? Напомни, Вуд, — потребовал он строго.

— Только добровольцы, — тот приуныл. — И те, кого не жалко! Тебе ведь не жалко Ланнистера, нет?

Старк обдумал вопрос и со вздохом кивнул.

— Вот! И я планирую уговорить бродячего певца, у него глаза блестят именно так, как надо. А ты будешь судьёй. Ну, Бен? Ведь будешь?

«Они ровесники, — подумал Джейме. — Должно быть, в детстве играли вместе...»

— Ты и твоя игра, — устало ответил Старк. — Ну ладно. Но если хоть раз хоть один булыжник снова будет отправлен в мою сторону...

— Переломаешь руки и ноги и скажешь, что так и было, я помню, помню, — отмахнулся лорд Вуд.

Сочетание слов «игра», «булыжник» и «кого не жалко» Джейме не нравилось.

«Но я же искупаю, — напомнил он себе. — Троих детей, которых не воспитал, как должно. Любимую женщину, которой позволил стать грязной шлюхой. Принцессу Элию и её детей, убитых моим отцом. И всё остальное». Получилось не очень убедительно.

— Это спорт?! — не выдержал он посередине объяснения. — Джоста — это спорт! Стрельба в мишени — спорт! Кидание камнями друг в друга — варварство, идиотизм и тупость!

— Ты ничего не понимаешь в спорте, — кривозубый лорд Флинт собрался было покровительственно похлопать Джейме по плечу, но передумал. Молодец, с рукой жить лучше, чем без руки.

— В общем, мы кидаем булыжники, сначала большие, потом помельче, а ваша с Абелем задача — их отбивать так, чтобы попасть в воротца. И не попасть по Бену, а то он Олли переломает руки и ноги.

— Правда что ли? — усомнился Абель.

— Правда. Старки своё слово держат, — серьёзно ответил лорд Флинт. — Ну что, готовы приобщиться к спорту будущего?

Джейме не был готов, но он и не был добровольцем.

По крайней мере, в замке с нелепым имечком «Кводпот» нашлась горячая вода и много сидра. Очень много сидра было необходимо, чтобы запить безумную игру и камни, летящие со всех сторон; горячая вода... мытьё Джейме считал не роскошью, а важной частью жизни.

Особенно мытьё волос. «Ни золоту в грязи, ни грязи в золоте не место, мой хороший», — как говорила когда-то септа Эглантина, втирая им с сестрой в голову жгучее мыло после возни во рву. Тогда они с сестрой были как братья.

В Чёрном Замке не было ни горячей воды, ни сидра — ни времени. «Иди уже клянись, потом придумаем, куда тебя пристроить», — сказал начальник хранителей, толстый болотник с Перешейка с кирпично-красной рожей и хохолком подстать.

И он пошёл — туда, где пьяный септон, запинаясь, читал им мессу присяги, а новички и Джейме переминались с ноги на ногу, ожидая, когда же уже всё. Ни ладана, ни мирры, только сивушный дух и радуги по стенам от огромного кристалла, едва прозрачного от пыли, но ещё блестящего.

Твоя заслуга — перед Матерью

Да в чём там была заслуга? Что он спросил начальство, услышал «Нет» и ничего не сделал? Что стоял и слушал, как она кричит от боли и страха? «Мать милосердна воистину, если такая малость достойна её внимания». Вон она, в одной из семи ниш — резное дерево, когда-то покрашенное ярко, аляповато, но краска облупилась и проступили черты, что создал скульптор: тонкий длинный нос, высокие скулы, коса короной... кого он хотел изобразить? Родную мать? Какую-нибудь леди? Или, может, королеву Алисанну?

И кого хотел увидеть Джейме?

— Бедное дитя... такие честные глаза, с такими непросто будет выжить в Красном Замке, — пришёптывая, произнесла немолодая женщина. Чёрная коса уложена короной, чёрное с золотом платье. «Баратеон?» — Ты ведь сын Тайвина? Мой сын дружил с твоим отцом... если, конечно, они умели дружить, — невесело сказала она.

— Да, я Джейме, сын Тайвина, — кивнул он. — Королевский гвардеец, — наивный, глупый, он правда верил, что это что-то значит. Что-то хорошее.

— Я Рейль, — ответила она. — Когда станет невмоготу, можешь прийти, послушать как я играю. Музыка лечит сердце, Джейме, сын Тайвина.

— Спасибо, — он растерялся. — Но почему?

— У тебя честные глаза, сын Тайвина. Зелёные и честные, и полные любви. Мне жалко твоих глаз.

Он пронёс ей яду в утро перед костром. Но она его не выпила. Сказала, это трусость.

Закатное солнце окрасило Мать алым и золотом. Его цвета — сегодня, сейчас, последние минуты — его цвета. Потом лишь чёрное.

— Я меч во тьме, — сказал он Рейль и Рейлле, Джоанне и Неведомому, Мирцелле и Томмену, Серсее и Тириону. — Я дозорный на стене. Я огонь, горящий вопреки холоду, свет, возвестивший рассвет, рог, поднимающий спящих, щит, охраняющий царство людей. На эту ночь и на все грядущие ночи, моя жизнь и честь принадлежат Ночному Дозору.

Наутро он выяснил, что краснорожий определил его в орден хранителей, и ему предстоит весь день рубить дрова.

— Это тебе не мечом махать, Цареубийца, — сказал тот. — Это работа. Тебе впервой, но пора привыкать.

23. У корней чардрева

— Драконы дома Таргариен, — голос почти смеялся. — Сиракс, Вермитор, Балерион... и Ежевика.

«Началось». Бринден Риверс зажмурился, он не желал их видеть. Он не верил в них.

Но даже с закрытыми глазами он видел. Как изменился свет — стал пятнисто-зелёным, словно в солнечный день в густом лесу. Как появились тени, расположились по всей пещере.

— А Эйгор опять воровал твоего ворона, — наябедничала Гвенис.

Ей было лет двенадцать на вид, и Бринден помнил даже платье, которое на ней. Королева Нейрис сшила его сама — как она сказала, занять руки, пока болеет. Нейрис... вот и она, как и всегда: в углу за пяльцами, прислонившись спиною к боку брата. «И не мешает ей её вера быть призраком в пещере язычника?» — подумал он ядовито.

— Бринден, ответь Гвенис, а то Эйгор лопнет от нетерпения, когда ж его заметят, — сказала Нейрис мягко. — И не кощунствуй.

— Мама, погодите. Бринден в нас опять не верит; сейчас привыкнет снова и всё пойдёт по маслу, — Дейрон как всегда: стальная шерсть и шерстяная сталь, и тёплый и режет по живому.

Впервые они появились после Летнего Замка.

Снаружи был поздний вечер. Бриндену хотелось, чтоб наступила ночь, зима всех зим, и никогда не утро. Чтобы снег и холод пожрали всех, как колдовской огонь сожрал мальчишку Эгга, и Бету, и их детей. Он выл лютоволками, он кричал вороньей стаей. Он отдал Таргариенам всё — и жизнь, и честь, нарушил право гостя, пролил родную кровь. А что взамен?

Взамен Таргариен, сын Беты, его малышки, его племянницы, сжёг своего родного отца, и мать, и близких. Ради пророчества, ради пустышки, ради тени могущества, надежды остаться в песнях славным дедом Обетованного Принца.

Взамен Таргариен, сын Беты, его малышки, его племянницы, оболгал своего родного отца, и мать, и близких. «Слабый король, ради нищих простолюдинов предавший лордов и решивший вернуть драконов как последнюю надежду удержать престол», — какая мерзость. «Глупый король, решивший, что вернуть драконов можно, спалив родню в диком огне. И сам сгорел, боги карают братоубийц», — какая подлость.

И когда сил больше не было, когда он почти сказал проклятье, почти обрёк весь мир на зиму без весны и ночь без рассвета — появился Эйгор. Золочёный череп на торсе воина, с лиловыми огнями в пустых глазницах и ядом на истлевших устах, безжалостный в смерти, не менее, чем в жизни.

Потом был Деймон, изысканный и грустный. Деймон, простивший Краснотравную — ему и Эйгору. Не забывший, нет, но простивший. Затыкавший брата своей чугунной вежливостью, а Бриндена — улыбкой.

Как проклинать весь мир, когда бранишься? Как быть старым богом, когда ты мальчишка, а старший брат смотрит так ласково?

Шира, его звезда. Она их прогнала и села рядом. «Я буду плакать твои слёзы», — сказала она строго, и плакала: о Летнем Замке, о малышке Бете, о стрекозином принце и его дочери, оставшейся в живых.

— Не бойся, Бринден. Мы её не бросим, — так появился Дейрон, как всегда, ответственный и добрый. Такой добрый, что страшно.

— Ни её, ни тебя, — прибавила Мария.

Мия и Гвенис, королева Нейрис и рыцарь Эйемон, Мейкар и Бейлор...

— Наш глупый Бринден не верит, что мы с ним, — фыркнула Мия.

— Наш глупый Бринден не верит, что мы его любим, — поправил её Деймон.

— Он привыкнет, — сказала Дейнерис.

Он не привык.

Он бы вздохнул, но лёгкие давно сгнили, их заменили корни чардрева и какие-то грибы. Поэтому он просто спросил:

— Эйгор, зачем ты воровал моего ворона?

— Во-первых, он не твой, а старого Мормонта. Во-вторых, они смешно бегают, когда я говорю им правду. Особенно блондинчик.

«Я что, один тут взрослый?» — снова хотелось тяжело вздохнуть. Если это он придумал призраков, то почему он их придумал такими... такими? «Потому что они такие, — прошептало что-то в душе. — Всегда такими были, а после смерти всё лишнее растаяло, осталась лишь суть. Уж какая есть».

— Кстати, плесень, тут нарисовалось такое дело, — Эйгор не замедлил перейти к оскорблениям.

— Я слушаю, о череп, — не остался Бринден в долгу.

— Короче, там моих ребят решили наебать. Продают им как моего Блэкфайра какого-то потомка Мейгора.

— Как моего Блэкфайра, — поправил Деймон. — Но проблема обозначена верно. Это никуда не годится, мы же договорились: Таргариенам больше не место на престоле.

— И ты нашёл Мелони? — встряла Шира.

«Нет, не нашёл. Как прошлые две сотни раз. Найду — скажу».

Он был уверен, что мозги у него сгнили давно и полностью, поэтому не знал, чему болеть — но голова болела.

Какой-то жулик обманул Блэкфайров, подсунув им Таргариена. Мелони — ей восемьдесят лет, наверное, там правнуки уже — всё ещё никак не находилась. Династия Баратеонов, на которой они сошлись после семейного совета, была в опасности. И Ежевика — боги, кто называет дракона Ежевикой?!

— Нет, серьёзно, чем она думала? Это оскорбление для всех драконов! — возмущался Деймон.

— Уж ты-то бы назвал как следует, — низкий женский голос; сестрёнка Мия. — Вермисираксес, не меньше.

— Звучит, как мейстерское название какого-то гриба, — вставил свой пенни Эйгор. — Вермисираксес Пахучий, что-то в этом роде.

— Я думал, ты за меня!

— Я только за себя и за твоих потомков. Ты не твой потомок.

У Бриндена был план. Отличный план. Бран Старк упадёт с башни, увидит сны, пойдёт за снами следом за Стену — у Бриндена как раз неподалёку был отжатый когда-то вихт, в которого он варговался. И дохлый лось как транспорт. Если лось протухнет, всегда найдётся новый... отличный план, но полностью сорвался.

А всё Таргариены, чтоб им всем неладно.

— Мне нужен ученик! — сказал он громко. — Талантливый. В одиночку я не выдержу, зима меня осилит.

— Да-да, мы знаем, — Дейрон похлопал его по плечу, смахнув поганку-другую. — Бран Старк, башня, вихт на лосе. Мы слышали. Раз тридцать. Что-то случилось?

— Он не разбился.

— Какая незадача, невинный младенец не стал калекой! — ядовито отметил Эйгор.

— И что теперь? — просто спросила Шира.

— Не знаю. Я слишком долго полировал свой план.

Признание далось ему непросто, но стоило сказать, как полегчало. Как будто сбросил груз с души.

— Ты не сможешь найти ученика, если будешь тут сидеть и оплакивать свой план, — подал голос Драконий Рыцарь. Большая редкость; обычно он молчал и только нежно смотрел на Нейрис.

— Не то, чтобы я мог пошевелиться и пойти куда-то.

— Значит, тебе нужно тело, — легко сказала Шира. — Такое, которое не жалко занять, а то королева огорчится и будет нас ругать.

— Если грешник послужит добру хотя бы телом, это будет ему на пользу, — согласилась Нейрис. — Но грешник должен быть ну очень грешный. Ты сам нам говорил, как это больно — когда новый хозяин занимает чьё-то тело.

— И не надейся, — добавил Эйгор. — Мы тебя не бросим, здесь или в теле. Никогда. Ты наш.

24. Лев живёт на Стене

— Отец наш и мать, — ать, грохнул молот, — Всё в ваших руках, — ах. — Прошу, сберегите: — Донал Нойе поставил молот, повернул заготовку, — молитву в сердцах, — и снова: ах, — волну в океане, корабль в тумане, и гром в небесах, — ах!

На свете были разные пытки, много разных пыток: можно было вырывать ногти, поджаривать на вертеле, растягивать на дыбе или заставлять слушать пение старого кузнеца. Голос у него был редчайшей противности, будто какой-то извращенец вздумал писать гвоздём по грифельной доске. И он повторял одну и ту же песню — молитву — десятки раз, сопровождая каждую строку ударом молота.

Но Джейме был смел и силён духом, он не собирался позволить таким мелочам мешать его пути искупления в Ночном Дозоре. Он научился рубить дрова; научится и терпеть пение Донала Нойе, если судьбе угодно заставлять его качать меха и всячески помогать в кузне. (Конечно, не судьбе, а Старому Гранату, который только и искал, как веселее поизагляться над попавшимся Ланнистером, но пусть будет «судьбе» — звучит приличнее.)

Тем более что наблюдать, как однорукий кузнец одной рукой творит из заготовок оружие... почти что стоило всех пыток. Джейме с детства презирал труд — так его учили. Труд — удел крестьян, глупцов и слабаков, неспособных взять в руки власть и заставить работать других. (Как Старый Гранат заставил работать Джейме, например.) Как всё, что принадлежит низшим формам жизни, то есть не Ланнистерам — труд уродлив и нелеп, но, к сожалению, необходим... но однорукий кузнец и его молот, дыхание огня в горне и превращение полосы металла из чёрной в золотую и снова в чёрную, и искры, и ловкость кузнеца... всё это было красиво.

И пусть спина болела, пот заливал глаза, а руки немели от однообразного напряжения — он не мог оторвать глаз от простых чудес, которых никогда не видел. Которых никогда не представлял — ему всегда казалось, мечи... просто мечи. Всегда так были. Как в представленьях жонглёров, где обычный меч кладут на наковальню, бьют молотом, суют в бадью с водой и поднимают над головой: готов. Ан нет, всё оказалось куда сложнее. Ради простого, неказистого оружия — так много времени, труда... и мастерства.

Одним словом, всё было бы терпимо, даже пение, кабы не ворон. Остальные братья... их шепоток, усмешки и плевки для Джейме ничего не значили. Он лев, он Ланнистер, что ему чьё-то карканье? Он был Цареубийцей задолго до Стены и будет до самой смерти, и боги его не осудили. Но ворон...

— Сестр-роёб! — помяни Иного. — Сестр-роёб! — проклятая тварь влетела в кузню, устроилась в проёме оконца под потолком. Хриплый голос перекрывал и пение Донала, и удары его молота (а может, так казалось Джейме). И так который день, стоило выйти из казармы и до поздней ночи, когда он падал на кровать и засыпал.

— А ты, значит, и правда... с сестрой? Зачем? — спросил Донал Нойе.

— Поосторожнее, дозорный. Она королева. — Пока что.

— Она-то королева, а ворон никогда не врёт. Ну так зачем? Что, мало в мире шлюх?

Джейме захотелось схватить мерзавца, окунуть башкой в его же горн... но он сдержался. «Серсея в самом деле шлюха, — напомнил он себе. — Лансель и Мерин Трант, и кто знает, может не только они». Джейме так часто был занят, гвардейский долг требовал присутствия то в Белой Башне, то на смотре войск... как знать, чем утешалась сестра? «И в этом виноват я сам. Я должен был быть с ней, с ней рядом, заботиться о ней, не дать ей пасть», — напомнил он себе.

За это он здесь, на Стене, рубит дрова, качает воздух в мехах, носит воду. Позволяет помыкать собою всякой черни, ворам, насильникам и жуликам.

— Ты не поймёшь, — сказал он хрипло.

— А ты попробуй объяснить, — ответил Донал. — Молчать не дело. Я, конечно, не септон, но душу облегчить можно и брату по вере, вроде так?

— Так, — Джейме не был уверен, что на самом деле верит, не знал, как это делать. Но он старался. Неведомый и Мать взяли его на поруки, в конце концов.

— Я любил её. Как самого себя и больше. Мы целое, разбитое на две части. Мы хотели быть целым. Я должен был жениться на ней. Я. Не Роберт. Мы были бы счастливы.

— Разве? — Донал прищурил левый глаз.

— Таргариены были.

— Разве? — повторил тот, заставив Джейме задуматься.

Джейхейрис унизил Алисанну, приведя в постель чужую женщину и не позволив Рейнис наследовать. Эйгон II втянул жену в свою войну, не защитил её от беды, не утешил в её горе, не исцелил в болезни. Третий... поломанный король едва ли мог дать кому-то хоть какое счастье. Бейлор Благословенный боялся женщин, Эйгон Недостойный — и вовсе ненавидел сестру-жену. Джейхейрис II был весь в науках, а Эйрис... про Эйриса Джейме знал даже слишком хорошо.

— Ты прав, — неохотно признал он поражение. — Но мы были бы. Наверное.

Донал покачал головой.

— Ты не волнуйся, сьер Джейме, — мудро сменил он тему. — Просто сейчас Дозору руки нужнее, чем клинки. А как одичалые опять начнут наглеть — тебя припомнят, не сомневайся. Пойдёшь за Стену в числе первых. А пока работай. Вам, лордам и сьерам, не мешает. Узнаете зато, чем люд живёт, который не вы.

Джейме молча налёг на ручки мехов.

Донал был прав. Не прошло и двух недель — мучительных недель, с мозолями и болью во всех костях — как лорд-командир Мормонт вызвал его в светлицу.

— Бенджен Старк пропал, — сказал он прямо. — Ты лучший воин, который у нас есть, сьер Джейме. Ты возглавишь партию разведчиков. Дам тебе хорошего проводника, пойдёте искать их следы.

«Наконец-то», — пела душа и тело, и даже снег и слякоть не мешали им петь. И шепоток ворон-разведчиков. И ворон, проводивший их до развилки своим обычным криком. Он был в доспехе — плохоньком и чёрном, пускай, но всё равно — он был при мече, он шёл на бой.

Ночью у костра он задремал, выпив кружку сидра — захмелел с пары глотков, непривычно. Должно быть, сидр перебродил. Стал крепче нужного. Вороны каркали вокруг — он не совсем разбирал их карканье. «Цареубийца и сестроёб, несёт несчастье», — что-то такое.

Он проснулся привязанный к берёзе. Рядом — никого. Только холод и лёгкий снег, и тундра перед глазами во всей своей красе — зелёно-красной, лилово-золотой. Верёвки были крепкими, так просто не порвёшь. В горле было сухо. На земле валялся его меч, фляга с водой, мешок — не дотянуться.

— Предатели! — он кричал, хотя знал, что его не слышат. — Будь вы прокляты, предатели! Чтоб все вы сдохли! Чтоб ваши трупы насиловали волки! Чтоб в седьмом пекле вас жарили на вертеле!

Он быстро устал кричать и обвис. Верёвки перетянули грудь, врезались. Было больно.

«Так умирает Ланнистер. Нелепо. Нажравшись сидра со снотворным зельем, привязанный к берёзе, от холода и жажды. Отец бы оценил».

В глазах темнело — или на небе, он был не уверен. Верёвки уже казались частью тела, их боль — частью бытия. Вдох, выдох, боль — жизнь, пока она ещё есть. От боли было тепло, и он увидел Утёс Кастерли, золотые волосы Серсеи, и маму с гребнем. «Сейчас я причешу твою сестру, потом тебя, мой львёнок», — сказала мама. И огонь в камине горел так ясно.

Женский голос разрушил сон — резкий, но мелодичный голос, слова на незнакомом языке.

— У Даллы есть муж, — сказала женщина на общем. — А ты будешь мой. Боги тебя послали мне.

25. Южные амбиции

Внизу, в саду, среди цветущих абрикосов и апельсинов, совершенно седая, но всё ещё прекрасная Ашара качала пустую колыбель и напевала себе под нос.

— Она всё так же, — лорд Артас Дейн печально вздохнул. — Изо дня в день нянчит сына, который давно вырос, и собирает цветы, которых ещё нет.

Оберин кивнул. Сколько десятилетий должно пройти, чтобы прошли все раны, оставленные Эйрисом и Тайвином? Он не знал.

— Как Нед?

— Неплохо, — улыбнулся Артас. — Влюблён в своего лорда. В хорошем смысле.

— Ах, в хорошем смысле!..

Надо было хоть как-то пошутить. Чтобы не думать. О том, как Нед Старк привёз пятнадцать лет назад Ашару — беременную, с пустым взглядом. Отбил её у красных плащей во время резни, сказал он. Как Артас в благодарность сказал, где видел Артура, и Артура больше не видели, только зелёный столб пламени над перевалом. Как явился Джон Аррен — высокий, тощий, с гробами Элии и малышей, когда Ашара рожала и кричала — «Я не Таргариен, молю вас, пощадите, я не Таргариен»...

Некогда Артас был другом детства, товарищем по невинным играм в Водяных Садах. Теперь он стал другом в горе, товарищем в слезах и ненависти, в тайнах и планах отомстить. Их сёстры пали жертвой войны — одна убита, другая умерла для мира, а лучше бы и вправду умерла.

— Как Эллария?

— Сможешь увидеть самостоятельно, она сегодня со мной, пока дети в Садах. Хотя старик Харман требует отдать ему Лори и Дори, — он улыбнулся невольно; разговор о девчонках всегда приносил радость. — А Метос Уллер просил узнать, свободна ли ещё рука Аллирии.

— Нет, увы, он опоздал, — Артас бросил последний взгляд в сторону сада и покинул балкон. — Мы сговорили её за Дондарриона. Хороший парнишка, и влюблён в неё, как Воин в Деву.

Оберин кивнул.

— Рад слышать. Довольно с неё печалей, верно? — Аллирия была сиделкой при Ашаре и нянькой Неда, пусть поживёт и для себя. — Ты говорил, что для меня есть вести?

— Есть. Странные.

Он отослал служанок и достал из секретера письмо.

— Ворон прилетел на той седмице. Усталый, измотанный. Издалека.

— Откуда?

— Не знаю. Он был без знака на клюве, или знак стёрся в полёте, не знаю. И вот что он принёс.

— Оберину Мартеллу, — хмыкнул Оберин. — Но послано не брату, не в Копьё — к тебе. Любопытно.

— А ты разверни, там ещё любопытнее.

Артас не солгал. Знакомый шифр — знакомый для него и тех, кто... посвящён.

Встретимся у Рубинового Брода по важному делу — В.Т.

Оберин прикрыл глаза. Мальчишка из лимонового сада, игравший в салки с Сареллой. Мальчишка, любивший Элларию как мать, таскавший на руках то свою сестру, то малышку Элию. Учивший их говорить. С печальными глазами, которые видали слишком много и усталой улыбкой старика.

— Он умер. Его убили тирошийские сторонники Блэкфайров, восемь лет назад, — сказал он тихо.

Это была идея Дорана, конечно. Безумный план, которому брат принёс в жертву родную дочь и двоих невинных детей: соединить силы с Блэкфайрами, выждать удобного момента и обрушить их, как клинок, на Вестерос. Отомстить и новым, и старым королям зараз. Арианна должна была стать женой Визериса, малышка Дейенерис — женой Блэкфайра, а со временем Визерис и Дейенерис погибнут и Арианна станет королевой.

Отличный план. Надёжный, как мирийские часы.

Конечно, он сорвался. Конечно, Блэкфайры из Тироша не устояли перед соблазном убить последних Таргариенов. Конечно, он понимал, что так и выйдет — но он надеялся, он в самом деле надеялся успеть, спасти...

— Дядя Оберин, ты правда знаешь всё? Тогда скажи, почему одни умирают, а другие нет?

— Никто не знает, Вери. Ни мейстеры, ни септоны. Только Неведомый, и тот, я думаю, смиренно собирает умерших, а не убивает. Не дело богу убивать. Это мы, люди, к такому склонны. Всё зависит от нас одних.

— От нас одних? Тогда я не умру! Для вас с сестрёнкой, Элларии и Элии. Я буду жить, учиться и однажды взойду на трон и стану самым лучшим королём. И убью Тайвина. Сожгу. Я обещаю!

— Дорниец не обещает, Вери. Дорниец делает.

— А разве я дорниец?

— Конечно. Ты живёшь в Дорне, значит, ты дорниец.

— Он был мне как сын. Как младший брат, — тихо сказал Оберин. — Но он мёртв, он умер девять лет назад, и какая-то тварь использует мой шифр и его имя для провокации. И видят Семеро, как только я узнаю, кто эта сволочь...

— Сволочи не жить.

— Не жить.

— Другие вести, но тоже с Севера: Баратеон решил судить жену. Она обвинена в измене государю и государству, в зачатии бастардов и инцесте. Суд будет в Харренхолле, туда же сгонят невест.

— Вторая Ярмарка Скота.

— Мы оба приглашены присутствовать от Дорна. На суд присяжных лордов.

— Удобно, — согласился Оберин. — Рубиновый Брод рядом, верно?

Артас кивнул.

— Рискнём? — спросил он тихо.

— Артас, мы дорнийцы. Конечно мы рискнём.

26. Беседа о любви

«На Перешейке в воздухе больше комаров, чем воздуха», — подумала Санса. Спастись от них можно было только в повозке, за пологом из тонкой кисеи — но постоянно сидеть в повозке она не желала, да и не могла.

Не желала, потому что несмотря на шелковые занавески, музыку, благовония и говорливых девиц из свиты принцессы (решивших, что дочь гранд-лорда лучше бастардов королевы), несмотря на мягкие подушки и вкусную еду, повозка была тюрьмой.

— Нас даже не пускают к Джону, — надул губы Бран. — А Джон наш брат!

— Наполовину, — автоматически напомнила Санса.

Мама огорчалась, когда они звали Джона братом. Она боялась, что он станет для Старков Блэкфайром. Но чтобы создать Блэкфайра понадобился Эйгор — так говорила история, — а на эту роль годился разве что Теон... абсурд, конечно. Теон любил Робба и ненавидел Джона.

— Наполовину или нет, но брат, а нас к нему не пускают, — настаивал на своём Бран. — И везде за мной следят.

— Ты сын гранд-лорда, им так положено. Надо всё время окружать тебя заботой и слугами.

Она сама не очень верила в свои слова. Но Мандерли — вассалы отца, им незачем брать в плен его детей. Они просто пытаются по-южному обставить всё, что могут, представляя Юг... по-своему.

Мама бы посмеялась, наверное.

А не могла она не покидать повозку потому, что человек несовершенен, создан имеющим плотские нужды, отправлять которые девице прилюдно не пристало. Поэтому Санса набрасывала вуаль поплотнее, надеясь, что мошки в ней застрянут и шла по одной из грунтовых троп, идущих в стороны от каменной дороги. Шагов через десять тропы терялись в кустах — очень удобно.

Ещё удобно было то, что это давало время. Время побыть одной. Подумать. Посмотреть на воду, чёрную, как тушь, и такую же блестящую, на жаб, зелёных и коричневых. Послушать людей, которые не видели её и потому говорили то, что думали.

— Проклятое болото! Водой не умывайся, там червие. Листом не подтирайся, он ядовитый, жопу разнесёт, в штаны не влезет. Воздухом не дыши — вдохнёшь мошку. Как здесь жить-то можно? — басил знакомый голос.

— Не знаю, — ответил голос папы. — Но мой друг живёт. Правда, — он улыбался; забавно, что улыбку можно слышать, — он дома бывает довольно редко, всё больше странствует. Но его дети не жалуются. Очень любят Перешеек, поверишь ли.

— Сам знаешь, что не поверю, — огрызнулся король. — Так. Ладно, Нед, ты ступай — мне надо подумать одному. Потом обговорим, что я надумал. И не смотри на меня так! Шутник нашёлся...

Папа если и смотрел, то молча, и молча ушёл. А Санса осталась, замерев, как птичка на ветвях, и Леди рядом тоже замерла.

«Если нас обнаружат, то кто поверит, что я просто ходила по нужде, потом решила помедлить, погулять? Что просто не хотела назад, в повозку, слушать пустую болтовню и мягкие намёки, что я пахну псиной? Король подумает, что я за ним следила», — было страшно, но восхитительно. Как тогда, ночью, когда она привязала кисть к длинной палке и писала большими буквами своё «освиндомлён».

— Да вылезай уже, не сдам я тебя папане, — сказал король и сердце Сансы ухнуло прямо в пятки.

— Правда? — дрожащим голосом спросила она.

— Конечно. Чтоб Роберт сдал девчонку, что та гоняла на свиданку? Я же не зверь, — ответил тот. — А ты не дура, свои цветы хранишь как подобает, верно я говорю?

— К-конечно верно! — ойкнула она.

Санса поддёрнула юбки, пролезла через кусты. Там оказалась полянка, специально для отдыха путников — с местом для костра, шестами для навеса и лавками из брёвен. «Это для тех, кто слишком беден, чтобы брать с собой свой лагерь», — подумала она.

— Но ваше благородство было израсходовано впустую, мой государь, — спохватилась Санса. «Приличия, приличия!». В дороге, как в бане, они забывались даже слишком легко. — Моя любовь убита и забыта.

— Да ладно, — Роберт невесело хмыкнул. — Что, стоило русалочьим придуркам вас разлучить, так всё?

«Он знает, в кого я влюблена. Какой кошмар!»

— Да не бледней ты так. Я ведь сказал, что не выдам, — король махнул рукой. — Я сам любил, я знаю. Ты смотришь на вашего мейстера, как будто он прекрасный принц и Рыцарь-Дракон в одном лице. На меня бы девчонки так смотрели!

— Увы, мой государь. Он... — Санса закусила губу; ну вот, сейчас опять расплачется. — Он был благороден. Сказал, что наши чувства не должны мешать мне выйти замуж по воле батюшки и матушки, — подобрала она слова. — Что это лишь увлечение, а любовь придёт, когда я встречу супруга. И я знаю, что он прав. Но почему-то мне так обидно! Я больше не хочу с ним видеться.

Было странно беседовать о подобном с чужим мужчиной — с королём, тем более — но в дороге странное случается естественно, легко. Дорога — место и время вне обычной жизни, вне правил.

— Да не дрожи ты так! — сердито нахмурился король. — Нед мне как брат, а это значит, ты мне племянница. А дядям положено племянниц баловать, хранить их секреты, сердечные особенно, и наставлять на верный путь. Это, можно сказать, международный закон. Так боги постановили.

Санса вспомнила, как мама рассказывала про своего дядюшку — сьера Чернорыба — и улыбнулась. Тот таким и был, если верить её рассказам.

— Мой дядя Бенджен... мы редко его видим, государь, боюсь, я не привыкла быть племянницей, — ответила она.

— А, Бенджен, — король опять махнул рукой. — Унылый тип. Я что тебе скажу, племянница, а ты меня послушай. Ты выйдешь замуж — это правда, и муж у тебя будет хороший, самый лучший, мы с Недом проследим. Это про верный путь. Теперь про другое. Лианна, — он выговорил имя со страшной болью, — однажды мне сказала... неважно, что. Важно, что я обиделся. Наговорил... ладно, наорал ей всякого. Что она сама... неважно, кто и что. Важно, что потом я её не видел. Эта тварь синеглазая её украла. И всю жизнь, всю жизнь, племянница я мучаюсь вопросом: может, это я виноват? Я бы промолчал, она была бы... не с ним и не мертва?

Санса замерла, не зная, что сказать.

— Девчонкам нельзя любить, как нам. Дорнийкам разве что, — уточнил король. — Несправедливо, может, но так устроен мир. — Он явно путался; неужто был нетрезв? Король не пил уже почти что месяц... — Лианна его любила, он играл на арфе, красовался в джосте и хлопал ресницами. А я любил её. Я так её любил, что она была бы моей королевой даже после всего, после того, как он её украл, пусть даже он там её насиловал, пусть даже заделал ей ублюдка, — он стукнул рукой по лавке; та треснула.

Всё это было не для её ушей. Он говорил с самим собой, Санса была лишь поводом. Что она могла?

— Но это не любовь, вся эта чушь, и арфы, и ресницы. Просто... девчонки мечтают. Увлекаются. Ты тоже. Потом ты выйдешь замуж за кого-то, кому ты будешь как мне — Лианна, — наконец тот вышел на твёрдую дорогу. — Поняла? Но терять друзей потому, что они это понимают — тупо. Миритесь. Играйте в чувства. Но знайте меру.

— Да, государь. Спасибо за мудрый совет, — сказала она со всевозможной искренностью.

Подумала. Добавила:

— Леди Лианна... я мало о ней знаю, но я знаю, что воля у неё была, как камень и сталь. Никакие слова не подтолкнули бы её, как никакие не удержали. Вина лежит на принце, только на нём. Я уверена, отец вам скажет то же самое.

Король сидел, повесив голову, пока она шла прочь, задумчивая и невесёлая, и думала о том, как горько, когда нельзя сказать: «Но он любит меня, как вы — Лианну! Любит! Я это вижу, знаю... и от любви он от меня отрёкся, как в романах о рыцарях. Это-то и больно, что от любви, это-то и не могу простить: так любит — и отрёкся, а не решил сражаться».

27. Звезды и ножи

— О. Ты вовремя, — лорд Старк кивнул, заметив Вериса. — Проходи, садись, мне нужен твой совет или хотя бы твои уши. Видишь ли, наш король решил, что он не хочет жениться снова.

Визерис вздёрнул бровь. Лорд Старк печально покачал головой: мол, и не говори.

— Но кого он видит своим наследником, милорд? — вежливо уточнил Визерис.

«Узурпатор опять предался пьянству?»

— О, у него есть планы. Заявить, что он был женат, что у него есть сын от первого тайного брака...

— Простите за прямоту, милорд, на эту чушь никто не поведётся.

— Я знаю, знаю. Но Роберт... король устал от нелюбви. Боится снова попасть в ту же ловушку, что и с Серсеей, а дорогие вассалы... немного делают, чтобы развеять его страхи.

— Скорее наоборот, — согласился Визерис. — Не думаете, что это сознательный саботаж?

— С чего бы? Мандерли мои вассалы, — нахмурился тот.

— Их мейстер — Ланнистер, не так ли? Он выглядит как Джоффри Уотерс, только старше.

— И их мейстер занят организацией путешествия, — лорд Старк устало потёр виски. — И мы всего лишь на Перешейке. Что-то будет в столице...

— Мы будем там с вами, милорд. И я, и ваши дети, и юный лорд Рид.

Лорд Старк улыбнулся.

— Спасибо, Верис. Спасибо.

Он успел вернуться к «повозке лишних» — злые языки воистину стреляют и точнее, и быстрее, чем арбалет — как раз вовремя, чтобы увидеть, что ось сломалась и понять простую истину: ради Уотерсов и Сноу никто не станет останавливать весь поезд. Ради Рида — может быть, но Жойен не торопился кричать аврал:

— Мы их догоним утром, кузен, — сказал он с обычной своей улыбкой. — Починим повозку и догоним.

— Ты умеешь чинить повозки? — уточнил Джон Сноу.

— Нет. Но мы что-нибудь придумаем, верно, кузен?

Визерис посмотрел на ось, сломанную точно посредине, на колёса, раскатившиеся в стороны, треснувший борт...

— Утром сядем верхом, Томмена посадим на Призрака и так нагоним остальных, — сказал он решительно. — Сейчас попробуем устроить себе ночлег. Здесь должны быть специальные места...

Жойен и Призрак кивнули одновременно и побежали по одной из троп, указывать дорогу, пока Визерис треножил лошадей.

На плешке нашёлся, конечно, колышек, чтобы их привязать, и шесты для полога, и даже немного дров. Пока Жойен трудился над будущим костром, Джон мрачно смотрел перед собой, Томмен тискал волка, Макара где-то плавала, а Мирцелла смотрела в небо и потом спросила:

— Мейстер Верис, а вы ведь, наверное, и про звёзды всё знаете?

Даже его самодельная цепь не претендовала на звено небесных наук, но кое-что он знал, поэтому кивнул.

— Что, правда? — мигом ожил Джон Сноу. — А нам ты не рассказывал.

— А вы не спрашивали.

Небо было и в самом деле дивным: ясно-синее, все звёзды — как на листе бумаги. На Перешейке было неплохо, если каждый день наносить на кожу масло болотного цветка, который отгоняет мошку.

— А я теперь спросил! — надул тот ноздри.

— Мейстер Верис, расскажете нам? Пока они видны. Что они значат? Я только знаю про Фонарь Старицы и Меч Рассвета, но Меч отсюда не виден(14)...

Верис разложил по плешке их постели — по паре одеял и по подушке, не более того; таскать тяжёлые соломенные матрасы было и лень, и незачем — сел на свою и тихо кивнул.

Звёзды он любил. Не как науку, до науки его учитель не дошёл — но сказки... сказки он знал.

— У каждого народа, — сказал Визерис тихо, — небо своё, иное, чем у других. Вот, взять эту полосу посередине неба. Гискарцы из Эссоса считают, что их Мать-Гарпия кормила своего сына, Гиса. Тот укусил её за грудь, и молоко брызнуло прямо на небо. Для валирийцев — это был брачный пояс Вхагар, богини-девы.

— Брачный пояс — это как брачный плащ? — спросила Мирцелла.

— Зачем богине-деве брачный пояс? — скривился Джон.

Томмен уже дремал, уткнувшись в бок Призрака.

— Вы оба правы, — улыбнулся Визерис. — Поэтому она его и выкинула. Прямо на небо, чтобы каждый видел, насколько он ей не нужен. Кто ещё?.. Дорнийцы. Дорнийцы считают, что это корабли Нимерии. А вон она сама, — он показал на яркую звезду чуть в стороне. — В Приречье верят, что это волшебная небесная река. Однажды там играла принцесса-русалка и увидела, как на земле скучает простой рыбак по имени Талли.

— И прыгнула к нему? — Мирцелла захлопала в ладоши.

— Зря, — буркнул Джон. — На небе-то получше и поспокойнее, ни войн, ни бед.

— Нет, ты не понимаешь! — неожиданно-жарко сказал Жойен. — На небе она была совсем одна! А на земле... да, здесь русалке нелегко, наверное. Ходить не сможет. Но у неё был муж и дети. Любовь и семья. Принцессам нелегко их получить, чтобы ты знал.

Откуда Джону знать? А Риды знают.

Мирцелла благодарно взяла Жойена за локоть, и тот затих. «Ох, дети-дети...»

Визерис улыбнулся и продолжил — про следы бегущей Эленеи и Стену в небесах, про стадо Небесного Пастыря и бабочек Владыки Гармонии... он помнил, как так же вот сидел на крыльце дома, и сад пах лимонной цедрой, а княжич Оберин водил рукой по небу и рассказывал — легенду за легендой, пока Эллария не вышла в ночной рубахе и не загнала их обоих спать, сердитая и прекрасная.

Постепенно догорел костёр, свернулись на одеялах дети. Джон, как всегда, хотел быть поодаль ото всех, кроме Призрака, но рядом с лютоволком уже был Томмен, обнявший и Джона заодно. Визерис убедился, что всё неплохо (где-то плеснула вода и что-то хрипло булькнуло: Макара охотилась) и тоже сомкнул глаза.

Открыл он их от крика, высокого и резкого, и резко оборвавшегося.

И второго крика, высокого и детского, и перешедшего в плач.

Было темно. Он быстро сунул к углям костра ветку посуше, поднял над головой.

На краю плешки лежала женщина. Над ней, вся пасть в крови, стоял Призрак и низко, недобро рычал на что-то невидимое.

Визерис кинулся к нему, неся свой недофакел. Мужчина. С оружием, в доспехе — так просто не закусаешь.

— Джон!

Тот уже не спал, выхватил свой меч, в два шага подбежал. Замер рядом.

Мужчина не спешил атаковать — да был ли он один? — как не спешил и Джон, не зная намерений пришельца и враг ли тот.

— Джон, — тихо шепнул Визерис, поняв. — Он ждёт, когда погаснет огонь.

Ответом был звон клинков. Удар, ещё удар... их было двое, там, в темноте. Визерис мог только стоять и держать огонь повыше.

Позади всё ещё ревела Мирцелла.

Он сын огня, ему не страшно обжечься. Джону нужен свет.

— Макара, — почти пропел Жойен, протирая глаза. — Иди, Макара, помоги кузену!

Львоящерица появилась так же тихо и внезапно, как и ушла — и помогла на славу, вцепившись в ногу одному из бандитов. Второго прошёл насквозь меч Джона.

— Погоди! — быстро крикнул Визерис. — Не убивай покусанного, сначала допросим!

Конечно, тот клялся ничего не говорить.

Конечно, не особо долго. Его хватило ровно до той минуты, когда Визерис, с новой уже веткой (первая прогорела до самых рук) вернулся показать, что слева от него сидит Макара, а справа — Призрак, и оба ждут сигнала.

— Это леди Ним, — сказал мужчина. — Она мне обещала...

— Денег? — холодно уточнил Джон.

— Нет, зачем мне деньги? Я сын лорда, сын лорда Иронвуда, — он затравленно смотрел на волка и на львоящера. — Так что вам же лучше меня не трогать! Она мне обещала другое. То, что ценнее денег...

— То есть, пизду, — Визерис был конкретен, а дам здесь не было: Томмен и Мирцелла были далеко, и с ними был Жойен. Кузен их успокоит. Кузен надёжный. — И что же ты взялся сделать за пизду, «лорд Иронвуд»? — он не верил ни на секунду, что тот дорнийский лорд.

Что дорнийцу делать на Перешейке, нападая на детей и мейстера?

— Мы хотели отомстить Старому Льву. Убить его внуков, как он убил внуков княгини Дорна! — гордо сказал бандит. — Леди Ним почти успела, девчонку поцарапала, и тут...

— Я его добью? — спросил Джон Сноу.

В голосе у него не было ничего, кроме отвращения.

Визерис молча кивнул.

По виду, «леди Ним» была волантийкой. Такие платья носили только там.

Покуда Сноу блевал, осознавая весь вес первого убийства, Визерис и Жойен за руки-ноги оттащили её и тех двоих к трясине. «Потом утешу Джона, он молодец, он рыцарь. Не то что я, недомейстер, не знающий, каким концом меча колоть, каким рубить...»

— Позорным людям — позорные и похороны, — сказал Жойен. — Я видел, что так будет.

— Где видел?

— В зелёном сне, — ответил тот спокойно. — Поэтому попросил маму дать нам в дорогу Макару. Видишь, пригодилась. Ещё я видел красную змею, что ждёт тебя у брода. Эта гадюка была ей сродни. Змее не надо знать, что мы убили гадюку, верно?

Медленно, неспешно Визерис осознал, что тот разбойник наверное и в самом деле мог быть лордом Иронвудом, и что они попали.

28. Инцидент

Санса поправила вуаль и твёрдой походкой направилась вниз по дороге. Ей сказали, что мейстер Теомор в хвосте поезда, и она собиралась его найти и с ним побеседовать: Бран пожаловался, что на уроке ему рассказывали о «варварских обычаях северян». Может быть, он ошибся; может быть, ошибся мейстер — он был семерянином, как и Мандерли, и мог не сдержать своего... мнения. По-хорошему, следовало сразу идти к папе, но Санса хотела предоставить мейстеру шанс извиниться и исправиться.

Она никак не ожидала услышать жёсткий голос принца Визериса:

— Значит, я обращусь к правосудию короля, мейстер Теомор.

Её... она пока так и не определилась, кто, стоял очень прямой и строгий, положив руки на плечи Мирцелле-теперь-Уотерс. Голова девочки была перевязана.

— Потому что бандиты напали на бастардов? Очень смешно, — презрительно бросил Теомор, и Санса подумала, что он не зря похож на больше-не-принца Джоффри.

— Бастарды или нет, — жёстко ответил Верис, — дети благородных кровей находятся под защитой королевского мира, не так ли? Вы были некомпетентны в организации поезда, и это привело к тому, что леди Мирцелла оказалась в опасности.

— Полумейстер, надо ли мне напоминать, что в таком случае ты был в ответе за жизнь и здоровье этих детей? Ты, конечно, не мог и забыть правила Цитадели, — презрительно бросил тот, — но раз ты осмелился взять на себя права мейстера, бери и обязанности. И тридцать плетей за то, что доверенные тебе дети благородной леди пострадали под твоим присмотром.

«Какая чушь! — хотелось крикнуть Сансе. — Визерис не воин, как он мог защититься от разбойников?», — которые бы не напали, будь кибитка Уотерсов в центре поезда, а не в самом хвосте, даже позади обоза. Мейстер Теомор был виноват, не Визерис, это было очевидно.

Как и то, что продолжать спор бессмысленно. Подлец просто вывернет всё в свою пользу и не даст даже приблизиться к королю... не даст Верису, конечно.

Не Сансе. Он даже не знает, что Санса здесь, и может вернуться к отцу и его другу и всё рассказать.

— Тридцать плетей за то, чтобы воззвать к правосудию короля? Ты продешевил, Ланнистер, — раздался холодный голос. — Где сьер Борос Блаунт, я подам ему прошение немедленно. А ты можешь звать провоста, каждому свой собеседник, сообразно... склонностям.

Сердце Сансы ухнуло в пятки. А потом наполнилось чем-то наподобие... зависти. Да, зависти и злости: её принц должен был вот так стоять за их любовь, а не за обиду Мирцеллы, девчонки, которую он почти не знает, дочки преступницы и сестроложца, скверны в глазах богов и людей!

Но очень быстро и злость, и зависть схлынули, уступив место ужасу.

Тридцать плетей... это очень много. Одним ударом можно перебить дерево, слыхала Санса, а её принц был от природы хрупок. «Они убьют его. Они хотят его убить», — подумала она.

И побежала.

* * *

— Роберт, прошу тебя, будь разумен, — устало сказал Нед.

— Я разумен. Станнис отличный наследник, не знаю, чем он тебе нравится. Мы его переженим и он со всем чувством долга настрогает других наследников.

— Мне нравится принц Станнис, но...

— Нравится? Эй, осторожнее, Кет будет ревновать.

— Роберт! Я говорю серьёзно. О серьёзных вещах. Королева — это не только личный выбор, она нужна народу.

— И вы уже согнали в Харренхолл девиц на ярмарку скота, я знаю, — отмахнулся Роберт. — Ты правда думаешь, что если девчонка Мандерли покрутит задом передо мной, я тут же на ней женюсь?

— Нет, Роберт. Ты никогда не имел привычки жениться на тех, кто привлекал тебя своими... прелестями, — несколько раздражённо ответил Нед. — Но мейстер Теомор, возможно, считает иначе. А, возможно, пытается заранее расстроить твой союз с Мандерли ради своей родной семьи, Ланнистеров.

— Везде они... не львы, а тараканы какие-то. Вот сменю им герб своим указом, узнают...

— Папа, папа! — крик Сансы оборвал их спор.

Красная от бега, запыхавшаяся, в сбившейся вуали, она схватила Неда за руку, вцепилась, дрожа от ужаса. Он притянул дочку к себе, прижал к груди.

— Папа, они его убьют! — проговорила та.

* * *

— Тридцать плетей, нельзя его плетьми, он же... — «король, мы навлечём на себя проклятье», — такой слабый, он же не переживёт, — Санса цеплялась за отца. — Он требовал правосудия короля, папа, ты же Десница, ты же можешь...

— Твою мать, — только сейчас Санса поняла, что с папой был сам король. — Так. Что там стряслось? Продышись и по порядку.

Папа гладил её по голове. Она закрыла глаза. «Леди не задыхаются от бега, леди всегда собраны и чётко мыслят. Леди защищают своих любимых, а не паникуют», — напомнила она себе.

— Верис обвинил мейстера Теомора в том, что из-за него пострадала леди Мирцелла, — объяснила Санса. — Они были в самом хвосте поезда, и на них напали разбойники. Они отбились, наверное, но Мирцелла была ранена, у неё на голове повязка. Но мейстер Теомор сказал, что в таком случае Верис должен быть наказан, ведь он был в ответе за детей. Но как он мог защитить их от бандитов? Он не рыцарь, он даже не настоящий мейстер!..

Она не плакала, она говорила быстро-быстро, чеканя слова, чтобы не упустить ни мгновения и успеть всё объяснить до того, как первый удар плети опустит на спину её серебряного принца.

— Твою мать, — снова сказал король. — Эй, Блаунт! Разберись!

Когда сестра и брат Уотерсы, Джон Сноу и незнакомый рыжий мальчик, в сопровождении чуть взъерошенного, но живого Визериса явились в их кибитку, Санса почувствовала себя победительницей и героиней, спасительницей принца.

И впервые снова они соприкоснулись рукавами — и сердце ёкнуло, совсем как встарь.

29. Ни о чём

— Жоан Фоссовей был красив собой, богат и безмятежен. Цветы и красавицы окружали его, — неторопливо рассказывал Визерис.

Кибитка, раньше принадлежавшая принцам и принцессе, потом отданная законным детям лорда Старка и их свите, а теперь вмещающая в себя и тех и других, была куда удобнее наскоро переоборудованной под жилую обозной повозки. Ровный ход, почти никакой тряски, когда каждый камень подбрасывает вверх на пол-локтя. И мягкие ковры, кисейные занавеси, уютные подушки — всё, чтобы путешествие было как можно приятнее, как можно меньше отличалось от обычной жизни дома.

Для человека с двумя воспалёнными ранами от плети на спине — истинное спасение. Он не жаловался, впрочем. Оно того стоило — теперь его дети в безопасности, их не тронут никакие бандиты, а ланнистерский подпевала не будет каркать в уши старкушатам про «северных дикарей». И никому не будет: как только они прибудут в Болотную Гавань(15), мейстера Теомора погрузят на корабль и отправят в Старомест принимать заслуженное наказание.

Цитадель не любит тех, кто нарушает её законы.

Он немного нервно перебрал звенья тяжёлой цепи. Узурпатор сорвал её с шеи Ланнистера и чуть не силком надел на Визериса, заявив, что делает его мейстером «своей королевской волей, пока не найдём кого получше». Это было не очень законно, но по-своему приятно... если не считать того, что теперь вся организация королевского поезда легла на плечи Визериса. И это не считая ежедневных уроков, которые следовало давать сначала девицам, потом Жойену, а потом Брану и Томмену.

«Слишком много работы». Работать Визерис не любил — он не зря утешал себя, что покуда ему не платят жалованья, он живёт как истинный король: за счёт одного из гранд-лордов и развлекая себя любимыми занятиями, такими, как обучение детей. С другой стороны, организация королевского поезда была интересной логистической задачкой, наподобие тех, где домик надо превратить в цветок, убрав две линии на грифельной доске.

Логические задачки, в отличие от работы, Визерис уважал.

Но к счастью, сейчас, когда золотые лучи закатного солнца проходили сквозь розовую кисею и обретали цвет, названия которому он не знал, но которым не мог не любоваться, он мог наконец отдохнуть. Сегодня они встретили лисонитов, идущих в Белую Гавань. Отличный повод рассказать о жизни и любви Жоана и Клейры — любви друг к другу и любви к Семерым.

— Чтобы казаться ещё красивее, Жоан высветлял волосы почти добела, — продолжал Визерис историю. — Он думал, что это делает его похожим на королевскую семью, но с ним мало кто был согласен, и прозвали его Лисенийцем. «Лисоно» на диалекте, на котором говорят в Просторе.

— Те братья в рясах, их называют лисониты, — Томмен оторвался от игры в солдатики. — Ты поэтому рассказываешь?

— Умница, — Визерис улыбнулся. — Так и есть. Жоан-Лисоно был обручён с прекрасной Клейрой Окхарт. В день, когда он её встретил, он поклялся не знать другой девицы, и отпустил всех своих любовниц, дав каждой по золотому. Клейра не очень верила, признаться — она говорила, что любовь не может изменить того, кто не желает меняться — но ждала свадьбы. А вместо свадьбы случился мятеж Блэкфайров...

— И он погиб? — Мирцелла прижала ладонь ко рту.

— Нет, но был ранен в руку и его мать, леди Пика, умолила позволить ей отправить сына в Старомест, чтобы мейстеры могли осмотреть рану и не дать ему остаться без руки. Там-то, гуляя по городу, он увидел толпы нищих у Звёздной Септы, а зайдя внутрь — чашу для подношений, где лежало всего три медяка. Он вспомнил золотые, которые раздал гулящим женщинам, и золотые, которыми платил за вина из Дорна и северную рыбу во льду, за мирийское кружево и дорнийский шёлк...

Он рассказывал о том, как Лисоно Фоссовей и Клейра Окхарт вместо брака отправились в септрий и дали клятву, что не будут ничем владеть, а жить подаянием и скитаться по стране во искупление пороков знати, и думал — врёт старая история или нет?

Правда ли может человек так измениться в одно мгновение? Или, может быть, чувство вины росло в душе Лисоно год за годом, и не случайно вырвалось именно во время восстания, когда слепой эгоизм лордов пустил кровь Вестеросу, как никогда раньше?

Ловя последние лучи заката, Санса и Винафрид сновали иголкой по ткани, создавая чудеса из ниток и ничего. Томмен и Бран спорили, кто будет Лисоно, а кто — Квентин Файрболл.

Жойен дремал, изредка вздрагивая во сне. Обычном или драконьем, который он звал «зелёным»? Как знать...

* * *

— И тебе не скучно с малолетками? — Нед с трудом удержался и не закатил глаза. Роберт старался, он честно старался ухаживать за одной из невест, это больше, чем можно было ожидать.

Рана Мирцеллы встряхнула — и разгневала — Роберта.

— Девчонка мне никто, — рычал он, — никто, отродье блядищи и... — он задумался, — ёбаря блядищи! Так почему то, что её ранили, меня так бесит? Почему, Нед?

— Но ты её любил?

— Любил. Она же... девчонка. Куклы. Локоны. Звала меня «государь папуля», — Роберт вздохнул. — Серсея сука, Нед. Мне не жалко Джоффри, я только рад буду отдать его на суд Семерым и пусть его отправят на Стену, в Цитадель, в Седьмое Пекло, неважно. Он урод, и мне стыдно, что я сватал за Джоффри твою дочку. Но эти двое... Томмену я подарил оленёнка и он был счастлив: «Я Баратеон, я папин оленёнок, мы вырастем большими оленями и будем править лесом», — кричал он, бегая с ним наперегонки...

— Роберт, — Нед положил ладонь ему на спину.

— Я не хочу их терять. Но если я хочу убить Серсею — а я хочу, Нед, я хочу, пусть её утопят, как ведьму и изменщицу! — я должен потерять своих детей. Какая она сука, Нед, какая сука...

Винафрид Мандерли, кажется, не больше Роберта хотела этих игр, но послушно отвечала, что дети очень милы и воспитаны, что с леди Сансой они обмениваются узорами для вышивки, а бастард Джон Сноу, что удивительно, неплохо поёт и играет на лютне(16).

— И новый мейстер, кузен лорда Рида, тоже очень мил. Рассказывает очень интересно, так красочно...

«Кузен?», — Старк замер. «По отцу, должно быть? Но Хоуленд единственный сын... как странно. Надо будет уточнить.»

30. Пробуждение

В птиц словно вселились твари из глубин седьмого пекла. Они орали, путались лапами в его волосах, совали клювы в лицо, не давая сделать ни шагу назад. Только идти вперёд или стоять на месте — когда он останавливался, они успокаивались, рассаживались по земле и по ветвям, принимались чистить перья, копаться в поисках семян или снежных червяков.

Но стоило сделать шаг... стоило сделать шаг, и серо-чёрная туча поднималась над землёй, кидалась на него, клевала, царапала, гнала, гнала как лося на флажки. Как они могли? Он богобоязненный, благочестивый человек, он делал всё, как надо, почему они его гонят, куда?

Пока, наконец, он не упал лицом вниз на каменную плиту и не услышал Голос.

Страх, ненависть, отчаяние, растерянность — всё это расшатывает внутренние защиты. Жертву необходимо подготовить до того, как использовать.

Кто-то схватил его за руки и с силой перевернул лицом вверх. Человек, ворона в истрёпанном плаще и рваном доспехе.

— Я друг Дозора, — прохрипел он. — Джиор Мормонт прибьёт тебя, если узнает!

Человек молча продолжил привязывать его к камню. К алтарю. Алтарю первых людей, на таких резали жертв перед тем, как отдать их потроха богам. «Страх, ненависть, отчаяние, растерянность...» — значит, если успокоиться, то с ним ничего не смогут сделать? Значит, надо только успокоиться? Но чем больше он старался, тем громче стучала кровь в ушах, тем холоднее был пот на висках и тем яснее он понимал, что смерть близко.

Он пытался вырваться, но дозорный-оборванец был сильнее, был нечеловечески силён. Почему? Он всегда верно служил богам, почему они так с ним поступают?! Зачем? Он отдал им то, что они хотели, он отдаст им жён, отдаст дочерей...

Холодные как лёд руки раскрыли ему рот, засунули кляп изо мха и бересты. Нельзя, чтобы он откусил себе язык, — прокомментировал Голос. Тени вышли из темноты под деревьями, мужчины и женщины в богатых одеждах, и золотой череп поверх мужского торса в алом доспехе.

«Неужели с моими сыновьями было вот так?» — успел подумать он, а потом была только боль.

* * *

Арья распахнула глаза, садясь на кровати. Она проснулась, потому что проснулась Нимерия; Нимерия проснулась, потому что в воздухе что-то изменилось. Не запах и не вкус, что-то неуловимое, непонятное для человека, но совершенно ясное для лютоволка.

И тот старик на алтаре... Арья поёжилась.

Чего только не приснится под утро.

Рядом спала Дени, обняв своё ненаглядное яичко, укутанное шерстяным покрывалом, чтобы случайно никого не обжечь. С той истории в криптах, Арья решила не оставлять подружку надолго, особенно ночью — ночью та часто кричала, металась по кровати, но затихала, если её обнять или погладить по спине. Последнее время она успокоилась.

Последнее время плохо спала сама Арья — плохо спала Нимерия. Странное в воздухе, странное во снах, кругом странное, но мама говорила, это нормально. Все девочки нервничают перед встречей с женихом, говорила она.

Маме вот, когда её обручили с дядей Брандоном, снилась мокрая женщина в венке из тростника, гладила её по голове и плакала. А потом снова снилась, уже перед свадьбой с папой — водила её под воду и наряжала в свадебный плащ, вышитый серебряными рыбами.

Лучше бы Арье снилась мокрая женщина.

Жених был ничего так. Прибыл утром со своей матерью, леди Ализаной Мормонт — здоровенной, коренастой, похожей на каменные статуи, которые стоят в пустошах. Только статуи голые, а леди Ализана была вся в мехах, и жених тоже.

— Не жарко вам? Лето на дворе, — спросила Арья.

— Мы привыкли, — ответил жених.

Он был мелкий, худенький и веснушчатый. Мама сказала — вырастет и станет красивым, но это не важно. Главное — когда они подрались во дворе, он неплохо держался и не ныл, что не хочет бить девочек. Свой человек.

— Имя у тебя дурацкое, — сказала она. — Девчачье.

Жениха звали Джен.

— Сама ты дурацкая, — ответил он. — Меня Бенджен зовут. Просто все мужчины-Мормонты должны быть с именами на «дж», вот мать и сократила.

— Тогда твоя мама дурацкая, если дала тебе девчачье имя! — резонно заявила Арья.

Так они и подрались.

Потом помирились, конечно — когда сидели вместе на лавке с красными надранными ушами. Мама сказала, не за драку, а за испорченную одежду.

— Юные лорды и леди в вашем возрасте должны уже понимать, сколько сил, времени и денег уходит на то, чтобы вас одевать и обувать, — сказала она. — Посидите пока, подумайте, а потом мейстер Лювин вам объяснит всё в цифрах.

Это была угроза, но Арья любила цифры.

Плохо только, что её не пустят гулять с Дени и Роббом в богороще — отпускать Дени одну не хотелось. Хотя... с Роббом — это не одна, и они опять будут смотреть друг на друга и делать глазами «вжух» и глупо хихикать, как взрослые или Теон.

— Взрослые иногда такие дураки, правда? — сказала она жениху.

— Редкостные, — ответил он.

И вдруг Нимерия завыла.

* * *

— Арья плохо спит по ночам, — сказала Дени Роббу, опираясь на его руку и перебегая ручей по мостику из бревна.

— Я тоже, — ответил он. — И Серый Ветер. Снится всякое странное, — он покачал головой. — Вроде ворона с тремя глазами.

— Тебе тоже? — вскинулась Дени. — Три глаза, два красные, а один чернее, чем его перья? И что говорит?

— Ничего, только смотрит на меня и смотрит, — мрачно ответил Робб. Прихватил её за плечи, развернул к себе: — Не бойся. Я тебя никаким птицам в обиду не дам, будь у них хоть три глаза, хоть тысяча три!

Дени хихикнула, прижимаясь к его широкой груди:

— Храбрый Робб Старк, гроза пернатых!

Они гуляли вместе почти каждый день, и никто пока не ругался. То ли не замечали, то ли не было дела — у леди Кейтилин хватало забот, теперь, когда пришлось трудиться и за себя, и за лорда Старка, сьер Родрик мало интересовался происходящим за пределами двора, а тётки-служанки... кто их слушает!

И с каждым днём Робб нравился ей всё больше. Конечно, он никогда не смог бы взять её замуж, как Джон Сноу; но ведь ей и нельзя замуж, замуж — это дети, а дети — это валирийская кровь, которая может всё разрушить. А если быть любовницей, то лучше Робба, чем Теона — Робб добрый, он смеётся без злобы, не над кем-то, а вместе со всеми. И у него есть Серый Ветер, и рыжие кудряшки, и глаза, прозрачные, как небо над богорощей.

— Знаешь, куда мы идём? — спросил он.

— К сердце-дереву?

Робб быстро покивал.

— А знаешь, что я несу с собой? — через плечо у него была сумка, совсем как у неё.

Но у неё там лежала Ежевика, а у него?

— Не знаю. Обед?

— Плащ, — ответил тот серьёзно. — Я его нашёл на чердаке. Он лежал там, в сундуке, вместе с платьем и ещё одним плащом, с гербами Флинтов.

«Нет. Нет, не может быть», — Дени помотала головой, отгоняя наваждение.

— Ты сошёл с ума. Что скажет леди Кейтилин?

— Она не узнает, — ответил Робб. — Пока что. Только мы и сердце-дерево.

Глаза у него горели, улыбка была почти что бешеной.

— Дени?

— Ты не хочешь, — ответила она. — Ты не знаешь.

— Чего? Тебя? Я знаю. Ты сестра Вериса, ты лучший друг Арьи. Мы выросли вместе. Я знаю тебя, Дени. И я люблю тебя, которую я знаю. Люби меня в ответ, пожалуйста!

— Дурак...

— Так что там я не знаю? Что ты крутила с Теоном и Джоном? Я знаю. Мне всё равно.

«Я кровь дракона, Робб».

Серый Ветер потёрся об неё, мазнул хвостом по сумке с Ежевикой. Как будто знал, как будто говорил: «Не бойся. Расскажи. Всё будет хорошо».

— Я кровь дракона, Робб, — сказала она послушно.

— Ты кто?

— Я кровь дракона, — терпеливо повторила она. — Дейнерис Таргариен, дочь Эйриса. Сестра Визериса. Принцесса. Робб, ты...

— Принцесса! — он рассмеялся и обнял её, крепко, крепко, так что воздух застрял в груди. — Тогда всё проще. Ты — принцесса, я — сын гранд-лорда. Мы равны, мы можем жениться по закону, никто нас не осудит.

— Нас все осудят, — поправила она. — Я не та принцесса, которая тебе нужна. Зачем жениться? Можно просто спать, а женишься на леди, как положено. Которая подарит тебе наследников, а не как я — драконье отродье, выродков с лиловыми глазами.

— Я не хочу наследников от леди, — ответил Робб. — Только тебя. Возьмёшь меня, принцесса Дейнерис, сестра Визериса?

Плащ, старый и потёртый, с серебряным шитьём, блестел на солнце. Шелестели листья чардрева, обещая что-то... что-то. Дейнерис протянула руку вперёд, шагнула... поскользнулась в грязи, скатилась вниз. Бездонный Пруд, бездонный, там нету дна, там не на что опереться.

Её тянуло вниз, вниз, сумка была всё тяжелее, и юбки, и яйцо. Но отпустить его нельзя, ведь это Ежевика, её дитя.

Наверху, где солнце играло на воде, был человек. Робб, он прыгнул за ней, он тянул к ней руку.

Возьмёшь меня, принцесса?

Она потянулась в ответ, ловя его ладонь своей.

— Возьму. Возьму!

* * *

Робб, тяжело дыша, упал на берег, держа в руках Дени... Дейнерис, мокрую, дрожащую.

Живую.

Её сумка зашевелилась, оттуда раздался клёкот. Существо — лиловое, нелепое, худое, покрытое какой-то слизью, кожа да кости, правда, больше кожа — вылезло оттуда и поползло навстречу к ним. Он нашарил рукоять меча, но Дени его остановила, осторожно подобрала тварюшку, поднесла её к лицу.

— Робб... это Ежевика.

31. Сомнения

За восемь лет, что Верис Полумейстер прослужил в их доме, он не сделал ничего дурного и даже ничего из ряда вон выходящего. Его сестра нашла яйцо дракона, не он. Он только бегал по поручениям, сидел в библиотеке, молился в септе и учил детей — учил на совесть, так что даже Нед запомнил, что «Воспою мечи и мужей» — вообще не Валирия, а холодный и практичный Браавос, «Гнев воспой, Мераксес» — тоже не Валирия, потому что тогда её толком не существовало, «Фиалками венчанная Валирия» — расцвет эпохи, а «Балерион, с тебя начну рассказ о славе» — её закат и жалкое подражание «Гнев воспой...»(17). Он не знал, зачем оно ему надо — не был уверен, что это надо его детям, если на то пошло — но запомнил накрепко.

Нед вздохнул.

Может ли быть такое, что человек целых восемь лет смиренно служил помощником мейстера, не беря ни гроша за услуги и довольствуясь пищей и кровом, а потом оказался Таргариеном? «Даже невероятный Эйгон ни разу не продержался дольше пары месяцев, — подумал он мрачно. — Неужто мне достался образец ещё невероятнее?». С другой стороны, Эйгон был не один; отец, братья, Кровавый Ворон — все они весьма мешали ему скрываться всласть. Это тоже следовало учесть.

«Но он и не был коронованным монархом, только младшим принцем». Не следовало забегать вперёд, впрочем — на самом деле, кузеном Джьяны мог оказаться кто-то ещё. Сын сьера Виллема Дарри, например. Но... возраст, сестра, и просто закон подлости, который никто не отменял — всё подсказывало, что надеяться стоит на худшее.

Он поравнялся с детской кибиткой, заглянул в окно — с седла было удобно, почти не надо было тянуться. Верис (опять же, имя!) сидел в углу, расчёсывая волосы Мирцелле. К его коленям привалился Бран, махая в воздухе фигуркой зелёного дракона. Джон и Санса склонились над листом пергамента, разложенном по полу; приглядевшись, Нед узнал «Начертание Вселенной», большую карту мира.

— А Моссовия правда существует? — спросил Джон. — «Край оборотней и демонов» звучит как сказка.

— В Браавосе я видел их корабли, — легко ответил Верис. — С пёстрыми парусами и бортами, крашеными в алый и золото. Они привозили меха, хлебное вино, от которого не пьянеют, и ягоды древесной клюквы, вкуснее которой нет на свете. Так что, думаю, там живут не только оборотни и демоны — кто-то ведь охотится на белок и куниц, собирает ягоды с деревьев и растит хлеб, верно?

— Кто-то всегда растит хлеб, — задумчиво ответил Жойен; Нед сначала его и не заметил. — Даже у нас в болотах, хотя наш хлеб называется «рис». Люди не живут без еды, верно, кузен?

— Я ведь просил меня так не называть, — устало сказал Верис. — Все зовут «мейстер», и ты зови.

— Но ты не мейстер, — удивился Жойен. — Зато ты мой кузен. Племянник мамы. Как мне ещё тебя звать?..

Жойен не понимал, что здесь не так — не мог понять. Он отдал понимание за дар, как Хоуленд — здоровье, а Джьяна — ноги. Даже не «отдал» — отдают добровольно, с пониманием жертвы. Просто дар забрал у него часть рассудка. Как там говорил тот одичалый, полу-шут, полу-воспитанник, что жил когда-то в Винтерфелле? «Колдовские силы — клинок без рукояти: и режет других, и ранит тебя».

Нед легко позволил себе отвлечься от тяжёлых мыслей («Сказать Роберту? Убьёт. Не сказать? Предательство. Позволить сбежать и сказать потом? Но его сестра в Винтерфелле, куда он побежит?») на воспоминания о детстве, об одичалом Томе и его пословицах, огне в камине, отце и матери. Тома привёз дед, если не прадед — тогда вокруг Стены опять была война, и как-то было неясно, что ещё делать с попавшим в плен мальчишкой.

Теперь вот снова вокруг Стены шумят.

Иногда Нед думал, что зря шумят. Что если бы, да кабы, да Болтонов грибы с глазами — одичалых бы всех взять, пустить за стену и расселить по пустошам. Когда-то же там жили, и почва там хорошая. Пусть бы растили рожь и овёс, охотились. Налоги платили. Север бы стал богаче, Стена — бесполезнее, а жизнь — спокойнее.

Он тяжело вздохнул.

— Что, лорд Старк, невеселы сегодня? — ответил на вздох бойкий голос. — Хотите, сыграю что-нибудь?

— Не стоит, — сухо ответил он. — Помнится, ты шёл на Север, Абель.

— Шёл, — тот развёл руками, поддал шпор карему коньку, подъехав ближе. — Пришёл, не нашёл ничего интересного, решил податься на Юг. Не печальтесь, милорд, у вас дома всё хорошо. Жена и детки здоровы, к младшей дочке жених приехал, — усмехнулся он.

— Спасибо за новости, — Абель был... странным, и Нед ему не доверял и доверял одновременно, не понимая, почему. Не понимать он не любил.

— Так что вас так печалит? Скажите, что ли?

«Ведь не отстанет же...»

— Думаю, как было бы хорошо: взять всех одичалых и расселить по Северу, — сказал он, пряча улыбку. Это было достаточно абсурдно — и он правда об этом думал — и было немного интересно узнать, что на такое скажет остряк-бродяга.

— Расселить по Северу... — взгляд Абеля устремился вдаль, как будто он увидел что-то прекрасное и недостижимое. — Но вы же знаете, вольный народ. Они зовут всех чужаков «поклонщиками».

— Зовут, — легко ответил Нед. — Легко болтать о смерти на свободе, пока здоров и сыт. Я слышал, с этим у них там стало плохо. Иначе бы не лезли на Стену.

— Иначе бы не лезли, — ответил Абель мрачно. — Вы интересный человек, лорд Старк.

— Да? Я бы не сказал.

— Вы даже не представляете, насколько! — искренне заявил тот, но быстро достал из-за спины лютню и снова задал коню шпор, устремившись вперёд, туда, где Роберт продолжал пытаться играть в ухаживания.

Вдали показался город — Болотная Гавань, с её белыми домами и красной крышей старинной бани. Аж кости заныли, так захотелось скорее туда, погрузиться в бассейн с водой, смыть пот и грязь дороги, смыть мысли...

Но поезду до города было ещё ползти и ползти, и мысли отпускать было никак нельзя, даже если бренчание лютни и звуки пошлых песен очень мешали думать.

«Роберт казнит детей». Не детей, конечно: он взрослый юноша, она расцвела год назад. Но всё равно, он помнил их детьми, он видел их своими детьми и не хотел им смерти.

«Но сколько детей умрёт, если они решат заявить о своих правах?» — и так ли случайно Визерис сватал именно Джона за свою сестру, вдруг он узнал, почувствовал, вдруг не случайно явился в Винтерфелл? «Да нет, абсурд. Откуда ему знать?»

Сбежать? Но некуда. Дать мейстерский обет? Его снимали в прошлом. Послать на Стену? Можно, там уже есть один Таргариен, будет два. Он ведь и направлялся на Стену, тогда, восемь лет назад.

А девочка? За Джона её нельзя, никак нельзя. Но можно выдать за кого-то другого, кого-то, кто никому не сдался. «Магнара со Скагоса», — ядовито сказал он самому себе. Противно такое думать, противно, что своими руками убить не можешь, зато готов отправить на смерть, но как-то обиняком, чтобы оно само.

— Нед! — крикнул Роберт, разрывая цепь мыслей. — Нед! Тут гонец из гавани! Ты не поверишь, езжай сюда!

Нед смотрел на бумагу и видел на ней слова, но разум отказывался их понимать.

Жойен не мог быть неправ. Логика не могла ошибаться.

Это был новостной листок из Браавоса, совсем свежий, позавчерашний — обо всём и ни о чём: цены на краски и рабов, рождения и смерти, союзы и разрывы союзов. И среди всего — короткая заметка:

Иллирио Мопатис из магистров Пентоса приглашает людей достойных и знатных на свадьбу его воспитанницы королевы Дейнерис, дочери Эйриса, Таргариен (первой своего имени, к.А.Р.П.Л.) и хала Дрого Дотракийского. С прискорбием уведомляем о безвременной кончине короля Визериса, сына Эйриса, Таргариена (третьего своего имени, к.А.Р.П.Л.). Тризна по королю Визерису состоится в день макаки в поместье Иллирио Мопатиса из магистров Пентоса.

32. Заслуженный отдых

Ни один мейстер не причислял бани Болотной Гавани к чудесам, созданным руками человека — но это только доказывало Неду, что мейстеры ничего не понимают в чудесах. Гигантские мраморные здания с красными черепичными крышами были построены ещё при Старом Короле. Добрая Алисанна хотела, чтобы путники, идущие с Севера, могли отдохнуть и смыть с себя болотную грязь — все путники, не только знатные, поэтому часть бань всегда была открыта для простонародья за пару медяков.

Другая часть — истинное чудо света — была для знати. Здесь стены были украшены мозаиками в виде морских чудовищ, а в стенах были бронзовые краны: в виде голов дракона — с горячей водой, в виде морских змеев — с холодной. Но, конечно, для лордов и леди бассейны наполняли заранее служители в простых набедренных повязках, а девушки в туниках спешили предложить потереть спину, причесать, подать вина и фруктов — и кое-что ещё, для чего здесь были особые альковы.

Неда, впрочем, волновало только помыться, как и его детей(18).

Санса протянула ногу вперёд, потрогав воду, ойкнула:

— Она холодная!

— Санса, — укорил Нед. — Ты северная леди. Не стоит капризничать.

И, чтобы показать пример, решительно шагнул в бассейн... и тут же вылетел. «Какого лешего?! Они Иного тут парить собрались?», — вода была не просто холодной. Она была ледяной.

— Я же говорила, — сказала Санса. — Папа, она жжётся.

Бран покивал и присел на корточки, глядя, как потревоженная вода превращается в ледяную кашу:

— Мейстер Верис говорил, так бывает, если вода замерзает в покое, — сказал он задумчиво. — Стоит её взбаламутить, как она вспоминает, что замёрзла.

Нед взялся за переносицу. Потом взялся за колокольчик.

— Это что? — он показал на замёрзший бассейн.

— Мы старались! — лучезарно заулыбался банщик.

— Старались? — не понял Нед.

— Конечно. Всё как положено: хозяева зимы ненавидят тепло и моются лишь в самых холодных водах. Так ещё мой дед говорил. Мы постарались не разочаровать.

Он так довольно сиял, что как-то неловко было рассказывать про горячие источники и отопление в стенах Винтерфелла. Неловко Неду; Винафрид, как всегда задумчивая и словно немного сама в себе, охотно поведала об этом (как и о том, что мыться во льду — странная затея, можно порезаться).

* * *

Роберт шёл по улице, забросив молот на плечо, и улыбался.

В таких портовых городах — не то, что в столице: можно было сменить одежду на простой дублет и мятые штаны — и всё, прощай король, привет, наёмник. Наёмники, в отличие от королей, имеют доступ к отменным бабам и доброму пивку — не то, что ароматная, но безвкусная жижа, какую подают за пиршественный стол и льстивые служанки с фальшивыми улыбками, кудрями и зубами.

— Эй, жирный! — дружелюбно окликнул кто-то. — Что, ищешь пристроиться на мясо? Так подожди зимы, такое сало на вес возьмут!

— Не знаю насчёт сала, — так же дружелюбно ответил Роберт, — но слышал, браавосские купцы за зубы серебришко дают. Предлагаю партнёрство: с тебя зубы, с меня кулак.

И оба расхохотались.

Хорошо. Нормальным людям везде рады.

Он хлопнулся за стол близ долговязого парнишки в синем и розовом и заказал пивка.

— Тебе налить? — у парня был уж больно печальный вид. — Что, бросили? Бывает, пройдёт. Найдёшь ещё кого на своём веку.

— Да он меня и не любил, — ответил парень женским голосом, и Роберт слегка оторопел. Осмотрел его ещё раз, на этот раз заметил, что сиськи там всё же есть, просто покрой дублета их прячет. — И правильно, наверное, — деваха вздохнула.

— С чего бы это? — ну, она, конечно, страшна собой, но мало ли на свете уродин?

— Так я же... — она махнула рукой. — Не мужчина, не женщина, а так... нелепица.

— Это он сказал? — уточнил Роберт. «Мудило страшный, однако, влюблённой такое говорить».

— Нет. Он не говорил. Он милый, вежливый. Сказал, что я рыцарь в теле женщины, — деваха вздохнула. — Зато все остальные так говорят. А он... — она хлебнула из кружки, не иначе, для храбрости, и тихо призналась: — он трубочист.

Сначала Роберт представил трубочиста, в золе и саже. Ну да, с таким мутить вассалу Тартов... потом он понял. Вздохнул сочувственно.

— А что так вдруг ты рыцарь? Умеешь драться? — спросил он.

— Показать? — деваха мгновенно ощерилась. И что такая злая...

— А покажи. Хорошая драка — как хорошее пиво, всегда к месту, — широко улыбнулся Роберт. — Где тут двор для тренировок?

Он жевал песок в который раз и с уважением смотрел на девку.

— А ты сильна, канашка! — сказал он, крякнув и всё же встав.

— Ты тоже, — уважительно ответила она. — Только ты не в форме. Болел?

— Ленился. И был женат, — честно ответил Роберт. — По пиву? А потом и потанцуем, тут пляски будут. Как тебя?

— Бриенна.

— Роберт, — он пожал ей руку, как воин воину. — Может, и на турниры ходишь?

— Ага, в бугурт. Джоста для позёров, — ответила она.

Роберт понял, что кажется, влюбился.

Ну, страшная как смерть, но баба, с которой можно выпить и подраться... такой могла бы быть его Лианна. Лианны больше нет. А эта вот... ну страшная. Но мало ли на свете страшных?..

* * *

— Тут вашего мейстера сварили! — прибежал паникующий банщик.

— Что? — растерялся Нед.

— Сварили! — ответил тот. — Он ванну попросил, с огнём, чтоб не остыла. За ними надо следить. А служитель отлучился куда-то. А огонь-то греет... и вода... — банщик развёл руками. — Мы его ищем, мы заплатим!

— Да уж заплатите!

Что-то скажут дети, узнав что их любимца... сварили? И случайность ли это, или убийство?

И почему так вовремя.

Сегодня надо было решать, что делать с правдой и как её сказать, и тут король Визерис... сварился.

Хотя он совсем не выглядел варёным. Скорее, спящим. Голова склонилась набок, мокрые волосы свисали с края ванны, руки расслабленно лежали на бортах, а пальцы выстукивали какой-то ритм...

Выстукивали. Ритм.

Вода кипела. Пока что не ключом, нет, но закипала точно.

Этот чёртов Верис лежал в кипящей ванне, довольно закрыв глаза и явно был счастлив.

Нед выругался.

33. Калейдоскоп кадров

— Я иду с тобой, — заявил Чокнутый.

У Бриндена это вызвало больше вопросов, чем ему бы хотелось, но большинство укладывалось в «Какого лешего?». Нейрис осуждающе смотрела на него, а Эймон вопросил:

— С тобой — это с кем? Если он ходит с кровосмесителем, то пусть себе идёт в седьмое пекло. А Сестра проводит.

Тёмная Сестра, надёжный друг.

— Со мной? — спросил он вежливо.

— С тобой, Трёхглазый, с тобой. Мне дети леса сказали, где тебя искать, — Чокнутый присел на пень. — Хотел спросить совета и указаний. Манс ушёл в Застенье, сказал — на Юг.

— За рогом Джорамуна?

— За ним. Я должен его вернуть — Манса, не рог.

— Сам вернётся, — отмахнулся Бринден. Не так красиво, как умел когда-то. Но выразительно.

— Он опоздает. Зима спешит быстрее, чем мы думали, ворон. Даже ты вылетел из гнезда и идёшь. В воздухе пахнет песней... — мечтательно сказал он. — Новой песней о новых героях.

Призраки нахмурились.

— Звучит зловеще, — сказала Гвенис.

— За песни герои платят кровью, — согласился философ-Эйрис.

— Гони его к чертям, — порекомендовал Мейкар.

— Я за учеником, а не за рогом, Мансом или чёртом лысым, — сердито сказал Бринден. — Ты хочешь его ловить? Лови. Надо быть безумцем, чтоб лезть в Застенье без карты и без знаний... но ты и есть безумец. Один совет: иди на запад. Там никто не охраняет мост, пройдёшь как миленький.

— Спасибо за совет! — тот улыбнулся, махнул рукой. — До встречи, Трёхглазый! До боя с огнём и холодом!

Бринден молча закатил глаза. Надо было идти вперёд. И сменить тело после Дозора-у-Моря, одичалым нечего делать на севере.

— Надо составить список, — сказала Мэр; она любила списки, графики и схемы. — Начертим табличку: грехи, кандидаты, мобильность кандидатов... хорошо бы на сей раз кого-то бессемейного. Мы, конечно, разобрались с этими бедными женщинами, но второй раз придумывать, как и куда девать семьдесят человек...

* * *

— И всё-таки, ты веришь в чудеса, — Эллария запустила руку в волосы Оберина, перебирая жёсткие чёрные пряди — и белые, уже немало белых. Времени никого не жалко, оно бежит, бежит...

— Я ни во что не верю, — ответил тот, ловя её руку, целуя в запястье. — Кроме себя и Дорна. И тебя, любовь моя.

— Не веришь, но ты их взял, — она указала взглядом на сундук, стоявший в углу каюты.

Оберин сам не знал, зачем. Зачем пробрался в Копьё, зачем украл их. Зачем грузил тишком, как контрабанду — да контрабанда они и есть. Он не верил в чудеса.

— Из Эссоса прислали вести, — сказал он. — Визерис мёртв, его сестра — невеста дотракийца. Похоже на правду.

— Больше, чем то, что он нас ждёт у места смерти Рейегара, это ты хочешь сказать? — рассмеялась Эллария невесело. — И всё же мы плывём туда, и везём...

— И везём. Если вдруг — паче чаяния, вопреки всему нормальному и разумному — это окажется Визерис... они принадлежат ему и его сестре. Элия бы так хотела. Если не её детям, то детям Рейллы.

Забавно: «детям Рейллы».

Рейегар... Рейегар — сын Эйриса. Сын своего отца.

— Он мёртв, Оберин.

— Другие живы.

— Пока что. Я слышала в порту, что в Приречье свирепствуют бандиты. Без знамён, но среди них видали Гарцующую Гору, — она задумчиво погладила любимого по животу. — А может, не только его. Как знать.

— Где один мясник, там и другой, — отозвался эхом Оберин. — Где один мясник, там и другой. Езжайте вперёд меня, любовь моя, Эллария. Ты, Артас и Сарелла. Если вы встретите... претендента и опознаете... я скоро вернусь.

— Пообещай, — сжала она его запястье, впилась ногтями в кожу.

— Я обещаю.

* * *

Кет стояла на крыльце, вцепившись в резное перильце, и смотрела на сына.

На сына, стоявшего, обняв девочку Дени — промокшую насквозь и закутанную в брачный плащ.

— Никто не посмеет осудить нас, мама — сказал ей Робб, показывая на ладони ящерку. — Это дракон, моя жена — Таргариен, мы принесём нашему дому честь и славу, мы завершили пакт Льда и Пламени...

«Безумие.»

Ящерка — дракончик, крохотный, но дракончик, с крыльями, когтями, зубастой пастью — смотрел на Кет беззлобно и доверчиво, как малый ребёнок. Серый Ветер, как будто понимая, поджал хвост, понурил морду. Дети, дети... стоило отвлечься на краткий миг, они уже играют в женитьбу, воруют плащи прабабки и вылупляют драконов, не думая о том, что это значит — для дома, для семьи, для Вестероса.

— Никому не говори, — она была спокойна, спокойна как вода и холодна как лёд. — Молчи. Не показывай это... существо никому. Не говори о своей свадьбе. К счастью, вас пока не видели. Ты отправишься... — она задумалась, — на Стену, с караваном провизии. Она останется здесь, под присмотром мейстера Лювина.

Робб начал понимать, что где-то ошибался.

Хорошо. Мужчинам страсти и похоть размывали разум, хорошо, если её сын пока не окончательно утратил свой. Боги старые и новые, что делать, что же делать...

— Я направляюсь к твоему отцу, — сказала Кет. — И молись, чтобы дурные вести меня не опередили. Чтобы никто ничего не узнал.

Вздохнула.

— Я позволю вам проститься.

34. Нелёгкий разговор

«Визерис, нам надо поговорить». Нет, не то. «Визерис, ты принц?». Опять не то, и он ответит, что конечно нет, и будет прав — он же король. Нед мрачно подумал, что на носу уже, наверное, синяк. Дурная привычка, сжимать переносицу, когда задумался о чём-то неприятном. Мать говорила — пережимаешь душу. И опять же, для разговора нужно место и время, время и место — и надо понять, что сказать Роберту. Потом, после разговора — по итогам разговора, потому что Визерис взрослый, но не его сестра, его сестра — ребёнок.

(Санса и Джон уронили Брана в бассейн со льдом, и тому понравилось.)

В сущности, баня не самое плохое место, потому что здесь никто не ждёт серьёзных разговоров. Если не считать, конечно, леди Клэдис Веларион.

(Давняя история, из тех, которые рассказывал не мейстер, а Роберт: леди Клэдис когда-то обвинила перед Недостойным своего бывшего любовника, что тот с друзьями взялся отравить её супруга, и банку с ядом — почему-то именно банку, не ларчик, не конверт — он должен был отдать как раз здесь, в банях. Но её кузены-Веларионы, солгала она, устроили засаду, пригрозили злодеям мечом и так поймали подкупленного мейстера на месте. «Засада в бане, ты представь, Нед, — грохотал Роберт. — Интересно, где они спрятали свои мечи? Ведь в баню одетым не пускают!». Он резонно считал, что они просто оставались в прихожей, где одежда... но голых воображать смешнее, Роберт прав.)

Он поймал полумейстера как раз в прихожей, в одной из, где была библиотека — точнее, полка с непристойными лубками и новостными листками со всех концов Вселенной. Там было пусто, — бани в этот день принадлежали королю и свите — а слуги после попытки сварить Визериса держались от него подальше: на всякий случай.

(Судя по воплям из-за двери, Бран уволок под воду Сансу. Там Джон, он не позволит им убить друг друга. Наверное. Если вдруг станет тихо, надо будет бежать на помощь.)

— Сегодня ты себя выдал, принц Визерис, — сказал Нед прямо. — Надо получше за собой следить.

Тот не шелохнулся, продолжая бежать глазами по строкам новостей.

— Принц Визерис мёртв, — заметил он, помедлив. — Его сестра выходит замуж за хала дотракийцев. Вот, в новостях.

— В новостях, да, — согласился Нед. — Расскажешь, как так вышло?

(Ещё один девичий вскрик. Похоже, что Винафрид не осталась в стороне.)

— Я не могу рассказать того, чего не знаю, лорд Старк, — развёл руками юноша.

На миг, на краткий миг Нед усомнился, так тот был честен и спокоен. Может быть и вправду, всё так неудачно совпало, а он какой-нибудь Дарри, с каплей драконьей крови, некстати проявившейся? Но нет.

— Ты кузен Жойена, племянник его матери. Мы оба знаем, что это значит, — прямо сказал он.

— Большая честь для мейстера из милости, что лорд Рид зовёт его кузеном, — ответил тот.

— Глупая игра. Я знаю правду.

— Вы знаете, что я мейстер из милости, — повторил Визерис, впервые за все годы прямо взглянув в глаза Неду. — Что я служу вашей семье. Что ваши дети — моя семья, и я люблю их, как братьев и сестёр.

— Пожалуй, так. Но ты не только мейстер из милости. Поговорим об этом?

— Об этом?

— О твоей... другой семье.

— Она мертва. Осталась только сестра, и я люблю её безмерно. И если Джон не против...

— А их дети? Ты ведь знаешь, какими они могут быть. Визерис.

— Знаю, — снова прямой взгляд. — И я не женюсь и не зачну детей. Но отнять у сестры возможность стать матерью... мой лорд, это жестоко. Я не могу.

— Ты её любишь.

— Больше, чем себя.

— А твой отец?

— Я как-то говорил, мой лорд: я ненавижу их всех. Отца, деда, брата... они не принесли ни мне, ни моей семье, ни всей стране ничего, кроме боли.

— И ты скажешь, что никогда не хотел на трон. — С сомнением сказал Нед.

— Хотел. Лет до пятнадцати, пожалуй, хотел. Устроил пир Золотым Мечам и слушал, как они ржали надо мной, обжираясь и напиваясь. Но прежде трона я жаждал знаний, мой лорд — и я их получил. Я узнал, что сидеть на троне — тяжёлая работа, а я не люблю работать больше, чем хочется. Я понял, что мятеж — это только больше крови, смертей и боли. Страна — и люди в ней — ещё не залечили раны, нанесённые моим отцом и братом. И Тайвином, — добавил он зачем-то. — Хотите, я поклянусь?

— На чём?

— На чём хотите, — ответил тот и вдруг вскочил. — Там тихо!

Нед охнул, и забыв свой разговор оба побежали вытаскивать детей из-под воды.

35. Про кровь

Старинный брачный плащ — плащ Арьи Флинт — хранил её пятно, а рядом, пониже, ещё одно, должно быть, Лиарры Старк. Дейнерис прицелилась и комаром, как кистью, изобразила третье — своё. Вписала себя в историю семьи, как эти женщины, навеки, навсегда. Брачные плащи не знали стирки, пятна крови на них были как шрамы на груди воина: драгоценная память о прошлом, свидетельство доблести одних и добродетели других. Украшения не хуже, чем камни или золотое шитьё.

Идею Дени подала когда-то Косая Джо, кухонная девица:

— А кровь-то не у каждой бывает в первый раз, — сказала она, когда обсуждали свадьбу Фины. — У многих не бывает. Но нет крови — нет брака. В лубках-то как: порезала руку и радуйся, но в жизни мать невесту потом осмотрит, увидит порезы — и всё, гуляй. А я что сделала: я комара поймала, нажравшегося, и им нарисовала себе на плащ всё как надо. Свекруха не заметила, а муж был только рад, что я не кровила, им тоже страшно же поранить человека своим же хером...

И с одной стороны, ей было странно думать, что можно прилюдно надевать одежду, в которой кто-то сношался, на которой осталась чья-то кровь (с которой, наверное, счищали чьё-то семя). С другой... в этом северном обычае, пусть странном и неприятном, пусть варварском, было что-то, что грело душу. Связь поколений, связь незнакомых женщин с ней, с Дени, просто тем, что она вышла в ту же семью, легла на тот же плащ... ну, или, точнее, лёг комар.

Осталось подождать и счистить лапки-крылья, чтоб не осталось улик. Потом поймать второго — что не составит труда, по вечерам их много летит из богорощи — и завершить картину.

* * *

Роберт поставил кружку на стол. Они с Бриенной, душевнейшей девахой, решили выпить по две за встречу и за здоровье друг друга, и надо бы за драку — но зарок.

— Я пить больше не буду, ты извиняй. Зарёкся. Однажды так напился, что жена мне нагуляла троих ублюдков, — сказал он честно.

— Вот же... — сочувственно ответила Бриенна. — И как?

— Каком кверху, как она любит, уверен. На старшего плевать, он отморозок, весь в мамочку, но младшие... такие ангелята, я так не радовался, как на них, с тех пор, как дочку бросить пришлось, бастарду. И вот что делать?

— Ничего, — сказала Бриенна. — Если любишь, зачем их гнать? Они твои. И пусть твоя кикимора в гробу ворочается, что не смогла их у тебя отнять. Я так думаю. А дочку почему бросил?

— Так жена грозилась, что убьёт, — Роберт вспомнил Мию, вздохнул невесело. — Так и сказала: привози, конечно, но если сдохнет — сам будешь виноват.

— Вот стерва! — Бриенна стукнула об стол кружкой. — Детей-то за что? Они не виноваты!

— Роберт, за что детей? Они не виноваты!

— Отродья крылатых ящериц не дети, а твари, Нед. Сдохли — и хорошо, спасибо Тайвину, хоть какая от него польза.

— Роберт, мы не за тем... мы не за тем сражались с Таргариенами! Эйрис тоже так говорил, когда твоих племянников...

— Молчать! Кто тут король? Ты мне ещё резню оленей будешь поминать? Зачем? Чтоб я заплакал, извинился и отказался от трона? Драконы сдохли, нам хорошо. Драконы живы — нам плохо. Всё просто, Нед.

Роберт опустил голову. Эта девчонка с большими голубыми глазами была права. Нед был прав. Но как же неприятно было такое признавать...

— Эй, жирный! И ты, молодчик! Чего расселись, там за три улицы отсюда набор ведут.

— А что вдруг на болоте? Львоящеров ловить? Или, — Роберт достал за лапку закусь из маринада, повертел, — лягушек?

— Смешно, — не улыбнулся вербовщик. — Не хочешь на Гору, так и скажи, что трусишь. А если не трус, так платят хорошо. И наш лорд, и три соседских скинулись на шкуры львов и их цепных собак.

— Львов, значит... — Роберт нахмурился. — Спасибо, мил-человек. И много тех львов?

— На твой век хватит. Видели десятки, лорд Квагмир говорит, что сотни. И Гора. Собачью голову видали многие, как и мантикору.

— Спасибо, мил-человек, — повторил Роберт. — Бри, душа, прости, бежать мне надо.

— Волка ноги кормят, хоть ты и не Старк, — понимающе кивнула та. — До встречи?

— До встречи!

* * *

Просто неспешная прогулка в саду, сказал полумейстер. Пока Санса приходит в себя после утопления, выгуляем её Леди и твоего Призрака. Он забыл предупредить, что собирается говорить о... таких вещах.

— Ты помнишь свою мать? — вот так вот и спросил, прямо в лоб, как будто не знает, что Джон не помнит, как ни старался припомнить. Или придумать. Ничего, глухо, пусто.

— Прости, — продолжил Верис. — Просто... мне сказали, что ты мой родственник.

— Кто сказал?

— Родня. Точнее, они сказали, что в Винтерфелле нас трое. Я начал думать, кто третий. Кроме тебя, выходит, некому.

— Правда?

Джон хотел быть Старком, больше жизни хотел, но другая родня — родня, которая его, личная, и не из милости, а просто так, по крови... это была мечта покрепче — постарше — чем быть Старком.

— А мне есть смысл врать?

— Тоже верно. Значит, если ты мне родня, то Рид мне тоже... кузен?

— Дядя, — Верис улыбнулся. — И я тоже, выходит, кстати, — он задумчиво смотрел вперёд, в темноту листвы.

Вдруг Призрак развернулся, ощерился, а Леди сдала назад, потом рванулась вперёд и замерла. Что-то было не так.

— Там люди? — он перешёл на шёпот.

Верис всмотрелся в темноту. Они с ним оба неплохо видели без света, это Джон выяснил уже давно. И Дени тоже. «Если Верис — мой дядя, значит Дени — тётя? Я хотел жениться на тёте? Фу...», — Старки, конечно, женились на кузинах, но тётя и племянник — это другое. Почему-то.

— Лорд Нед на празднике у лорда Квагмира... — сказал Верис. — Значит, мы здесь одни.

Призрак рванул вперёд, Леди вскинула морду, воя, и пошла за ним. Кто-то в темноте тащил кого-то, голоса и звон доспехов раздавались всё ближе. Между деревьев бежали отсветы от факелов.

— Они пришли с той стороны, пока мы были в саду, — осознал Джон. — Теперь уходят, схватив кого-то. Что делать?

— Горим! — заорал Верис. — Беда! Пожар! Горим! — и ткнул локтем Джона. Тот тоже заорал:

— Беда, пожар, горим!

* * *

Бандиты побросали свою ношу, заозирались. Кроме одного, огромного и страшного. Этот держал свой куль цепко и уверенно. Ничего, старый трюк был обязан сработать.

— Запомни, большой король: никто не идёт на помощь жертве грабежа, насилия, убийства... но стоит крикнуть пожар? Все выбегут, как милые, — говорила ему Камайла, а Камайла знала мир.

Джон крикнул «Фас», и Призрак рванулся на бандитов, за ним и Леди... и отлетели, скуля, от тёмного гиганта. Отбросить двух волков, пусть ещё подростков... какая силища.

— Беги. Зови на помощь, — велел Визерис. — Беги!

Джон медлил. У него был меч, он мог сражаться — Визерис был бесполезен. Но именно поэтому остаться должен Визерис: его потеря не будет значить много для исхода этого боя, а Джон — боец.

— Беги!

Тот побежал. «Хорошо. Что дальше?» — придумывать не пришлось, тёмный человек шагнул, ломая ветки, и оказался прямо перед ним. Под мышкой он держал не куль с вещами, нет. Женщину. Длинные волосы мазнули по траве, рыжие волосы...

«Санса. Это Санса. Я бесполезен, а это — Санса». Визерис ненавидел — себя, громилу, этот вечер и этот мир, и то, что он не умеет, не способен драться, а Санса в руках злодея, обмякшая, безвольная, бесчувственная.

Ему бы только пару секунд... он отступал, громила приближался, всё ближе, всё крупнее — да есть ли люди такого роста, он же больше, чем Ходор... только пару секунд, и он сообразит.

«Макара. Макара должна быть где-то здесь. Жойен заснул в другом крыле, но Макара осталась в саду. Мне бы только пару секунд, мгновений, боги, пожалуйста... не для меня, для Сансы...»

— А ты неплох, — прорычал громила. — Я девок предпочитаю, как вот эта, рыжая. Не дал мне поразвлечься... — он бросил Сансу на траву. — Так я с тобой оттянусь, а потом и с ней.

Визерис засунул пальцы в рот и громко свистнул, и приготовился терпеть. Пускай, пускай — его позор и боль купят те самые секунды, и Санса будет спасена, громила Макаре по зубам, в нём много мяса.

Рыжая молния пробила темноту, ударила в лицо громилы, растеклась пятном.

Птица? Бабочка?

Громила заревел, пытаясь оторвать от своего лица вцепившееся нечто, Визерис кинулся к Сансе — поднимать, пока тот занят, оттащить в сторонку. Секунда, три, десять... наконец, пятно оторвалось, упало, отброшенное. Громила развернулся... и заорал.

В ногу ему вцепились зубы львоящера и выдрали немалый кусок.

Когда всё стало тихо — громила ухромал навстречу Джону и страже, Сансу подобрали слуги, Призрак и Леди кое-как пришли в себя и взяли троих бандитов — Визерис, побеждённый стыдом от своей бесполезности и эхом страха вернулся на место боя. Он хотел найти, кто его спас.

Искать пришлось недолго. Он вылетел навстречу, пища от радости и боли — пытался вылететь, но не смог, крыло было помято. Сломано.

Они бежали друг другу навстречу, Визерис — и крохотный, оранжевый как солнце и апельсины Дорна, сияющий во тьме, его дракон. Его... его... «Шиповник».

36. Камни драконов

На острове везде драконы. Камень — Драконий, Драконья гора, Драконий Порт и залив тоже Драконий. И речка их. И статуи. И украшения на каминах и дверях. Только сад был не драконий, а Эйгонов. Папа говорил, Таргариены были увлечены собою, как жених — невестой, когда тут строили. Что они боялись забыть, что не просто валирийцы, а драконлорды.

Как можно об этом забыть во времена, когда драконы были ещё живы — Ширен не понимала, но если папа сказал, значит так и было. Папа никогда не врал.

Но папа опять уехал в столицу, и мама опять пригласила в дом Красную Женщину. Мейстер Крессен и Ширен её не любили и очень радовались, когда на папу нашло странное и он её выгнал — а потом выгнал ещё раз, когда пришёл в обычное расположение духа. Обычный папа был как-то привычнее, хотя Ширен немного жалела, что он больше не будет поднимать её над головой, подбрасывать или давать им с Деваном руки и кружить их обоих, как живая карусель.

Но всё равно обычный папа лучше странного, потому что странный был не совсем настоящий, а настоящее всегда лучше фальшивого. «Как бы ни был красив цветок из ткани или металла, самая невзрачная полевая ромашка имеет больше аромата и вкуса», — говорил ей папа. Это метафора, она означает, что самая красивая ложь хуже самой невзрачной правды, знала Ширен.

Это Красная Женщина велела дяде Акселю арестовать летнийский корабль. Она сказала, так надо для великого дела, для тайны тайн и чего-то ещё в этом духе.

— Ненадолго, мой друг, — сказала она. — Достаточно дня или двух. Владыка Света не торопится, но и не медлит.

И конечно же, Аксель согласился, потому что пока папа в столице, здесь за главную мама, а мама во всём слушается Женщину. Лучше бы она слушалась мейстера Крессена — он бы ей сказал, что летнийский или нет, арестовывать корабль с дорнийским княжичем на борту — очень плохая мысль, очень неразумная. Дорн и так ищет повод обидеться и устроить скандал, зачем им его подбрасывать?

Но Владыке Света наверняка плевать на дорнийцев и Вестерос в целом. Его интересует только Позор Пахан, как прозвал обетованного кого-то там Деван (конечно, Ширен никогда не повторит эту кличку при маме; при папе — может быть, но не при маме).

— Леди Ширен, — Красная Женщина замерла в проёме двери. — Не желаете ли прогуляться?

Она не спрашивала, конечно. Когда так говорят, взрослые имеют в виду «идём со мной немедленно».

— Куда?

— В гости к дорнийскому княжичу и его возлюбленной, — ответила та. — Я принесу им вести от Владыки Света, а вы — поклон от Азора Ахая.

— Моего папу зовут лорд Станнис, — напомнила Ширен.

— Конечно, миледи, — мягко улыбнулась Женщина.

Ширен никогда раньше не бывала на летнийских кораблях, и если бы здесь не было Женщины, а были только они с Деваном, она бы куда больше смотрела по сторонам. Даже, наверное, рискнула бы задать пару вопросов немолодой красивой летнийке в алом кушаке — в книгах писали, что так на Островах выделяют хозяев и капитанов, алый кушак и золотая гривна на шее. Летнийка не выглядела злой или сердитой, только строгой, а значит, могла бы и ответить.

А вот княжич Оберин... таких сердитых людей Ширен не видала, наверное, никогда. Даже папа-не-папа, когда обвинял Женщину и маму в измене и Таргариенах, был не так зол, как княжич Оберин сейчас.

Деван пожал ей руку, безмолвно желая сил и обещая поддержку.

— Здравствуйте, — пролепетала Ширен и мысленно дала себе подзатыльник за то, как жалко это прозвучало, — я Ширен, дочь лорда Станниса Баратеона, — она сделала реверанс. — Добро пожаловать на Драконий Камень.

— Добро пожаловать? — резко ответил тот, потом смягчился. — Не бойся, дитя. Я не кусаюсь, хоть и зовусь Красным Аспидом. Не знаешь ли ты, отчего твой отец не даёт нам покинуть этот порт? Меня ждут дела в Приречье, и весьма срочные.

— Лорд Станнис не виновен в ваших проблемах, княжич, — вместо Ширен ответила Красная Женщина. — Это я посмела просить кастеляна задержать вас ненадолго. Владыка Света полагает, что пара дней не сильно продлит ваше ожидание... но от этих пары дней может зависеть жизнь или смерть.

— Моя? — с сомнением спросил тот.

— Ваша, — спокойно кивнула Женщина. — Я это видела в огне. Как и то, что вы везёте в Край Тысячи Рек, драгоценность, сокрытую в невзрачном сундучке.

Красавица за спиной княжича напряглась, взяла его за плечо, зашептала что-то ему на ухо. Ширен невесело подумала, что Дорн наверняка будет обижен — и ещё, что именно княжич мог забыть в Приречье? Она слышала, что там лютуют Ланнистеры — так говорили рыбаки в порту и лорд Эмин Бар-Эммон, жаловавшийся, что они разорили имения его невесты, леди Стонтон. Неужто дорнийцы тоже решили поразбойничать?

Она нахмурилась. Нет, дорнийцы, это всем известно, ненавидят Ланнистеров. Наверное, они, наоборот, хотят их покарать.

— Я ничего не знаю ни о каких драгоценностях, — невозмутимо сказал княжич. — А ты, любовь моя?

Красавица нарочито помотала головой. Звякнули цепочки в её длинных волосах.

— Владыка Света знает, — спокойно сказала Красная Женщина. — И если ты хочешь блага тому, за кем спешишь... хотя нет, тому, за кем ты спешишь, ты блага не желаешь, — она усмехнулась. — Тому, за кем спешат здесь все, кроме тебя, так будет точнее. Если ты хочешь ему блага, покажи нам это сокровище.

Красавица снова зашептала что-то на ухо княжичу. По её лицу было видно, она напугана туманными вещаниями Женщины — и Ширен отчаянно жалела, что нельзя сказать им, чтобы не боялись, что это просто шарлатанка, которой лишь бы что-нибудь сжечь. Или кого-нибудь.

— Хорошо, — проскрипел Оберин сквозь зубы. — Идите за мной.

В его каюте стоял ящик — сундуком его назвать было сложно, сундуки окованы металлом и украшены резьбой. А в ящике лежали два камня: рыжий, как янтарь, но не прозрачный — и чёрный с красными тонкими штрихами. Ширен только потянулась их потрогать, как Женщина схватила её руку и нанесла удар своим ножом из валирийской стали.

Княжич схватил копьё, приставил его к горлу Женщине, Ширен заплакала, красавица прижала к себе её и Девана, шарахнулась вглубь комнаты.

На камни упала кровь.

Они зашевелились.

37. Красная женщина

— Ты хочешь убить меня, княжич? — Красная Женщина спокойно положила руку на копьё. — За что?

— Ты ранила девочку, — ответил он. — И что-то натворила с яйцами дракона.

— Это заслуживает смерти?

— Не говорите с ней! — крикнула Ширен. — Она вас заболтает!

Оберин расхохотался. Красавица плотнее прижала к себе Ширен и Девана.

— Любимый, если ты сейчас её убьёшь... леди Селиса может нас арестовать, — напомнила она. — Эта женщина... — она замялась.

Да уж, описать, кто она маме — так сразу не получится. Тут и подруга, и наставница, и госпожа, и (если верить Девану) соперница за сердце папы... в последнем мама могла бы быть спокойна. У папы оно, конечно, есть, но едва ли для красных женщин, там и маме-то едва хватало места.

— Мама её очень любит, — опять не голос, а писк выходит; как же неловко и злобно каждый раз за этот писк!

— Леди Селиса не любит никого, кроме неё, — подтвердил Деван.

Красная Женщина была недоброй и страшной, но если её убить, мама не простит дорнийцев и начнёт против них интриговать. А папа... у папы с мамой сложные отношения, но мама всегда умела своего добиться. Папе проще сделать, чем терпеть занудные просьбы.

«И во всём виновата я. Надо было остаться дома. Не надо было идти на корабль. Я просто хотела посмотреть летнийский корабль, а теперь Дорн поссорится с Баратеонами».

* * *

Владыка Света молчал. Копьё касалось её шеи чуть выше ожерелья, но Владыка Света молчал. Не требовал последней жертвы. Не обещал спасения. Молчал, как будто всё не имело значения в его глазах.

«Есть ли у Владыки Света глаза?» — за этот вопрос Мелони били палками, пока кровь из её ран не погасила огонь. Вопросы оскорбляют Владыку. Он превыше земных понятий — он видит всё без глаз и слышит без ушей, его руки — не руки, и стопы, к которым припадают верные — не стопы. И ему нет дела до того, будет жить его служанка или нет. Будет она вести Азора Ахая дальше или нет.

Мелисандра закусила губу до крови — изнутри, чтобы никто не заметил. Она чувствовала, что её снова бросили. Как когда-то мама. Как когда-то отец и мачеха. Как учитель Акору.

— Лот номер семь, Мелони, — аукционер подтащил её к краю помоста, заставил снять платье и показать товар лицом. От солнца болели глаза, от голода — живот, а от недавних побоев — рёбра, но она стояла прямо и смело смотрела на покупателей, как учила мама: «Не бойся никого и ничего, в тебе живут дракон, и ворон, и белая змея. Когда один слабеет, его место занимает другой, а значит, ты никогда не будешь слаба».

От мамы Мелони помнит лицо сердечком и волосы, и камни на белой-белой шее, зелёные и синие. Ни голоса, ни цвета глаз, ни прикосновенья — ничего больше. Всё забрало море, забрало вместе с мамой, хотя она клялась не отпускать руки и не бросать. Но бросила, скользнула в воду серебряной змеёй — и не вернулась.

— Княжич, я могу вам объяснить свои мотивы, — ей неохота умирать сейчас, когда до последней битвы осталось столько лет — три года, может пять. Нет, смерть имеет смысл в бою, в огне, во имя высшей цели, не в ссоре на борту чужого корабля по глупости обоих поссорившихся.

— Мотивы — у мелодий, — холодно бросил тот. — Но хорошо, я слушаю. Хотя учти, я знаю вашу веру и вашу привычку всё валить на Рглора.

«Никогда не перекладывай на Владыку Света свои грехи и свои ошибки, — говорила Акору. — За них в ответе ты, не он, не кто-то другой. Самое важное в нашем деле — отличать себя от господа. Кошка в огне увидит красных мышей, дитя моё, запомни».

— Я не собираюсь винить Владыку в том, в чём виновата я одна. Мне следовало предупредить вас всех: если не пролить кровь, не оживить спящих, то будет много смертей. Я только хотела защитить вас, — сказала она честно.

Мачеха проводит расчёской с красной краской по волосам Мелони и улыбается:

— Моя красавица.

Дети мачехи давно выросли, а новых не будет: мачеха теперь никогда не сможет родить. У неё на животе — шрам от меча, и она не говорит, чей это меч. Мелони хочет верить, что не отцовский: когда он пьян, он вытворяет и не такое. А пьян он часто.

Сегодня он опять кричал, что ради девки бросил мечту.

— Не ради девки, — мачеха строга, и её голос ровен, даже когда отец бушует. — Это твоя дочь. Это твоя ответственность, не меньше, чем мои братья. И если ради неё ты отказался от авантюры дурака и его банды весёлых трубочистов — тем лучше, муж мой. Не так ли?

— Банда весёлых трубочистов... — он усмехается. — Я-то Злой Клинок, а ты-то Злой Язык.

— Муж и жена, как учат септоны — едины перед богом, как бог един в своих семи обличьях, — мачеха фыркает.

Мелони морщится: сейчас будут поцелуи и взрослые объятья. Мелони не любит эту гадость.

— И как же рана на руке ребёнка спасает жизни?

— Кровь взывает к крови, — Мелисандра вздыхает, замечая, что хватка на копье чуть-чуть ослабла, что княжич если и не верит, то заинтересован. — Кровь хозяина зовёт питомцев. Кто питомец драконлорда?

— Дракон? — высунулся Деван. Хороший мальчик, преданный и верный. И смелый.

— Правильно, дитя. Дракон. И только дракон спасёт того, за кем вы плывёте, — серьёзно сказала Мелисандра. — Я видела в огне, между ним и смертью, как у твоей сестры, был только дракон. Значит, надо его пробудить. Потому что ты, княжич, не переживёшь ещё одну такую смерть.

— Дешёвый приём, — по шее стекает тонкая струйка крови. — За сколько грошей купила?

Горячая. Кровь всегда горяча, потому что её кровь — огонь, так говорила мама. Но тогда её кровь была простой водой, огнём её сделал владыка. Мама просто болтала глупости, а потом ушла в воду.

Мачеха умирает на рассвете, а уже на закате отец оставляет их дом и направляется к войску. Они выступают в поход.

— Возьми меня с собой, — просит Мелони. — Ты ведь сам учил меня сражаться.

— Я учил тебя драться, как девчонка. Там будут биться, как воины. Ты остаёшься здесь.

— Но что мне делать, одной в чужом городе? — только благодаря мачехе их дом оставался уважаемым, мачехе и её благородной семье. Но старшие братья уходят в поход вместе с отцом, а мачехи больше нет.

— Тебе шестнадцать, ты взрослая баба. Разберёшься.

Золотой на золоте заката, отец уходит прочь, чтобы никогда не вернуться в её жизнь.

— За что купила, за то продаю, — пожала плечами Мелисандра. — Ты можешь убить меня; ты можешь поверить мне. Это ничего не изменит для меня и моего Владыки, — она предельно честна, потому что искренность иногда единственное, что может спасти. — Но если я буду мертва, кто предупредит следующую опасность? Кто остановит смерть, занёсшую свою косу?

— Боги? — предложил княжич.

— Владыка Света — бог, — напомнила она. — И если ты веришь в Семерых, отчего не верить, что именно они меня послали?

— Лги и убивай, кради и предавай, Владыка всё спишет. Ты так считаешь, Мелони?

— Владыка списывает то, что меня принуждают торговать собой, Акору, — бросает она резко. — Как и тебя.

— Владыка ли? Волантийский бордель не он построил, не он держит, и не он нам выдаёт браслеты, чтоб мы казались моложе и ебабельней. Зато он послал тебе меня, а мне тебя, тебе учиться, а мне — учить.

— Послал, прогнав тебя из храма в бордель, — Мелони резка, как и всегда.

В отличие от многих здесь, она пока не забыла свободу, не забыла, как быть любимой дочерью, быть человеком, не инструментом.

— Его пути неисповедимы, дочка, — Акору качает головой. — Однажды ты поймёшь.

Однажды Акору поведут на костёр и в его огне она увидит человека с глазами синими, как камни её матери, и волосами чёрными, как у её отца.

Увидит Азор Ахая, победителя тьмы, посланника Владыки Света.

С оглушительным треском лопается скорлупа яиц, и два дракона вылезают из сундука на свет: оранжевый и чёрный с алой мордой и лапками.

38. Баратеоны и бардак

Любезный папенька!

У нас всё идёт сравнительно благополучно. Вчера княжич Мартелл не убил леди Мелисандру, за что маменька ему весьма благодарна. Теперь у меня есть дракон, потому что по справедливости за жертвой следует награда. Я назвала его Азор — Вы говорили, что это собачье имя, а я хотела бы дракона, верного и умного, как собака. Но полное имя, конечно, будет «Азораксис», так как «ксы» и «исы» есть нечто столь же валирийское, сколь и дракон.

Маменька опять хотела сжечь септу, но передумала, когда я ей напомнила о Вашем уважении к её исторической и культурной ценности. Я ещё сказала, что дядюшка Аксель не имеет ни того ни другого, но маменька опять не поняла намёка. С горя от того, что никого не удалось сжечь, она пошла смотреть в огонь и увидела там для меня жениха, поэтому я направляюсь в Приречье вместе с Деваном, леди Мелисандрой, княжичем Оберином Дорнийским и его свитой.

Мы пойдём на летнийском корабле, что меня бесконечно радует, так как я всегда мечтала посмотреть на настоящих летнийцев (и их корабли). Княжич говорит, что капитан Камайла — замечательная женщина и он лично может за это ручаться своими познаниями. Я надеюсь, капитан она тоже замечательный, так как погода портится, а в Крабьем Заливе видели пиратов. Или, вероятнее, людей Ланнистеров под пиратским флагом, поскольку сьер Давос писал, что его друг Салладор обещал, что никаких пиратов в наших водах не будет.

Сейчас маменька и её рыцари пытаются загнать на корабль Пестряка, но он благоразумно не идёт. Вы всегда говорили, что жажда самосохранения присуща даже наиболее простым формам жизни, и вот свидетельство вашей правоты.

P.S. Леди Мелисандра просила передать: Владыка Света рекомендует Азору Ахаю прислать нового кастеляна, а то в наше отсутствие дядюшка Аксель всё украдёт, а маменька всё спалит. Она говорит, ей не нужно смотреть в огонь, чтобы это увидеть.

P.P.S. Пожалуйста, прочитайте это письмо сьеру Давосу и передайте ему поклон и поцелуй от Девана.

Ваша любящая дочь, Ширен

* * *

Лорд Станнис Баратеон дочитал письмо. Второй постскриптум даже заставил его чуть-чуть улыбнуться: его радовало, когда Ширен проявляла привязанность к его друзьям. Первый же вызвал привычный зубовный скрежет: это надо ведь дожить до того, что фальшивый бог асшайской послицы будет раздавать рекомендации по управлению его же замком!

Адекватные рекомендации, что отвратительнее всего.

И драконы. Откуда в письме взялись драконы? Зачем в письме взялись драконы?

— Градус безумия вестей с камня сегодня выше обычного, — почесал бороду Давос. — Может, мне туда Дейла отправить, милорд? Он парень мозговитый, а главное — очень нормальный. И жена его — настоящая леди, знает, как с замком управляться.

Станнис задумался.

Была ли в том вина его леди-жены и её религиозных поисков (как считал сам Станнис), или ядовитых подземных вулканических газов (как полагал мейстер Крессен), или духов всех похороненных на острове Таргариенов (этого мнения держалось простонародье и даже некоторые неразумные лорды), но на Драконьем Камне в самом деле постоянно творилось нечто странное.

То Пестряк вместо обычных туманных шуток принимался петь пророческие песни; то Ширен одолевали кошмары и она начинала бродить во сне — точнее, бегать от воображаемых драконов; то простой народ охватит танцевальная чума и они примутся плясать в самом прямом смысле до упаду. Задевало порой и самого Станниса: он до сих пор с ужасом вспоминал, как заснул собой в своей постели, а проснулся Робертом в Винтерфелле.

Это, конечно, дало возможность обсудить некоторые срочные вопросы с лордом Старком и его весьма разумной супругой, но всё равно было чудовищно. Особенно брюхо. Брюхо Станнис вспоминал чаще прочего.

— Пожалуй, ты прав, Давос. И пусть его жена прихватит своего дядю, — он зловеще улыбнулся краем рта.

Септима Сангласс была из семьи настолько благочестивой, что иной назвал бы их фанатиками. Но при борьбе с нетрадиционными религиями фанатики религии традиционной — отличное оружие. По крайней мере, они не позволят жечь исторические ценности во славу чужеземных богов с непроизносимыми именами.

— Теперь к более насущным делам. Ты выяснил, чем занята Королевская Гвардия?

— Нет, — честно ответил Давос. — Они и сами не знают, милорд. То есть, работу-то им сьер Барристан находит — желтеющую траву в саду покрасить, Белую Башню кисточкой подмести — но в остальном неясно. Лорд Ренли клянётся, что они его не охраняют.

— Клянётся?

— Да, милорд. Так и сказал: «Клянусь ягодицами Воина, если бы меня охраняли такие мужчины, я был бы счастливейшим из смертных».

— Бардак, — вздохнул Станнис и скрежетнул зубами.

Это слово он повторял почти ежедневно с тех пор, как вынужден был вернуться в столицу для расследования измены леди Серсеи. Что там ежедневно — почти ежечасно!

[image_21484|left]

Не то, чтобы раньше порядка было намного больше. Просто раньше Станнис любезно оставлял внутренние дела столицы старому Джону Аррену, а сам занимался управлением государством: мирил ссорящихся, межевал границы, взимал налоги и напоминал Мизинцу выплатить проценты Железному Банку. Он мог замечать, что сьер Барристан Селми на заседаниях Малого Совета дремлет, Варис красит ногти, а Мизинец играет сам с собой в карты на деньги, но это были мелочи по сравнению с открывшейся бездной.

Когда мейстер Пицель между делом признал, что поставлял абортивные средства королеве, Станнис сдержанно удивился.

Когда Эстермонты написали, что не могут выслать нового лорда-судью, поскольку для этого надо определить, кто именно из престарелых предков семейства является дедом Его Величества, Станнис ощутил первые признаки фамильной ярости.

Когда Ренли ворвался к нему в светлицу со словами «Брат, ты здесь единственный нормальный, мы должны работать вместе!» — Станнис осознал, что мир катится в седьмое пекло и надо срочно его останавливать любой ценой.

А ведь ещё были Ланнистеры. Чудовищное количество Ланнистеров в каждом закоулке столицы, и ещё большее количество тех, кому они платили за не слишком законные услуги.

И не-Ланнистеры, которые возглавляли заморских наёмников, творивших беспредел в Приречье. Берик Дондаррион (его дом — знатоки партизанской войны) был отправлен их приструнить, да так и сгинул. Возможно, слишком успешно слился с местностью.

— Ты ведь понимаешь, что будет, если они доберутся до Роберта? — спросил Ренли.

— Я стану королём? — сухо поинтересовался Станнис. Это, конечно, была шутка. Он не испытывал особой любви к старшему брату, но и смерти ему не желал.

— Или я. — Это, конечно, тоже была шутка. Наверное. Хорошо бы, это была шутка. — Но сначала нам придётся устраивать королевские похороны. И ловить Тайвина, чтобы осудить его за цареубийство.

— Почему нельзя сразу осудить сьера Джейме? Где один король, там и другой, — предложил Давос.

— К сожалению, география мешает, — скрежетнул зубами Станнис. — Не надо было отпускать его на Стену.

— Да, со Стены до Приречья так просто не доберёшься, — мудро согласился Ренли. — Но похороны, брат, похороны! Где мы на них деньги возьмём? Всё, что есть, отправилось оплачивать суд, смотрины и небольшой турнирчик по поводу смотрин!

«Небольшой турнирчик» в его устах звучало не более убедительно, чем «крошечное светопреставление» или «трубочист на полшишечки», но Станнис дипломатично промолчал.

— Уверен, если потрясти Мизинца, что-нибудь найдётся, — махнул он рукой. — Это не самая наша большая проблема. Вот Ланнистеры...

— Думаешь, он не просто свинья, а свинья-копилка? В этом есть логика. Как думаешь, кто кому платит: он Тайвину или Тайвин ему?

Иногда Станнису казалось, что ядовитые пары Драконьего Камня догнали его и в столице, и здесь творится не меньшее безумие, чем там. Но, по крайней мере, без драконов. Пока что.

39. Лев познаёт радости брака

Во сне мама была жива. Красивая как в жизни, с целым Харренхоллом из тонких золотых косичек, цепочек и валирийских камей на голове, она улыбалась ему. Она говорила, что Ланнистеры должны быть с Ланнистерами, ведь львы не ложатся с оленями, тем более с рыбами. Она говорила, что Таргариенов больше нет, и кто-то должен занять их место — кто-то достойный во всём: в силе, в красоте, в богатстве. Кто есть достойнее, чем Ланнистеры?

Она лгала.

Сон лгал — что это был сон, Джейме понял почти сразу. В жизни мама как-то раз увидела, как он целует сестру в щёку — а ему было шесть лет, ради девиных пречистых сисек. В шесть лет никто не трахает сестёр. В шесть лет никто никого не трахает. В шесть лет играют с котятами и мечтают о подвигах и чудесах. Он просто поцеловал сестру в щёку, желая ей спокойной ночи, мать это увидела и устроила страшный скандал.

Кричала, что не позволит драконьей заразе поразить её детей. Что не даст им навлечь беду на её семью. Что некоторые грехи не прощают ни боги, ни люди. Она кричала почти час, а потом заперла его до утра в комнате со львиными клетками. Теперь кричал уже он — пока не устал и не заснул прямо на каменном полу.

Львы снились ему ещё много лет, львы и мамины крики. Может быть, именно так он впервые задумался: зачем законы богов и людей, когда есть Серсея?

Его Серсея, шея и бёдра, руки и груди, соски и губы. Септоны и сентиментальные придурки любят болтать — мол, муж и жена единое целое, звать жену «моя половинка», но только Джейме знал, как это на самом деле: быть половиной единого целого. Неполным, неполноценным без неё. Только Джейме видел в своей женщине своё отражение, видел сны, где это она брала его, а он подносил к груди их общее дитя.

Он проснулся от тычка под рёбра и так понял, что всё ещё жив.

— Эй, муж! Есть хочешь? — спросил грубый женский голос.

В первый момент ему показалось, что перед ним Серсея, но волосы были светлее нужного, и Серсея никогда не одевалась в кожаную куртку и штаны. Он несколько раз моргнул, сбрасывая сонную дымку с ресниц, и разглядел за спиной незнакомки стену, сшитую из блестящих шкур, горящий огонь, над которым висел котёл, а у огня — ещё одну женщину, голую до пояса(19), с мокрыми от пота грудями, качавшимися, когда она бросала в котёл куски рыбы.

— Кто вы? — спросил он и поморщился, так слаб был его голос.

Вдобавок, от речи заболели рёбра.

— Твоя жена и сестра твоей жены, — ответила незнакомка. — Привыкай, ворона. Ух, жарко-то как! — она бесстыже расстегнула куртку и выставила напоказ свою грудь, белую, с розовыми сосками. У той, второй, они были темнее.

— Ты не можешь быть моей женой. Я не возьму жены, я клялся, — объяснил Джейме. Его женой была Серсея, но она сама расторгла их священный брак, брак их сердец, когда легла с Ланселем и Трантом. И может быть, не только с ними.

— Вороньи клятвы — слова на ветер, — сказала женщина у огня. — Мой Манс тоже клялся. Теперь он Король за Стеной, а я — его королева.

«Манс... знакомое имя».

— Манс Налётчик? — нахмурился Джейме. — Ты жена Манса Налётчика?

— Ишь, раскаркался. Не радуйся, мой бестолковый муженёк как прилетел, так и улетел. Болтается теперь по вашему Застенью, поклонщиков дурит, — вздохнула она. — Я Далла. Это Вель. Ты кто?

— Сьер Джейме Ланнистер, — он постарался произнести своё имя с гордостью, но вышло скорее жалко и нелепо.

— Джейме. Хорошее имя для шурина, короткое, — одобрила Далла. — Ходить можешь? Нет, так ползи сюда. Кормить будем. И не бойся, Вель тебя выходит, она у ведьмы училась.

— Предпочёл бы мейстера, — буркнул Джейме.

Но к котелку подполз — живот подводило от голода.

40. Правда

— А почему Шиповник? — спросил Бран, помогая Томмену пристроить шину на крылышко дракона. — Потому что он рыжий, как спелая ягода?

— Не только, — Визерис улыбнулся. — Помнишь песню Нянюшки? Шиповник с терновником делят добычу...

— Глаза человечьи и остовы птичьи! — радостно подхватил Бран. — А дева, что бросила царство и трон, на ложе высоком вкушает свой сон!

— Ой, я знаю эту песню, — обрадовался Томмен. — Я её читал в «Балладах для развлечения и упражнения ума»! Там дальше так: «И прячет, как солнце свой лик среди туч, в рукав золотой и рубиновый ключ», да?

— И станет тому, кто владеет ключом, — пропел Бран, — шиповник щитом, а терновник — мечом! Мейстер Верис, ты теперь заведёшь второго дракона и назовёшь Терновником?

— Нет. Зачем мне меч? Я мейстер, не рыцарь. А щит каждому пригодится. Вот и этот малыш меня уже защитил...

Он вздрогнул, прислушавшись. Так и есть: его зачем-то звал король Роберт.

— Бран, Томмен, вы справитесь сами? Я в вас верю! — сказал он, вставая и направляясь в сторону королевской кибитки.

* * *

Раньше слова Роберта «Нед, надо поговорить» скорее радовали — друг всё-таки, и не так часто они просто беседовали по душам, а не о делах. Теперь, после почти трёх месяцев в дороге — скорее пугали.

Первый раз они прозвучали рано-рано поутру, за час или два до рассвета. Нед мирно смотрел свои кошмары, когда Роберт ткнул его в бок локтём, так что перед глазами расцвели фейерверки боли.

— Нед, надо поговорить. Я тут подумал: какого цвета у Рейгара были брови?

— Брови? Сейчас ещё даже не час волка, Роберт. Откуда брови?

— Бабы говорят, какого цвета брови, такого и волосы на лобке. Так какого цвета у Рейгара были брови?..

Второй раз... второй раз был около часа призраков, на Перешейке. Нед только-только заснул, поборов нестерпимую влажную духоту — он ненавидел болото, ненавидел жару и ненавидел необходимость закрываться пологом от свежего воздуха, но укусы мошки (и возможно, клещей) он ненавидел куда сильнее. Роберт тряхнул его за плечо, едва не выбив сустав, и прорычал тем, что у него сходило за шёпот:

— Нед, надо поговорить. Я вот думаю: папаша мне никогда не рассказывал, с чего все решили, что Орис Баратеон был бастард Таргариенов. Он же чёрный был, и глаза тоже чёрные. И вообще, не в предполагаемого отца ни разу. Но все считают, что в отца — значит, должна быть примета какая-нибудь, верно?

Нед посмотрел на него, как пленник на палача и почему-то вспомнил ту чушь с Рейгаром:

— Думаешь, у него на лобке были лиловые глаза... в смысле, белые брови? — поправился он.

— Ну спасибо, друг дорогой, мне же оно приснится! — расхохотался Роберт.

— Всегда пожалуйста, государь, — Нед натянул на голову одеяло и сделал вид, что друга не существует.

Из этого он сделал два вывода: что под утро Роберт начинает усиленно думать — и что думать Роберту противопоказано. Но сейчас был белый день — час пополудни, на юге известный как час улитки — и поэтому предложение Роберта пугало пуще обычного. А уж его хмурая физиономия...

— Нед, — сказал Роберт, глядя на него сурово и недобро, — расскажи-ка мне, как ты относишься к ящерицам?

Холодный пот выступил между лопатками и потёк по спине противной струйкой.

— Мерзкие твари, верно? Втираются в доверие, притворяются людьми, а потом сбрасывают маски и предстают во всём своём чешуйчатом великолепии. Я поймал одну ящерицу, Нед. Хочешь, вместе с ней поболтаем?

Это не было предложением.

Оставалось только молиться: «Боги, не Джон, пожалуйста, только не Джон. Лианна не простит меня. Только не Джон. Я чуть не умер вчера, когда узнал, что Ланнистеры напали на моих детей, а меня не было рядом. Боги, сохраните их сегодня, пожалуйста. Сохраните их всех».

К счастью, это был Визерис. Должно быть, Роберт узнал о взявшемся из ниоткуда раненом дракончике, которого этот дурень таскал с собой вместо того, чтобы прятать. Или о том случае в банях. Или о родстве с Ридами — боги, Риды, они ведь тоже теперь в опасности...

— Скажи-ка, мейстер, — сказал Роберт с нехорошей ухмылкой, — как ты относишься к покойным Таргариенам?

— В основном, ненавижу, государь, — ответил тот не раздумывая. Нед удивлённо поднял бровь.

— В основном? — спросил Роберт.

— Мёртвых Таргариенов много, государь. Не все заслуживают ненависти, и тем более не все заслуживают хоть каких-то чувств, — мальчишка явно всё понял и решил напоследок понаглеть. — Я едва знаю хоть что-то про мейстера Вэйгона, например. Как я могу к нему что-то чувствовать? Или вот, например, принцесса Гейль. За что её ненавидеть? Её жаль.

— И кого же ещё тебе жаль?

— Вашу бабушку, государь. Она была храброй и доброй женщиной, мудрой, как Старица. Седьмое пекло — недостаточное наказание за её смерть. Мне жаль королеву Рейллу, которая страдала при жизни и не узнала утешения в смерти, вынужденная возложить все надежды на мальчишку, не способного их понять, не то что понести с честью. И принцессу Рейнис, мне жаль принцессу Рейнис. Умирать не так страшно, как истекать кровью под пыткой.

Нед много лет знал Роберта и видел, как выглядит его ярость — настоящая, не та, которая вспыхивает и гаснет, но та, которая горит годами и способна вести войска и сокрушать троны. Сейчас Роберт был в ярости.

— Государь, — начал он, ища слова, чтобы успокоить его, но Роберт коротким движением руки велел ему замолчать.

— Нет-нет, Нед, я говорю с твоим мейстером, — сказал он спокойно до ужаса. — Пусть он расскажет мне, например, о принце Рейгаре. Не правда ли, он был гордостью своей семьи? Прекрасный принц с серебряными волосами и серебряной арфой, и голосом подстать её струнам?

— Он был гордостью своего отца, — ответил Визерис, как сплюнул. — Если ты ждёшь от меня признания в любви к Рейегару, государь, то ты не дождёшься. О да, он играл на арфе! Моя... — он поправился, невесть зачем продолжая игру, — его мать молила о милости, пока он играл на арфе. Его жена не могла подняться с родильного ложа, пока он играл на арфе. Его отец сжёг свою тётку в пиршественном зале и жаловался на то, что запах горелого мяса портит ему вкус ягод — а Рейегар продолжал играть на арфе, государь, на своей серебряной арфе. И петь своим серебряным голосом о принце, который придёт и принесёт новый век — петь, пока другие кричали, корчась в огне.

Что-то человеческое мелькнуло в лице Роберта, пробилось сквозь ненависть. Жалость? Да, это была жалость.

— Я был однажды при дворе Безумного Эйриса, — сказал он. — Это не место для ребёнка.

— Это не место ни для кого, государь. А Железный Трон — не место для драконов. Драконы должны летать, а не править страной. Они честно пытались три сотни лет, — он развёл руками. — Как мейстер со звеном историка могу сказать, что вышло не очень. Хорошо, что Визерис Таргариен сдох в изгнании; надеюсь, дотракийцы скоро отправят к нему и его сестричку. Они грубые люди, и нравы у них грубые.

— Визерис Таргариен сдох в изгнании, значит? — сказал Роберт. — Забавно.

— Да, такие надежды, такие планы, пиры для Золотых Мечей — и смерть, причины которой не удостоил вниманием даже новостной листок, рассказывающий обо всех переменах платья браавосийских шлюх. Ирония судьбы!

Удивительно, но Роберт всё ещё не приказал прибить ящерицу. Всё ещё продолжал говорить — разговаривать, эти двое в самом деле разговаривали, и в душе Неда даже затеплилась надежда, что как-нибудь обойдётся. Что он не окажется виновен в смерти ещё одного невинного, которого не смог защитить.

— Государь! — Санса вбежала на поляну, где Роберт и Нед держали суд, и бросилась в ноги Роберту. — Государь, пощадите его! Я... я взываю к закону о невинной деве! — крикнула она. — Я клянусь, что люблю его и прошу его в мужья!

41. Приговор короля

— Я надену на него свой плащ, — вдох, выдох, голос не должен дрожать. — Я надену на него свой плащ перед ликом Девы, он перестанет быть драконом и станет моим мужем, как велит закон.

Санса страшно испугалась и не знала что делать, когда Бран прибежал и сказал, что король вызывает Вериса. Что король очень сердито его вызывает. Она сразу поняла, в чём дело, но никак не могла придумать, как его спасти. А потом вспомнила одну из историй Нянюшки.

Король Мейкар Суровый приговорил к смертной казни Россафора Вешателя из Королевского Леса. Россафор охотился на королевскую дичь, но был человеком благородного сердца и защищал простой народ от своеволия лордов. Многие нашли у него приют, в том числе девицы, спасавшиеся от сластолюбивого лорда Кафферена, вздумавшего вернуть право первой ночи. Россафор был приговорён, но единственная дочь, наследница лорда Фелла Эфера пришла на казнь, поклялась в любви к нему и потребовала приговорённого в мужья по праву невинной девы. Король приказал септам тщательно обследовать её, но те только подтвердили, что леди Эфера невинна. И хотя это разгневало и лорда Фелла, и лорда Баратеона, король помиловал Россафора и отдал его в мужья леди Эфере. Все нынешние Феллы, даже славный Серебряный Топор, происходят от их союза.

Санса была невинна — она только целовалась. Она легко могла клясться в вечной любви к Визерису, своему прекрасному принцу. И даже зная, как это огорчит отца и матушку, она готова была принять их недовольство, если это значило сохранить жизнь Визерису. (И ещё... ещё так её мужем станет человек, которого она знала и любила, а не политически выгодный чужак.) Поэтому она взяла свой платок — его полагалось набросить на шею избранника — и пошла на поляну, где уединились король, папенька и Визерис.

Сначала она услышала хохот. Рокочущий хохот, похожий на раскаты грома — это смеялся король. Потом папа вздохнул, как будто она Арья и принесла ему особенно вкусный пирожок из отборной грязи. Она подняла глаза и увидела, что Визерис провёл рукой по лицу, словно стирая с него краску или прилипшую паутину.

Всё это была совсем не так реакция, которой она ожидала. Неужто она ошиблась и принцу ничего не угрожало? Но нет. Она помнила, как осмотрела поляну, собираясь с духом — король был в гневе, папа напуган, а Визерис стоял прямо-прямо, напряжённый, как натянутая струна.

— Смотри-ка, Нед, — сказал король отсмеявшись, — твои дети переняли твою привычку бестолку вмешиваться в моё правосудие. Может, сейчас ещё про невиновность детей в грехах родителей заливать начнёт?

* * *

Санса, его прекрасная, нежная, благородная леди... Визерис печально улыбнулся.

Он не мог позволить ей отдать себя ради него. Нет, он хотел жить, более того, он хотел бы жить именно с ней... но сейчас принять этот дар означало признать себя окончательно низким, подлым и бесполезным созданием. Не мужчиной, а тряпкой, нуждающейся в спасении со стороны девицы. Тряпкой, что охотно купит свою жизнь ценой её позора, гнева её отца, немилости её короля.

— Простите, Ваше Величество, но я не могу принять дар Девы, — сказал он с поклоном. — Предпочитаю принять ваш суд.

Она оскорбилась, конечно. Посмотрела на него с обидой и болью. «Опять я от тебя отказываюсь ради тебя самой, прекрасная моя. Прости меня».

— Мой суд... — протянул Узурпатор. — И ты его, значит, примешь.

— Приму, — он уже своё отбоялся на всю жизнь вперёд — в Тироше, Лисе, Волантисе и Мире.

Узурпатор задумчиво побарабанил пальцами по ручке походного трона.

— Мой суд, — повторил он ещё раз, словно сама идея его забавляла. — К чему же тебя приговорить? К свадьбе? Но это огорчит моего друга, он не виноват, что у его дочки волос долог, а ума вовсе нет. К Дозору? А толку от тебя там, ты тяжелее книжки ничего в руках не держал. Мейстерские обеты принести и работать по распределению? Так опять же, мой друг огорчится, ты его детей учишь, советы вон даешь. Он говорит, что хорошие. По справедливости, надо тебе голову снять, чтобы не мешала умными мыслями, но без головы ты никому не нужен, а с головой можешь и пригодиться... ступай пока и трясись от страха неведомого, мне с Недом переговорить надо, — заявил он. — И девицу забери, да смотри, чтоб вернулась она в целости!

* * *

Нед сел прямо на землю, скрестив ноги.

«Санса, Санса, что же ты натворила, глупая девчонка! Роберт скорее простит дракона, чем того, кто посмел за него заступиться, таков его нрав. Как теперь уберечь тебя от беды? Как уговорить Роберта не очень страшно тебя карать?». Он хорошо понимал, что слова про нежелание огорчать друга были только словами, игрой на публику. Если Роберт захочет — а он, скорее всего, захочет — огорчит и друга, и брата, и кого угодно.

Это было его лучшим и худшим свойством — умение идти к цели, не видя препятствий.

— Ты меня совсем зверем считаешь, Нед? — спросил Роберт чуть обиженно. — Не сделаю я зла твоей дочке, я же сказал.

«А кому сделаешь?» — чуть не спросил он. Удержался. Нельзя такое говорить другу.

— Хотя замуж её выдать охота. Дать ему какое-никакое имение из выморочных, имя подстать, объявить там не знаю, пропавшим наследником. А их детей поженить с моими, — Роберт хмыкнул. — И никто тогда не сможет ни слова сказать против нас, объединивших две старшие линии. Что смотришь такими глазами? Я умею думать, Нед. Не люблю, что есть, то есть, — но умею.

42. Железные голоса

Здесь упомянуто ещё одно отклонение от канона: Родрик и Аланнис Харлоу не бросили Теона тупеть в одиночестве, а регулярно ему писали и получали от него письма.

--------------------

— А знаете, почему моего дядю Родрика зовут Читателем? — Теон сверкнул глазом.

— Потому, что он не писатель? — спросила Джейни Пуль. Она штопала его колет, разорванный во время прогулки по лесу, поэтому настроена была весьма враждебно.

Арья, лежавшая на пузе у камина, в котором купалась Ежевика, кинулась в неё лесным орехом. Рикон подумал и тоже кинул — он не меньше сестры любил железянские истории.

— А потому, — продолжал Теон, — что однажды лорд Торвинд Винч обиделся, что дядя читает на его пиру, и плеснул на книгу пивом со словами «Глотни, читатель!». Это была большая книга, в окованном бронзой переплёте, — он выдержал нарочитую паузу. — Дядя не сказал в ответ ни слова, только снял свои мирийские стёкла и убрал их за пазуху, — ещё пауза. — А потом как двинул ему книгой под подбородок! И всё, у того только шея хрустнула. Его рыцари рванулись к дяде, так он одному вышиб глаз бронзовым уголком, а второму так же шею сломал. Сел невозмутимо, пробормотал: «А они не врали», — и снова стёкла на нос и книжку открыл. Оглядел пиршественный стол и спросил: «Ещё кто-нибудь меня угостить желает?».

— А кто это не врал? — спросил мелкий Мормонт.

— Ученики таинственного Юрека. Чтобы познать тайны тёмной магии, они должны выжить в мрачном лесу, не имея иного оружия, кроме книги. Дядя как раз читал про них, и там была записка на полях: «Просто лупи под подбородок».

Рассказывать вечером байки про железян было доброй традицией семьи Старк, которую Теон старался соблюдать даже теперь, когда начали твориться откровенно странные вещи.

Сначала появилась лиловая крылатая ящерица. Дени за это заперли в башне переписывать родословные Амберов и Карстарков, Робба выгнали везти припасы на Стену, а леди Кейтилин... просто уехала.

И нет, Теон всё ещё ничего не понимал.

Но если признать своё непонимание, позволить себе нарушить заведённый порядок жизни — утро во дворе с чучелами для битья, день верхом на лошади или на красотке, вечер у огня с историями — то можно сломаться и начать думать. Теон не хотел начинать думать — когда он думал, вместе с мыслями приходили голоса.

Они собирались в углах комнаты, которую он больше не делил с Роббом, заползали на кровать. Они твердили, что он брошен и забыт, никому не нужен — не Старк и не Грейджой, не железо и не золото, не тепло и не холод, а что-то среднее. Среднего никому не надо, среднее всегда выбрасывают.

Он спорил с ними, сначала. «Мама и дядя любят меня, — твердил он. — Мама и дядя меня не бросили». Но от Винтерфелла до Харлоу ворону лететь всего сутки, он послал уже десяток писем о том, как ему тревожно, о голосах и странном изгнании Робба, а ни одного ответа всё ещё не пришло. И голоса знали это — они смеялись над его надеждами, они смеялись над его верой.

Родрик Харлоу всего лишь трус и слабак, ты всегда это знал, говорили они. Родрик Харлоу никого не любит, кроме своих книг, он живёт ради них и неуёмного любопытства.

Зачем ему племянник, которого загоняли на уроки силком? Зачем матери сын, которого она никогда не сможет обнять?

Он настолько отчаялся, что по совету Орлы, румяной мельничихи и одной из его красоток, собрал в полночь семь трав и шептал над ними тайные имена семи звёзд, но даже это не прогнало ни голоса, ни тени, которые делали все краски в его комнате другими, словно светящимися и тёмными одновременно.

Он подумывал забухать, но это нарушило бы уклад дня. Поэтому он просто пил на ночь чашку сонного зелья, стараясь не думать, что со временем одной чашки перестанет хватать.

— А вообще ты, Джейни, права: читатель он ещё и потому, что не писатель, — подмигнул он девчонке и ухмыльнулся, получив в ответ злобный взгляд. — Есть у него одна тетрадочка, в чёрном переплёте из кожи буревестника... и кабы он был писателем, то писал бы он в неё имена своих врагов. Потому что когда-то самый первый Харлоу, по прозвищу Хитрец, играл в кости со Штормовым Богом и проиграл. «Твоя ставка была тысяча тысяч, но чего?» — нахмурился бог. «Моих врагов», — ответил Хитрец Харлоу. С тех пор, пока в тетради не появится тысяча тысяч имён, Штормовой Бог будет забирать каждого, кто туда записан...

За окном очень уместно пошёл дождь, застучала под порывами ветра черепица на крышах, загремел плохо закреплённый металл, которым покрыта была Воронятня.

— Правильно, пусть лучше читает, — сказала Арья. — Незачем вмешивать богов в свои дела, надо самому всех убивать, верно, Джен?

— Верно, — кивнул мелкий Мормонт.

Хорошая из них выйдет пара. Сразу видно, у кого каблук, а кому он крыша.

Теон поднялся по лестнице в свою комнату — пустую, холодную, омерзительно лишённую Робба — и устало прикрыл глаза. «Сейчас начнётся».

Но голосов не было. Неужто травы сработали, просто запоздало?

Он сел на кровать, достал бутылку сонного зелья («Надо будет выкрасть у Лювина ещё одну, маловато осталось») и чашку, и в этот момент появился Чёрный Человек.

У него была белая кожа и губы, синие, как у мертвеца; левый глаз его светился алым огнём, а правый был как чёрная бездна.

— Добудь мне дракона, Теон Грейджой, — сказал Чёрный Человек. — Добудь мне дракона, и клянусь Утонувшим Богом, ты станешь любимым сыном своего отца.

В левой руке у Теона была чашка, в правой — бутылка, и обе он швырнул в чудовище, прежде чем с подобающими случаю воплями сбежать прочь из комнаты.

43. Брак и бардак

— Портниха, матушка моя, пошила мне дублет,

А папа был такой игрок, каких и в Лисе нет.

Что надо в жизни игроку? Удача да кошель.

А счастлив он, когда он пьян — улыбка до ушей, — пел средних лет мужчина, подыгрывая себе на лютне. Женщина рядом встряхивала бубном, задавая ритм. Робб припомнил, что в следующем куплете лирический герой отправлялся из Староместа на Стену и хмыкнул.

— Лучше спой «Милашку Дэнни Флинт»! — крикнул кто-то, и лютнист послушно сменил мелодию своей лютни.

— Милашка Дэнни Флинт была

Умна, красива и смела —

Спляшем, Далла, спляшем!(20) — начал тот бодро, и все собравшиеся подхватили припев.

— Простите, милорд, развлекаются вот, — неловко сказал его спутник. — Это Абель, певец. Он иногда здесь останавливается, играет.

— А женщина? — спросил Робб, подразумевая: «Не опасно ли ей находиться на Стене?».

— Всё в порядке, милорд. Это его жена, и эти мерзавцы отлично понимают: случись с ней что, им не видать больше ни Абеля, ни его песен. А это хоть какое развлечение, он и без того здесь только по доброте сердечной выступает, денег-то у моих оглоедов нету и не будет.

Робб понимающе кивнул.

— Что ж, продолжим путь, старший хранитель Марш.

Он сам не знал, что ему делать тут, на Стене — помимо того, что просто сдать под опись привезённые продукты и пяток браконьеров. Зато знал Боуэн Марш, бодрый болотник неопределённого возраста с лицом завзятого, но не слишком удачливого бойца с алкоголизмом. Подробная экскурсия по достопримечательностям Чёрного Замка с рассказом о том, чего и где фатально недостаёт Дозору, длилась уже не первый час, и Робб начинал терять нить беседы и заодно терпение.

— Не так давно ведь к вам вернулся мой дядя, — вспомнил он. — И новый рекрут, да?

Он пока не заметил среди тренирующихся разведчиков желтой головы Ланнистера; возможно, тот, в отличие от многих, был в шапке. Откуда такая страсть подставлять уши под холодный ветер со Стены, Робб не понимал. Возможно, новобранцы неосознанно стремились поскорее простыть и сдохнуть?

— Вернулся, да. И рекрута привёл, — Марш показал в кривой улыбке не менее кривые зубы. — Мы его к делу пристроили, в мой собственный орден. Отлично себя показывает: недавно научился рубить дрова, а нынче помогает нашему оружейнику в кузнице. Может, и про него ещё песню сложат, что-то наподобие, — он фальшиво напел: — Цареубийца подлым был, но здорово дрова рубил, сношал сестру во все углы, зато отлично мыл полы...

Как можно сношать в углы, Робб не представлял. И в любом случае, дядя его интересовал больше.

— А про дядю вашего вам лучше с лордом-командиром поговорить, — вздохнул Марш, поняв, что его творческий порыв не оценили. — Вы погодите полчасика, вот можете с балкона пока полюбоваться, наново вид отсюда даже красивый, это нам уже глаза намозолил. Я сейчас обо всём договорюсь.

Вид и правда был красивый. Внизу стелилось пёстрое полотно осенней тундры, с пятнами рыжеющего уже леса. За Стеной зима и осень приходили не как в остальном мире, а каждый год. Странные земли, ненормальные.

Но Робб думал не о зиме, которая всегда грядёт, и не о красотах, он думал о Дени. Дейнерис. О том, что не знает, как с ней быть теперь, когда они поженились — он знал, что нужно это сделать, но что дальше? Дальше-то что? Все сказки Нянюшки заканчивались обетом в богороще, после него было только «жили в мире, долго и счастливо, много детишек нажили и умерли в один день». Ни слова о том — как именно.

Папа и мама были, конечно, счастливы, но у них была беда с Джоном, то есть с миром — ссорились они нередко и тогда переставали разговаривать на целые месяцы. Потом мирились, конечно. Так появились Бран и Рикон. Но Робб не собирался обзаводиться бастардом, значит, пример не годился.

Кто ещё... теонов дядя Родрик? Он тоже был счастлив. Говорил, что впервые поступил, как настоящий железянин: влюбился в море. Его жену звали Марис, «море» на старом наречии. Она была настоящая красавица и бесстрашный капитан «Мечты Элиссы». Но здесь не вышло ни «долго», ни «в один день»: леди Марис пыталась спасти своих сыновей от войны, прорваться на запад, и сгорела в диком огне — железянском ли, или королевского флота, никто не знал.

— Лорд-командир ждёт вас, милорд.

Старый медведь и выглядел старым медведем: седая голова с копной нечёсанных волос и туша, покрытая чёрным мехом. По столу из неструганных досок перед ним бродил ворон, с интересом перебирая листы бумаги.

— Молодой волк, значит, — сказал лорд-командер Мормонт. — И как вам наше, так сказать, предприятие?

— Ср-раный бар-рдак! — ответил ворон вместо Робба.

— Неловко с ним соглашаться, но не без того. Вам нужно больше людей, больше еды, больше материалов... больше всего и сразу, потому что сейчас нет практически ничего, даже ограждения поверх Стены. А она скользкая. Сколько дозорных идёт в расход просто потому, что падает?

— Немало, — ответил Мормонт. — Но кто будет ставить эту ограду? В ордене строителей всего триста человек, из них полторы сотни заняты ремонтом моста, и сотня пытается держать в порядке Дозор-у-Моря, который вечно под ударом волн. Лорды дают приют нашим бродячим воронам, но не дают им ни людей, ни средств. Только твой отец поддерживает нас, и то, должно быть, из любви к брату. А он...

— А он?

— Рискует собой, как и положено старшему разведчику, — вывернулся тот. — Вот и сейчас за Стеной. А там осень, и Крастер, наш союзник, пропал куда-то, мы видели его жён в Дозоре-у-Моря. Хотя они клялись, что их муж дома, я им не слишком верю — будь он дома, стали бы они проситься на нашу сторону Стены?..

Назад Робб ехал вместе с Абелем, сидевшим верхом на чудном мохнатом жеребце с очень умными глазами. Умнее, чем у многих людей

— Его зовут Карий, — представил музыкант.

— А это Серый Ветер, — счёл нужным сообщить Робб. — Абель, а где твоя жена?

Вообще он думал о том, что надо бы объехать всех северных лордов, или хотя бы самых важных из них, и поговорить о состоянии Дозора и собирающихся очередной раз нападать одичалых, но светская беседа есть светская беседа.

— Домой отправилась, молодой лорд.

— У тебя есть дом? — удивился Робб.

— У неё есть, — Абель улыбнулся.

— Я тоже женат, — брякнул он. — И не знаю, что с этим делать. Знаю, как привести в порядок Дозор, — он горько усмехнулся, — но не знаю, как построить свой брак.

— Брак не не сарай, зачем его строить? Его жить надо, — мудро ответил Абель. — Каждый по-своему дышит и по-своему любит, и никто никому не учитель. Одно могу сказать: надо давать друг другу то, что сердцу желанно. Я бродяга — и она не держит меня на привязи. Она домоседка — и я не гоню её далеко от дома. Но на полдороге мы встречаемся и оказываемся вместе.

Робб кивнул. Это было похоже на инструкцию, а он любил инструкции.

44. Уэнты из Харренхолла

Трон Уэнтов располагался в мрачном подвале, напротив семейной драгоценности — чёрного доспеха со шлемом в виде головы летучей мыши — и гербового щита с девизом «Аз есмь возмездие».

Когда прадед Брус явился к Лукасу Своднику и потребовал часть Харренхолла по праву крови, тот только рассмеялся — даже когда септон представил записи о законном браке Мэраи Лотстон и сьера Джона Уэнта, межевого рыцаря из Штормовых Земель.

— Из какой дыры ты выполз? — сказал лорд Лукас. — Как из-под земли... вот и ступай под землю. Своей волей дарую тебе подземные владенья Харренхолла!

С присущим ему чувством скромности и стиля прадед назвал свой «замок» Пещерой Летучей Мыши. Оказался славный манор — попроще в содержании чем тот, что наверху, и даже с озером...

Былая слава Уэнтов висела на стенах. Чёрный Рыцарь Уэнт собрал немало трофеев: Смеющийся Джек, которому пытался подражать Улыбчивый Рыцарь, и Кошка Селейн, Двуликий Лорд и Львоящер... и конечно, сама Донелла Лотстон, безумная колдунья, чей валирийский доспех(21) перековали на кирасу Уэнтов...

— Всё в прошлом, — прошептала леди Шелла. — Всё в прошлом.

В прошлом остался прадед, и дед, и отец. В прошлом их подвиги, неведомые никому, кроме Пещеры и других Уэнтов — для остальных существовал лишь безымянный Чёрный Рыцарь, защитник слабых, отмститель опозоренных. Муж, сестра и сыновья — все в прошлом.

Остались лишь богатства, поблёскивающие в свете факелов, да верный Элфрид.

— Леди Шелла? Письмо из Королевской Гавани. Невесты скоро начнут прибывать, — подал тот голос. — Что прикажете?

— Приготовьте комнаты во Вдовьей Башне, — она покрепче сжала трость. — И если мне наконец прислали людей, пусть те начинают прибирать Чертог Ста Очагов. Я не позволю Уэнтам быть опозоренными снова.

Довольно того, как муженёк-кузен сел в лужу с проклятым турниром, а позже — его слуги с Лианной Старк. Шелла не позволит недолгой, но громкой славе сгинуть в позоре и забвении.

— Да, миледи. К вам Терранс, — добавил он.

Терранс Риверс был славный мальчик. Вылитый её сынок в те же годы, только волосы не рыжие, а тёмные — и пусть зачат он был не в брачной постели, а на лугу... может быть, тем лучше. Дети страсти, как говорят, горячи во всех своих стремленьях. У Чёрного Рыцаря сердце должно быть горячо не менее, чем руки чисты, а разум — холоден и ясен.

— Миледи, — он поклонился.

Не привык ещё быть внуком, не крестьянским сыном, хотя уже три года здесь. Ничего. Привыкнет.

— Ты покормил милашек? — мягко спросила она. — Не дело, если они пойдут искать еду и напугают девиц.

— Покормил, конечно. Чёрная Бесс брюхата, — сообщил он.

— Хорошо. Оставим себе лучшего мышонка, а остальных отпустим, — леди Шелла улыбнулась. Милашки — девять летучих мышей, огромных и неглупых — питались только фруктами и соком(22), но попробуй объясни это перепуганной девчонке, когда она визжит. Однажды младшая дочурка Минисы без спросу полезла в Башню Призраков — и то-то было воплей... сам Хостер чуть не помер с перепугу.

— А зачем они нам, миледи? Если позволите спросить, конечно.

— Позволю, — сказала леди Шелла. — Ты ведь будущий Уэнт. Ты должен знать. Наш прадед, сьер Брус, однажды увидел гнездо с девятью мышатами. Аркемский септон, его друг, сказал, что это знак богов, ведь Брус был Лотстон по матери. «Они твоя семья, — сказал он. — Береги их, и твой род тоже будет цел». Те самые мышата, конечно, давно выросли и умерли, но дети их детей, все девять, живы и здоровы.

— И именно они на гербе, да, леди Шелла?

Она кивнула.

— И скоро это будет твой герб и твой доспех, мой славный мальчик. Король приедет в Харренхолл выбирать себе невесту. Если он будет доволен оказанным ему приёмом — а он будет, я умру, но ублажу его как следует — я попрошу дать тебе наше имя и титул.

— Лучше я, чем Фреи?

— Ты сын моего сына, Терранс. Ты заслужил их, — почти сердито ответила она. — Фреи извели моего мужа, дочь и сыновей, и изводят мою племянницу, а всё чтоб наложить потные лапки на мои владенья, это правда. Но ты не просто «лучше, чем Фреи» — я могла бы тогда отдать всё Талли, или детям русалки Кет. Нет. Ты мой любимый внук.

Сколько раз ещё придётся ей это повторять? Столько, сколько потребуется.

45. Ещё больше правды

Визерис не боялся Узурпатора. Мама говорила: того, что неизбежно — бояться смысла нет. Его можно только с честью принять. Бояться нужно ошибок, говорила она. Неправильного выбора, неверного слова — того, что зависит только от тебя.

— Ты опять от меня отказался, — сказала Санса.

Визерис не боялся Узурпатора, но боялся свою возлюбленную.

— Я не имел права тащить тебя вслед за собою в этот омут, — ответил он твёрдо. — Это было бы грехом перед богами, перед тобой и перед твоим отцом.

— Мой принц, но если я сама с тобою прыгнула, схватила тебя за руку и говорю: «Утонем вместе, как в песнях и легендах»?

— Тем более. Боги, знаешь ли, осуждают самоубийц, — хмыкнул он. — Дать погибнуть той, кого любишь всем сердцем... я не знаю, какое мужество для этого нужно, но у меня его нет.

Санса посмотрела на него, склонив голову набок. Леди повторила её движение.

— Мне иногда кажется, ты просто не хочешь на мне жениться. Боишься этого. Боишься быть вместе навсегда и не иметь возможности сбежать.

— Я не хочу сбегать, — неубедительно соврал он. Он хотел, к сожалению — не от неё, от самого себя, от своей слабости и бесполезности. Король или нет, он был всего лишь мейстером, а Сансе нужен рыцарь.

— Хочешь. Но от чего, я не знаю.

— От себя, — ответил он честно. — От того, что я не гожусь тебе в защитники, что я авантюрист и мейстер, а не рыцарь и воин. Что в моей жизни никогда не будет ни славы, ни богатства, ни песен — только пыль, книги и покой. Что за спиной у меня огонь, а впереди — я сам не знаю что, в которое иду на ощупь, просто потому, что интересно и нельзя же стоять на месте. От короны, которая мне не нужна. От Вольных Городов и того, что там осталось. Много от чего.

— Мой глупый принц... — рассмеялась Санса. — Ты думаешь, мне нужен рыцарь? Будь он мне нужен, я бы влюбилась в сьера Джейме. Воин? Малый Джон Амбер славный воин, и матушка мне прочила его в мужья. Принц Джоффри принёс бы мне корону, а славу... наверное, тоже кто-нибудь принёс бы. Но я полюбила тебя, мой принц. С твоими валирийскими поэмами, твоими книжками, твоими кошмарами. Всего тебя. Никто другой мне не нужен, мой принц. Только ты. И наши дети, и наш маленький замок, но это вопрос времени, — добавила она.

Она подошла к нему ближе, высокая и стройная — скоро будет выше него — и поцеловала прямо в губы, как тогда на башне. Мир рухнул и сложился снова, и он только и мог, что обнять её и держать, держать как самое дорогое среди водоворота судьбы. Держать, чтобы не потерять.

* * *

— Нет, ну ты глянь, Нед, детишки-то времени не теряют, — хмыкнул Роберт. — Я тебе говорил, девчонка от него без ума. Ты же хочешь ей счастья?

— Я хочу её выдрать, как болтонову козу, — честно ответил Нед.

— Ну, это святое. Детишков надо драть периодически, они от этого умнеют. Так что, согласен?

Нед нахмурился. С одной стороны, Роберт был щедр — имя Дарклинов для Сансы и её мужа, брак с королевской семьёй для их детей. С другой...

— Это как-то неправильно, — вздохнул он. — Кощунственно. Сыну убийцы дать имя убитых...

— А что им? Они мертвы, — пожал плечами король. — Им разве что на радость будет, что их имя не умрёт, их герб не сгинет. Что сын убийцы отречётся от своего отца в их пользу. Даже Станнис сказал бы, что это справедливо.

Нед покачал головой: и не поспоришь ведь. Когда Роберт хотел, он мог быть убедителен.

— А теперь, Нед, теперь Ланнистеры! — провозгласил король. — Хочу им проломить башку моим хорошим, — он погладил молот по рукояти. — Представь, я только нашёл себе деваху, отличную деваху на вечер с пивком и дракой... и тут мне говорят, что львы громят Приречье, и я понимаю, что в городе мы тупо мишень. И то, опоздал вас собирать и валить, они успели напасть, ты говоришь.

— Успели. И твой поезд пока что не подъехал, — напомнил Нед. — Только мы и дети, и Гловер с Форрестером и Уайтхиллом.

— Ты нудный, — Роберт вздохнул. — Они нас будут искать в городе, я отвечаю. Но если кто сообразит, что я свалил — я, а не «пара кибиток хрен знает с кем»... короче, надо чесать в Дарри, и как можно быстрее, вот я к чему.

— До Дарри двадцать дней, — мрачно ответил Нед.

— Значит, успеем за десять. Как-нибудь. Нам надо успеть, остальные подвалят позже.

* * *

Кет покачала головой.

«Иди по чёрной дороге, Дочь Реки, — сказал ей Хоуленд, — и потом сверни на запад; там будет луговина и роща, где встретишь Тихого Волка». Зачем Неду сидеть в какой-то луговине, когда есть Гавань, где дома, и бани, и можно устроиться с комфортом?

Но спорить с Хоулендом было бесполезно. «Я видел», — вот и весь аргумент.

Сероводье было... в детстве ей, как и всем на свете детям, рассказывали сказки. Приреченские, а потому довольно страшные: про ведьм, про летучих мышей из Харренхолла, про дядьку Трезубца на соме верхом. Сероводье было оттуда: плавучий замок на спине гигантского львоящера, с хозяйкой без ног и хозяином, который вечно отсутствует.

— Мой муж опять гуляет, — сказала леди Рид. — Но скоро вернётся. Не бойся; его вести важнее, чем твои.

— Что может быть важнее...

— О, тысячи вещей, — махнула та рукой. — Драконы или звери, как волки твоих детей — или люди, как ты да я. Твой сын женился на девушке — лиха беда! Не парня же он взял в жёны.

Ох, леди Рид. Тоже — как из сказки, но фея или ведьма, Кет не могла решить. Она была не злой, доброжелательной и неизменно-милой, но отстранённость, но равнодушный тон и привычка всё знать заранее пугали. И конечно, пугала внешность.

Хоуленда пришлось ждать три недели. Первую она не знала сна и отдыха, вторую пыталась спорить, на третью — смирилась и просто жила от утреннего чая с леди Рид до вечера в компании её придворных дам, смешливых рыжих болотниц.

— Робб наш наследник, — пыталась она объяснить. — Вассалы будут оскорблены, что он женился не на одной из них, даже не на южанке из хорошей семьи. Мне срочно нужно успеть к Неду, он должен велеть ему расторгнуть брак, пока не поздно...

— Всё зависит от точки зрения, — леди Рид улыбнулась своей невыносимой улыбкой. — Любую весть можно подать как добрую и злую. Он отверг их дочерей? Да, это плохо. Робб Старк сам выбрал себе жену и заключил свой брак, как завещали предки — перед ликом богов и без оглядки на эту вашу политику и южные амбиции? Они будут носить невесту на руках и кричать им здравицы, пока не перепьются от радости.

Хоуленд Рид, знаменитый убийца Дейна, спаситель Неда и герой войны, был ниже Кейтилин ростом, зато такой же рыжий. Худой как палка с тонкими, как ветки ивы, руками и ногами, вечно немного смущённый и улыбчивый. Совсем не то, что можно было представить по рассказам.

— Простите, что пришлось меня ждать, леди Кейтилин, — сказал он, поклонившись.

— Лорд Рид, — она присела в реверансе.

— У меня есть вести для Неда, которые доставить я не могу — зарёкся ходить на Юг дальше границы Перешейка, да и нельзя сейчас мне уходить, — объяснил он. — Железяне опять бунтуют. Ударят по Приречью, а чтобы отвлечь и вас, и нас — пошлют отряды в Солёное Копьё и на Горячку.

— Курганы и Ров Кейлин? — Кет нахмурилась.

— Возьмут едва ли, но пограбят знатно, — вздохнул лорд Рид. — И попытаются закрыть дорогу на Север. Поэтому, миледи, вам надо быстро известить супруга и быстро же вернуться — кто, как не вы организует оборону?

— Мой сын? — чуть иронично спросила Кет.

— Он может, я видал, — лорд Рид задумался. — Тогда вам можно и не спешить назад. Другие вести... другого толка. Я видел странное. Нед должен ко мне прийти и обсудить увиденное — Джоджен может быть тоже это видел, но он останется на Острове Ликов, мой бедный мальчик. Ему надо учиться, он талантливей меня...

— Талантливее в чём?

— В том, чтобы видеть, — туманно ответил тот. — Зелёные глаза, зелёные сны. Я только краем глаза, и Джьяна тоже, а он... а он весь там. Но на Север ему нельзя, ворон вырвет его глаза и скормит ученику, — ещё туманнее.

Здесь много говорили о «виденном» и о «зелёном взоре» — о колдовстве, так, как будто оно реально. Кет бы сомневалась — но она помнила живого дракона и яйцо, обжигавшее всех, кроме своей родни, Таргариенов.

— Драконы возвращаются, — в тон её мыслям добавил Рид. — Обычные, не те, которые с гербом. Драконы и древняя магия, и древний ужас. Скажи это Неду, дочь реки. Пусть он поверит. Пусть не боится драконов с гербом и без герба — одни лишь звери, другие просто люди, и не желают ни зла, ни власти. Но древнее зло и тряпичный змей, этих бояться стоит.

— Тряпичный змей?

— Я видел, — ответил тот.

«Я видел» — и точка.

Кет положила руку на живот.

Так славно, что невеста моего сына пришла к нему ещё до того, как он родился!

Леди Рид была... чудаковата, но эта весть... если она права, если Кет носит ребёнка — дочь — то и другие их сны не лгут. Если Кет носит дочь — и если Нед окажется в той самой луговине.

Нед оказался.

46. Богоспасаемые

Спотыкаясь, падая, снова поднимаясь Теон бежал. Стоило ему остановиться, тени снова метались вокруг, всё начинало светиться, а чёрный человек вставал перед ним и говорил свои чёрные слова, и обещал любовь отца и здоровье матери в обмен на дракона.

Он лгал, не мог не лгать.

Зачем отцу дракон? Дракон — не драконий челн, на нём нельзя поплыть в набег, на нём не увезёшь богатства сухопутья, солёную жену и верных ребяток с топорами. Да, он дышит огнём, но тем хуже — челны-то деревянные, и горят, как всё горючее.

Нет, отцу дракон не нужен. И мать дракон не исцелит.

Но чёрный человек не знает, что Теон всё это понимает. Чёрному человеку нужен Теон — как Штормовому Богу в историях из детства, где он подсылает своих прислужников к честным капитанам, склоняя их предать родную кровь, нарушить слово, заплатить золотую цену вместо железной.

Теон бежал в сторону богорощи, надеясь, что она прогонит чёрного человека, но он только стал сильнее. Поймал за локоть, притянул к себе. Его дыхание пропахло сладкой гнилью и острым сивушным духом; его касание было холодным, как руки мертвеца.

— Зачем бежишь, Теон? — улыбка на синюшных устах была страшнее, чем злобная гримаса Пса Клигана. — Да и куда? Под дерево своих хозяев, где предавался играм с их старшим сыном, а? Я не вижу зла в мальчишеских забавах — видят боги, я знал в них толк — но взрослому мужчине нужна жена. Или, может, ты не из тех, кто месит глину, а из тех, кто подставляет своё ведро?

Это было слишком.

Обида за Робба — друга, брата (да, он не брат, но был бы братом, будь всё как правильно, а не так, как есть) пересилила страх, Теон рванулся, вырвался, заозирался отчаянно, ища спасения.

Сердце-дерево смотрело холодными глазами. Вода под ним была спокойной и чёрной.

Вода.

«Утонувший Бог, прости, я в тебя не слишком верил, — подумал он, — но в смерти прими меня и защити, прошу — по праву крови, соли и железа». И нырнул, открывая рот и вдыхая полной грудью холодную, чуть горьковатую на вкус воду.

* * *

— Ты видел? — спросил септон, и Пёс лениво повернул к нему голову.

Он может и видел, но не смотрел. На что смотреть, да и зачем? Святоша не был настырен, мазал ожоги какой-то дрянью, а в септе было тихо — сиди да думай вволю.

— Кто-то пробежал мимо дверей, — сказал септон. — Он был напуган.

«Ты тоже теперь напуган», — Пёс хмыкнул про себя.

— Прошу, сходи, взгляни, что там случилось? Дождь вроде кончился, — попросил тот.

«Ну то есть, сходи ввали люлей тому, кто беспределит во дворе». Нормальная работа для Пса: святоша или Ланнистер, какая разница, кто его спускает с цепи?

— Пойду, — ответил он.

Он заметил преступника под сенью богорощи — высокий, тощий, весь в чёрном и одноглазый, тот обжимал мальчишку Грейджоя так, что Пёс аж сплюнул от отвращения.

Ну ладно баб насильничать, у баб для этого есть дырка. Но парня?

— Твою мать, ты, извращенец, а ну вали! — голос после того кошмара стал ещё хрипатей; Пёс одобрял — звучало даже более пугающе, а он любил пугать. Если всё равно бояться будут, лучше самому заранее успеть всех напугать и сделать вид, что так вот и хотел.

Извращенец обернулся, и Пёс почувствовал, как будто перед ним стоит проклятый старший брат — такого страха, такого ужаса, ему не внушал больше никто и никогда, Пёс боялся огня и Грегора, и больше ничего.

И материны титьки с прокисшим молоком, эти глаза.

Один горел таким огнём, что ожоги аж заболели — а второй был чёрный, не глаз, а провал хер знает в какую бездну с хер знает чем, но чем-то нехорошим. И оба смотрели так, как будто Пёс — пылинка под ногами, муравей, которого раздавишь — не заметишь.

— Блять вашу мать... Отец на небесах, — неуверенно пробормотал он, припоминая что-то из далёкого детства, — Кузнец и Воин, отгоните злое, семью мечами, семью словами...

— Потом, — произнёс голос, от которого стыли поджилки, и человек-пиздец просто исчез, как не было.

— Сука, а говорят, что бесов не существует... эй, ты, Грейджой, ты всплывать-то собираешься?

* * *

Однажды — ему было лет тринадцать — Теона вместе с Роббом, потому что уже тогда Робб был лучшим из людей и осмеливался дружить с заложником, взяли в гости в Белую Гавань. Они бродили по залам замка Мандерли, разинув рот и глядя по сторонам — на фрески на стенах, мозаики, зелёный и чёрный мрамор и прочие уловки, делавшие из замка настоящее подводное царство. Сейчас воспоминание встало, как наяву — и померкло перед тем, что он увидел.

Он был на дне.

Сквозь толщу воды пробивался свет, играя на плитах пола, серых и зелёных. Колонны, тонкие и белые, тянулись ввысь, увитые цветными водорослями. Между них шныряли косяки пёстрых рыбёшек и девушки со щупальцами вместо ног.

— Ты новенький? — услышал он. Одна из девушек помахала ему рукой — красотка с полной грудью, едва прикрытой подводными цветами. — Тебе туда! — она махнула в сторону колонн, и он увидел.

Увидел купол зелёного стекла, а под куполом — огромный стол, во главе которого стоял трон из чёрного камня, морской трон, такой же, как на Пайке, только больше.

За столом сидели люди — люди всех пород: и железяне, и сухопутные, и чёрные летнийцы, и бровастые иббены. «Моряки», — подумал он. Это моряки всех стран и всех земель. Здесь были его знакомые — он их не помнил, но узнавал сейчас: Родрик и Марон играли в танец пальцев, смеялся дед Квеллон, бабка Мина Сандерли и Урригон играли в карты, и старый капитан, который когда-то рассказывал ему о шелки, и солёная жена Кривого Тодда, все были здесь.

И человек на троне... он изменялся, как море, как вода: только что — похож на девушку с зелёной кожей и гривой рыжих волос, потом — высокий старик, потом — король с чёрными глазами и в короне из плавника.

Серый Король. Утонувший бог.

— Теон Грейджой, — король поднялся с трона и вот уже был рядом. — Ты слишком рано. Но хорошо, что ты пришёл. Ты передашь мои слова.

— Я? — он растерялся. — Но я никогда не был благочестивым. Дядя Аэрон...

— Твой дядя слушает не голос моря, а голос своих страстей, — жёстко сказал король. — Ты передашь им, что они забыли, что значит мой завет. Железная цена. Железо страдает под ударами, оно горит и мёрзнет, плавится и обретает форму — только так родится меч и плуг. Только такую цену, цену труда и боли, должно платить за всё. Напомни им. Теперь ступай.

Когда боги говорят «теперь ступай», надо идти, и он пошёл — прочь от стола, сам не зная, куда.

— Эй, погоди! — из-за стола вскочила женщина, курносая, с волосами цвета соломы, уложенными в косы на южный манер. — Племянник, — она подбежала, крепко обняла Теона, — передай ему: мы ждём, мы любим и мы ждём. Скажи ему: так много книг тонет каждый день, он сам не представляет, как много книг — мы их ему откладываем. Ему не будет скучно. Хорошо?

Он не успел ответить — воздух ворвался в грудь болью и резким кашлем, и зал остался где-то далеко, сменился темнотой и мерзкой рожей.

— Ну что, раздумал дохнуть? — сказала рожа. — Молодец. Теперь пошли к септону, пока этот, — он сплюнул, — не вернулся.

47. Жареный лебедь

На корабле Ширен нравилось больше, чем в столице или на Драконьем Камне.

Здесь не пахло ни отбросами и потом, ни серой — только морем: солью, немного просоленной травой и немного рыбой. Запах моря ей нравился, и Девану тоже. Маменьке, вот, не очень — она не выходила из каюты который день и только тихо стонала. Красная Женщина сказала, что как поклонница огня, маменька плохо переносит воду — и ещё сказала, что ей бы покушать кислых яблок и пить воду с лимоном, а не поститься, но маменька впервые решила не послушаться.

Нельзя сказать, чтобы Ширен ужасно огорчилась.

Она любила маменьку, но... в этом «но» таились все их ссоры, всё отвращение, с которым маменька касалась шрамов от серой хвори, все споры мамы и папы и все странные сектанты, которых мама приводила к себе домой — от звёздных мудрецов до Красной Женщины.

Пока маменька сидела у себя в каюте, можно было переделать кучу дел.

Забрать Азора у Женщины — она кормила его и безымянного рыжика грудью. Найти в каюте княжича Оберина какую-нибудь интересную книгу или попросить Девана поискать. Забраться по веревочной лестнице высоко-высоко, на поперечную балку, на которой висит парус (балка называлась «рей») и там сидеть-читать, потому что никто не отыщет.

Кроме матроса-наати с золотистыми глазами — Ширен не знала его имени, но он ласково улыбался и приносил ей мочёные яблоки, чтобы читалось веселее — и мистрис Камайлы.

— Маленькую леди ищет её друг, — сказала она.

— Пусть ищет, — ответила Ширен. — Это такая игра, называется, прятки.

— Моя дочь тоже играла в прятки, когда была мала, — мистрис Камайла улыбнулась. — А почему он ищет маленькую леди в трюме?

— Люди редко смотрят вверх, когда им надо чего-то найти. А как вы догадались, где я?

— Моряк всегда смотрит вперёд и вверх, маленькая леди.

— Жаль, что я леди. Мне бы хотелось быть моряком, как папа, — вздохнула Ширен.

— Леди тоже бывают моряками, — возразила мистрис Камайла. — Маленькая леди когда-нибудь слышала об Элиссе Фарман? На островах её имя почитают среди божьих. Говорят, что когда-то она уплыла из Староместа навстречу закату, и плыла до тех пор, пока в Асшае у неё не украли корабль.

— Но Асшай на крайнем востоке, мистрис капитан!

— Так и есть, маленькая леди. Но Элисса Фарман прошла через ворота, где встречается запад и восток. Когда в Асшае у неё украли корабль, она не растерялась и украла у них ладью с чёрными парусами. На этой ладье она дошла до острова Лэнг, где три года ублажала саму божественную императрицу...

— Как?

Мистрис Камайла смутилась:

— Историями, наверное, и своей красотой. Но однажды ей надоело ублажать и она снова украла корабль и уплыла на нём в Кварт. Год квартийцы принимали её как королеву, а потом продали гискарским охотникам на людей. Но и это не испугало Элиссу. Красотой и умом она покорила их главаря и охотники на людей стали её матросами. Вместе с ними она прошла Дымное Море, хотя от команды из трёх сотен осталось меньше десятка. Она хотела вернуться домой, но силы покинули её, и десять смелых отвезли её на лодке на один из наших островов. Там она поправилась и осталась навсегда, став женой короля. Про лучших капитанов говорят: в них течёт кровь Золотой Элиссы.

Ширен мечтательно улыбнулась.

Ближайшие несколько дней она провела, играя в Элиссу. Деван был назначен верным помощником капитана, леди Эллария — императрицей Ленга, княжич Оберин согласился побыть коварным гискарцем, а его дочка Сарелла — мудрой асшайской колдуньей, и вместе они оставили Летние Острова, чтобы наконец вернуться в Вестерос.

Так было гораздо интереснее, чем просто каждый день спрашивать у старшины, сколько ещё лиг осталось до Солеварен.

Даже Красная Женщина включилась в игру — она предложила себя на роль злодея, который скрывается на корабле Элиссы, надеясь остановить её и вернуть на острова в гарем короля (которого любезно согласился сыграть матрос-наати; он не говорил на всеобщем, но ему и не надо было — только зловеще хохотать). Мистрис Камайла говорила, что у летнийцев нет гаремов — они или не женятся вовсе и наслаждаются свободой, или хранят верность одной любви — но Красная Женщина заявила, что гарем «гораздо драматичнее», и Ширен в принципе согласилась.

Они с Деваном бежали по палубе, изображая побег от страшного шторма, когда Красная Женщина шагнула им наперерез. Лицо её было искажено ужасом, как будто она видела что-то у них за спиной — но там ничего не было. Она бросила в сторону Ширен Азора, жалобно чирикнувшего, с неженской силой схватила их с Деваном под мышки — и сиганула через борт в морскую воду.

* * *

— Ширен! — крикнула Эллария.

Сарелла, недолго думая, сбросила верхнее платье и кинулась за борт за ними вслед.

Гигантская волна вдруг поднялась, не тронув корабля, подхватила Сареллу, колдунью и детей, и унеслась в сторону берега.

— Какого лешего, мой княжич?! — крикнула Камайла.

Оберин развёл руками — он и сам не знал.

— Надо было её тогда убить, — сказал он мрачно. — Что скажем усатой бабе?

— Корабль на линии огня, — крикнул вперёдсмотрящий, и не успел никто ответить ни Оберину, ни ему, на палубу упал кувшин зелёной вязкой жижи.

— Мне кажется, — сказал Артас невесело, — я знаю, почему она свалила. И молодец, что забрала детей.

Жижа разлилась, и мелкие язычки пламени заплясали на досках палубы.

Они смотрели на огонь — на дикий огонь, который не залить огнём, не затушить песком, который отгорит, когда сожрёт себя, не раньше — и не знали, что делать.

— Развернуться к ветру! — нет, Камайла знала. Хороший капитан, Камайла. Оберин ни разу не пожалел об их романе, хороший капитан и надёжный друг, вот кем она была.

Но не Эллария.

Эллария... она рванула с шеи амулет с водой Зеленоводной, раздавила в ладони, мешая воду с кровью, зашептала ройнарские заклятья. Все Уллерши немного ведьмы, но как же глупо... он был в Асшае; даже там все признавали — магия осталась во временах героев, она мертва. Хотя, конечно, когда огонь течёт по палубе... и та волна — она не выглядела нормальной...

Огонь наткнулся на капли крови и отшатнулся прочь.

48. Столица и сумасшествие

Мой Азор Ахай!

Ваша дочь со мной в безопасности. Не верьте чёрным крыльям. Не верьте львам и птицам. Берегитесь надушенного сенешаля и рыжих женщин. Огонь сулит мне новую дорогу, а вам — казённый дом и новую любовь.

Подписи не было, но огненные буквы на стене и эта собачья кличка... стиль был узнаваем. По-своему, её прямолинейность ему даже импонировала — в отличие от фанатизма и предложения сжигать то септы, то септонов, то кого попало.

— Что скажете, милорд, эта стервоза красная навскидку угадала, или увидела, что вы теперь в Девичьем Склепе? — задумчиво поинтересовался Давос. — И кто такой надушенный сенешаль?

— Не представляю, — ответил он на оба вопроса сразу. — И не собираюсь. Что с Ширен? Чему я не должен верить?

— Не знаю, милорд, — Давос вздохнул. — Мейстер Пилос говорит, на воронов, летящих к нам, охота. Добрались только двое, от Санглассов и из Росби, и оба изранены. Из Приречья нет ни вестей, ни вестников.

Пилос отменно исполнял обязанности грандмейстера. Надо было отметить это. Молодёжи важно знать, когда они отлично выполняют свой долг; Станнис это помнил по себе. Простая пара слов — «Всё верно, продолжай, твои труды замечены» — может придать им сил на новые свершенья.

— Сбивают воронов? Но это открытая война.

Перехват коммуникаций, убийство вестников... да, Ланнистер обижен. Положим, не на того — ему бы обижаться на сына и на дочь, которые творили чёрт знает что и наплодили уродов. Не это важно, важно, что подобные обиды встречают не войной, а возмущённой нотой. Требуют представить свидетельства греха — а Станнис, ей же ей, их мог представить больше, чем он хотел бы. Разоряют Приречье... немного через край, но тоже можно понять — обвинение Серсее выдвинули Старки, по Приречью сидит немало их родни и оно поближе, чем Север.

Но не воюют с Железным Троном!

Западные Земли богаты, спору нет, но в одиночку противостоять всем остальным они не смогут. Или у них есть союзники, или Роберт уже захвачен в плен и Тайвин готовится опять разорять столицу.

— Ты опять скрежещешь зубами... о, что это на стенке? Красиво смотрится, — Ренли зашёл в светлицу, как к себе домой, сверкая новым алым плащом и дублетом в чёрном и зелёном. «Его бы на поле боя, врагов пугать окраской», — мрачно подумал Станнис.

— Предупреждение. Ты снова про турнирчик?

— Нет, про гвардейцев. Представляешь, стоило немного надавить на Барристана...

— Сьера Барристана, — поправил он.

— Сьера Барристана — такое вскрылось! У одного любовница-купчиха. Это, конечно, сразу Стена или кастрация и казнь, я посмотрел в законе. Блаунт снимал доспех, чтобы ходить по шлюхам. Туда же. А Гринфилд, Трант и Мур, представь, вымогают деньги под предлогом защиты и донесенья жалоб государю. И даже не доносят!

— А Селми, значит, всех их покрывает?

— Клянётся, что не знал, — Ренли неубеждённо махнул рукой. — Но очень уж мешал расследованию. Пока что только Окхарт не опозорился ничем сомнительным — всего грехов, что туп не меньше, чем красив.

— По крайней мере, милорды, — примирительно заметил Давос, — теперь мы знаем, что они всё это время делали в столице. Навещали любовниц и вымогали деньги.

Если раньше Ланнистеров держали под домашним арестом на верхних этажах в своих же комнатах, теперь пришлось спускать их в объятья Лонгуотерса, в его, как он изящно выражался, «гостиницу с усиленной охраной». Конечно, не в самый низ, в камеры получше — но в камеры.

— Кого больше, как думаешь, Ланнистеров или Фреев? — задумчиво спросил Ренли, отмечая по длинному списку уже переселённых. — О, Тирек. Милый мальчик. Кстати о мальчиках... ты ведь не против, если я рекомендую на место Джейме — Лораса? Он отменный рыцарь, и в клятве было «не возьму жены», а про мужчин ни слова.

Брат явственно пытался его бесить, но Станнис не поддавался. Не сейчас. Они должны работать, а не ссориться.

— Если Роберт примет твоё ходатайство, включая основания о «не возьму жены» — то я не против. Он король, не я.

Ренли надулся. Ещё бы: брат не одобрял его распутства, предпочитая свой сорт чужому.

Тот самый милый мальчик — пока что не в тюрьме по малолетству — вбежал, напуганный и восхищённый:

— Дондаррион! Дондаррион вернулся! Взял языка!

Дондаррион, сияя рыжей гривой и белоснежной улыбкой, встал перед троном на одно колено.

— Милорд Баратеон, лорд Станнис, — всякий раз это слышать было как ножом по сердцу(23), — примите скромный дар.

Дар был в самом деле скромный — тощий невзрачный молодец в цепях, что были толще его же запястий.

— Клеос Фрей, сын Дженны Ланнистер, — представил его Дондаррион. — Давай же, Клеос. Рассказывай. Давай, как под холмом.

— М-милорд Баратеон, лорд Станнис... мой дядя Тайвин совершил... непростительное преступление... перед престолом и королём, и перед людьми Приречья...

— К делу.

Дондаррион любил болтать, и пленника заставил, как видно, выучить речь наподобие тех, что в романах, бывает, говорят злодеи.

— Ваши жена и дочь, лорд Станнис, были на корабле, который наши люди сожгли у острова Клешни, — сказал тот быстро-быстро, уставив в пол глаза.

Впервые он был благодарен Мелисандре. Если бы не огненные буквы, сейчас бы его сердце разбилось: Ширен на корабле, на корабле совсем недалеко от дома... но к счастью, он знал правду. «Ведьма ждала, что вести прибудут с вороном — посмотрим, ошиблась или нет. На Тайвина похоже — глумиться он любил всегда».

— Ещё что?

Ренли, болван, взял его за руку, пытаясь, как видно, выразить своё сочувствие — наверняка фальшивое. Ширен жива. Его не нужно утешать. Селиса... он вздохнул. Да, без неё мир станет немного спокойнее — но и слегка пустее. Он уже привык к её выходкам, её сектантам, её усам...

— Наши силы в Приречье соединятся с железнорождёнными. Они желают мести, поскольку Роберт — просто Роберт, мы объявили Джоффри королём, — он говорил быстрее и быстрее, кидая взгляды на Дондарриона, застывшего с улыбкой в стороне. Чему тут улыбаться?! — не пригласил принцессу Ашу в жёны. Соединивши силы, мы возьмём Приречье, уничтожим узурпатора-преступника и коронуем его сына Джоффри при регентстве лорда Тайвина Ланнистера, — закончил тот и выдохнул.

А Станнис думал, что все его заботы будут — разобрать то, что Джон Аррен, впавший по старости в маразм, наворотил. Но нет. Теперь война, и надо держать не Штормовой Предел — держать столицу.

— И Тиррелы! — пискнул Клеос совсем тихо.

— Что Тиррелы?

— Они идут к Харренхоллу как свита леди Маргери, но мы надеемся перехватить их и взять в союз. Милорд Дондаррион, я всё сказал, меня же не казнят? Ведь не казнят же?!

Станнис тяжёлым взглядом посмотрел на Ренли: «Ты лорд-судья, тебе решать».

— Отправим им письмо, — сказал тот с улыбкой почти дондаррионовски-безумной. — И Тиррелам, и Ланнистерам, всем. А Клеос Фрей послужит нам гонцом.

— Я провожу. В Приречье я нужнее, — сказал Дондаррион, как будто был сам себе хозяин.

Станнис вздохнул. «Ширен». Ширен жива... с колдуньей и может быть, драконом. Крохотным, как мышь, драконом. Безумие, безумие, безумие...

49. Предать предателей

— Как вы думаете, что древний автор хотел сказать? Хотел ли он просто восхититься человеческим умом и талантами?

После разговоров с лордом Старком и его Узурпатором, после внезапной помолвки и перемены имени из Таргариена в Дарклины (о его счастливом спасении должны были объявить после суда над Серсеей), после поцелуя с Сансой, прерванного явлением её отца и чуть позже матери — Визерису срочно необходимо было немного нормальности. Поэтому он сел с подопечными за одну из трагедий Тебесского Цикла. История путаных, в основном незаконных, безумных и саморазрушительных отношений тамошней правящей семьи с пророчествами живо напоминала ему о последних Таргариенах.

— Если бы хотел, ты бы не спрашивал, — сухо ответил Джон.

Чем ближе был Харренхолл, тем больше он мрачнел. Впрочем, все дети — кроме, пожалуй, Сансы — были немного не в форме. У Мирцеллы развИлись локоны, Томмен всё больше и больше спал, леди Винафрид вечерами слёзно молилась об успехе сватовства, Жойен, и тот перестал вечно улыбаться... Бран, правда, наоборот — начал приходить в себя, выныривать из тоски, в которой пребывал всё время со смерти своего волка.

«Это Шиповник ему помогает, своим теплом, своей дружбой», — дракончик мог видеть хозяина в Визерисе, но любил он несомненно именно Брана Старка, ворковал для него и устраивался спать поближе к его лежанке. Визерис не ревновал. Нет, пожалуй, ревновал немного — но понимал, что так лучше. Что с драконом он легко может забыть о своих клятвах, захотеть принести огонь и кровь всем своим обидчикам, принести смерть с небес миру, который с рождения и до Винтерфелла был к нему слишком неласков.

Бран не таков, он добрый мальчик, и его дракон будет тоже добрым. Шиповником, а не терновником.

— Так и есть. Как бы ты перевёл первую строку?

«Никак», — написалось на лице Джона. С древне-валирийским он предпочитал не ссориться, но и дружить не желал.

— Леди Винафрид? — надо отвлечь её от тревог.

— Ну... «В этом мире очень много... — она нахмурила лобик, — страшных вещей, но нет ничего хуже человека»? Как это вообще может быть комплиментом?

— Да, мейстер, почему это комплимент? — поддакнул Джон.

— Эрцмейстер принц Вэйгон, переводя эту трагедию, выбрал сказать «В мире много сил великих, но сильнее человека нет в природе ничего», — Визерис с трудом сдерживал улыбку. — Но леди Винафрид, мне кажется, более точно передала намерение древнего автора. Вся история ведь об этом: о том, до каких страшных вещей могут дойти люди. Но — и до каких высот подняться. Человеческое сердце способно на великие грехи и великие подвиги, разница только в том, на что решить себя направить. А уж если вспомнить остальные повести цикла...

Он завершил урок и сидел на пустом козелке, вяло отмахиваясь от комаров ивовой веткой. Просить болотное средство настроения не было, прятаться за пологом — тоже. Хотелось посидеть, глядя в закат и ни о чём не думая. Самое то после бурного денька.

— Мейстер Верис... — Мирцелла тронула его за рукав.

Он послушно оглянулся, натянуто улыбаясь. «Ни минуты покоя».

— Я хотела вам сказать... только вам, потому что вы хорошо обращались с Томменом всё это время, не обижали его... — она закусила губу. — И потому, что вы кузен Джоджена, — добавила она быстро. — Но это не важно. Сегодня они похитят королеву, принцессу и принца.

— Принцессу и принца?

— Да. Я Розамунда, Розамунда Ланнистер, из Ланниспорта. Мы с моим братом Томменом, его назвали в честь Его Высочества, так похожи на принца и принцессу, что лорд Тайвин всегда использует нас как... как обманку. Фальшивку. Пожалуйста, не ненавидьте меня, мейстер Верис!

— Ненавидеть не собираюсь, — пообещал он. — Но и позволить «им» похитить леди Серсею тоже нельзя, тем более — её детей. Мы должны обо всём рассказать лорду Старку. Он Десница и добрый человек...

— Мы не можем ни о чём ему рассказать! — Розамунда шмыгнула носом. — Сейчас на них с королём нападут, там будет сьер Гора, и сьер Амори, и другие псы лорда Тайвина. Они непременно убьют короля. А если и нет, то они убьют нас, когда мы попробуем подойти.

— Ещё один важный вопрос: откуда ты это всё знаешь?

— Меня предупредил человек в Болотной Гавани, — она снова шмыгнула носом.

— А откуда псы знают, где король?

— Где кибитка и гвардейцы, там и король, нет? — девочка хлопнула ресницами.

Визерис облегчённо выдохнул. За Узурпатора можно было не волноваться — ни он, ни лорд Старк не подходили к своим кибиткам после захода солнца, предпочитая устраивать ночлег на поляне. Чему-то их времена Восстания, да научили — как минимум, беречь себя и друг друга.

Небось, сидят у костра, чешут языками, вспоминают былые дни и былые битвы...

Но бежать к ним — значило выдать их убийцам. Сначала надо послать к ним лорда(24) Гловера и его людей.

Что же до шлюхи Узурпатора...

— Как они планируют их похитить? — спросил он быстро.

— Не знаю. Вроде, угнать дом на колёсах, но он большой и тяжёлый, наверное, потом на лошадей пересадят?.. — девочка задумалась.

Вариант был только один, и он Визерису категорически не нравился. Но других не представлялось, а опасность этого была куда меньше возможного: своих псов Ланнистер натравил на Узурпатора, спасать его дочку будут не боевые, а хитрые и быстрые...

— Джон, ты мне нужен. Леди Санса, позвольте попросить вашу Леди нас сопровождать? Короля очередной раз предали, действовать надо немедленно, — сказал он, стягивая через голову балахон. Верхом ехать будет проще без него.

50. Дурдом на колёсах

Серсея привалилась спиной к скале и смотрела прямо перед собой, не чувствуя боли в исполосованных руках. Её золотой львёнок, её Джоффри, напал на неё с ножом, когда всё уже наконец стало почти хорошо. Когда их уже везли навстречу отцу — отец сделает всё правильно, отец вернёт ей корону и детей, накажет Роберта... накажет Джейме, за то, что он бросил её одну.

Отец всё исправит, но Джоффри этого не понял.

— Шлюха, ты всё испортила, — кричал он. — Наконец-то я могу до тебя дотянуться, — потому что она вызволила его из каюты, она открыла замок. — Ты отняла у меня корону, ты отняла у меня отца!

Он вытолкнул её из дома на колёсах, и она побежала прочь.

Она должна была остаться на месте, прикрикнуть на охрану — она дочь Тайвина Ланнистера, она королева, она мать будущего короля, это её спасают от мужа-преступника — но руки так болели, что она побежала прочь и бежала, пока не нашла пещеру и не спряталась в ней.

Она не хотела думать, что её золотой львёнок может приказать поймать её и привести к нему, может наказать её, как наказывал непослушных кошек и собак. Мэгги обещала три короны её детям, а она не видела пока ни одной, значит, ей не пришло время умирать.

Она ещё ничего не потеряла.

Она всё вернёт.

У входа в пещеру лунный свет обрисовал силуэт юноши — высокого и тонкого, со знакомым до боли профилем. Серебро ласкало его волосы, и серебро отражалось в его глазах, серебро и огонь факела, когда он подошёл ближе.

— Рейгар, мой принц, — прошептала Серсея. «Это сон, просто сон», — поняла она. Страшный сон, которому пришла пора смениться прекрасным. Боль сейчас уйдёт, должно быть, она просто отлежала руки. Боль уйдёт и её принц подарит ей поцелуй.

И у него не будет на груди вмятины от молота, нет, нет, нет.

Но принц покачал головой и нехорошо усмехнулся.

— Рейегар? — переспросил он чужим голосом. — Да нет. Iq eimi valonqar, как сказали бы древние валирийцы — но никак не Рейегар.

Он думал, что Серсея не поймёт. Что она не знает языка — и она в самом деле не знала, она не учила язык, она только хотела понять пророчество. Ик эйми... ик эйми... что-то из того единственного учебника, который она читала. Мхиса — мать, тадха — отец, валонтир — старший родич, валонкар — младший родич... ик эйми, ив эсе, иу исин... Ей вдруг стало так смешно, так горько и смешно, что все эти годы она верила какой-то глупой ведьме, и эта ведьма ошиблась во всём, кроме главного.

Серсея запрокинула голову, уперевшись затылком в камень, и хохотала, пока у неё не потемнело в глазах.

* * *

— Мы что, серьёзно будем спасать леди Серсею? — спросил Джон Сноу.

Визерис закатил глаза и порадовался, что в темноте этого не видно.

— Арестовывать, — поправил он. — Мы будем её арестовывать. В основном ты и лютоволки, — уточнил он.

— Тогда зачем здесь ты? Ты не боец, — грубо, но верно.

— Не боец, но я умею думать и смогу успокоить детей. Там ведь ещё принц и принцесса, которых, получается, невесть сколько времени прятали в этой громадине, подсунув нам фальшивки.

Некоторое время они скакали молча.

Люди Гловера остались позади, малыми группами спеша на оборону своего лорда и своего короля. Как и следовало ожидать, лорд Робетт не мог выделить ни единого человека на поимку Серсеи — слишком опасны были псы. «Надо ждать до утра», — сказал он, но к утру наверняка Ланнистеры уволокут шлюху Узурпатора с детьми в своё логово, и ищи их потом по всему Приречью. А то и не только — могут ведь, пока поиски тянутся, отвезти их в Утёс и короновать того же Джоффри. А это война, нельзя допустить войну.

— Война уже идёт, мейстер, — хмуро напомнил Джон Сноу. «Я что, вслух с собой говорю?» — Да. И сейчас тоже вслух. Вам бы поспать, мейстер.

— Некогда мне спать.

Громада дома на колёсах показалась впереди — она стояла на месте. Неужто опоздали? Ланнистеры пересели на лошадей, и теперь всё, лови их по тёмному лесу, не зная дороги?

Нет.

К счастью для них, нет. Высокий мерзкий голос ублюдка-старшего разносился по лесу чисто и ясно:

— Поймайте шлюху! Принесите мне её голову!

— Она ваша мать, мессьер! — уговаривал кто-то низким басом.

— Она шлюха, шлюха! — кричал тот. — Я король, ты сказал, что я твой король, и я приказываю поймать её и убить!

Пользуясь моментом, Призрак и Леди рванулись вперёд, бесшумно сшибая сидящих на козлах. Лошади отчаянно заржали, пытаясь вырваться из упряжи и бежать прочь.

— Волки! — крикнул кто-то. — Опять волки!

Другой выпрыгнул из дома на колёсах, маша факелом. Блеснула сталь — шавки Ланнистеров повынимали мечи.

— Как думаешь, мейстер, король сделает меня рыцарем, если я с ними справлюсь? — философски спросил Джон Сноу.

— Давай верить, что да.

Они дали убежать двум или трём, но это всё равно стоило рыцарских шпор.

* * *

Мейстер вернулся с хохочущей, полубесчувственной и израненой Серсеей, когда Джон заканчивал грузить раненых и убитых в дом на колёсах. Призрак, прихрамывая на забинтованную ногу, голодным глазом поглядывал внутрь. Леди, как ей и подобало, неодобрительно на это порыкивала: «Не опускайся до людоедства, любезный братец».

— Что это с ней? — спросил Джон.

— Старица знает, — развёл руками мейстер. — Я её такой уже нашёл.

— Его Высочество, — прохрипел раненый. — Это Его Высочество, он набросился на неё с ножом, хотел убить... нам позволят заплатить выкуп?

Ланнистеры. Всё бы им только золото.

— Как думаешь, мейстер, если связать их обоих и посадить в одну каюту, будет весело?

— Нам — вероятно, — ответил тот с нехорошей усмешкой. — Где младшие принц и принцесса?

— На козлах, плачут. Я пробовал их успокоить, но похоже, дети — не моё.

— Кроме Арьи?

— Кроме Арьи.

Уже светало, когда они подъехали к королевскому лагерю, украшенному им на радость несколькими свежими трупами. Принц и принцесса дремали, привалившись с обеих сторон к Верису, правившему лошадьми.

— Знаешь, — сказал Джон, — я понял, кто такой Джоффри.

— Мудак?

— Мейстерам нельзя знать таких слов. Помнишь, Арья вышивала льва, и леди Кейтилин сказала, что это не лев, а какой-то шакал в форме змеи?

— Шакальный лев в форме змеи... — задумчиво ответил Верис. — Племянник, да ты поэт!

Джон вспомнил, что он и в самом деле племянник, и мысленно выругался.

Они потом это обязательно обсудят.

Но сначала — сдать трупы, сдать пленных и спать.

51. Правды много не бывает

Роберт Баратеон не любил войну. Он любил жар битвы, грохот ударов, сладостное чувство близости смерти — но не саму смерть, не вонь трупов, не страх предательства, необходимость трижды думать наперёд и терять, терять, терять. Ему хватило потерь на три жизни вперёд. Он отвоевал своё, он завоевал трон. Почему же всё начинается сначала?

Почему он должен играть роль страшного злодея для маленькой девочки, так похожей на его Мирцеллу? А девочка пытается не разреветься, давая показания перед страшным, ужасным королём — лохматым, покрытым кровью, конечно она думает, что этот король сожрёт её заживо. И что лицо у него такое недовольное от её слов, а не от того, что королю влетело дубиной по тулову, и хоть жир не хуже доспеха в таких делах, пару рёбер таки поломало. Рёбра штука хрупкая.

— Мне дали флакон с особым настоем, — глаза на мокром месте, но говорит пока ровно, молодчина, — и велели бросить его в костёр там, где Ваше Величество станет лагерем. Они догадывались, что вы можете оставить поезд и уйти вперёд, если паче чаяния узнаете о том, что творится в Приречье.

— А узнать я, значит, не должен был? — уточнил Роберт.

— Нет, Ваше Величество. Мне сказали, что лорд Квагмир всё обеспечит, я не знаю большего, — всё-таки всхлипнула.

— Тебе очень доверяют, я смотрю.

— Я... — она замялась, вытирая слёзы платочком. Маленькая леди. — Я не человек для них, государь. Никто не сомневается в верности меча, иголки, плуга. Когда я менялась местами с леди Мирцеллой... мы менялись часто, почти каждые два дня, это было надо, чтобы нас перестали различать... леди Мирцеллу объявили бастардой. Я думала, что к ней будут относиться, как ко мне. К Томмену будут относиться, как ко мне. Но мейстер Верис, и леди Санса, и леди Винафрид, и лорд Джоджен — все они вели себя так, будто мы не бастарды, а люди...

Она поняла, что забрела куда-то не туда, и осеклась.

Ланнистеры. Серсея как-то говорила что-то такое же про бастардов — что они наподобие карликов или обезьян. Похожи на людей, и только. А ведь она знала, что родила троих ублюдков — или Ланнистеры не считаются? Спросить бы, да чёртова проблядь теперь только ржёт да плачет, и всё бестолку.

В сущности, роль девчонки была ему понятна: подменить дочку, присмотреть за подменным сыном и выдать королевский лагерь в ночь атаки. Вместо этого она решила сдать мятежников и за это должна получить какую-нибудь награду — хорошего мужа, жизнь отца и матери, что-то такое.

— Ты поступила достойно, Розамунда Ланнистер. Ты и твой брат останетесь в свите моих детей, и когда придёт время Тайвину отвечать за его поступки, твоя семья не пострадает. И если ты захочешь себе мужа, корона постарается помочь тебе с приданым и договориться с его и твоими родителями, — вынес он приговор. — Нед, ещё кто-то нуждается в суде и справедливости?

У Неда рука висела на перевязи и лицо было усталое, а глаза какие-то пустые. Правильно: он не любил войну ещё больше, чем Роберт. Он потерял больше, и сейчас ему есть куда больше того, что терять. Его жена была в лагере во время атаки — откуда только взялась?

— Алин из Зимнего Городка, Джон Сноу и мейстер Верис, — сказал Нед. — Но думаю, они подождут. — Нед настоящий братан. Понимает, когда человеку надо отдохнуть.

Рыжебородый Алин был хорош этой ночью. Факел в одной руке, копьё в другой — скольких, троих, пятерых взял? Отличный воин. Джон Сноу со своими волками захватил дом на колёсах, проблядь и детей. Тоже молодец. Будущий Дарклин... его обвинял как его там, северянин, начальник охраны поезда: мол, бросил всех, свалил. Во-первых, не свалил, а последовал за королём, и этого достаточно, но во-вторых, наказать драконьего ублюдка хотелось просто потому, что драконий ублюдок.

Так. Не думать. Он не хочет думать, он пошёл гулять, считать трупаки и ворон, отдыхать.

С молотом на плече, конечно. Без молота гулять он не дурак.

Дылду на серой лошади он опознал мгновенно.

— Бриенна, ты?

Она дёрнула поводья, перешла на шаг, подъехала поближе.

— Роберт? Ты здесь? А я тебя не видела, — удивилась, немного напряглась.

Он без короны. Он всё ещё наёмник — для неё. «Ох, Воин, братан, спасибо, ты меня любишь!».

— Я в охране короля, — гордо сказал он. — Связи, детка, связи.

— Да ладно? И как тут у вас?

— Да всё благополучно, — ответил он. — Ночью налетели, им влетело, они свалили. А у вас? Ты тоже нанялась?

— Нет. Леди Тарт — невеста короля, — как-то неловко ответила Бриенна. — Позавчера пристали к поезду, вместе с отрядом из столицы. Король уже исчез куда-то.

Невеста короля... вот задница, невесты. А он и позабыл, что их придётся встречать и выбирать.

— И как та леди? Красотка, прям как ты? — пошутил он.

— Ага, вот прям как я, — ответила та сумрачно.

Не любит, верно, когда над нею шутят. Это зря, солдату надо любить такое и уметь на оскорбление ответить не худшим оскорблением. Надо будет ей объяснить, а то не выживет — об каждую обидку раниться.

— Улыбнись, моя Джонквиль, и расскажи мне лучше, как там всё было, — он, конечно, имел в виду Джонквиль из Дарклинов, воительницу королевы Алисанны. Но в общем не только.

— Это ты назвал себя болваном-Флорианом? — о, наконец-то отвечает на гадость гадостью. Неплохо для начала. — Что там рассказывать... что я убила трёх человек, и меня мутит? Я ведь не убивала раньше, Роберт. Я только тренировалась и ходила в бугурт и джосту. А тут пришлось... — замолчала.

Первое убийство всегда даётся тяжело. Своё он помнил: брали Чаячий Город. Безымянный солдатик, просто человек. Просто убитый в бою.

— Рассказывай с начала, — попросил он. — Вы, значит, пристали к поезду?

— Ну да, — повеселела. — А короля там нет. И мейстера его там тоже нет, и некому распорядиться, как нас расположить. Начальник стражи, какой-то Гловер, тоже куда-то делся, и это радовало... других начальников, но не слишком, потому что без него неясно было, кто из них самый начальственный. Тот всё-таки был лорд, а эти просто рыцари.

— Подрались?

— Пытались, — Бриенна хмыкнула. — Но тут другая невеста, леди Рейханна Селтигар, на них прикрикнула, чтобы стыдились и вели себя как рыцари, а не как бабы в базарный день. И леди Миранда Ройс с ней очень согласилась.

«Ещё невесты. Селтигар и Ройс... Я эту Миранду Ройс девчонкой помню, на коленках её качал, она играла с Мией. Вот блядство...»

— Суровые невесты у короля, однако.

— Не без того. Хотя леди Миранда такая хохотушка! А леди Селтигар... ну, эти, из валирийцев, все за людей считают только самих себя, сам понимаешь, Роберт. Короче, они поуспокоились, решили поделить начальство по часам и вытащили откуда-то другого мейстера, блондина. Сказали, будет временно в ответе за поезд, потому что другого нет.

— Это ж Теомор. Он осуждён за покушение на королевских вроде-не-детей.

— Да? Нам не сказали, — она пожала плечами. — Просто мейстер и мейстер, будет теперь за главного. Столичные все встали караулом у дома на колёсах и в общем та ночь прошла нормально, и следующий день. А вечером король затребовал жену к себе...

— Король?

— Я не уверена, — она нахмурилась. — Сказал-то белый плащ... но этот белый плащ... — она затихла.

— Что белый плащ?!

— Он предал короля. Он крикнул: «По дороге и нале...» — налево, хотел сказать, но я успела первой. Это не был поединок, я просто его убила, — сказала девушка и замолчала.

Он вытряс из неё всё честь по чести, конечно — с помощью эля и мяса, найдя костёр потише и подальше от тех, кто знал его в лицо. Ребята у костра, всё северяне из Гловеров, охотно делились своими впечатлениями — как ночью вылезли, как черти из пекла, черномазые наёмники, и с ними мудило Лорх, и как пришлось сражаться.

Что-то похожее случилось и с поездом, вот только там ударили куда умнее: знали заранее, где должен быть король, и били клином в точку. Кабы Роберт там был, могло бы выйти всё неудачно, из-за свары командиров охрана расслабилась... но кабы Роберт там был, был бы и Гловер, и охрана под ним ходила бы по струнке.

— Они гвардейцы, белые мечи, — Бриенна почти рыдала. — Как они могли предать государя, своего государя, они же давали клятву?!

Эх, летнее дитё...

Он её оставил там, у костра, поддатую, и всё-таки отправился обратно на поляну для своего суда. Там Нед волнуется, и надо будет, пожалуй, посвятить его сынка и того рыжего.

Наёмник должен превратиться в короля.

А жаль.

52. Лев и женское

— Путешествуя на Север

У дороги рыцарь мой

Вдруг саму увидел Деву

В белом платье со звездой, — Джейме всегда напевал, когда чинил одежду, и чаще всего — именно эту песню. Он любил её героя, Влюбленного Рыцаря — он понимал её героя. Вместо Девы в белом он однажды увидел нагую Серсею, и больше не смотрел ни на кого.

— Впервые вижу мужчину, который сам зашивает свои одёжки, — каркнула Далла.

— Что сказать? Смотри, пока живая.

Он был всё ещё болен: жар не уходил, каждый вдох и выдох давался болью, к вечеру кашель становился совсем нестерпимым. Вель сказала, грудь его замёрзла и теперь оттаивает. Может быть. Он охотно пил её настои — горячее питьё снимало боль и отгоняло кашель — и неохотно терпел её нашёптывания и махания травяным веником, от которых не было никакой пользы, один духовный вред. Боги не любят колдовство, говорила септа Эглантина, не любят колдовство и любят трудолюбивых.

Старушка Эглантина теперь присматривала за Мирцеллой, и только изредка косила на него хитрым зелёным глазом: «Ах, сьер Джейме, ваш плащ так хорошо заштопан, руки мастерицы!» — она всегда различала, когда к ней на урок приходил переодетый Джейме, а когда — Серсея. Всегда различала, но ни разу не выдала их отцу, и терпеливо, хоть и посмеиваясь, рассказывала ему, как шить, как штопать, как латать дырки — и вышивать тоже, особенно если наблюдать за уроком приходил отец или тётя...

— Жива я буду ещё долго, — Далла фыркнула. — А что, все поклонщики владеют иглой, как мечом?

— Лучше бы владели, — сухо отозвался Джейме.

А не ходили в рванине, пока не найдут белошвейку, у которой действительно есть игла и нитки. И не покупали каждую неделю новый плащ, так даже Ланнистеров разорить можно.

— Так ты один такой! А моя сестра знала, кого брала. Мой-то бесполезный, только на лютне трямкать горазд, а еёйный, значит, и штаны если что заштопать сможет.

Бесполезный Манс Налётчик, основная причина не убивать этих двоих и не пытаться прорваться на Стену. Там должны узнать, что он замышляет. Джейме может узнать, что он замышляет. А честь... «честь я отдаю Дозору», он поклялся.

Он бы убил обеих сестёр, будь он здоров. Хотя Дева велит защищать женщин... идут ли в счёт одичалые бабы, если крестьянки точно идут? И отменяет ли клятва Дозора рыцарские обеты, если отменяет все остальные?

В этом была какая-то нехорошая доля законничества, и ему стало стыдно.

— Ты любишь свою сестру, Далла, — сказал он.

— Любить свою кровь нормально. Только поклонщики не знают, как жить семьёй. Мы знаем.

Он тоже любил сестру, хотя и совсем иначе. И брата. Он так его любил, что купил отрез жёлто-красной ткани, якобы на платки, и тайком сшил ему тряпичного льва. Очень уродливого тряпичного льва, Джейме не был лучшим учеником Эглантины, но Тириону понравилось.

«Сдохни. Свались с ледяной стены и сдохни», — вот как проводил его брат.

Джейме сам виноват, не надо было слушаться отца. Не надо было лгать про Тишу. Надо было поймать её и посадить на корабль в Ланниспорте, дать ей денег на проезд до Староместа. Там можно устроиться, можно найти работу. Но он был дураком, позволил брату совершить глупость, а потом предал его.

«Пусть одичалые нассут на твой труп и вырвут ему глаза», — сказал Тирион.

Поклонщики в самом деле не знают, как жить семьёй.

Он проснулся ночью от того, что в воздухе звенела музыка — будто тысячи льдинок бились друг об друга, создавая мелодию, холодную и прекрасную. Музыка звала, музыка обещала блаженство — и он открыл полог кожаного дома, чтобы увидеть: куда она зовёт?

Шёл лёгкий, крупчатый снег — редкие снежинки кружились в воздухе, падая на зелёную ещё траву. Среди снежинок, высокая, облачённая в белое, с белыми волосами, кружилась женщина.

Нет, не женщина — Дева, ведь только Дева могла быть так маняще-прекрасна и так чиста одновременно.

Музыка звенела всё громче, Дева танцевала всё быстрее — Джейме поднялся на ноги, чтобы идти к ней, пасть в ноги, молить о милости — и его дёрнула за волосы крепкая рука проклятой ведьмы Вель.

— Сидеть, болван!

— Дева зовёт меня, — ответил он, чувствуя зов всем сердцем и всем телом.

— Она такая же дева, как те, что ворон в Кротовом обслуживают, — рявкнула Вель. — Ты хоть знаешь, кто это? Ночная Баба!

Отчего-то её голос, особенно мерзкий сегодня, разрушил всё очарование музыки. Теперь она казалась просто неровным дребезжанием, вроде комариного писка.

— Ночная баба? Это ещё кто?

— Ночная Баба, — со значением произнесла Далла. — Вдова вороньего лорда. Когда-то была просто ледяная ведьма, да вороний лорд ей продал душу за любовь и сделал своей королевой. Был у них и замок, и слуги, и каждую ночь этих слуг он приносил ей в жертву. А потом ваш Старк да наш Джорамун его убили, а Ночная Баба сбежала. Ищет с тех пор себе нового мужа. Сколько хороших парней погубила!

— Хороших, но глупых, — заметила Вель.

— Глупых, но хороших. Все они ложатся с ней, но ни один не так силён, как вороний лорд, и она выпивает их душу вместе с жизнью, — вздохнула Далла. — Иди к огню, шурин. У огня она не имеет силы.

Противное дребезжание и правда притихло, стоило подсесть к очагу.

Он сидел и думал — о Ночной Бабе, о её вороньем лорде, о своей надменности, в которой принял демона за Деву. «Не впервой. Прошлый раз это была Серсея», — напомнил он себе. Хотя Серсея не могла быть демоном всегда, он не хотел верить, что девочка, с которой он менялся местами на уроках, была демоном.

— Чистая Дева, прости за гордыню, — он не умел отличать гордыню от гордости, не умел ни каяться, ни молиться, но очень хотел научиться.

Дым поднимался выше и выше, и в дыму он на миг увидел женскую фигуру — с чёрными волосами, в которых мерцали огоньки, в белоснежном платье, со звездой на груди и глубокими тёмными глазами, полными любви и жалости. Её губы шевельнулись, но он не расслышал слов.

— Ишь ты, как быстро угорел-то. Поклонщик, одно слово! — фыркнула Далла.

53. Шепоты прошлого

Дежурный варнинг: стекло, насилие, боди-хоррор и рглоризмы.

--------------------

«Дракон не боится огня, змея не боится воды, а ворон не боится ничего», — так говорила ей мама. — «Ты дракон, ты змея и ворон, ты моя дочь и ты не знаешь страха».

Но Мелисандра боялась. Она боялась воды, которая забрала её мать. Она боялась огня, который поглотил Акору. Страх делал её сильнее, страх и Владыка Света давали ей власть творить чудеса.

Девушка с короткими волосами — Сарелла — подала ей руку, помогая встать. На песке осталось тёмное, дымящееся пятно. Её женская кровь, плата за самоуправство, за желание быть большим, чем ей назначено людьми.

— Тебе повезло, шлюха, — татуированный мужчина смотрит на неё, как на призовую кобылу. — Ты станешь сосудом для огня владыки. Твоя матка станет домом для его слуг, семя твоих мужчин и их жизненная сила даруют им могущество и придадут форму. Это великий дар и великая ответственность, ты поняла?

Мелони кивает. Мелони далеко отсюда, она играет с матерью в прятки в саду у красных стен.

— Словами отвечай, шлюха! — он бьёт её кулаком в живот, но отец бил куда крепче, когда учил драться, и Мелони почти не больно. Ей только обидно, что оборвали её грёзу.

— Да, голос Владыки, мне понятно, — покорно отвечает она.

Скоро её живот впервые станет большим, но в нём не будет жизни, только огонь и темнота.

— Ты это видела, верно? — Сарелла кивнула на зелёный огонь вдалеке.

Мелисандра прижимала к юбке детей, не давая им смотреть. Дети не должны видеть смерть, тем более такую, и тихо молилась.

— Это огонь врага, его насмешка над даром Владыки Света, — объяснила Мелисандра. — Я должна была спасти дочь Азор Ахая.

Она не думала в тот момент о своём служении. Она увидела ребёнка на гибнущем корабле — двоих детей, которые так весело с ней играли, — и не смогла поступить иначе. Но она должна была подумать.

— Не думаю, что гореть в нём больнее, чем в обычном огне, в который твои собратья любят пихать людей, — скривилась Сарелла.

— Зря, — просто ответила Мелисандра. — Обычный огонь можно сбить. Потушить. И мы душим жертвы, отдавая их костру, если жертва не преступник.

Акору преступница, и ей не дали последней милости. Она стоит на костре прямая и гордая, седые волосы треплет ветер. Без чародейского рубина она старше, но старость делает её только краше, думает Мелони. Она смотрит на свою наставницу, свою последнюю и единственную подругу, и просит для неё быстрой смерти.

Владыка милостив; Акору задыхается от дыма ещё до того, как огонь успевает охватить её тело. Владыка милостив, но за всё надо платить, и в огне Мелони видит воина с синими глазами и чёрный замок посреди моря.

— Моряки должны тонуть, — всхлипывал мальчик Деван. — Они не должны гореть, это неправильно.

— Никто не должен умирать, — возразила дочь Азор Ахая. — Любая смерть неправильная.

Она обнимала своего друга, пытаясь утешить, но как видно, умела это немногим лучше своего отца. Мелисандра присела рядом, пытаясь помочь, вспоминая, что ей говорили мама, отец и мачеха:

— Смерть — часть жизни, леди Ширен. Если бы люди не умирали, они не знали бы отдыха и давно заполонили бы землю так, что не могли бы ни сесть, ни лечь. Для мёртвых она легка и радостна, ведь они уходят в Чертог Владыки. Это живым больно, но живые могут молиться.

— Папа говорит, нет смысла молиться, потому что никто не услышит, — ответила та. — Он молился, но его родители всё равно погибли у него на глазах.

— Азор Ахай полон боли, поэтому не видит милосердия там, где оно прячется, — постаралась объяснить Мелисандра. — Его родители умерли вместе, и их смерть была легче, чем смерть в кострах Безумного Короля за провал его поручения.

— Ты ведь любишь костры, — мрачно посмотрел на неё мальчик, утирая нос мокрым рукавом.

— Люблю. Но я не лгу себе и знаю, что этот путь в Чертог хоть и самый быстрый, но самый болезненный. Я не пожелала бы своим родителям пройти по нему, тем более по воле жестокого безумца — как знать, какие пытки он бы придумал вдобавок к огню?

Леди Ширен задумалась, а её друг так рассердился, что перестал плакать, и Мелисандра решила считать, что удачно провела разговор.

— Я поговорю об этом с папой, — наконец решила леди Ширен. — Мы ведь пойдём к нему, да?

— Непременно, моя леди.

Азор Ахай, увы, был весьма далеко. Мелисандра развела костёр, чтобы дети и Сарелла могли обсохнуть, и пыталась увидеть в нём дорогу, но видела только глаза своей матери и падающий снег. Волна выпила слишком много сил.

— Видите башню? Это Замок Шёпотов, — сказала морячка, обтёсывая ножом ветку для лука. — Надо идти строго на запад, и выйдем к Грачиному Приюту, а оттуда в столицу ведёт прямая дорога. Или можно пойти на Девичий Пруд, это даже ближе.

— Замок Шёпотов? Тот самый? — восторженно спросил мальчишка.

— А какой ещё, — фыркнула та. — Мать говорит, это всё байки, но когда мы возили шафран и перец для одного лорда, мы там ночевали и слышали голоса. Только слов разобрать нельзя было.

— Это море, — ответила Мелисандра, не отвлекаясь от огня. — Прибой заходит под замок и бьётся об его основание, а потом откатывается. Люди слышат голоса во всём — в шорохе листвы, вое ветра, шуме прибоя. Им хочется, и они слышат.

— Мне вот совсем не хочется слушать страшные голоса, — возразила леди Ширен.

Славная, милая девочка. У Мелисандры могла быть такая же.

— Наша лучшая матка, — с гордостью говорит жрец. — Отменная производительница. Она сможет выполнить заказ без труда.

— Нам нужно, чтобы девочка выглядела, как пятилетняя, — напоминает жирный. — И уберите тёмные волосы, нужна чистая внешность.

Они, впрочем, оба жирные — но один ещё и лысый.

— Вы принесли образец крови? — жрец несколько обижен недоверием.

Мелони переводит взгляд с одного на другого и медленно понимает, что ей предстоит носить живого ребёнка, а не тень. Живого ребёнка, который будет смеяться и плакать, просить грудь и играть в догонялки и прятки. Которого ещё до зачатия купили этот жирный боров и его лысый друг.

Кровь, которую они принесли — чёрный порошок, так она стара — смешивают с вином и мёдом и дают ей выпить, а потом кладут на алтарь.

— Я бы с радостью поспособствовал, — говорит лысый, — но их коллеги лишили меня такого удовольствия.

— Что ж, — говорит жирный, — я никогда не упускаю случая отыметь хорошенькую шлюху.

Мелони всё равно, она терпит его, как терпела тысячи других. Её душа далеко, её душа в саду у красных стен. «Мама, у меня будет дочка. Я заберу её у них, мама. Мы будем свободны и счастливы». Она была мертва долгие годы, но сейчас ожила и готова сражаться.

— Я помогу тебе, малая, — вздыхает Акору. — Хотя в Волантисе не сбежишь от людей Красного Бога, но стоит попытаться.

Каждую ночь Мелисандра подолгу не могла заснуть, думая: где её дочь, что с ней, жива ли она? Побег не удался, Акору умерла, и девочку забрали жирдяй и лысый, а Мелисандра пошла по своему пути, навстречу Ночи и последнему бою.

«Но Азор Ахай даже не знает, что его дочь в опасности. Но тот, кто сжёг корабль, разве не попытается этим хвалиться?», — следовало уточнить.

— Как думаешь, Сарелла, чьих это рук дело?

— А что, огни молчат? — ответила та вопросом на вопрос.

— Пока молчат.

— Пираты бы не стали жечь корабль, они бы его ограбили. Я слышала, люди Ланнистеров бесчинствуют в Приречье. Может, у них и на море есть подручные.

Мелисандра кивнула и сунула заточенную палку в огонь. Он закалит её, превратит в почти копьё. Так учил отец. С копьём и луком они смогут добывать себе пищу.

— Мы могли его съесть! — гневно орала Сарелла, но Мелисандра не слушала, выводя буквы — на земле, потому что нет бумаги. Борова можно съесть, это верно — но еду можно добыть и другую, а другого посланника едва ли. Если бы Ланнистеры похвалялись страшной смертью её дочери, Мелисандра сошла бы с ума от боли. Азор Ахай не должен сойти с ума.

В воздухе пахло мясом и палёной шерстью.

Мелисандра смотрела в огонь, и видела образы: рыжую женщину и надушенного мужчину, решетки на окнах и долгую дорогу. А потом упала темнота и из темноты посмотрели родные лиловые глаза:

— Мелони? Мелони, ты?

54. Пошлое (Супружеские долги)

— Слушай, ты вообще знаешь, зачем люди женятся? — раздражённо спросила Вель.

— Чтобы иметь законных детей? — так было написано в «Зерцале рыцарства», но почему-то Вель его ответ не удовлетворил, и Даллу тоже. Они смотрели на него, как на двухголового телёнка: с жалостью и любопытством.

— Ты этот, что ли? — спросила наконец Вель.

— Рыцарь? — уточнил Джейме.

— Флейтист, — поправила та. — Глиномес. Дырявень.

— Я понял! — не понял, почему «флейтист», но остальное было очевидно.

— А ведь говорила бабка, все вороны такие, женщин боятся, сношают друг друга, — пробурчала Далла.

— Твой Манс ворона, — огрызнулся Джейме. — А я не трубочист. — «Я сестроёб».

— Козёл мой Манс. Вот наставлю ему рога, узнает, как за рогом в Застенье бегать.

— Не наставишь, это мой мужик.

По крайней мере, тема супружеского долга временно заглохла — благодарение богам, дикарки перешли на брань между собой.

Вообще долгов у правильного одичалого мужа было множество, но в основном несложных. Например, он обязан был сворачивать кожаный дом в плотную скатку, взваливать на плечи и тащить до следующей стоянки, а потом разворачивать и ставить. Если он плохо ставил дом или некачественно сворачивал — можно было этим домом его побить.

Удивительный народ, совсем не похожий на нормальных людей.

Ещё был долг — охотиться на крупного зверя. Здесь было сложнее, охотником Джейме никогда не был, зато охотником был муж Серсеи, её мучитель и обидчик — конечно, ничего общего с ним иметь не хотелось. Но хотелось жрать, и желательно не только плесневелый чёрный хлеб.

— Охота для мужчин. Мы собираем, — просто заявила Вель. — Так устроен мир.

Вель столько знала о мироустройстве, сколько ни один мейстер. Ветер от деревьев, говорила она, снег от Ходоков, ходоки от Ночной Бабы. Любая хворь — или от холода, или от дурного глаза, или проходит без следа, или лучше добить. Джейме как никогда радовался, что у него ни на лице, ни на теле не было ни оспины, а мало ли.

— Женщине не прожить без тёплого члена, мужчине — без влажной дырки. Так устроен мир.

Дырка-то у каждого есть, а вот женщину с тёплым членом Джейме предпочёл не воображать. Хотя, пожалуй, будь у Серсеи член... в далёкой юности ему снились такие сны, и просыпаться от них было горячо и стыдно.

— Зачем оно тебе? Ребёнка хочешь? — устало спросил он.

— Зачем мне ребёнок? Зима на пороге. Или он замёрзнет, или я сгину.

— Тогда зачем?

— Зачем женщине близость?

Джейме не знал. Серсея была его единственной, и она всегда говорила — ей хорошо с ним только потому, что они близнецы, две половинки целого. Близость сама по себе, говорила ему Серсея — для женщины не больше, чем досадная обязанность. Но они близнецы, и поэтому она приносит наслаждение. Как-то так.

— Моя сестра говорила, чтобы ублаготворить мужчину, — пожал он плечами. — Но она спала со многими, не только со своим мужем, — «Изменяя мне», — не знаю, зачем ей было утолять их страсть.

— То ли она дура, — сказала Далла, — то ли тебя дурила. Думаешь, одни мужчины богами созданы удовольствие получать? Мы тоже не пальцем деланы, знаешь ли.

— Да если не ублажить женщину, то и детей не будет. Так устроен мир, — встряла со своими познаниями Вель. — Точно тебя отсношать надо, бедная ты ворона. Хоть увидишь, как баба кончает.

— Увидит ли?

— Заставлю увидеть.

И всё по новой: долг, вороны, Манс, рога, сама дура.

Зато он никогда не возражал против супружеского долга бить морды возникающим по поводу и без одичалым, сомневавшимся в праве Даллы быть королевой-за-стеной и командовать всеми от имени Манса. Этот супружеский долг, по крайней мере, был в самом деле приятен, несложен в исполнении... и не имел отношения к Вель, убить которую хотелось с каждым днём всё сильнее.

— Дева Пречистая, грешно ли жалеть, что меня украла не Далла?

Дева молчала.

* * *

— Тебе, братец, в богорощу надо, — тонким, ехидным голоском пропел Деймон.

Бринден знал, что шагает в расставленную ловушку, но всё-таки спросил, зачем.

— Ну как же. Дело такое, плоть слаба и зовёт, а ты с чардревами обвенчан. С кем ещё супружеский долг-то исполнять?

Ещё несколько недель назад наивный лесной отшельник Бринден радовался возможности снова жить. Тому, как наполняет грудь холодный воздух, как кусает щёки первый осенний морозец, как солоно пахнет морской ветер. Он скатывал снежки и держал их в руках, глядя, как они тают, он бежал до тех пор, пока не начинало колоть под рёбрами и гореть в груди.

Теперь тело снова казалось ему тяжёлой, надоедливой ношей.

Оно хотело есть, и без еды отказывалось идти и могло просто свалиться без сознания. Колени и поясница у него болели к перемене погоды, после долгой пешей дороги и просто так, потому что планида их такая — болеть. Оно жаждало по утрам и хотело спать по вечерам, а в его волосах копошилось такое количество кусачей дряни, что выловить их всех не могли даже хорошо заваргованные вороны.

Во всех волосах.

На этом теле их было гораздо больше, чем на его родном.

— Знаешь, Деймон, я ожидал подобных шуток от Эйгора, но ты...

— Серьёзно? Ты ждал тупых пошлых шуток от меня, а не от нашего главного папенькина сынка?!

— Что-то я не вижу здесь Бейлора, — возразил Деймон.

— Так он от трудов праведных почивает! И потом, не всё же по бабам ходить...

— Эй, у меня всё было добровольно!

— И сколько невинных душ ты спас от изнасилования, уговорив? — ласково поинтересовалась тётка Мария.

— Зачем мне уговаривать Гвейна, сестрица? Он сам уговорил меня, а потом ещё разок... — мечтательно вздохнул Деймон.

Клятый трубочист и отец трубочиста.

И внуки наверняка у него тоже были трубочисты, вот.

На Севере было удивительно много добрых людей. Они пускали незнакомого старика на ночлег, сажали его на свои телеги, чтобы тот дал отдых ногам. Они уговаривали не ходить, когда слышали, что тот собирается в земли Болтонов.

— Амберы хорошие господа, ты бы тут оставался, отец. У Болтонов там... всякое бывает.

— Да ладно, он старик, не девка красивая. Может, и не тронут.

Бринден объяснял, что должен навестить могилу сына. Что поклялся перед чардревом. Они кивали уважительно, даже если украдкой и крутили пальцем у виска. А может, крутили потому, что Бринден иногда начинал вслух спорить с назойливой роднёй, видеть которую мог он один...

— По крайней мере, этот ублюдок помоложе, — буркнул он. — Проще сдохнуть, чем до него дойти.

— Так сдохни, не мучайся!

— Эйгор, не провоцируй. Бринден, не слушай Эйгора.

— Дейрон, мы уже выросли.

— Да? Незаметно!

Наконец, вдали показалась громада Дредфорта и пришло время играть по-крупному.

Начал Бринден с троих чёрных медведей — у его цели был отряд таких же отморозков, которые могли помешать вселению.

Пока медведи ужинали, птицы гнали будущее тело к богороще.

— Упитанный, — хмыкнул Дейрон. — Но невоспитанный, — поморщился он, услышав речи тела.

— Нам с ним не детей рожать, — пожал плечами Эйгор. — А мечом он махать горазд лучше плесени.

Как будто его интересовало мнение золочёных черепов.

Бринден подобрал ещё медведя, посмышлёнее и половчее, и начал ритуал.

55. Новое имя, новое начало

— Старксноу? Сноустарк? — задумчиво спросил Джон.

Леди Винафрид немедленно подняла руку:

— Предлагаю почтенному собранию исключить сьера Джона из числа совещающихся.

— Причина? — спросил «дядюшка», с полной серьёзностью на лице.

— Отвратительное отсутствие чувства стиля и чувства юмора, — заявила та, — и способность проклясть себя и своих потомков дурацким именем.

И вот так вот его выкинули из совещания про его же будущую фамилию. Леди Винафрид Мандерли, леди Мирцелла и даже её бледная копия, Розамунда из Ланниспорта, имели право голосовать и предлагать варианты — но не сам Джон больше не Сноу.

И где справедливость?

Это был третий раз, когда кто-то напал и этого кого-то пришлось убить, и он думал, всё будет как прошлые два. Что все сделают вид, что ничего не было, а он останется один осознавать, что было. Сидеть, смотреть на стену кибитки и стараться не думать ни о чём, особенно о том, как мясо хрустит, когда в него вонзается клинок, как гаснут глаза, теряя душу за ними. О том, что один миг отделяет жизнь от не-жизни, и этот миг зачем-то в его руках.

Что теперь он как-то не особо хотел быть рыцарем. Рыцари — убийцы, иначе им нет смысла существовать. Но ещё меньше он хотел быть дозорным, потому что рыцари хотя бы сражаются с другими вооружёнными людьми, а не стреляют со стен по одичалым, бредущим сквозь снег с каменными ножами и костяными копьями.

Что мейстер Верис и лорд Жойен — его родня. Что у него есть настоящая родня, только его, которую никто не отберёт. Два дяди, хоть один из них и младше Джона (а второй — зануда и мейстер).

Это был третий раз, и на сей раз всё оказалось совсем иначе. Отец орал на короля, король — на всех подряд, вокруг таскали мёртвые тела и раненых, ругались и стонали, а леди Кейтилин — откуда только она взялась? — не отходила от Сансы и от Брана. Всё потому, что не было бандитов, а были Ланнистеры и их люди, измена и мятеж.

Потому что эти люди не просто хотели кого-нибудь ограбить, снасильничать или украсть. Они хотели убить законного монарха и посадить на его трон ублюдка Джоффри — во всех смыслах ублюдка, Джону было не стыдно его так называть. Вот он — бастард, и милый Томмен с его любовью к книжкам, и кроткая леди Мирцелла. А Джоффри был ублюдок.

И наконец, когда тела убрали, а раненых отправили обратно в Гавань, погрузились в кибитки и отъехали подальше от кровавой травы и обожжённых деревьев, король решил держать свой королевский суд, и Джона зачем-то пригласили на поляну с троном.

На троне сидел король, тяжёлый и большой, в своей рогатой короне. Рядом с ним — отец и леди Кейтилин, он с цепью на шее, она в дорожной одежде и нервная, как вспугнутая птица.

— Сегодня тех, кто под рукой, — сказал король. — Остальных в Дарри. Что скажешь, Десница? Ничего? Отлично, продолжаем.

И он продолжил — сначала с какими-то незнакомыми людьми, которым полагалось снять голову с плеч, потом с матерящимся ублюдком Джоффри, которого тоже к чему-то приговорили. Наконец, король вызвал Алина Рыжего, одного из отцовских стражников, и Джон впервые удивился: ну этот-то чем мог провиниться?

Оказалось — ничем. Наоборот.

— Встань, сьер Алин Норд, — провозгласил король. — Служи нам верно. Свою вигилию отслужишь тоже в Дарри, и к тому времени, уж потрудись, придумай-ка себе герб. В книге Белых Плащей положено его указывать.

Алин поднялся, веря и не веря своим ушам. Вокруг шумели собравшиеся, леди Кейтилин давила приторную улыбку, отец был радостен. Ещё бы, такая честь — не только рыцарский титул и право на фамилию, но и право на белый плащ! «Ну, хоть у кого-то мечты сбываются», — мрачно подумал Джон. Алин мечтал быть рыцарем ещё с тех пор, как пацаном пришёл проситься в стражу, наслушался историй от бабки, крестьянки Блэквудов, пришедшей на Север с одной из блэквудских невест.

— Теперь Джон Сноу, — пророкотал король, и Джон аж вздрогнул: он-то тут причём? — Джон Сноу, сын нашего Десницы, проявил себя отменно, сразившись с отрядом, взявшимся похитить нашу неверную супругу и старшего ублюдка нашей супруги. Мейстер Верис, чьё дело разберём попозже, свидетельствует, что от его меча погибли четверо, шесть человек от волчьих клыков, семеро было ранено и трое сбежали. Это достойно хорошей песни. Подойди, Джон Сноу.

Он подошёл, и преклонил колено, и встал с колена рыцарем.

— Блэкстарк? — предложила леди Мирцелла. — Звучит красиво.

— Чтобы все сразу вспоминали о Блэкфайрах? Не лучшая идея.

— Грейстарк тоже не годится, — Бран вздохнул. — Это как Блэкфайры, но наши, северные. Может быть, Даркстарк?

— «Дарк» — это прерогатива бастардов-Дарклинов, — возразила Санса. — Может быть, что-нибудь в честь Призрака?

— Если он назовётся в честь Призрака, то ваш брат Рикон сможет дать начало роду Лохмостарков, — наморщил нос Жойен. — Надо что-то радикально другое. Винтерс? В честь королей зимы?

Джон закатил глаза, но это было ещё не худшим вариантом. Даже красивым. Потому что король с отцом под ручку проходили мимо их детского совета и решили присоединиться. Точнее, король решил:

— Я тебя рыцарем за что пожаловал? За подвиг. Ты этих мудил побил, вот и зовись, не знаю, Кантсбейн! И герб придумать можно: волк, рвущий львов. А?

— Роберт, ты обещал не пить, — устало сказал отец.

— Я чуточку, по случаю победы. Так что? Сьер Джон Кантсбейн — по мне, звучит неплохо!

— Б-благодарю, ваше величество, не смею, — ответил Джон.

Надо было выбрать скорее, чтобы тот не придумал что-нибудь ещё. А то прикажет своею волей — и ходи всю жизнь каким-нибудь Хосбитером! Когда-то Джон думал, короли мудры и благородны. Он стал старше и умнее за эти месяцы.

Он вспомнил о своих мечтах — мечте о рыцарстве и о Ночном Дозоре. Он вспомнил о первых ночных бандитах и огне, почти лизавшем руку Вериса. О вторых бандитах и рыжих косах Сансы, лежащих на траве. О том, как не пускал злодеев в дом на колёсах, стоя в дверном проёме и слыша за спиной рыданья леди Мирцеллы.

— А можно я буду... не знаю, что-то типа Найтшильд? — спросил он тихо.

На сей раз никто не осудил его за этот выбор.

Сьер Джон Найтшильд, красиво.

Но он знал, что для себя и для своей семьи — он будет Джоном Сноу. Просто Джоном.

И это утешало.

56. Сказки, истории и новые гербы

— Риды странные, — сказала Кет.

Они лежали с Недом на его походной постели, прижавшись крепко-крепко друг к другу, передыхая после быстрой и жадной близости. Она не знала, что пара дней без возможности поговорить и даже обняться — король не отпускал Десницу от себя, и был бы прав в её глазах, когда бы не... личные моменты, — могли так распалить её. И Неда тоже.

— Ещё какие странные, — Нед ласково погладил её по голове. — Но славные. Надёжные.

— И у них гигантский львоящер, — продолжала Кет. — И надо встать ему на голову и пройти до самого хвоста, и только дальше крыльцо. Первый раз было страшно, второй ещё страшнее, а с третьего — как будто бы так и надо...

— Куда ходили?

— За ягодами с леди Фенн и леди Богг. Очень милые леди, хотя и очень...

— Странные?

— Не смейся! Там всё не как везде, и люди тоже. Но ты прав: они не злые и славные.

— Только надо привыкнуть, — Нед кивнул. — Я вырос в Долине, ты ведь знаешь. Хоуленд был другом Лианны(25). Она умела заводить друзей за считанные дни и на всю жизнь, — он вздохнул. — Прости.

Иногда Кет ненавидела Лианну. Не за то, как муж её любил. Она любила отца, дядю и брата, даже Лизу, хотя та с годами стала странной, — и если бы они позволили себе погибнуть, она бы тоже скорбела десятки лет и не могла утешиться.

Нет. Ненавидеть Лианну стоило за то, как эта девушка, красивая и сильная, любимая семьёй и женихом, вдруг выбросила всех и всё за песню и венок. Потому что Лианна, о которой так нарочито не говорили в замке, о которой скорбели Нед и его король — эта Лианна, похищенная, бросилась бы в воду, со скал или на нож. А если она доехала до Дорна живая и здоровая, если позволила себе зачать ребёнка...

Кет ненавидела её за то, какую боль та причинила Неду своим капризом: быть с принцем вместо Роберта, с драконом вместо оленя, поэтом вместо вояки. И после этого посмела просить защиты для своего ублюдка... нет, это было понятно. Мать не может не защищать детей, здесь наглость не порок, а добродетель. И всё равно: такие жертвы, такая боль, и всё ради чего?

— Всё хорошо. Не будем о ней, — она поцеловала мужа в седой висок. В его-то годы — уже седой. Как старит горе. (Не думать о Лианне, не думать.) — Я помню, ты ездил в Сероводье.

— Да, и каждый раз казалось, что вот-вот из-за деревьев вылезет домишко на курьих лапах, — неловко улыбнулся Нед. — Или, не знаю, лебедь проплывёт, везущий лодку со спящим рыцарем.

— Лодку со спящим рыцарем?

— Это из сказок Долины.

— Расскажи. Хочу послушать твой голос, — ей следовало рассказать самой, о железянах, о других несчастьях, но так хотелось просто тишины. «Утром. Утром всё расскажу», — пообещала себе она и положила голову Неду на грудь.

— Долиной тогда правила Ронелла Аррен по прозвищу Охотница, — начал тот. — Она была на соколиной охоте, когда ей принесли весть о том, что вся её родня погибла в шторме у Сестёр, и трон достался ей. Говорят, она сказала: «Хорошо, но пусть сначала мой сокол принесёт мою добычу», и сокол принёс ей корону, что утонула с прошлым королём. Ронелла славилась своим спокойным нравом и милосердием, и многие спешили просить её суда. И среди них была девица Элисса Херси, единственная наследница Новой Крепости...

«Надо было чаще просить его рассказывать легенды из его детства», — вздохнула Кет. Нед был так счастлив, рассказывая эту сказку — он даже напел начало песни: Прости меня, мой Ленгрен, лебедь мой...(26).

— Её написала Рос из Лунных Ворот, бродячая певица, — сказал Нед. — И так пела, что Роберт в неё влюбился. Получилась Мия, — он грустно усмехнулся. — А я запомнил песню, потому, что Роберт повторял её снова и снова. А историю — потому что герб Херси. Чаша на их гербе — чаша страданий Элиссы, а крылья — крылья лебедя. Раньше был розовый щит с двойной каймой, и только.

— Ты был счастлив в Долине?

— Да. А в Риверране рассказывают сказки?

— Конечно. И конечно, про половину говорят, что правда. Каждый новый лорд Талли, например, сначала венчается с женой, а через день бросает плащ в Бурливую, венчаясь с ней. А если он будет холост, то река возьмёт своё и ему придётся дарить ей сына. Или вот ещё: Тристифер Мадд, король, спит крепким сном, но однажды проснётся в час беды.

Они рассказывали друг другу сказки и любили друг друга до самого утра, а утром Кет пришлось рассказать уже совсем не сказку.

— Такие вести, — закончила она. — Я постараюсь быстрее вернуться, хотя доверяю Роббу. Мне просто...

— Спокойнее, когда ты рядом, — Нед кивнул. — Мне тоже, Кет. Мне тоже. Я в тебя верю, — он прижал её к груди. — Но этот день... прости мне мою слабость, останься на этот день со мной? Мы никуда не едем — опять — и разбираемся с делами и людьми — опять, и мне будет ужасно не хватать тебя.

— Конечно.

Она сама хотела бы остаться рядом с ним. Но сыну она была нужнее. Сыновьям, и Арье. И даже Дейнерис, пусть та и украла Робба. Хотя, как ни желала Кет обманывать себя, но сердцем знала: украла не она, украли её. Она тиха, послушна и лишь немного игрива, а быстрые решения и действия — привычка Робба. «Слишком он привык всё получать, что только ни захочет. Надо будет поговорить об этом с ним».

— Роберт сказал, что даст им Летний Замок и земли, что при нём. Будут Старки из Дорнийской Марки, — утешил Нед, дорассказав про помолвку Сансы.

— Не Дарклины?

— Нет. В наказанье за присвоенье мейстерской цепи и совращение дочери гранд-лорда, наш «Верис» примет плащ и имя своей жены.

— Этот мерзавец..?!

— Они поцеловались, Кет. Не больше. Просто Роберт любит красивые и громкие слова, а я.. А я хочу ей счастья, ты знаешь. Был бы Верис просто никем, беглым драконом, мейстером — я снял бы ему голову с плеч. Пусть лучше Санса плачет сейчас, чем потом, с детьми и в нищете. Пусть лучше Роберт меня ругает, но я буду спокоен за свою семью. — «Мой славный, мой добрый Нед. Спасибо за заботу.»

— Но он формально Дарклин, а Летний Замок — если его отстроить, конечно — отличное владенье, — Кет кивнула. — И Санса будет не просто его женой, а будет главой семьи. Немногим так везёт. Но я её всё равно буду ругать, ей надо знать, что только чудом миновала беды.

— Заслуженно. Я выдрал бы, как болтонову козу, но начинать в четырнадцать...

После беседы о достойном девицы поведении, чужих секретах и поцелуях с мейстерами, Кет не разговаривала с дочерью аж до утра. Перед отъездом не выдержала строгий тон, зашла в кибитку к детям — обнять её и Брана.

Бран, под присмотром лже-Вериса, бинтовал крыло дракону, рыжему, как дорнийский апельсин. «Теперь их двое. Сколько ещё будет?..» Санса рисовала картинку — герб, судя по щиту. Серый человек с серебряной луной в руках и волчьей головой на синем поле.

— Чей это? Я такого не помню, — Кет нахмурилась.

— Маменька! — Санса подпрыгнула. — Вы меня простили?

— Я уезжаю, — ответила Кет. — Уезжать с дурным на сердце — нехорошая примета.

— Уже? — Бран сделал губу подковой. Кет нахмурилась.

— Брандон, ты будешь рыцарем, а рыцари не плачут. Мне надо спешить домой.

— Это герб Джона, — объяснила Санса немного невпопад.

— Хороший герб, — Кет протянула руку, сама того не ожидая. Джон Сноу, сын Лианны... её беда, её позор и боль. Несчастный мальчик, лишённый даже того, что есть у последнего ублюдка с Блошиного Конца: имени матери. — Я его возьму домой. Может быть, ради Джона, Арья сумеет побороть свою вражду с иглой?

Она отъехала уже на четверть лиги, когда её догнали.

— Кет! — выдохнул догнавший, и она с трудом узнала Эдмура. — Кет, это правда ты! Мне сказали в деревне, что ты при короле, а там сказали, что ты уехала...

— Эдмур, я рада тебя видеть.

А он не рад. Улыбка на лице, а вот глаза... глаза устали и печальны, как никогда.

— Отец, — сказал он. — Болеет. Тяжело.

— Мне нужно в Винтерфелл. И если он болеет, что ты здесь делаешь?

— Позорно сбежал, — тот повесил голову. — Мне страшно, Кет. Что, если он умрёт? Пожалуйста, давай вернёмся вместе! Даже дядя вернулся в Риверран. Пожалуйста!

Сын и отец — нелёгкий выбор, но Робб был жив, здоров и если верить Риду, вполне мог справиться и сам, а вот отец... оставить умирать отца без никого из близких рядом, без неё рядом...

— Хорошо. Но ты едешь со мной. Сбегать от боли близких — не пристало Талли.

57. Замок в осаде

— Может быть, освящённая соль? — спросил септон Шейл.

— Да, может помочь. По щепотке у каждого порога, если я верно помню.

Мейстер Лювин покатал между пальцев звено из валирийской стали. Он получил его со скуки, не более того — ленивый интерес студента к знаниям, столь же запретным, сколь и бесполезным. И вот теперь, десятки лет спустя, оно вдруг пригодилось.

— Мейстер, септон, — Ганн поклонился на бегу, — там вороны.

— Опять?

— Лорд Робб сказал, вы знаете, что делать. Сьер Пёс устал уже их убивать, да и бесполезно это.

Вороны, половина из них мёртвые, каждое утро рассаживались по ветвям деревьев за стенами и каркали, а потом начинали лететь на ворота, словно пытаясь пробить невидимую стену. Разбивались, улетали обратно и начинали заново, а к полудню куда-то улетали.

— И они воняют, — пожаловался Ганн.

Если бы ещё Лювин знал, что делать! Невидимая стенка образовалась, должно быть, когда они с молитвой и кадилом обошли три раза замок. Или когда он капнул крови на ворота и попросил их защищать и стоять крепко. Или и то, и то. Но как прогнать ворон... крик петуха не помогал, и пепел от приношений тоже. Оставалось искать другие средства.

— Из города уже ушли все жители, — продолжал слуга. — Тени больше не убивают никого, а только бродят.

Хотя бы смерти прекратились. Эти тени — плоские и страшные подобия людей без лиц, с огнями на месте глаз — в первые дни осады убили многих. Лорд Робб отдал приказ эвакуироваться или идти за стены Винтерфелла, но люди не все послушались. Некоторым казалось, что колдовские штучки не могут повредить тому, кто в дружбе со Старыми Богами и молится три раза в день. Другие просто не желали слезать с насиженного места, третьи боялись потерять доход... их трупы брали вороны и клали перед рвом: смотрите, мол, нравится?

Не нравилось.

* * *

Никто не знал причину творившегося.

Теон рассказывал, что чёрный человек преследовал его и требовал отдать дракона, но был ли чёрный человек в ответе за теней и воронов — не знал ни Лювин, ни септон Шейл.

Робба всегда учили, что у любой осады есть цель: если не осаждённый замок, то что-то в нём. Цель объявляли вслух, давая осаждённым возможность сдаться и выжить... если хотели давать им шансы. Но бывали и осады иного толка, осады, где не объявляли цель, не предлагали сдаться. Где попытку сдаться встречали злобным смехом и стрелами. Осады для убийства — жестокого убийства отчаяньем и голодом.

Робб подозревал, что их осада — из таких.

— И ведь знамён не созовёшь, — вздохнул он. — «Придите к нам на помощь, у нас тут колдуны лютуют»? Не смешно.

— Да и чем они помогут? — Теон уставился за окно, поёжился. — Воронов распугают? Не, главное, чтобы никто не начал восстание, пока мы тут сидим. На Островах бы начали.

— Здесь всё-таки не Острова, — Робб улыбнулся другу, обнял за плечи. — Никто нас не предаст.

— Ты веришь, — тот вздохнул.

— Я знаю.

Теону и Дени было хуже всех — и Арьюшке, конечно, которой больше никто не позволял гулять в лесу. Не позволяли бы и без осады, впрочем, не после одичалых — только случай столкнул их с Роббом, возвращавшимся со Стены, и позволил ему спасти сестру и её бестолкового женишка.

— Может быть, я всё-таки отдам ему дракона? — Дени держала Ежевику, как ребёнка, а та скулила.

Смешное существо питалось молоком недавно окотившейся Рыжули. Она не видела особого различия между детьми, всем равно раздавая и молоко, и крепкие тычки тяжелой лапой, и первые уроки охотника, и только сердито шипела, когда Дени забирала Ежевику потискать и поиграть.

— Нет, жена, — хорошее слово, тяжёлое и тёплое, как зимний плащ. — Не стоит оно того. Во-первых, она наша. Из наших крипт, от нашего очага — почти что Старк. А во-вторых, получит он дракона, и что? Оставит нас в покое? Едва ли. Тут надо думать, как победить, а не ублаготворить.

— Ежевика — моё дитя, — кивнула Дени. «Жена». — Но хорошая мать отдаст дитя за близких. Но если ты говоришь, что он её возьмёт и продолжит убивать и мучать... то победи его, мой милый муж. Ты сможешь.

— Я смогу.

Он сомневался, он не видел способа — пока не видел — и мейстер Лювин, и септон Шейл не видели, но если Дени так в него верит — он обязан придумать что-нибудь.

* * *

— Послушай, Пёс... — Теон стоял у входа в септу.

— Не буду, рыбий корм. Ты сейчас опять начнёшь мне предлагать тупые идеи, как победить пиздец.

— Ну хорошо, не слушай. Но я пойду молиться в богорощу один, а мог бы пойти с тобой.

Пёс уставился на него с интересом и непониманием.

— А почему со мной? Не с лучшим из людей, красавцем, ты-бы-дал-да-не-возьмёт, шикарным Роббом?

— Очень смешно, но Робб и так по горло занят, — Теон зашёл, уселся рядом. — Ты спас меня тогда.

— Не надо было?

— И мы отлично вместе задаём трёпку воронам, теням и прочей дряни, — продолжил Теон, не слушая. — И мы похожи, оба здесь чужие, но оба защищаем это место, потому, что здесь в нас видят людей. Я прав, не спорь.

— Ну и зачем ты в богорощу? Опять тонуть?

— Не так, как в прошлый раз. Но я не молился, наверное, никогда. Может, только в детстве, — он вздохнул. — Так что могу начать тонуть. Ты вытащишь?

Пёс закатил глаза. Он сам не знал, зачем связался с рыбьим придурком. Кальмары хороши, но только к пиву, а не в бою. Друзья же... это сказка, наподобие сказок о рыцарях и чистых девах: чушь для дураков, придуманная умными и злыми.

* * *

На сей раз важно было не вдохнуть воды, а просто задержать дыхание. Закрыть глаза и не дышать, и молиться — вода в этом тёплом источнике была чуть-чуть солёная, Теон надеялся, что богу хватит. Моря, в конце концов, здесь рядом не было.

Тяжесть в груди всё нарастала, желая быть заполненной, но он терпел. Он просил подмоги у бога, просил его сказать, что делать, как им быть. И вот, когда терпеть не оставалось сил, когда перед глазами плясали пятна, он увидел бога.

— Теперь ты веришь, — усмехнулся тот. — Как мало надо для веры людям.

— Мало. Мои друзья в опасности, пожалуйста, скажи, что делать. Пусть они и сухопутные...

— Их враг — твой дядя, — согласился бог. — Слуга Врага.

— Штормового Бога?

— Его зовут и так. Великий Иной, Многоликий Бог, Владыка Льда и Пламени, Хозяин Вулканов, Восставший в Мощи, Чёрный Враг — много, много имён, а суть одна, и этой сути служит твой дядя. Я расскажу, что делать.

58. Смерть, любовь и розовый

— Жаль мне тебя брат — ты попадёшь в ад, — пропел Эйгор на редкость фальшиво и поднял на дыбы свою коняшку — крылатую, естественно. В пути каждый из призраков придумывал себе коня по вкусу — или не коня. Тётушка Нейрис, например, полулежала в длинной прогулочной ладье и читала «Звезду», дядя Эйемон сидел на вёслах, а Гвенис летела по воздуху, как духи Зимней Охоты.

— Попаду и попаду, там, говорят, компания приятная, — огрызнулся Бринден, щурясь в полумрак в поисках дороги на Дредфорт.

— Нет, — неожиданно серьёзно откликнулся Деймон.

— Что «нет»?

— Нет там компании. Ни приятной, ни какой другой, — ответил он, отбросив светлую чёлку с лица. — Не надо шутить про ад. Там страшно.

Бринден обернулся, уставился на брата с интересом. Занятно и непривычно было смотреть двумя глазами, а не одним — и видеть всё чётко, а не размыто, как привык.

— Расскажи, — попросила Гвенис, присев на круп Стрелы, серой в яблоках любимицы Деймона, подаренной тогда же, когда и меч. — Расскажи, станет легче.

— Не станет, — ответил тот. — Но если ты так хочешь... мне сказали — это наш, валирийский ад. Для крови драконов. Пещера, где течёт огонь, где нечем дышать от ядовитых дымов и шныряют тонкие черви, горячие, как уголь, вгрызающиеся в плоть. Мне дали кирку и велели долбить одну из стен, долбить, пока я не увижу чистый свет, а не огонь и тьму. Тогда меня отпустят. В таких пещерах, сказал Неведомый, рабы искали для наших предков золото и валирийский металл. Они просили, сказал он, чтобы мы узнали их боль и ужас. Боги справедливы, сказал он.

Неизвестно, на что он рассчитывал — наверное, на ужас и раскаяние, или просто ужас — но первым откликнулся Рыцарь-Дракон:

— Подумать только, где-то там мой братец машет сейчас кайлом!

— Ему пойдёт на пользу, — хихикнула Нейрис. — Сбросит вес, вернётся в форму. Труд облагораживает, сказал Кузнец.

Положим, это было греховное злорадство, но тётушка могла и не бояться ни пекла, ни суда — она довольно страдала в жизни, после смерти пора и отдохнуть.

— А как ты выбрался? — спросила Шира, направив гигантскую летучую змею поближе к Деймону. — Я вот не помню, как. Помню, что утонула, а после — темнота и чувство, что Бринден хочет натворить делов, и надо срочно к нему бежать. Привычное такое.

— Туда явился Отец, — ответил Деймон неохотно. — Всё как в «Звезде»: на крыльях птиц, в алом облаченье, в венке из васильков и ржи, прекрасный, грозный и так далее. Ну и сказал, что можно выбирать: махать киркой и дальше и надеяться на свет, или бросить всё и вернуться к братьям.

— И тебя освободили?

— Потом, когда мы будем больше не нужны, мы все вернёмся — вы в блаженство, а я... — и он печально вздохнул.

Как призрак может вздыхать?

Эйгор хлопнул Стрелу по крупу, так что та рванулась вперёд:

— Да не грусти ты, братец! Тебе хоть что-то светит. А я вот как-то сдуру поклялся, что не знать мне покоя, пока на трон не сядет жопа Блэкфайра — и привет теперь, ни Рая, ни пекла, только этот грешный мир. Но ваши рожи получше будут нынешних Золотых Мечей, там кто не трубочист, тот просто мразь.

Громада Дредфорта вставала перед ними, как великан из сказок: огромная, нескладная, но очень грозная. Хороший замок, и жить в нём должно было быть неплохо — не Винтерфелл с его источниками, но сразу видно, сколько труда вложили строители в то, чтобы замок был тёплым. На севере из камня не очень часто строили — пока прогреешь, замаешься. Спасали только хитро проложенные печные трубы в стенах и большие печи вместо каминов. Бринден усмехнулся своим мыслям: это в нём говорил лорд-командир Дозора, который столько раз чинил и перестраивал все замки на Стене, что мог бы, право, продать свои услуги как архитектора и даже не опозориться.

Деймон с силой провёл ладонью по лицу и спросил:

— Брат, что это за чудное виденье? — странно, что его взгляд привлекла баба, с его-то вкусами.

Но баба была... и вправду необычна. Бринден не мог её припомнить среди дочек северных лордов — вообще ни разу её не видел под чардревом. Значит, южанка. Но зачем вдруг Русе Болтон, северянин до мозга костей, вдруг приволок в свой замок южанку, да ещё... такую?

— Ты познакомишь нас? — потребовал Деймон. — Я сразу вижу добрую и милую девицу, — пояснил он. — И у неё есть вкус.

— Как он вас познакомит, болван? Ты призрак, она тебя не видит! — Эйгор закрыл лицо ладонью.

— Я напишу ей письма на стене, — решительно ответил Деймон. — Я читал в романе, призраки так могут, — он широко и лукаво улыбнулся.

Затеял какую-то глупую шутку, не иначе.

Бринден понял, что если будет слушать своих братьев, не сможет держать лицо с живыми, и постарался перестать их слышать.

«Видение» — тучная девица, обряженная в голубое и розовое — стояла в воротах с хлебом и солью.

— Ты ведь Рамси, — сказала она. — Сын моего мужа? Я буду Уолда, его жена, — она растянула розовые губы и щёки в улыбке.

— Сын мужа? — Бринден нахмурился. — Не слышал, чтобы он женился.

— Да, Русе мне сказал, что он не хочет радовать тебя раньше времени, — беспечно ответила Уолда. — Он сейчас у Хорнвудов в гостях, опять решают, кому тот лес принадлежал с каких веков. Давай-ка, кушай и заходи. Я тут за главную, так что придётся слушаться, — она шутливо погрозила пальцем.

Наивное видение. Смешная девчонка, возомнившая себя хозяйкой замка, где до сих пор в стенах застыли крики жертв Красных Королей.

— Так мило, что ты спас её, — прошептал Деймон над ухом. — Этот Рамси мерзавец, и мог её убить!

Бринден никогда ещё не делал ничего «милого» — по крайней мере, с детства не делал, — и не знал, что тут ответить. Тем более, живые смотрели на него тревожно и выжидательно.

— Хлеб, соль и вода, — подсказал Дейрон в другое ухо. — Ты всё ещё не выпил и не поел.

Ах, да, он же живой и может есть и пить. Хлеб с солью был так вкусен, что он чуть не сожрал буханку одним махом, и вода, вода была свежа и чуть разбавлена местным вином из ягод.

— Ты голоден? — спросила Уолда. — Пойдём тогда за стол, я тоже хочу поужинать.

59. Невесты приближаются

Уиллас Тиррел любил ездить верхом. Немного боли, когда забираешься в седло с приступочки — и можно ненадолго забыть о проклятом колене, просто наслаждаясь дорогой. Опять же, альтернативой было ехать в карете с бабушкой, а бабушка...

— Мы с Аллой придумали игру в бабулю, — в тон его мыслям сказала Маргери, тоже по понятным причинам выбравшая путешествовать в седле.

— И каковы же правила, красотка-маргаритка?

— Проще показать, — та фыркнула. — Скажи мне какое-нибудь слово.

Уиллас рассеянно огляделся, ответил первое, что попалось на глаза:

— Дерево.

— Да разве же это дерево! — радостно отозвалась Маргери. — Я в своей жизни видала достаточно деревьев, чтобы эта швабра и пучок розог не произвели на меня никакого впечатления!

— Дорога?

— Дороги, мой дорогой Уиллас, должны быть пригодны для путешествия, иначе это не дороги, а направления, — не замедлила та. — Ты совсем как Алла, выбираешь первое, что попадается на глаза. Будь изобретательнее!

— Книга, — вся его изобретательность была истрачена, когда он вёл переговоры с лордом Станнисом. По крайней мере, теперь столица в относительной безопасности, и Лорас тоже. — Но всё-таки надо быть почтительнее к старшим, сестричка. Бабуля не виновата, что у неё за годы накопилось столько яда. Если она не будет его сплёвывать, она может и отравиться, а как мы тогда без неё?

— Зануда. Если бы ты ехал с ней, ты бы меня понял. Если замок — то или выглядит, как дом подушек, или жалкая лачуга. Леди? Торгует собой за украшения и места своим детям. Лорд? Моет зубы мочой(27), чтобы скрыть пристрастие к кислолисту. Погода ужасна, луна выглядит глупо, речка журчит, как полная дура. Я люблю бабулю, правда, но всему есть предел!

— Ты просто волнуешься из-за смотрин, — прозорливо сказал Уиллас. До сегодняшнего дня Маргери обожала бабушку Оленну и её неповторимый взгляд на мир. — Не думаю, что король тебя выберет. Мы слишком сильны, дорогая сестричка, а Ланнистеры сейчас наглядно демонстрируют ему, почему брак со слишком сильным домом — не лучшая идея.

— Я не собираюсь изменять мужу с собственным братом, знаешь ли. И вообще изменять. Просто... я как будто перестала жить, и стала вещью, как ожерелье или браслет, которая лежит и ждёт: купят её или отвернутся. Я хочу замуж и я знаю, что вряд ли буду знакома с мужем до свадьбы, но вот это чувство... — она покачала головой. — Глупо, да?

— Ничуть. Именно поэтому, красотка-маргаритка, здесь еду я, а не наш отец, — серьёзно ответил Уиллас. — Потому что я никогда не позволю себе продавать мою любимую и единственную сестру. Мы достаточно богаты и достаточно сильны, чтобы позволить тебе выбрать супруга по вкусу. Разумеется, в пределах разумного, — он подмигнул. — Не хотелось бы, чтобы про мою сестру сложили фривольную песню, как про принца Дункана!

Уиллас остановил караван, чтобы проверить, всё ли благополучно у прекрасных дам — в середине поезда, помимо любимой бабули, ехали очаровательные соперницы Маргери: рыженькая Десмера Редвин, пухлая Мередит Крейн, гордая Эстора Хайтауэр, ушастая Аза Флорент и тихоня Талла Тарли. Ни одна из них, конечно, не должна была выиграть королевские смотрины, но и уйти недовольной тоже не должна была ни одна. Все они были дочерьми важных и уважаемых домов, за обиду которых можно было страшно поплатиться.

Впрочем, беспокоиться было не о чем: девушки неплохо ладили между собой, а когда они готовы были поссориться, кто-нибудь просто просил подвести коня и всё разрешалось само собой.

Это ему объяснила леди Жиенна Сванн, тоже невеста. Караван, везший девиц Дорнийской Марки и самого Дорна, встретил Тиррелов недалеко от столицы, и было решено дальше двигаться вместе. Как ни странно было смешать дорнийцев, штормовиков и просторян в одном строю, пока всё было мирно — тем более, что все они оставили в столице по три четверти своих отрядов — по просьбе лорда Станниса, боявшегося то ли осады, то ли что эти отряды присоединятся к Ланнистерам.

«Три четверти солдат и Лораса», — мысленно хмыкнул Уиллас. Брат был сам не свой с тех самых пор, как получил известие о мятеже. Можно было бы играть в него, как девочки — в бабулю: «дерево — с дерева спрыгнет убийца и зарежет лорда Ренли», «дорога — по дороге идут отряды окружать столицу (и лорда Ренли)»... хорошо, что он теперь со своим драгоценным лордом. Сможет снова почувствовать себя оруженосцем в ответе за его жизнь и здоровье.

Они миновали межевой столб, возвещающий, что на этом берегу Сестрички(28) заканчивается Приречье и начинается Королевский Домен. Леди Жиенна была отличной наездницей и прекрасной собеседницей. Они как раз пытались закончить спор о том, какая порода собак лучше годится для охоты — тартский мастиф или дорнийская гончая — и не разумно ли пытаться их скрестить и получить метиса со всеми лучшими чертами (или стоило бояться худших), когда раздался сигнал рожка.

Навстречу каравану из леса вышел небольшой отряд.

Все грязные, как черти из недр седьмого пекла, растрёпанные, усталые — но не крестьяне. Крестьяне при виде лордов падают ниц или хотя бы кланяются в пояс, а эти просто стояли и смотрели. Испуганно, но без подобострастия, что тоже любопытно. «И кажется, одна из них не дочерна грязна, а просто летнийка», — подумал Уиллас.

Наконец, усатый малый упёр руки в боки, но тут же отлетел в сторону от мощного тычка другого замарашки.

— Друг Уиллас! — вскричал тот, и Уиллас поперхнулся. Этот голос, и эта стать...

— Княжич?! Что вы... как вы...

— Э, долгая история, мой друг! — сказал тот быстро. — Леди Селисе и леди Элларии срочно нужен отдых и новые наряды, да и мне бы переодеться. Я знаю вас, наверняка вы без походной бани не вышли бы из дома. Верно?

— Верно, — Уиллас усмехнулся, пусть настороженно, но дружелюбно. — Что ж, побуду Недостойным и скажу: эй, там! Помойте их и приведите потом ко мне!

Княжич рассмеялся, а вот леди Селиса была не слишком рада пошлой шутке и не замедлила об этом сообщить.

Чуть позже — вымытая, причёсанная и переодетая (в одно из платьев Азы, судя по цветам и лисам), она вещала, что бросает мужа и уходит в септрий.

— «Я молилась Владыке Света, но он ничем мне не помог. Тогда я стала молиться Индросу, и Чёрному Козлу, и Лунной Деве, но когда я обратилась мыслями к Семерым, мы вышли на дорогу и встретили здесь вас. Если это не чудо — я не знаю, что же такое чудеса», — передразнила её леди Жиенна. — Не знаю, насчёт чуда, но повезло ей точно. Представьте, что дорога была бы чуть длиннее и пришлось бы...

— Плыть на Наат? — любезно предложил Уиллас. — Наш мейстер любил рассказывать про веры дикарей. Мирный бог болезней и ядовитых бабочек мне очень запомнился, а вам?

— Мне тоже! — та рассмеялась. — Я как раз хотела его предположить. Или иббенийских богов-моржей.

— Вам весело, я погляжу. Миледи, не имею счастья быть с вами знаком? — княжич уже достал коня и выглядел неплохо, не считая пары свежих царапин на шее и виске.

— Княжич Оберин — леди Жиенна Сванн, — представил Уиллас. — Мой старый друг, как вы здесь оказались?

Тот помрачнел.

— Ланнистеры. Напали на корабль, мы еле успели погрузиться в лодку — в нас кинулись огнём. Леди Ширен пропала, леди Селиса в истерике, Эллария... — он вздохнул. — Ты знаешь, как она любит детей и не выносит, когда они в опасности.

— Лорд Станнис нам сказал, что его дочь в порядке, — нахмурился Уиллас.

— Когда?

— Три дня назад, мы... вели переговоры, — он хмыкнул. — В числе прочего там было «не верьте слухам, моя дочь в порядке». Похоже, Ланнистеры болтают, что она убита.

— Должно быть, как-то выбралась к столице? Мы-то как высадились у Даскендейла, так шли прямо на запад, думали, к озеру выйти, но видно, скосили чуть к югу, — княжич Оберин почесал короткую бородку. — Хорошо, что девочка в порядке. Пойду, успокою наших дам.

— Хорошо, да. Значит, и вы в Харренхолл?

— Заседать, да. Я слышал, где-то с вами мои девчонки?

— Леди Обара где-то с солдатнёй, леди Тиена едет компаньонкой при Арианне, — кивнул Уиллас. — И девицах Фоулер, если не ошибаюсь. Леди Ним была с ними, но уехала вперёд и не вернулась.

Караван ещё раз пришлось реорганизовать. Бабуля недовольно сообщила, что в воздухе воняет дорнийским перцем, аж дышать неловко, но это были пустяки, и княжич давно привык к её чудачествам. Дорога шла вдоль Сестрички, и с реки летели то комары, то брызги, то пение лягушек. Вечерело.

— Как думаете, леди Жиенна, кто поёт красивее — лягушка или жаба?

— У жабы больше воздуха, наверное, она? А вы как думаете, лорд Уиллас?

60. Дарри. Родственные связи

Конечно, Верис был в септе, где ещё он мог быть. Южные боги, должно быть, любили штаны с дырами на коленях, что требовали их так подолгу и так часто преклонять. Джон медленно выдохнул. Он просто злился на своего «дядюшку» и поэтому ругал всё, что тому дорого.

На самом деле, септы и тамошние боги ему скорее нравились — там было красиво, играли радуги, у септона Шейла был замечательный мягкий голос, которым он пел свои гимны... если бы всё это больше принадлежало Дени и Верису, и меньше — леди Кейтилин, он бы, наверное, даже обратился в семерянство или, по меньшей мере, совместил старую веру с новой, как Арья и Робб.

В любом случае, оскорблять богов, чтобы оскорбить неуловимого «дядюшку» было не лучшей идеей, и Джон наскоро попросил у них прощенья, давая крепкого пинка по удобно подставленной заднице.

— Долго ещё ты собирался прятаться?

Верис, естественно, лягнулся. Потом поднялся:

— Я не прячусь, Джон. Я просто работаю. Ты вообще представляешь, сколько дел у единственного мейстера в королевском поезде?

— Ты не мейстер, а жулик, — поправил тот.

— Король сказал — мейстер, значит, мейстер. Зачем ты меня искал? — он сложил ладони, шепча какую-то молитву, и начал аккуратно гасить свечи. Лицо Старицы медленно погружалось в тень и на какой-то миг показалось Джону страшно похожим на Вериса: тот же длинный нос, тот же разрез глаз.

— Ты говорил, что ты мой дядя. Ты не сказал, кто моя мать и как вы вообще оказались братом и сестрой, — объяснил он.

— При чём тут твоя мать? — недоумение казалось искренним. — Ах, да. Конечно. Послушай, сейчас не время об этом говорить.

— А когда будет время?

— Не знаю. Зачем оно тебе вообще? Это бочка с дерьмодемонами, Джон. Выпустишь одного — остальные вылезут за ним, а вони и от одного не оберёшься.

— Ты и твои метафоры... Зачем оно мне? Ты ради своей матери который год красишь волосы. Просто чтобы помнить. Я даже не знаю, как её звали! Мою мать, которая меня родила и выносила, которая спала с моим отцом. Я не знаю, любила ли она его. Любила ли она меня. Зачем отказалась от меня. Жива ли она. Ничего не знаю, Верис! А ты, ты знаешь и молчишь. И спрашиваешь, почему мне не всё равно. Да человек ли ты?

— Не знаю, — ответил тот, и гнев Джона куда-то делся.

Верис повернулся к статуе Матери, коснулся её стоп ладонью, подошёл к лампаде в центре септы взять огонь для свечи. Неужели сработало? Неужели сейчас расскажет?

— Твоя мать тебя любила. Любила больше жизни, я думаю, — сказал он. — Она была... неумной, пылкой, избалованной девицей, романтичной, как Санса и безбашенной, как Арья.

— Так мило, что ты нашёл для неё столько добрых слов, — буркнул Джон, глотая слёзы.

— Что до твоего отца... не знаю, любила ли она его. Я слышал, она сурово осудила жениха, зачавшего бастарду и посмевшего её признать, и поэтому сбежала с твоим отцом. Другие говорили, что он её похитил.

— Бред. Отец кого-то похитил? Он даже ремнём нас никогда не бил, ты что!

— Другой отец. Я говорил про дерьмодемонов? Терпи и слушай, потому что они ползут, их ползь неотвратима.

— Нет такого слова.

— Я мейстер, мне виднее. Твой отец. Не Эддард Старк, который взял на себя тебя, позор и всё на свете, чтобы спасти дитя своей сестры, а твой отец. О нём ты можешь узнать довольно точно, если король опять решит устроить праздник. После четвертой кружки креплёного спроси его: «Мой государь, а что за человек был Рейегар?». Я таких слов не знаю, я тихий, кроткий и воспитанный, и мейстер, к тому же.

— Сестра... и Рейегар...

— Что, доползли? — Верис невесело усмехнулся. — Поздравляю, нюхай. Теперь ты знаешь, и будешь молчать об этом, потому что...

— Иначе мне хана, — Джон был не дурак, пусть и не мог запомнить всех гербов Приречья и окрестностей и плохо помнил девизы лесных кланов. — Я понимаю. И тебе, и отцу... боги, отец мне не отец, а тоже дядя, и ты мне дядя... по Рейгару, да?

Тот кивнул.

— Об этом тоже нужно молчать? Не отвечай, я уже понял, мы не родня и вообще чужие. Зачем ты мне сказал? Это жестоко: всё знать, всё видеть, знать, что не чужой своей семье, что я не враг для леди Кейтилин, я вообще никак не в линии наследства, и всё равно...

— Ты попросил. И я предупреждал. Никакой романтики, одна трагедия.

— Мой отец то ли похитил, то ли совратил мою мамашу, которая сбежала от жениха с бастардой к женатому с детьми, мой дед сжёг на костре другого деда...

— Могу обнять и похлопать по спине. Дени это помогало.

— Да, спасибо.

Они шли по двору от септы к замку — Чертогу Пахаря. Джон пытался не думать о родителях, отце (который не отец) и горах лжи, которые необходимы, но всё равно... «Воняют, — мрачно подумал он. — Наш мейстер, как всегда, нашёл метафору». Вместо этого он смотрел по сторонам, пытаясь вспомнить знамёна на стенах и у отрядов. Сплетшиеся змеи, лягушка, голая баба с платочком, двухголовый конь — эти он знал. Шесть желудей, три остролиста, птичья лапа, рыба, другая рыба... книга и три короны... нет, надо будет повторить Приречье. Он теперь рыцарь, он обязан знать такие вещи.

Вдруг Верис замер, сунул руку в рукав — в один из многих карманов в рукаве — и, ткнув Джона в бок локтём, швырнулся чем-то белым в глаза идущего близ них посыльного. Тот скорчился, и Верис другой рукой достав из рукава кривущий нож, ткнул им его в шею, потом ругнулся:

— Он же не за мной, зачем зарезал?

— И на глазах у всех, — добавил Джон. — Как объяснишь?

— Обыщут труп, узнают. Я в Эссосе привык их отличать, у них походка... целеустремлённая. Но этот не за мной был. Наверное.

Джон тихо вздохнул. Жизнь его жестянка, докатилась до того, что он — сьер Джон Найтшильд, а не какой-то Джон Сноу — считает убийство мейстером убийцы обычным делом. Будто каждый вторник такое случается. «Ну, может быть, не каждый... каждый второй, и убиваю обычно я, а он мне кажет, кого убить».

— Эй, мейстер! Мейстер! — крик короля разнёсся по двору. — А ну сюда!

* * *

Роберт сидел на троне. Рядом справа сидел Нед, в золотой цепи на шее, слева — в другой цепи — сидел драконий ублюдок. «Не ублюдок, а законный драконий выродок», — поправил он сам себя голосом Станниса. Брат непременно бы тут сказал, что даже браниться надо точно терминологически и как-то там ещё, про дух и букву. А Ренли бы добавил, что ублюдок не так противно, как законный выродок — ублюдок он вроде и не виноват, он просто получился, а законный...

Роберт скучал по братьям.

— Ты же мейстер? Вот будешь говорить мне, кто есть кто. Вот эти, с книжкой?

— Лорд Оксбридж из Коуфорда, — шепотом сообщил драконыш. — Хозяин городка у брода. Там знаменитая семинария, выпускает половину приличных септонов и септ. Но лорда тут вроде нет, только его знамя. Он должен быть...

— А где же наш славный лорд Оксбридж? — Роберт был не намерен слушать дальше.

— Лорд Оксбридж ранен, государь! — сказал старик с коронами и книгой на одежде. — Я кастелян в Хогворте, его замке. На нас напали люди под знаменами с тремя собаками, они творили ужасное. Насиловали септ, сжигали книги...

И это уже пятый, и все взывают к королю и требуют восстановить им королевский мир. А у него тут еле-еле триста солдат, считая раненых. Допустим, он соберёт кого-то по Приречью — кого-то, кого ещё не взяли Талли, они не дураки, наверняка созвали свои знамёна. То-то здесь сейчас сплошь мелкота — все крупные должны быть у Риверрана или защищают свои владенья.

— Нед, я устал. Ты примешь остальных? Ты, мейстер, иди за мной.

Нед справится, он умеет делать мордаху лордом и уверять, что скоро всё будет хорошо. Это Роберт уже хотел бухать. Но он поклялся, что завязал, и он не Рейгар, он держит клятвы!

— Сделаешь мне карту, — сказал он драконышу. — Подробно нарисуешь, где кто из жалобщиков, с цифрами, кто их атаковал какого числа. Они так ноют, что я уже теряю всякий смысл и нить рассказа.

До чего дошло, он доверяет больше жулику-Таргариену, чем мейстеру с обетом, цепью и всем положенным. Но этот положенный был Ланнистер и, судя по всему, предатель — слишком много всего совпало в той ночной атаке.

«Как всё знакомо! Кругом предатели, убийцы и ублюдки, братья сидят в осаде, а я — в Приречье, и непонятно, что будет завтра. Должна быть победа».

— Пока не начал карту, ну-ка скажи, ты знаешь дома, где плохо с наследниками?

— Росби, — подумав, ответил тот. — У лорда Гильса нет ни сына, ни дочери, одна чахотка в последней стадии. Есть Кафферены, они похоронили внучку, её отца убили железяне, а братья...

— Братьев знаю, — он отмахнулся. Братьев он сам убил, вот этим вот своим молотом, на поле боя. А кто же их просил идти на сторону Таргариенов? Никто.

— У Хейфордов наследница в пелёнках и больше никого, — продолжил тот. — Это те, кого я сразу помню, могу проверить «Альманах», нет ли ещё каких-то домов.

— Неплохо, неплохо... что лучше звучит: Эдрик Росби или Эдрик Кафферен? Не отвечай, сам слышу. Значит, Росби усыновит мне Эдрика. Поженим его с Мирцеллой и будет она мне дочка. А Томмен любит оленят, ему отлично подходят Кафферены...

Уж если он собрался давать драконам имена и земли, то о своих-то детях обязан позаботиться.

61. Розовый период Русе Болтона

Лорд Русе возвращался с ежегодной ссоры с Хорнвудами с лёгким, спокойным сердцем и приятным чувством довольства. Не так важен был тот лес, как возможность всласть поспорить с лосями, пригрозить им ножом, выслушать о поднятии на рога... традиции, традиции. Русе Болтон ничего не уважал так, как традиции.

Некоторые из них, впрочем, было приятно... нет, не нарушать. Нарушать традиции Русе не собирался. Видоизменять — это слово ему нравилось гораздо больше, как слово «успокоить» было приятнее, чем слово «убить».

Например, он видоизменил традицию возвращаться к пустым стенам и тихим коридорам. Теперь его ждала жена — десять пудов отменнейшей жены, с улыбкой и забавными звуками, которые та издавала в постели и не только. Бетани Рисвелл было гораздо меньше — во всём: в размерах, весе, голосе... иногда её как будто и вовсе не было.

Видоизменённая традиция была приятнее.

Он медленно моргнул, осознавая розовое облако, застрявшее в воротах замка. Нет, не застрявшее: стоявшее. И у облаков нет головы, значит просто это жена зачем-то вздумала одеться по свежей южной моде — навертеть слоёв, как на капусту, и такой же формы. Как будто её раньше было мало.

— Мой муж, мой клад! — вскричала жена, бросаясь ему на шею. Он устоял, зарывшись каблуками в сырую землю. Кладом его пока никто не называл. Зверем, было дело, чудовищем и даже срамкином, но кладом...

— Да, жена? — он снова неспешно моргнул. — Ты рада меня видеть?

— Я очень рада! — жена прильнула к нему всем телом. Дрожащим. От радости? Или от страха? Но чего ей бояться в Дредфорте? Бастард был выслан портить жизнь Амберам, его подельники с ним вместе. Сокровищница заперта. Портреты предков жене понравились. Чего бояться?

— Жена? — дипломатично спросил он.

— Ох, милый мой, такое, такое творится! — прорыдала она. — Сначала всё было замечательно. Я присмотрела нам обои в твоих цветах. Ты ведь знаешь, каменные стены ужасно держат тепло, обои — не роскошь, а необходимость...

Русе научился выключать свой слух давным-давно, когда крестьяне ещё ходили жаловаться на Рамси Сноу. Тихая земля, тихие люди — идеал, который порой приходится поддерживать иллюзиями. Впрочем, если достаточно не слушать, они прекращают звучать и понимают, что должны справляться сами — а если не справились, то сами себя винить. Зимой — да, пусть приходят, он лорд и их накормит. Но пока лето и врагов не видно, он не обязан их пасти, как стадо безмозглых овец.

— ...очаровательных отрезов кожи, я заказала сделать абажуры с фестончиками... — продолжала та. — И вот представь, приехал твой сынок, такой хороший мальчик, такой любезный...

Домерик поднялся из могилы и приехал? Да, повод испугаться. Надо будет проверить и если что — осиновым колом их прогоняют, так вроде бабка его учила?

Они поднялись по главной лестнице.

В центральном зале всё было розовым. Хотя не всё; столы по-прежнему радовали глаз серостью. Но стены, стены были покрыты чем-то чудовищным. С узорчиками. Веночки из незабудок.

— Розовый и голубой, твои цвета и наши, — щебетала жена и Русе задумался, не стоило ли слушать её с начала, а не только теперь. — И абажурчик, посмотри, хороший, правда? Платила только за работу, кожа-то наша.

Абажурчик радовал глаз знакомой татуировкой. То был, если не изменяла память, какой-то из железянских королей, в наивности своей решивший, что сухопутный Болтон ему не противник. Был освежёван, как и подобает болвану и свинье.

Абажурчик.

— Да, очень мило, жена. Мне нравится, — в этом была приятная ирония, что некто пришёл захватчиком, а кончил абажуром с фестонами по воле глупой, но деятельной женщины-южанки. — Так что Домерик?

— Какой Домерик?

— Мёртвый.

— А, мёртвый! — она снова издала проникновенный всхлип. Он проникал сквозь уши куда-то в диафрагму и делал ей примерно так же неприятно, как гвоздь, скользящий по стеклу. — Он меня преследует! Вот, посмотри, мой зайчик! — это было, положим, неприятно; зайцы — трусы и кладезь паразитов. Хотя на юге, он слышал, их считали — южане! — милыми зверушками. На юге хватало чудаков.

Он посмотрел. На печке, прямо над камином, по белой извёстке красовалась надпись «Прекрасных женщин много не бывает, Уолда Фрей все звёзды затмевает». Надпись, как он отметил, была сделана кровью. Скорее всего, свиной — у человеческой образуется немного иной оттенок коричневого при высыхании.

— Это сделал мёртвый Домерик? — уточнил он.

— Да не знаю я, как его зовут! Как твой сын приехал — хороший мальчик, зря ты меня пугал, он тихий, сидит себе за книжками, как сыч в гнезде, даже к обеду спускается не каждый день — так началось. То надписи на стенах, то просыпаюсь, а в постели мусор: цветы какие-то, птичьи перья. То музыка посреди ночи...

— Домерик любил играть на арфе.

— Да, на арфу похоже. И поёт, мерзавец! Посреди ночи! Ночью люди спят!

— Должны бы спать, — здесь Русе был согласен.

Он отступил в сторонку, ощутив затылком что-то нехорошее, и дёрнул жену с собой.

Как оказалось, правильно. Невесть откуда на пол упало ведро помоев и разлилось по полу. Хорошо, что в главном зале не было ковров, они бы могли попортиться.

— Знаешь, Домерик, это слишком, — тихо, но строго сказал Русе. — Я понимаю, сложно признавать, что умер от своего же идиотизма и глупого доверия, но обливать родного отца и мачеху помоями? Такое прощать не следует.

И он не собирался.

62. Дарри. Стратегия и тактика

— Ты совершаешь страшную ошибку, сьер Джон, — туша короля закрыла солнце. — Бухаешь в одиночку.

— Я не...

— Не врёшь своему государю, я верно угадал? Поверь, уж я-то знаю, кто просто пьёт, а кто бухает. Пьют не с таким лицом.

Джон мрачно осушил ещё полстакана кислого вина. И что тот привязался?

— Я это твоей сестре говорил, и тебе скажу: Нед мне как брат, значит, я тебе практически дядя. А дядя в жизни нужен затем, чтобы давать умные советы. Так вот, умный совет: найди себе женщину и бухай с ней.

— Женщину?

— Ага. Тут из Долины прибыли невесты, и с ними лорд Лин Корбрей и его приятели. А знаешь, чем они славны?

— Лорд Лин Корбрей? Ну, у него клинок из валирийской стали, и он...

— Любит совать клинок в задние ножны, — грубо и конкретно закончил Его Величество. — И все его друзья такие же. И если твои задние ножны тебе дороги, иди бухай с красоткой — по пьяни трахнуть девицу не такой позор, как оказаться трахнутым.

— Я не зачну бастарда!

— Правильно, поэтому утром, как хороший мальчик, сгоняешь к мейстеру за лунным чаем, если чего.

Всё это было отвратительно цинично, но своя логика в его советах была. И опыт, явный богатый опыт. И он же воспитанник Долины, значит, знает, кто там по части задних ножен...

— И не вздумай совращать мою невесту — любую из невест, — а то придётся отправлять тебя на плаху. Держись их фрейлин, они тоже неплохая добыча! — напутствовал король.

* * *

Роберт довольно посмотрел вслед Джону и кликнул мейстера. Усталый вид драконьего отродья радовал глаз, и пользы от него пока что было больше, чем раздражения.

— Я закончил карту, мой государь, — тот поклонился. — Что-то ещё?

— Да. Неда мне, и карту с ним вместе. Будем думать. Погоди, скажи ещё, кого прислали невестами из Долины?

— Леди Миранда Ройс из Лунных Врат, со свитой...

— Эту знаю, помню её малявкой на руках у кормилицы. Молочная сестра моей дочурки, — Роберт улыбнулся, припоминая Мию, её глазёнки и беззубую улыбку. А ведь сейчас ей — сколько, восемнадцать? Двадцать? И не узнать, наверное.

— Мистрис Джанис Темплтон, тоже со свитой. Леди Ненна Белмор, с ней лорд Корбрей и свита, и леди Сонья Вейнвуд, опять же со свитой, — закончил тот.

— Соньку знаю, Джанис и Ненна... наверное, совсем ещё девчонки. Неплохо, значит, с каждой свита?

— Около сотни человек, из них под тридцать рыцарей, — ответил тот.

— Под тридцать?

— Сегодня двадцать восемь, ещё двое должны спуститься с гор. Остались с арьергардом гонять горцев. Они разбушевались, прознав про беспорядки в Приречье.

Кабы только они. Только ленивый не разбушевался — Тайвин, сука, как будто выдернул из бочки затычку, и потекла кровища по привычным уже маршрутам. Тут и дикари в горах припомнили, что их давно не били, и железяне, если верить местным, и даже за Стеной какое-то движенье образовалось.

— Талли собрали знамёна, пишет мне жена, — Нед поставил на карту деревянный кубик. — К Риверрану явились те, кто мог, но меньше, чем им хотелось бы. Блэквуды и Бракены сидят бок о бок и не пытаются ругаться, пишет жена. Недобрый знак. Розовая Дева захвачена, разорены селения вокруг и дальше на восток до Королевского Домена... и в нём, по карте судя.

— Часть шла навстречу нам, по дороге разоряя всё, что встречала, включая септрий в Коуфорде. Но Харренхолл пока не трогают, что странно.

— Надеются там закрепиться сами? — робко спросил драконыш.

— На то похоже. Или выжидают, когда мы явимся, чтобы устроить нам регулярную осаду, заставить голодать и прочая, у них-то тысяч двадцать на наши тыщи три.

Аж мышцы ныли, так всё было знакомо. Вот только Папа Аррен уже в могиле и не сможет ни рисовать им карты, ни рассказывать, кто из местных лордов в каких союзах состоит и с кем поссорился. Вместо него — драконий выкормыш и книги.

— Ни суд, ни смотр скота... невест не отменяю, — сказал он жёстко. — А вот после устроим тоже смотр, уже войскам, и выступим как следует, со всеми знамёнами. Как раз с Простора подтянутся, если подтянутся, возможно, с Дорна и остатки моих штормовичков, — тартская девица и Эстермонтиха пришли по морю аж в Гавань, остальные ползли по суше. — Какие-никакие, а силы, может, дотянем до пяти.

Нед согласно кивнул, взял новый кубик. Пришла пора считать врагов — весёлая задача, но он предпочитал считать их молотом в бою. Но нет, нельзя. «Кто лезет в бой без подготовки, погубит и себя, и своих людей», — говорил Папа Аррен.

Дебил Рейгар полез вот недалеко отсюда, и где тот дебил?

* * *

Найти пьющую женщину оказалось на удивление несложно. Красивая, но одинокая, она сидела за столом в той части большого зала, где толпились обычно люди из Долины, и пила вино из кружки. Из кружки пьют вино только когда хотят напиться.

— Привет, — сказал ей Джон, садясь напротив и ставя свою кружку и три бутылки.

— Теперь буду с приветом, — хмуро ответила красавица. — Ты кто такой, приятель?

— Джон Сноу, — ответил он и сразу вспомнил, что он теперь сьер Джон Найтшильд. Неловко как-то. — Мне... дядька мой сказал, что напиваться надо близ женщины, а то тут ходит какой-то глиномес и ищет глину.

— Лин Корбрей, что ли? — та фыркнула. — Да, есть такое. Его привычки вся Долина знает. Гарри Наследник, говорят, однажды с ним пил — так утром был весь белый и тут же побежал искать девицу в любовницы. Заесть хотел, наверное. Я Мия Стоун.

Стоун, Сноу... одна семья, одна большая семья бастардов. Пить с ней — как пить с сестрой. Хороший выбор.

Они уговорили две бутылки на редкость быстро, и уже смотрели друг на друга с большой симпатией, как давние друзья.

— А он, козёл такой, мне говорит, что женится. И не на мне!

— Козлина. Мой папа тоже был козёл. Женатый, а обрюхатил девку пятнадцати годов, это кем надо быть?!

— Все мужики такие. Налей ещё, брат Сноу. Ты песни знаешь? Весёлые?

— Я и на лютне играю!

— Неси лютню!

— Шесть юных дев в пруду искристом

Пошли купаться нагишом.

Вода была настолько чистой...

А впрочем, это ни при чём!

— А Флориан, дурак и воин,

На пруд смотрел в мирийский глаз

И он увидел там такое...

Но не об этом мой рассказ!

— И как ты до своих преклонных лет дожил такой... нецелованный?

— Бастардов не хочу. И не буду. Нехрен портить людям жизнь ещё до рождения!

— Бастарды не от поцелуя получаются, глупый.

— А кто его знает. В детстве думал — вообще от ветра, говорят же: ветром надуло.

— Надо исправлять твои ошибки. Пошли.

— Куда?

— Ставить рога моему козлу. Он мне рога, а я ему. Ты ничего так, хорошенький.

— Ты тоже, хотя и стриженая. И Арье бы понравилась. Это моя сестра.

— Нафиг сестёр, сейчас буду учить, как целоваться. Ты в поцелуи играл?

— Да, с братьями...

— Тьфу, проваль! Тихо, Лин Корбрей прибежит на звуки чистки труб!

Проснувшись утром, Джон разрывался между желанием бежать за лунным чаем, бежать за мятной настойкой от головы и остаться рядом с блаженно сопящей голой женщиной и посмотреть ещё, как её грудь шевелится на вдохе и выдохе.

63. Молитва Отцу

— Отец наш и мать, всё в ваших руках — прошу, сохраните молитву в сердцах, ветра в океане, корабль в тумане и свет в небесах, — снова и снова бормотал Деван.

Мейстер Крессен говорил, это даже не молитва, а так — заклинание, народная магия с применением богов в качестве особенно сильных духов. «Молиться надо иначе. Но Деван пока иначе не умеет, поэтому не мешайте ему, леди Ширен», — завершал он.

Поэтому она не стала мешать Девану, а просто, поморщившись, вырвала у себя несколько волосков, подобрала пару листьев и веточку и сделала маленькую птичку. Птичка свисала с сучка и трепетала на слабом ветерке, готовая отнести её просьбы Небесному Отцу. Ширен сложила ладони и тихонько запела единственный его гимн, который она помнила:

— Самый быстрый среди птиц,

Сокол света, лорд ветров,

Справедливость без границ,

Кормчий корабля миров... — от слов пахло ладаном, морской солью, свежей рыбой и яблоками из Эйгонова Сада; бедные поля и огороды Драконьего Камня давали свой урожай куда позже, поэтому на обряд «освящения плодов земли» несли то, что было. А потом танцевали, рука в руке, знать и простонародье, потому что перед Небесным Отцом все равны, и даже папу иногда удавалось втянуть в хоровод, пусть и только ради долга...

Вскрик Красной Женщины вырвал её из светлых воспоминаний, заставил прервать молитву. Резкий порыв ветра сорвал птицу и бросил в костёр и оттуда донёсся низкий мужской голос:

— Мелони? Мелони, ты?

Красная Женщина никогда не плакала. Мейстер Крессен как раз рассказывал Ширен о добродетели снисхождения(29) — и Красная Женщина, казалось, её воплощала. Мягкая улыбка в ответ на любую грубость, никогда ни крика, ни брани — впрочем, оно и логично. Она ведь мнила себя служительницей единственного настоящего бога, перед которым даже короли — пыль и прах.

Но сейчас эта невозмутимая личность сидела перед костром, спрятав лицо в ладони, и горько плакала, так что аж плечи у неё тряслись.

И её было жалко. Она не боялась прорицать погибель мироздания, не боялась спорить с папой — но какой-то голос из огня, и она превратилась в обычную женщину в дурацком красном наряде.

Ширен подошла, присела рядом с ней и положила ей руку на плечо.

Постепенно всхлипы затихли. Теперь следовало поговорить, чтобы не дать ей снова сорваться в рыдания:

— А кто это был?

— Отец, — тихо ответила Красная Женщина.

— Твой папа? — изумился Деван. Да уж, то, что у неё были родители... что она когда-то, наверное, была обычной девочкой... это не очень укладывалось в голове.

— Мой отец, — поправила та. — Он был... совсем не папа.

— Я зову папу папой, — возразила Ширен.

— Довод, моя леди. — Женщина издала странный горловой звук — смешок, это был смешок, превратившийся во всхлип. — Он был похож на Азора Ахая, да. Только шире. В плечах, в груди... вообще был широкий человек. Мачеха всё говорила ему: «Тебя бы сузить, милый мой, а то свет застишь и в двери не проходишь».

— Мачеха?

— Мачеха, — та кивнула. — Моя мама погибла в море, но мачеха была лучшей из людей и никогда не просила её забыть... — Красная Женщина (нет, Мелони — её зовут Мелони) резким движением вытерла слёзы и поднялась. — Впрочем, не время грустить, мне надо поймать вам новый обед, моя леди.

* * *

Джой Хилл бежала по коридору — вниз, вниз, вниз — когда её поймал за руку кузен Тай.

— И куда это ты собралась? — спросил он, дыша винными парами.

Его брат Вил Фрей и другой Виллем, близнец Мартина, отмечали сегодня именины. С их-то праздничного стола она и собрала свою корзинку. В Кастерли постоянно кто-то что-то отмечал, столько здесь жило народу, но сейчас Джой была этому совсем не рада.

— В Валирию, — пискнула она.

Так учила говорить мама, и хотя с тех пор Джой выросла и расцвела, ответ не изменился. Она идёт в Валирию, к далёким берегам, к колдуньям и драконам, неведомым богам. Всё как в детстве. Мартин и Виллем, и кузен Тай, и кузен Вил — да все её кузены, и даже лорд Джейме, когда-то тоже играли с ней в Валирию — не настоящую, конечно. Они были её верными матросами, а она — их храбрым капитаном.

— А не слишком ли ты взрослая, чтобы бегать в Валирию, а, Джой?

Рука кузена была на её талии, и ей было страшно — и страшно неловко.

— Оставь её, — спасение, как это часто бывало, пришло от Давена. — Хочется ей играть, так пусть играет. Она не леди, в конце концов, и замуж её пока не зовут. — Давен дёрнул Тая за воротник и повторил: — Я сказал, оставь её! Не то пожалуюсь твоей матери, и клянусь Воином, твоя фрейская задница ещё неделю сидеть не сможет.

Джой благодарно на него посмотрела, присела в реверансе.

— Беги уже, — фыркнул тот. — Не могу тебя винить за желание поесть и попить в одиночку, за столом творится форменный бардак и фреевщина. Если захочешь чего-то поприличнее, Виллем и Мартин собираются завтра праздновать между собой и нами.

— Спасибо, — она кивнула. — Ты лучший!

— Я знаю, — рассмеялся Давен. — И я собираюсь как следует напраздноваться перед Приречьем.

Она не собиралась ни соблазнять его, ни глупо надеяться за него замуж, они просто дружили. Самое лучшее, что может быть между мужчиной и женщиной, считала Джой.

Вниз, за поворот, третий кирпич от какого-то из лордов Джоффри с огромной бородой — и снова вниз по узкому проходу, пока не упрёшься в решётку. Она ходила здесь много лет, но каждый раз сердце колотилось, как в первый.

Её Валирия. Её валирийский король.

Из узкого оконца наверху камеры падал тонкий луч света и расширялся, отражаясь от осколков зеркала, пристроенных на правильных местах — так что тоненький луч становился настоящим солнцем. Так работают маяки, объясняла ей мама. Мамин папа делал зеркала для маяков, а мама — для папиной камеры.

— Я принесла тебе поесть, — сказала Джой тихонько. Вдруг он спит? Тогда не стоит его будить.

— А, моя валирийская принцесса! — отец пошевелился, выползая из-под лоскутного одеяла. Его одежда совсем истёрлась, надо будет принести новую. — Привет-привет! Что нового в Вестеросе? — просипел он.

Он моргнул и потёр глаза. Всё-таки спал, значит.

— Почти ничего нового, — доложила Джой, передавая через решётку бутыль вина, хлебцы, мясо и фрукты. — У Виллемов именины. Давена пошлют в Приречье, похоже, что там всё не так хорошо, как нам рассказывают.

— Потому что посылают Давена? Похоже на то. Что ещё, моя умница? — он протянул через рёшетку руку, и она положила на неё ладонь. — Никто не собирается меня проведать с той стороны? — он кивнул на большую запертую дверь.

— Нет, все далеко. Лорд Тайвин, лорд Кеван, лорд Стаффорд — все в Приречье. Мне кажется, они не сумели отбить леди Серсею, — неуверенно сказала Джой. — Мы праздновали, когда погибли жена и дочь лорда Станниса, — пояснила она. — То есть, конечно, это называлось не так, но...

— При мне можешь не «нокать», — фыркнул папа.

Он был похож на настоящего льва — грязно-золотая нестриженая грива из волос и бороды и сильное тело. Надо будет принести воды, чтобы он мог помыться.

— Бриони всё болеет?

Джой печально кивнула.

— Мейстер говорит, это каменная пыль. Она ей слишком много дышала, — попыталась она объяснить. — Лав и Хоуп в порядке зато! — порадовала она отца. Каждый раз, когда заходила речь о брате и сестре, Джой старательно не задумывалась, как так папа и мама произвели их на свет, через рёшетку-то.

— Славно, — кивнул тот. — А меня Хозяйка водила гулять, — поделился он. — Всё как положено, золотого львёнка прислала, спросила, не желаю ли я поглядеть её малый сад. И ты бы видела, малышка! Мы шли, и в лад нашим шагам загорались огни, освещая путь, а потом, потом мы вышли в огромную пещеру, стены которой были прошиты золотой рудой, как платье матушки — золотой нитью...

Джой покачала головой.

— Папа, я уже не маленькая. Можешь не пытаться утешить меня сказками, — попросила она.

Тот издал обиженный звук, тоже совсем как львы в зверинце.

— Кто тебе сказал, что это сказка? Может, твоя мама, для которой Хозяйка открыла этот ход из уважения к её золотым рукам? Или её наставник, который с Хозяйкой не только гулял, но и погуливал?

Иногда Джой думала, что он рехнулся от одиночества. Иногда она верила в Золотую Хозяйку и молилась ей так же, как Отцу и Матери — чтобы папа был жив, чтобы папа был здоров, чтобы папа однажды обрёл свободу, чтобы Джой не выдали замуж далеко от Кастерли, ведь кто тогда будет носить ему еду и вино, мыть ему лицо и волосы?

— Так вот, стены пещеры были прошиты золотой рудой, а среди неё, маленькая моя неверующая дикарка, среди неё поблёскивали друзы аметистов...

64. Голод за углом

От Ланнистеров вести о гибели Ширен и Селисы пришли через день после Дондарриона. Ворон, отвратительно здоровый и совершенно не тронутый никакими хищниками, приволок письмо, полное сожалений о трагическом кораблекрушении, унёсшем жизни, вопреки желанию лорда Тайвина и его преданных, которые всячески пытались, но не смогли.

Ложь, от первого и до последнего слова.

— Они думают, что ты поверишь в их добрые намерения? Похоже, старческое слабоумие поглотило не только рассудок Джона Аррена, — Ренли был как всегда неприятно циничен в своих верных наблюдениях.

— Они думают, что скоро начнутся голодные бунты и мне будет всё равно, во что верить.

— То есть, что ты отупеешь с голодухи? Говорю же, слабоумие.

Работать вместе с братом было тяжело. Ренли всё время отвлекался на ненужные мелочи, уставал, решал пойти погулять или просто засыпал на ровном месте. А ещё были его невыносимые комментарии.

— Этот гонец Дондарриона оставляет желать лучшего, — мог он заявить. — Не красавец.

Какое ему дело до внешности человека, принесшего бесконечно важную стратегическую информацию о передвижениях и планах врага?

Впрочем, если гонец был хорош собой, то это не спасало — Ренли не стеснялся рассказать, чем именно тот красив. Или как хороша принесшая им графин воды служанка.

— Послушай, твой бывший оруженосец снова при тебе, — однажды не выдержал Станнис. — Может быть, хватит оценивать всё, что движется?

— Если ты будешь ими так скрежетать, они будут болеть, — лениво ответил брат. — И пойми, на прекрасное можно смотреть, не желая его присвоить. Прекрасный мужчина, прекрасная женщина, прекрасный замок — всё это просто радует глаз.

— Да-да, прекрасный замок Штормовой Предел, — не удержался Станнис.

— Я о нём не просил, и ты это отлично знаешь. И знаешь что? Скрипи зубами хоть до последней ночи, но только для тебя это было место подвига. Для меня это место, где мне не давали жрать, где от голода сдохли мои друзья и любимый дядя, кто-то всё время рыдал, а потом в меня пихали чертовы луковицы и я ревел, но жрал, потому что мне надо было съесть хоть что-то.

— Ты предпочёл бы жить на бесполезном чёрном камне в окружении страдающих по Таргариенам псевдовалирийских истеричек?

— Да где угодно, только не там, где в каждом углу по кошмару и каждую ночь приходится смотреть сны, как кто-то дохнет от голода! — рявкнул Ренли и вылетел вон, махнув отвратительно ярким плащом так, что тот задел Станнису лицо.

— Но нам всё равно придётся работать вместе, — сказал он вослед брату. — У нас нет выбора. Только долг.

Они могли ссориться сколько угодно, но рано или поздно им приходилось оказаться в одном помещении — помещении с огромным количеством бумаги и большим окном в город, за которым не происходило ничего хорошего.

— Будем винить во всём Роберта, — миролюбиво предложил брат.

— Он действительно несправедливо распределил между нами владения, — согласился Станнис. — Точнее, Джон Аррен. Это его работа, в конце концов. Роберт никогда ничего не решал, только соглашался.

— А нам оставалось лавировать между «Папа Аррен лучше знает» и «не хочу слушать нытьё Серсеи». Может быть, у Аррена уже тогда началось это его слабоумие?

— Он бросил готового наследника и в свои-то годы принялся работать над новым с леди Лизой. Выглядит как симптом.

— И мой любимый кот, — совершенно некстати ляпнул Ренли. — До сих пор думаю, почему ты разрешил мне его оставить? Мог бы сварить суп. С тебя бы сталось.

— Это было бы не лучшим образом сказалось на общем настроении, — ответил Станнис серьёзно. — Пока у тебя был этот кот, они могли сказать себе: «Ещё не всё пропало, молодому лорду есть чем кормить любимца». — Он не мог признаться, что собирался отправить кошку в суп раз десять, но мысль о слёзах брата ни разу не позволила отдать приказ.

— А. Всё так скучно... — Ренли с чего-то помрачнел. Потом подумал и улыбнулся: — Или ты просто не можешь себе позволить быть не отморозком перед самим собой. Признать, что любишь кошек и что-нибудь такое.

— Я люблю Ширен, — ответил Станнис.

— Для начала сойдёт. Потом попробуй научиться различать ребёнка и домашних животных.

Он был невыносим.

* * *

Робб плотнее запахнул плащ. На стенах теперь всегда было холодно — в любое время суток, даже когда во дворе светило солнце и под мехом можно было упариться насмерть. Страшно подумать, что творилось внизу.

— Последние беженцы благополучно устроились, — сказала ему Дени. — Я решила для них открыть старые помещения для слуг. Там немного пыльно, но жить вполне можно. И мы на всякий случай засадили картошкой, капустой, морковью, горохом и репой ещё один кусок двора.

Робб нежно улыбнулся.

— Ты так стараешься, — сказал он.

— Я твоя жена, Робб. Леди Винтерфелла, — ответила она очень серьёзно. — Я должна вести себя не хуже, чем леди Кейтилин. Иначе меня не простят все твои предки скопом.

Ежевика сидела на голове у Ветра и чесала загривок концом хвоста. Их геральдические звери отлично ладили, частенько играли вместе: Серый Ветер бежал, за ним летел дракон, потом наоборот. Или перетягивали палку. Или кусок мяса.

— Волки, собаки... — мрачно заметил Робб. — Их надо кормить.

Дени печально кивнула.

В замке хватало овощей — если не хватит, хватало места под грядки, но волки, собаки, кошки — они едят лишь мясо. Драконы тоже, не вечно же он будет висеть на сиське матери?

— Их можно выпускать охотиться, — предположила Дени. — Лютоволков. Собак и кошек едва ли.

— А это всё? — махнул он рукой, очерчивая тени, дохлых воронов и ров, вода в котором казалась кровью.

— Лютоволки старше, так говорил мой брат. Старше магии, — пояснила она. — Их она может не тронуть. Дракона тоже, но он пока малыш, они небыстро растут. В библиотеке есть книга про драконов, там сказано, за первый год он станет размером с собаку.

— Интересно, какую. Одно дело — терьер, другое — волкодав.

— Увидим?

Теон — как обычно, с мокрой головой, в мокрой рубашке — поднялся к ним.

— Опять молился?

— Опять. Освещал воду, — объяснил тот. — Моя святая вода ничем не хуже, чем у септона, и бог сказал, одно другому не повредит.

— Твой бог на диво разговорчив, — сказала Дени.

— Тот чёрный человек — слуга его врага, — Теон пожал плечами. — Бог хочет уничтожить слугу врага. Всё просто.

Он снял с пояса флягу и принялся плескать в кровавый ров. Вода во рву кипела, дымилась и приобретала нормальный цвет. «Прошло совсем недолго, а мы уже не удивляемся подобным чудесам».

Во дворе внизу Лохматик и Нимерия гонялись за Арьей и женишком-Мормонтом. Рикон на балконе сидел близ мейстера, твердя свои склады. А во рву кипела и пузырилась колдовская жижа, сражаясь со святой водой от Утонувшего, и тени около рва тихо, противно выли, ступая на увядшие цветы из септы.

«Иллюзия нормальной жизни».

65. Харренхолл. Прибытие

Прямая, высокая, опираясь на трость из драконьей кости, на причале стояла леди Шелла в жёлтом с чёрными вставками платье из шёлка и атласа, блестевшем на солнце. Рядом с ней, чуть позади, но в тех же цветах — мальчишка лет пятнадцати, похожий на неё, как сын. Нед не помнил, чтобы у Уэнтов оставались дети — Кет говорила, только старая леди Шелла ещё жива, один из сотен призраков полного призраками Харренхолла.

Он тронул поводья своего иноходца, направляя его на сходни. На полкорпуса отстать от короля — не больше, но и не меньше. Как же Нед ненавидел все эти андальские церемонии! Ненавидел, но не мог не любоваться. Вот и сейчас он одновременно внутренне раздражался, памятуя, что несколько дней, драгоценных дней, уйдёт впустую — на смотр невест, на показательный суд, на обещанный маленький турнирчик — до необходимого смотра войск... и внутренне же восхищался тем, как красивы были на синей озерной глади корабли с пёстрыми флагами великих и малых домов.

Леди Шелла присела в реверансе — спину она держала прямо, голову ровно, словно напоминая, что даже король перед ней хоть и сюзерен, но почти равный — и Нед с Робертом заняли свои места у неё за спиной. За ними быстрым шагом метнулся Таргариен, брякая заёмной цепью, встал рядом с подслеповато щурившимся лысоватым детиной, больше похожим на бандита, чем на учёного. Предатель Теомор лишился головы, а фальшивый мейстер — лучше, чем никакой.

По крайней мере, удалось вчера заставить Роберта послушать вести от Рида. Тот, конечно, не принял их всерьёз — сам Нед не принял бы, когда бы это был кто другой, не Хоуленд. Хоуленд не ошибался. Если он сказал, что злое за Стеной проснулось и вихты шевелятся — значит, проснулось. Значит, шевелятся. Впрочем, Роберт пообещал «исследовать вопрос» — всё лучше, чем ничего.

На фоне прочих знамёна Старков и Гловеров казались бледноваты, но Нед не променял бы их ни на какие другие — и мимолётно умилился, заметив рядом со штандартом Касселя блестящий свежей краской штандарт с луной и волком, положившим на неё лапу. После долгих споров от человека с волчьей головой решили отказаться и взяли за образец браавосийский герб — там был лев, здесь волк, почти что символично. Джон был сам не свой последнюю неделю — должно быть, юная любовь кружила голову и волновала кровь. Роберт тоже был сам не свой — от радости, что Таргариен застукал Джона с робертовой дочкой и можно было наконец исполнить давнюю мечту, соединить их семьи... если бы он знал!

Но он не знал, и благо.

Есть вещи, которые не стоит людям знать, есть тайны, которым лучше спать вовеки. Он знает, знает Кет, Хоуленд — и хватит. Больше никому не стоит, даже Джону. Зачем ему? Ни радости, ни пользы от этого не будет.

Под знаменем с цветком — Уиллас Тиррел на карем жеребце. Красивый конь, красивый всадник. Был бы не калека — какой завидный был бы жених для любой девицы! Да и так — не будь бы Санса просватана, Нед подождал бы два года и, пожалуй, попробовал бы предложить её. Беда с ногами — не с головой, в конце концов.

С головой у этого Тиррела всё было более, чем в порядке. Достаточно, чтоб вежливо, но жёстко отказаться от предложений Тайвина, по крайней мере. Если ему верить — а можно ли? Но впрочем, зачем бы было врать? «А зачем люди врут? Для выгоды, для безопасности, из интереса», — мрачно подумал Нед.

Но если не соврал, то Тайвин погано себя чувствует. Предлагать наследнику Простора грязную по локоть руку Серсеи, которая послушно сидит в плену... не лучшая идея, и пахнет отчаянной нуждой в союзниках. Похоже, превосходство в числе солдат не очень много значит в чужой земле и без хороших полководцев.

Под солнцем и копьём — княжич Оберин Мартелл, и рядом — его племянница. Забавно они смотрелись вместе: напряжённый, враждебный Красный Аспид — и расслабленная, пожалуй, даже слишком, княжна. Он слышал, она проводила по ночи с каждым рыцарем из свиты Тиррелов, когда свои закончились.

«Обычные тупые сплетни о похотливых дорнийцах», — думал он. Ашара Дейн была дорнийка, но была прекрасна и благородна, и чиста, по-своему. Сейчас, увидев Арианну во плоти, он верил слухам — женщина смотрела на всех мужчин, как львица на добычу, а её платье больше открывало, чем закрывало. Пошло.

За княжичами ехал лорд Артас Дейн. Знакомое лицо, печальные воспоминания. Вчера они полночи пили — столько Нед не пил, наверное, с юности, но есть на свете вещи, которые непросто пережить без доброй кружки вина.

Этих он встретил ещё в Дарри — Бронзовый Йонн Ройс и сыновья, надменный Лин Корбрей, внимательная леди Вэйнвуд с племянником по кличке Наследник... Долина прислала немногих, но достойных. Сослались на дикарей, на снег, на что попало, но ясно было одно: что леди Лиза ни сама не собирается покинуть своё Гнездо, ни сына не отпустит.

И другое: Долина не согласна с леди Лизой и едва ли видит их с сыном своими господами. Иначе здесь не было бы никого, тем более «Наследника».

Всё это было невесело, и без соколов на небе было как-то пусто.

За лордами последовали дамы — в причудливых нарядах, на иноходцах в цветастой упряжи, и среди них — как гвоздь среди цветов — торчала коротко стриженная, гигантская девица с лицом солдата. Роберт отчего-то ей улыбался, как дурак, и Неду хотелось его пнуть: не время строить куры охранницам, когда идут невесты!

Девица, заметив Роберта, резко сдала назад. Должно быть, внимание короля ей было в новинку.

Наконец, парад закончился. Под белой форелью Эдмур Талли замкнул строй дам, склонился перед ними:

— Примите гостеприимство земель Приречья. Мой батюшка прибыл бы самолично, да его скосила недобрая болезнь.

Кет писала, что Эдмур пригодится на войне больше, чем в Риверране — он хорошо организовал оборону, защитил простонародье, но чуть не перессорил своих же знаменосцев. И такое бывает — и лучше, в самом деле, оставить Кет все эти договоры, она в подобных южных вещах как рыба в воде.

«Моя рыбка Кет», — подумал он. Прелестная форель, блестящая на солнце.

Нед развернул коня. Процессии теперь предстояло ехать от причала до Харренхолла.

Несколько часов андальских церемоний. Быть Десницей — пренудная работа!

66. Сон Визериса

Она пришла к нему во сне — совсем не такая, какой он её помнил. Взрослая, стройная, как деревце, с длинными косами в дорнийском стиле. Такие носила её мать. В красном и чёрном придворном платье. Такое носила его мать. На красной ткани чёрные косы и золотые нити в них смотрелись, как узор. Занятный сон, странный сон, неожиданный.

«Всё лучше, чем огонь — огонь на голове, огонь на улицах. Всё лучше, чем старый Старк и молодой, кричащие навстречу друг другу.»

— Здравствуй, Рейенис. Давно не виделись.

Как это бывает во сне, он сразу её узнал, несмотря на возраст.

— Здравствуй, Визерис, — она кивнула, села рядом с ним. — Красивый сад ты себе придумал.

— Я не придумал. Это Лимоновый Сад, поместье в Дорне. Мы там жили, я и Дени, и леди Эллария, а княжич Оберин нас навещал.

— Ты был там счастлив?

— Не знаю. Наверное.

— Ты никогда не знаешь, — Рейенис рассмеялась. — Помнишь, я приходила к тебе ночью, когда шёл дождь? Боялась ройнарских водяных. Я спрашивала: «Братик, тебе страшно?», а ты мне отвечал: «Не знаю, наверное». Не знаешь, счастлив ли ты, не знаешь, страшно ли... о чём ты знаешь?

— Что ничего не знаю, как Софронискид из Мантариса?

Они молчали, шагая по дорожке между лимонов.

— Почему ты мне снишься, Рейнис? Ты мне не снилась очень много лет.

«Не снилась такой — ни разу. Мёртвой — слишком часто. А маленькой — давным-давно, когда я ещё не был родителем Дейенерис, а просто мальчиком».

— Ты скоро женишься, не так ли? А я всё-таки твоя невеста. Помнишь?

Он помнил. Мама дала ему младенца и сказала: «Твоя невеста, Рейенис. Береги её». Но он не уберёг. Ни Рейенис, ни Элию, ни маму, никого. Только Дейенерис, и то случайно.

— Я знаю этот вид! Ты снова печалишься, Визерис-плакса!

— Рейенис-задавака, — откликнулся он, не думая. — Рейенис-зануда. Мне есть о чём печалиться. Мы живы, а жить непросто. Очень много дел.

— Ты всегда был лентяем, — согласилась та. — Но никогда не звал меня дорнийкой, чернушкой и уродиной. За это мы с мамой тебя и любили.

— Твой дядя как-то звал меня дорнийцем. Мы жили в Дорне, — объяснил Визерис. — Что до печали... думаю о свадьбе, вот и печалюсь.

Он сорвал лимон, подбросил на ладони. Подцепил ногтем у основанья, начал чистить.

— Не любишь? — Рейенис склонила голову набок, так что косы показались ещё длиннее.

— Не знаю, — он рассмеялся, спрятал лицо в ладони. — Да, опять не знаю! Не смейся! Она красивая и властная, неглупая, решительная... но ей четырнадцать, и я всё время пытаюсь от неё сбежать, она права. Она не хочет, чтоб я сбегал — и тут она права, опять же, но...

— Но ей четырнадцать, и ты влюблён скорее в саму любовь, чем в эту девушку? — спросила Рейенис. — На тебя похоже.

— Я хотел однажды выдать её замуж, печально посмотреть ей вслед, и чтобы любовь осталась памятью о светлом и нежном, — честно ответил он. — Рейгарщина какая-то, — скривился.

— Не без того. Но ты её хотя бы не похитил и не обрюхатил — пока что.

— И не собираюсь. Ближайшие пять лет так точно. Просто, кхем, не смогу.

Он щедро протянул ей половину и сунул дольку в рот. Лимоны в этом саду были отменные — не кислые, а кисло-сладкие, медовые. Такие бывают только в Дорне.

— Зато есть один плюс! Герб Старков. Он лучше герба Дарклинов. От этих ромбов рябит в глазах, мой брачный плащ похож на шутовской.

— Да и девиз у них... «В служенье счастье» не про тебя, мой маленький король. Ты слишком любишь решать за себя сам и направлять других.

— Не люблю, не надо. Я восемь лет служил и был счастливее, чем в детстве.

— Это несложно, милый мой жених. Я думаю, что в доме Старков не жгли людей к обеду и не душили за ужином, — Рейенис коснулась его щеки. — Придумай новый герб. Возьми короны Холлардов, а может звенья своей цепи. А ромбики пусть будут как поклон Баратеонам, чёрный с золотым же, — она задумалась. — Здесь краски есть? Можно попробовать прикинуть на бумаге, что лучше смотрится.

Они сидели, согнувшись, над резным столиком и рисовали гербы — один уродливей другого. Оба рисовали довольно сносно — он набил руку как раз таки копируя гербы из книги в книгу, она — за вышиванием. Просто герб Дарклинов был безнадёжен.

— Ты точно будешь Дарклин, а не Холлард?

— У Холлардов есть Донтос, — он вздохнул. — Но герб у них приятнее.

Когда-то в детстве они всем делились: секретами, конфетами, печалями. Между их комнатами был тайный ход, который открывался близко к полу, и они ходили тайно в гости друг к другу, лежать в обнимку и шептаться. Всё это было так давно, что почти уже неправда.

— Ты знаешь, какую я хочу себе жену?

— Какую? И учти, я буду ревновать!

— Такую, как Мормонтихи, ты знаешь. Суровую и крепкую, которая спокойно укатает любого, но при этом крепко стоит на твёрдой земле, — ответил он.

— Чтобы не волноваться? За скольких ты волнуешься, Визерис?

— За многих. Я глава семьи, король, Таргариен. Я должен нести ответственность.

— Ты будешь видеть её в кошмарах, да? Свою невесту?

— Она порывиста, как её дядя Брандон. Я часто вижу...

Рейенис обняла его, прижала к груди.

Они кружились в танце, а вокруг кружились лепестки цветов лимона. Во снах есть своя прелесть; над ними не властно время, времена года — ничего кроме воображения.

— Если тебе нужна такая, зачем другая?

— Она меня любит.

— «Она влюбилась в меня, я обязан ответить ей, иначе как-то неправильно, иначе я не дракон, а так», да? Визерис, любовь так не работает. Она рождается сама, от сердца к сердцу. Её нельзя принудить.

— Если бы ты была жива...

— Но я не воин.

— Но мы бы дружили, это главное. Делили бы лимоны, бродили бы по валирийским дорогам и заболоченным полям. Спали бы в грязи, боялись Элларию, слушали, как Оберин нас учит убивать.

— Ты был бы не один?

Она сказала — и он впервые понял, что в сущности ведь так оно и есть. Вокруг него есть люди — друзья, враги, родня — но так сложилось, что он один, когда приходится решать, один, когда нет выхода. Он будет один у алтаря. Он мимолётно пожалел беднягу Узурпатора — всегда один, навеки без Лианны, на троне, который ему не нужен. Теперь-то рядом лорд Старк, но надолго ли?

— Я дам тебе подарок, — сказала Рейенис. — Он странный, но пригодится в будущем.

Поднявшись на цыпочки, она поцеловала его в левый глаз, и глаз прошило болью.

Сон рухнул, как домик поросёнка под порывом зимнего ветра, унёсся запахами лимонной цедры и лимонных цветов, теплом её ладони, касанием её волос.

Почти не просыпаясь, он выхватил свой нож и ткнул вперёд, туда, где должен был быть... кто-то. Кто-то, кто сделал больно. Нож вошёл по рукоять — отлично, теперь надо вести налево, по направлению изгиба лезвия. Налево. Кровь хлынула — чужая, тёплая, противная.

— Всё будет хорошо, — сказала Рейенис. — Не сомневайся. Всё будет хорошо.

Визерис был жив, убийца нет. В глазнице горел огонь.

— Ты орал, — это Джон. — М-мать, я бы тоже орал, у тебя сейчас не глаз, а дырка, мейстер! Кто этот тип? Откуда у него такой отменный нож? Он из валирийской стали, чудо, что ты живой!

67. Харренхолл. Невеста

В абсолютной ярости Санса подошла к израненному чардреву в богороще Харренхолла и потребовала:

— Сделайте что-нибудь, я так больше не могу!

От Старых Богов можно требовать, на них можно гневаться — они не Семеро, замершие в благолепии септы и карающие за неуважительное обращение. Они часть этого мира, в них самих есть и гнев, и страсть, и даже злость — так говорил папа, а ему виднее.

И кто, как не Старые Боги, помогут ей сейчас, когда её принц опять ведёт себя как жалкий трус?

— Я ему сказала, что волнуюсь, — объяснила она богам, хотя те всё видят и всё знают и так. — Все девушки волнуются перед браком, верно? И я волновалась. А он... он улыбнулся и сказал, что не стоит. Не потому, что он будет ласков! Нет, потому что ближайшие пять лет — пять лет, боги! — он ко мне не притронется!

Она села на скамеечку для молитв, сцепила руки до боли. Голос Визериса всё ещё звучал эхом в ушах: «Ближайшие лет пять тебе нечего бояться, моя прекрасная леди — клянусь, я не притронусь к тебе иначе, чем на поцелуй». Чем она не угодила ему? Чем была нехороша, чем противна?

— Завтра я накрою его брачным плащом — даже не он меня, он меня бы ничем не накрыл, должно быть, ни собой, ни плащом, — она сердито всхлипнула, — а потом король пошлёт его куда-то далеко с важным поручением, важным и опасным.

Она услышала это сквозь сон — и что за странный сон это был! Будто весь мир выцвел до чёрного и белого и окрасился тысячей ароматов, и она пошла на сладчайший из них, а там были отец и король, и они разговаривали между собой об опасности, грозящей всему королевству. Король, как всегда в своей неприятной манере — с дурным словом через три нормальных — сомневался, что она вообще существует, отец клялся, что должна существовать.

— Пошлю туда твоего драконыша, — наконец сказал король. — Пусть он проверит. Ты говоришь, он трезвый, исполнительный парень? Пусть исполняет. И мне глаза мозолить не будет, больно уж в профиль на братца своего похож, чтоб его черти кочергами жарили.

Король и в этом проявил освиндомлённость, конечно. Жарят не кочергой, а на вертеле! Впрочем, едва ли покойному принцу Рейгару было бы много разницы от того, насколько правильно нечистая сила соблюдает рецепт.

— Мама всегда мне говорила: единственным утешением для неё во дни Восстания было дитя в её чреве, которое ей оставил отец. А мой будущий муж собирается ехать навстречу опасности, лишив меня этого утешения!

«Ты не знаешь, о чём просишь, моя леди, — сказал он мрачно. — Я достаточно мейстер, чтобы помнить: до двадцати и после двадцати пяти роды особенно опасны. Моя родная мать умирала на моих глазах на кровавом ложе. Я не могу рисковать тобой».

— Он всегда скрывает свой страх за заботой обо мне, своё желание бежать от меня — за любовью. Он не может рисковать! А я? А если он умрёт, и у меня не останется даже младенца на память о нём?

Чардрево молчало, только плакало вечными кровавыми слезами.

— Миледи? — голос вырвал Сансу из её тоскливых размышлений и её беседы с богами. Не божий голос — человеческий. Молодой мужчина, смуглый, крепко сбитый, широкоротый и носатый — совсем не красавец, похожий скорее на земляную жабу, чем на прекрасного принца.

— Милорд? — спросила она, и немедленно ужаснулась тому, как выглядит — заплаканная, сердитая, с покрасневшим носом и глазами. Леди не должны показываться мужчинам в таком виде.

— Я... я не хотел подслушивать, — сказал он. «Но вы так громко кричали на богов», — догадалась Санса. — Просто прятался здесь, в роще...

— От кого вы прятались? — спросила она, потому что вежливость требовала продолжать беседу.

— От сестры, — он отвёл глаза.

— Моя сестра тоже иногда совершенно невыносима, — посочувствовала Санса. — Я не сержусь на вас, милорд. Мне просто... неловко, что вы меня слышали. Леди не пристало говорить то, что я говорила. Даже богам.

— Разбитое сердце заставляет уста говорить многое, что разум хотел бы умолчать, — рассудительно заметил мужчина, и Санса услышала в его голосе глубокое понимание, такое глубокое, что он и сам был не чужд сердечных ран.

— А кто обидел вас, милорд? — спросила она, потому что жалея другого, можно притупить свою боль.

— Её звали Инис, — ответил тот. — Я любил её много лет, я воспитан в замке её отца. Наконец, я вошёл в возраст и просил её руки, но она сказала, что хочет быть женой лорда, а не второго сына. «Но отец позаботится обо мне, — сказал я. — У нас будет свой замок, свой дом вдали от забот двора, пусть и небольшой, будут дети, которые огласят его шумом своих голосов». Она ответила, что её замок не будет меньше, чем тот, в котором она выросла, и теперь я сам не знаю, знал ли её когда-нибудь, — горько закончил он.

— Так бывает, — Санса протянула ему руку. — Так часто бывает, что простое, казалось бы, испытание рушит иллюзии и оставляет сердце пустым и разбитым. Но это даёт мудрость, не так ли?

«Свой маленький замок и шум детских голосов», сказал он, и у Сансы сжалось сердце. Она мечтала об этом — о своём небольшом замке, о множестве детей и тихой, спокойной жизни вдали от забот. Визерис... теперь она узнала, что его мечты были совсем иными.

Множество детей? Можно даже не надеяться, он и одного-то не желает ей подарить.

Замок в тишине? «Я нужен ему, я нужен лорду Старку, я могу принести пользу... мне кажется, новый девиз подходит мне куда больше старого». Его счастье — в служении, как оказалось, а не в любви и покое.

— Жаль, что мы с вами не можем пожениться, — печально сказала она. — Я бы так хотела в этот маленький замок, где есть дети и нет придворной грызни. За месяцы пути в королевском поезде я так успела от неё устать!

— Но почему не можем? — задал тот неожиданный вопрос. — Я сын князя Дорана, вы дочь лорда Старка. Разве мы не ровня?

Сердце у Сансы неожиданно-сладко ёкнуло, но она покачала головой:

— Король хочет видеть меня замужем за лордом Дарклином. Он ещё не представил его двору, но представит этим вечером, — как бы она ни сердилась, есть тайны, которые нельзя выдавать. — Я должна буду дать ему свой плащ и своё имя, всё уже продумано, мои отец и мать согласились...

— Миледи, — сказал дорнийский княжич, — но ведь если мы будем женаты законным браком, то никто не сможет его расторгнуть, верно?

— Верно, — она медленно начинала понимать, к чему он клонит. — Но как мы сможем обвенчаться?

— В Кабаньей Изгороди(30) есть септа, у пристани есть лодки, а у меня есть две восхитительные кузины, которые никогда не откажутся помочь мне в сомнительном предприятии, — он подмигнул. — Они любят сомнительные предприятия за самую их сомнительность. Я знаю, всё это может показаться вам чрезмерно поспешным и необдуманным, но не может быть делом случая...

— Что два разбитых сердца с одной мечтой встретились перед божьими очами, — согласилась Санса, и только сейчас осознала, что всё ещё держит его за руку. — Я согласна быть вашей женой, княжич Квентин.

— Я согласен быть вашим мужем, леди Санса.

Когда Тиена втирала ей в волосы басму, когда грубая рука Обары толкала её в лодку, где уже ждал на вёслах Квентин, когда она стояла на коленях у алтаря, когда в гостинице она, дрожа, поднималась по шаткой скрипучей лестнице в их общую комнату, она думала об одном.

О том, что на древне-валирийском «княжич» и «принц» звучит одинаково.

68. Харренхолл. Друзья

Уилласа с юности занимал вопрос, зачем его семейство украшает розами всё, до чего добирается.

Например, костыль. Резной костыль с золочёными розами — что может быть нелепее?

— Планируешь голосовать на суде? — спросил Оберин.

Он любезно согласился помочь Уилласу дойти до назначенных ему покоев. Хотя леди Шелла выбрала ему комнаты в первом этаже, дорога до них всё равно была полна порогов, приступочек и других врагов человека с больными ногами.

— Наверное. Хороший способ приобрести благорасположение короля и ничего не потерять. Ты?

— Пока не знаю. Я ненавижу Ланнистеров — вдвое больше после того, как меня и мать моих детей пытались сжечь заживо — но не хочу подлизываться к Баратеонам. Признаться, я вообще не знаю, что мы с Артасом здесь забыли, — несколько сварливо заметил он, — учитывая присутствие Арианны, Квентена и моих змеюшек.

— А кто мне говорил, что дорнийцев много не бывает? — поддел Уиллас.

— Требую внести поправку на местность!

Они оба рассмеялись. «А я-то волновался, что в жизни мне будет сложнее общаться с ним, чем по переписке. Зря — друг есть друг».

За очередным поворотом (и очередным богомерзким порожком) прятался уютнейший зальчик с большим камином, перед которым на полинялом от времени мирийском ковре сидела толпа детишек и внимала устроившемуся в кресле мейстеру с голубыми волосами.

— Смотри-ка, бывшие принц и принцесса, — хмыкнул Оберин. — А на людей похожи. Я думал они более Ланнистеры.

Принц и принцесса выделялись в первую очередь красной одеждой с нашитым львом — так бы Уиллас легко их спутал с ровно такими же золотистыми головками рядом, но в розовом(31). Один из рыжих мальчишек должен был быть сыном Старка, а вот второго он так сразу вычислить не мог. Две же крысиные мордочки могли принадлежать только Фреям.

— Никогда не мог понять, как старик Уолдер добывает себе невест из хороших домов в пятые, седьмые и восьмые жёны. Ладно Фарринги, но Блэквуды? Эренфорды? Росби?!

— Элементарно, мой дорогой друг. Хорошие девочки из хороших домов нередко гуляют с плохими мальчиками, а лорд Фрей не предъявляет особых требований к девству своих невест, — фыркнул Оберин. — И то же касается его сынков, я уверен.

— Страшная плата за ошибку, — покачал головой Уиллас.

Он ожидал, что его друг начнёт по своей привычке превозносить дорнийские нравы, но тот только замер, словно увидел призрак. Ничего нового в комнате не появилось: тот же камин, те же дети, тот же мейстер. Забавно, впрочем, что доверенный мейстер короля преподаёт детям...

Оберин очнулся от своего ступора довольно быстро, и немедленно перевёл беседу в новое русло — или не совсем новое, памятуя, что прошлая ветвь разговора привела к гулящим девицам: теперь он желал обсудить свежие сплетни.

— Свежие сплетни... — Уиллас задумался, не попытаться ли выяснить, что такого тот углядел, но решил не трогать лишний раз чужие тайны. — Могу выдать наисвежайшую, — вместо этого улыбнулся он заговорщически. — Свежее некуда! Наследник Хайгардена собирается жениться.

— Наследник Хайгардена, значит? — с интересом посмотрел на него друг.

— Да-да, этот заядлый холостяк. Представь, он нашёл наконец женщину, в чьих глазах увидел своё отражение, а не золото своей семьи.

— Это... редкая удача, друг мой. И дважды удача, что ты можешь на ней жениться, — искренне ответил Оберин. Уиллас вздохнул: он знал, как тяготила княжича невозможность заключить брак с любимой женщиной, невозможность добиться для неё титула княжны и заслуженного уважения. — И кто же она?

— Жиенна Сванн. Старая дева для старого холостяка, — он мечтательно улыбнулся. — Никогда не думал, что смогу говорить с женщиной, как говорю с тобой. Чудеса случаются, верно? Что ещё... — «Сам затеял этот разговор, сам смешался неловко; сам дурак!» — Слышал, что король где-то отыскал наследника Дарклинов и даже сосватал его за дочку Старков.

— Назло Таргариенам, что ли?

— Наверное. Иначе зачем такие усилия?

— Интересно будет поглядеть на этого Дарклина. Его ведь планируют нам представить?

— Да, свадьбу сыграют перед началом королевских смотрин, насколько я слышал.

Они вышли из зала с камином и продолжили путь к покоям Тиррелов.

* * *

Джон вздохнул и подумал, что, наверное, ведёт себя очень тупо, когда молча идёт за Террансом Риверсом. Но нельзя же начинать разговор с «Ой, ты тоже бастард, да? Первый раз вижу другого бастарда, которого воспитывают в доме родни!» — даже по меркам тупости Джона Сноу это будет тупо, а эти мерки, он знал, весьма многое позволяют.

— Ты за мной волочишься уже не меньше получаса, — резко развернулся наконец Терранс. — Кто ты и что тебе надо?!

«Драка будет, что ли? О господи, мейстер мне голову снимет — подрался с роднёй леди Кейтилин в первый же день в замке...»

— Я Джон, — сказал он. — Джон Сноу, то есть, теперь сьер Джон Найтшильд, но это несчитово. Я... ну, хотел вроде как подружиться?

«Шедевр. Просто шедевр. Как девчонки ухитряются это делать? Они только успевают встретиться, и уже лучшие подруги!»

Терранс смерил его долгим тяжёлым взглядом, потом хмыкнул:

— Подружиться? Ну что ж, пошли. Поможешь мне кормить милашек, а там посмотрим.

На удивление, милашки понравились Призраку, а он им. Гигантские крылатые твари облепили лютоволка со всех сторон и ласково ворковали, а тот почти беззвучно урчал в ответ.

— Общаются, — уважительно хмыкнул Терранс. — Это твой, что ли?

— Мой, — кивнул Джон. — Его зовут Призрак. Он ещё вырастет.

— Ещё?! Волки такие не бывают, я охотился.

— Это лютоволк, они не такие ещё бывают, — со сдержанной гордостью объяснил Джон. — Лютоволк — гербовый зверь Старков. А милашки, значит — Уэнтов?

— Ага, — кивнул тот. — Бабка говорит, пока с ними всё хорошо, с нами тоже всё будет хорошо. Она хочет у короля просить, чтобы он мне дал её фамилию.

— Завидую, — вздохнул Джон. — Жена моего отца, она... — «Жена моего дяди, но я не могу никому об этом рассказать и не знаю, что с этим делать».

— Жёны кошмар, — посочувствовал Терранс. — Мамку жена нашего лорда своднику продала, она до сих пор никак не опомнится.

Это звучало дико: жена лорда вот так просто взяла — и продала человека своднику. Поступила бы так леди Кейтилин, если бы... если бы Джону не врали всю его жизнь? «Да нет, конечно. Выслала бы с глаз долой и забыла».

— И твой отец за неё не заступился?!

— Да он давно мёртвый был. Это другой лорд, Хогг. Его Фреиха вбила себе в голову, будто я его сын, вот и взбесилась. Хорошо, что бабка нас нашла, а то была б моя задница к услугам любого желающего, — он беспечно хмыкнул, не представляя, насколько каждым словом разбивал теплицу, в которой, оказывается, жил до сего дня Джон Сноу.

Он-то собирался пожаловаться на то, как леди его не любит. Наивный.

— Хочешь, потом с мамкой познакомлю? Или брезгуешь, Старков сын?

— Конечно, хочу, — Джон нахмурился. — Почему я должен брезговать? Моя мама могла быть... — удачного способа сформулировать эту мысль просто не было. «Не лучше» — но чем плоха женщина, которую силой принудили торговать собой? «Такой же»? Тоже получается, что он бранит мать человека, с которым пытается дружиться. Он уставился в окно, перебирая в голове варианты, и заметил то, что привлекло его внимание. — Слушай, кто этот мутный тип?

Терранс отпихнул его от окна, высунулся.

— А, этот. Королевский казначей, его все зовут просто Мизинец, и ты зови, но в лицо — лорд Бейлиш. Мутный и есть, на месте этой рыжей я бы уже бежал со всех ног, кабы на меня так смотрели.

— Это моя сестра, — мрачно сказал Джон. — Сводная.

— Если дашь ему в морду, тебя могут приговорить к чему-нибудь — она у него уполномоченная. О, у твоей сеструхи тоже волк есть! Смотри, как почесал! Обожаю, когда эти лорды пытаются изобразить, что не бегут со всех ног, а красиво удаляются, — Терранс хохотнул. — Хочешь, как к мамке сходим, устроим ему баньку из помоев? Я знаю, где он живёт.

— А тебя не накажут?

Тот всерьёз задумался.

— А хер с ним, — наконец решил он. — Если бы он к моей сеструхе так подкатил, так за руку лапал и в глаза заглядывал, я бы ему ещё не такое устроил. И вообще, сделаем так, что он сам будет виноват. Сестра моего друга — моя сестра, ну. Мы ж дружить собрались?

— Да, — сказал Джон и улыбнулся. — Да, собрались.

69. Харренхолл. Утро

Час Белочки

Далеко-далеко, на Королевском Кострище, гулко ударил колокол, и Мия ткнула в бок жениха. Её стража закончилась — три часа по колоколу, как договорились — теперь пришла его, а она может поспать. Мудило Мизинец так и не явился. Может, совсем не явится.

— Небось сношает кого-то где-то, — жених проснулся, зевнул. — Корову, козу... курицу... в женщину не верю.

— Вот ничего-то ты не знаешь, мой женишок. Мизинец — сводник. Добровольно-то не дадут, но где у шлюхи воля?

Уже неделю как у неё были отец и женишок, и она почти привыкла.

Отец был именно такой, каким она его запомнила: огромный, с весёлыми глазами и чёрной бородищей. Хотя глаза теперь были всё чаще печальные. И он её не бросил — ведь мама говорила, что он не из таких, а Мия не верила. Это всё сука Проблядь. Обещала её убить, если увидит. Проблядь была из Ланнистеров, такие могут — хорошо, если убить, а не продать Мизинцу.

И отец сказал ей идти замуж за Джона — он мол сын его лучшего друга, почти что брата. Не Микель Редфорт, но тоже ничего, хотя едва знакомый и неумелый, но старательный и добросердечный. Добрый муж — лучшее сокровище, учила её мама, лучше, чем добрый муж — только никакого мужа. Мама всегда любила свою свободу. Мия тоже, но Джон был славный, а замуж всё-таки хотелось — да и на Севере, она слыхала, почти что как в горах.

Она лежала головой у Джона на бедре, задрёмывая, когда они услышали шаги. «Ну наконец-то, мать его, явился не запылился!». Мия растолкала Терранса Риверса, их нового дружка, и все втроём они заняли свои позиции. Как только Мизинец упадёт — башкой в горшок из детской — надо было осторожно убрать бечёвку и другие приспособления.

Типа он сам, всё сам — сам среди ночи явился, сам упал, сам извозился в дерьме, сам виноват.

Они все возвращались с победой, когда раздался крик — страшный, как будто кого-то убивали. Так кричат, когда ранят — Мия слышала во время набегов горцев.

— Я мейстера найду! — сказала она и побежала, оставив парней сражаться, если придётся. Она, конечно, могла и драться, но кто-то ведь должен и мейстера позвать.

— Тихо, тихо, хороший мой, — мейстер Люциус, нестарый ещё летниец, аккуратно вычищал из глазницы остатки глаза. Мия удерживала Вериса за плечи, Джон за ноги — тот дёргался от сильной боли. — Тебя хранили боги, поранен только глаз, и то не сильно. Очистим рану, и через час-другой ты сможешь и ходить, и даже работать. Сущее чудо, таким-то оружием...

Пять часов до полудня

Когда они с Квентеном зашли в залу северных покоев, там уже собрались все, даже отец и леди Винафрид, и Сансе на миг стало стыдно. Они волновались — волновались за неё, ведь она пропала вечером, а вернулась только сейчас. Ещё хуже ей стало, когда отец быстро пересёк комнату и крепко её обнял, с видимым облегчением на лице.

— Где ты была, Санса? — спросил он. — Что случилось?

Она почувствовала себя ребёнком, гулявшим допоздна. Хуже, она почувствовала себя Арьей. Но она не Арья — она женщина, расцветшая и замужняя. Она вскинула подбородок и ответила:

— Я вышла замуж, отец! — и, развернув брачный плащ Мартеллов, показала свежее пятно крови.

Она не знала, чего ожидала. Может быть, радости. Может быть, недоумённых расспросов — как же, вчера она была невестой одного, а сегодня — жена другого.

Но отец посмотрел на неё тяжёлым, усталым взглядом и, размахнувшись, ударил по щеке.

Отец ударил её впервые в жизни, и это было больно, очень больно, и челюсть встала на место с неприятным щелчком.

— Что ты наделала, Санса, — сказал отец. — Что ты наделала...

Ссутулившись, словно под тяжёлой ношей, быстрым, неверным шагом он вышел вон, и она была готова разрыдаться — но Квентен сжал её руку в своей, и Санса вспомнила, что ни о чём не жалеет.

Четыре с половиной часа до полудня

Она нашла мейстера в его каморке. Он сидел, ссутулившись, над большой книгой, и Винафрид мимолётно подумала, что нехорошо ей приходить в комнату к мужчине. Но мейстеры — не мужчины, даже если ведут себя скорее как юноши из хорошей семьи.

— Я хотела выразить своё сочувствие, — сказала она осторожно. — В одно утро лишиться глаза и любимой девушки... — конечно, его любовь была заведомо обречена, но от этого ведь не легче.

— Любимой девушки? — переспросил он. Должно быть, удивлён, что она заметила.

— Любой бы заметил, как вы близки, а я от природы наблюдательна, — просто ответила Винафрид. — Мне жаль вас. Вы были ко всем нам так добры. Напоминали мне поесть, когда я забывала, — она неловко улыбнулась, вспомнив, как в тревоге не ела три дня подряд, покуда мейстер ей не напомнил, и как с тех пор он напоминал каждый день. — Рассказывали ваши истории. Вы не заслужили такого.

— Не стоит, — он покачал головой. — Так даже лучше, правда. Не с глазом, конечно — с глазом лучше, чем без глаза, — неловко пошутил он. — Но я рад, что она нашла себе мужа по сердцу.

— Я ей немного завидую, — призналась Винафрид. Он мейстер, и он сможет её понять, ведь сам знает горе. — Мой отец тоже будет в ярости, но меня некому будет держать за руку так, как княжич Квентен.

— Думаете, он рассердится, что король выберет не вас? — сочувственно сказал мейстер.

Да уж, надо быть слепым, чтобы не понять: Роберт Баратеон выберет кого угодно, лишь бы не Винафрид.

— Знаю, — горько ответила она. — Он столько потратил на это путешествия — и сил, и денег — а я вернусь, как уезжала.

— Право, зачем отчаиваться? Есть же ещё женихи — холостые лорды сюда приехали за тем же, зачем и король. Лорд Тиррел, лорд Эдмур Талли...

— Княжич Оберин? — с горькой иронией предложила она. — А что, не больше шансов, чем эти двое. Не с тем, что обо мне толкуют.

Мейстер Верис нахмурился, как будто что-то обдумывая.

— Ищете мне жениха? — шутливо спросила она.

— Обещаю его найти, — ответил он. — Хорошего, не хуже многих. И не позже полудня. Верите?

Она не верила, конечно, но кивнула.

— Скажите, почему вы мне помогаете, мейстер Верис?

— Я мейстер, это моя работа, — пожал плечами тот. — Меня даже зовут «помощник».

— По-тирошийски? — на валирийском «помогать» — «viseti», интересно, какая цепочка изменений привела к «verys»... или «veris»?

— Да-да, — он быстро покивал. — Любопытно, как изменился валирийский язык в вольных городах. Где-то больше влияние дотракийского, где-то ройнарского...

— Ещё гискарский, верно?

Они болтали добрых полчаса, покуда слуга не сообщил, что мейстера зовёт король. Так жаль — она ещё бы часик проговорила про языки и Эссос.

Четыре часа до полудня

Узурпатор ярился. Лорд Старк сидел мрачнее тучи и слушал, как его дочь осыпают отборными словечками. Визерис стоял, облокотившись о камин и думал, что — о боги, как неловко — он в общем-то доволен. Ей достался муж, ему остались их поцелуи и тёплые воспоминания — всем хорошо, все счастливы.

Почти.

Не потому, что голова болела (а голова болела; летниец сказал, к полудню пройдёт), а потому, что скоро Узурпатор устанет браниться, Старк — молча страдать и оба обрушаться на крайнего, а крайним будет Визерис. Он жених, хуже того — он пока что мейстер королевского поезда. Он был обязан как-то за всеми уследить и всё предотвратить.

Их гнев будет ужасен... если будет. К счастью, он знал, что делать. У него был план — отличный план, надёжный, как мирийские часы. Все будут довольны, девица спасена, он тоже спасён... отличный план!

— Мой государь, — «Наконец-то тот сделал паузу и можно встрять с бесценной идеей!» — Ещё не всё пропало. Всё можно повернуть, как будто так всё и задумано: крайний север и крайний юг, Мартеллы и Старки. Мудрый государь объединяет противоположности, — скороговоркой выдал он.

Успешно. Узурпатор поуспокоился и сделал вид, что думает, лорд Старк расправил плечи.

— Но я назначил свадьбу. И помолвку, сегодня за два часа до полудня, — рыкнул Узурпатор.

— Значит, всего лишь надо поменять невесту, — с поклоном сказал Визерис. — Леди Винафрид тоже северянка. Досужие языки болтали про леди Сансу? Просто запутались. Всё с самого начала так и задумано, вы взяли друга, его семью и заодно невесту для юноши, которого нашли и благородно решили возвысить на заслуженное место. Представьте, сколько интриганов зараз сядет в лужу, — он улыбнулся.

Узурпатор тоже.

— Они обхаживают невесту короля, а она на самом деле невеста какого-то Дарклина? — это было в самом деле неплохо, Роберт оценил. — Мне нравится! И Мандерли... достойный дом, годится и в Летний Замок, и в родню моей невестке. Одобряю, будет тебе та Винафрид.

Визерис снова поклонился.

— И кстати, с этой повязкой на глазу ты даже не похож на мудоёба, — заметил Узурпатор. — Ещё сломать бы этот длинный нос, так пару раз, совсем бы славно вышло.

Два с половиной часа до полудня

Винафрид сидела за пяльцами — совсем одна. Её фрейлины остались дома, леди Санса была наказана, а девочки — Мирцелла и Розамунда — играли в саду. Но ей было неплохо одной в светлице. Спокойно. Игла сновала, будто сама собой, и можно было не думать о своих ошибках, о гневе папеньки, а только о цвете ниток и точности узора.

— Миледи? — мейстер Верис сунулся в комнату, немного взъерошенный и явно на бегу.

— Что-то случилось?

— Я вас предупредить, что я нашёл вам мужа, — она не верила своим ушам. — Лорд Дарклин, последний осколок некогда славного дома, король его нашёл на Севере и взял под покровительство. Да, знаю, звучит сомнительно, но по договору его дочь станет женой наследника — неплохо, верно?

— И этот Дарклин, будущий отец принцессы и королевы, возьмёт меня, хотя я... моя репутация...

— Даже если вы сношались с королём, как кролики, он вас возьмёт. Простите, это было грубо, но я спешу и не очень думаю, что говорю.

— Вы чудотворец, да? — она не верила своим ушам.

— У всех свои секреты, миледи. Но мои вы вскоре узнаете.

Два часа до полудня

Речугу, конечно, сочинил ему Нед — красивую и пафосную, как положено таким речугам. Точнее, две речуги. Одна была готова ещё вчера: бла-бла, наследник Дарклинов, последний осколок славного прошлого, погубленного Таргариенами — мерзкие Таргариены — скрывался на Севере под видом мейстера, бла-бла, обеты сняты, бла-бла невеста, объединим дома Баратеон и Дарклин в знак нового мира и чего-то там.

Вторую пришлось придумывать почти что самому и на коленке — про дуру и дорнийца.

В Зале Ста Очагов собрались все — ну, почти все, Мизинец сказался больным — и Роберт себя чувствовал жонглёром на представлении. Жонглёром, который забыл слова и слишком пьян, чтобы придумать на ходу. Он был не пьян, конечно — он бросил пить — но ощущения такое дело, им не прикажешь.

— Соединим зиму и лето, достойнейшие лорды, — говорил он, пытаясь не чувствовать себя болваном. — Первое из всех сокровищ Севера отправим в Дорн... — «Боги, какая чушь!».

И дура, и дорниец стояли истуканами — не ждали, видно, что их выходку вот так вот обернут. Приятно разочаровывать дебилов, что тут сказать. Наконец с экспромтом было покончено, руки идиотов соединены, можно было погнать их нахрен и приниматься за уже готовое.

— ...и счастливо отдам ему руку девицы, которую я выбрал для него, — закончил Роберт по писанному. — Леди Винафрид! Вы ведь согласны принять в мужья Вериса Дарклина?

«Девицы, ха. Но если он согласен... ну, она, конечно, холодная, как её Север, и такая же далёкая, но кое-что умеет».

— Конечно, государь, — та протянула руку, глядя, огромными глазами на драконыша.

Забыл предупредить? Ну, сам дурак.

— Всем хорошо, все счастливы? Отлично. Помолвку отпразднуем потом, готовьте суд!

70. Харренхолл. Суд идёт

Бейлор Улыбчивый не улыбался, когда он говорил:

— Старик(32)-то был неправ, король не дурень. Брак лета и зимы... связал Мартеллов, своих врагов, и Старков, своих первейших союзников. А если ещё вспомнить, что Доран, по слухам, уже устал от блядства своей дуры...

— Бейлор! — Уиллас краем глаза заметил Оберина. Не пристало при дяде так порочить племянницу. Но тот махнул рукой:

— Не стоит, мой друг, не стоит. Арианна не покладая ног трудилась, чтобы заслужить такие разговоры — и кто я, чтобы отрицать её заслуги? У меня восемь дочерей, мой друг. И если старшим я дал, что мог и отпустил их жить, как им живётся — младшим я хочу другой судьбы. Эллария им хочет другой судьбы.

— Но из-за вольной жизни княжны им будет сложно, — почесал Бейлор бородку. — Сочувствую. Моим Эсторе и Элоре непросто приходится из-за работорговца, чтоб его дотракийцы всем халасаром трижды поперёк.

Точнее, конечно, из-за Линессы — но Бейлор слишком любил свою сестру, чтобы признать, что бросить мужа ради места наложницы магистра... такое благородным леди не принято прощать. «Но был бы работорговец ей достойным мужем, она бы его не бросила — её иначе воспитывали». Линесса была милой и славной девушкой, и чтобы она решилась сбежать, паче того — просить кого-то угрозами прогнать супруга... тот должен был изрядно её обидеть.

— Я смотрю, ты всё же согласился быть судьёй от Дорна? — спросил Уиллас, осторожно сменяя тему.

— Лучше я и Артас, чем Арианна. А Квентин слишком занят внезапной свадьбой. Но я предупредил, что будь она хоть Ланнистер, хоть кто — голосовать «виновна» ради удовольствия жирдяя я не стану. Пусть предоставят доказательства вины, чёрт побери. Прелюбодействовала с братом? Звучит безумно, согласитесь, друзья мои.

* * *

Визерис клялся, что она виновна — но это для него и Артаса; в Просторе не знают ничего и не узнают, а следовательно — надо держать лицо и требовать улик.

Он сумел поймать его сегодня в коридоре и затащить в одну из тёмных башен, в которой — совершенно точно — никого не было. Лицо, опухшее, замотанное белыми тряпками, было не похоже ни на что, волосы сияли тирошийской краской, но его нос был носом его брата и матери, а взгляд — взглядом мальчишки, который сидел в Лимоновом Саду и слушал про звёзды и богов.

— Писали, что ты умер в Эссосе, — сказал он.

— Писали, что ты тоже, — ответил тот. — Я могу обнять вас, княжич? Столько лет, и всё же... я рад вас видеть. Я ужасно рад.

— Ты звал меня.

— Когда звал, то не думал, что так всё сложится. Всё очень быстро менялось. Я был потерян, я искал... кого-то, на кого я мог бы опереться, и вспомнил вас.

— Тебя. Ты звал меня тогда на «ты», Визерис.

— Много лет прошло... прости, что я тебе не улыбаюсь, щека болит... моя сестра женилась.

— Женилась? — не удержался Оберин. — И кто же её невеста?

— Ты всё так же строг к моим словам! — Визерис рассмеялся, поморщился от боли. — Вышла замуж, конечно, вышла замуж. За Робба Старка, вообрази. Однажды сбежали вместе — и вернулись женатыми.

— Да это у них семейное! Ты-то наверняка...

— О да, я в курсе. Ох уж эти лето с зимой!

Они смеялись и говорили, как встарь, как будто тот был ещё мальчишкой — они оба были мальчишками, и сад тот не остался в невозвратимом прошлом. И всё же они оба были взрослыми, король и княжич оба в своём праве, со своими долгами и цепями своих забот.

К ним присоединился Артас по дороге в Зал Ста Очагов.

— Ты сядешь от Королевского Домена, я так вижу, лорд Дарклин? — спросил он.

Визерис кивнул:

— Больше некому.

— Там всё так плохо?

— Похоже на то. Речные земли зато собрали знамёна по зову короля, и чуть не передрались, кому сидеть вторым при Талли. В итоге сядет старуха Уэнт, потому что это её замок и её уважают все собравшиеся. Но Бракен и Блэквуд успели наградить друг друга отменными фингалами.

— И никого от Запада... они объявят суд нелегитимным, — Артас нахмурился. — Ты правда веришь в её вину?

— Я верю своим глазам. А лорд Старк предложит помилование Тириону за голос на суде. Неважно какой — хотя Серсея Ланнистер, я думаю, сама себя зароет, если всё ещё в том состоянии, в каком была три дня назад. Она рехнулась, когда её сынок пытался её зарезать, — беспечно бросил Визерис. — Забавная история...

* * *

Роберт стоял в дверях, приветствуя судей.

От Дорна двое, Оберин и Артас. Знакомы понаслышке, но знакомы — дорнийцы как дорнийцы, немного распутники, немного убийцы, изрядно лоялисты Таргариенов. Можно жить, бывает хуже.

Эдмур Талли казался славным малым, из тех, с кем можно выпить по кружке и пойти по бабам... но мысли о хорошем немедленно прервало явление Шеллы Уэнт, которая слегка — изрядно — пугала Роберта. Было в ней что-то такое, стрёмно-суровое.

Тиррел и Хайтауэр — Простор. Где Тиррел, там и Хайтауэр, так мир устроен — и эти были не хуже прочих, положим. По крайней мере, они не пировали у стен Предела, когда братья умирали от голода. В основном потому, что один был ребёнком, а другой, как вся его родня, трусливо отсиделся, но всё равно.

Драконыш с завязанной башкой и никого. Значит, Веларион и Селтигар не смогут. Забавная была бы компания родни, но Ланнистеры всё портят, даже суд над Ланнистерами.

И наконец, родные Штормовые. Берик Дондаррион со свежим шрамом на роже был ещё наглее и счастливее обычного, а следом шла...

— Бриенна, ты?

Та потупилась, нахмурилась.

— Мой государь, Бриенна Тарт, дочь Селвина Вечерней Звезды, — сказала она скороговоркой.

Бриенна Тарт. Дочь Тарта. Наследница. «Твою же мать».

— Так что ж ты мне не сказала, кто ты? — он охнул.

— Мой государь?

— Да я бы тогда сразу... — он помотал башкой. — Все эти куры, зачем они тогда? Повёл бы тебя в септу и хер бы с ним. Станнис был бы счастлив, такая экономия, — не очень внятно попробовал он объяснить.

— В септу? — переспросила она.

— Ну да. Я ж честный человек. Ну, относительно.

— Но я...

— Чего? Ты вроде бы не замужем. И не мужчина. — Он нахмурился, сообразил: — Ах да, ты дочь-наследница. Да это фигня вопрос, назначим второго сына Тартом, ну или дочку, как договоримся. Селвин возражать не будет, это ж честь и всё такое.

Она смотрела на него большими красивыми глазами, как у щенка — доверчивыми, печальными.

— Вы... вы не шутите, — сказала она растерянно.

— С чего мне тут шутить?

— Но я... я же уродина, не леди, а так... мужеженщина...

— Тому, кто тебя так обозвал, я разобью его лицо об стенку, обещаю. Ну, не леди. Проблядь была леди, мне проще было? С тобой хотя бы можно и пива выпить, и повозить друг друга по белому песочку, и небось охоту на крупного зверя ты тоже любишь...

— Люблю, — она совсем была растеряна, бедняжка. Как же надо замучать бабу, что она не верит, когда её зовут к венцу? «Ну Ренли, ну трубочист!». — У меня были раньше женихи, они... мне отказали, кроме одного, он был старик и приказал мне быть леди, я сломала ему рёбра в турнирном поле и он свалил, — быстро, неловко сказала она. — Я... не привыкла.

— А, дурачьё. Не знают, что надо искать в жене, — махнул рукой Роберт. — Я говорю, мы будем как лучшие друзья с тобой, ты мне по сердцу. А там, авось, и в койке поладим, если в жизни поладили, а, Бри?

Она смутилась.

— Я... наверное, пойду? Ну, в зал суда? А то... все ждут.

— Иди, иди, невеста! Сейчас осудим Проблядь, утопим за измену, и я всем объявлю, что всем спасибо, везите своих кур назад в курятник, я себе нашёл жену по сердцу, — радостно сказал он.

Всё ещё, похоже, не веря его словам, та зашла в дверь.

За ней прибежал мейстер-летниец леди Уэнт:

— Беда, мой государь! Пропал ваш карлик, и с ним Джоффри Уотерс. Дом на колёсах взломан, верёвки перерезаны. Охрана была опоена сонным вином, не помнят даже, с кем пили.

— Выдрать, — распорядился Роберт.

— А рыцарей?

— Их выдрать нельзя? Обидно. Ну, тоже накажите там как-нибудь. Вы знаете законы. Нет, спросите Десницу, он точно знает. И найдите виновного.

— Мы ищем, — тот поклонился.

— Не ищите, блядь, а найдите! — ищут они, как же.

Вот вечно так — мы ищем, мы делаем, а результата не видно. «Что-то я как Станнис».

* * *

Осудить Серсею труда им не составило — она, со смехом и слезами вперемешку, сама им рассказала, что изменяла: с кем, когда и как. Она гордилась своими изменами, и как иные — турнирные победы, перечисляла, как вытравляла в утробе детей от короля и зачинала бастардов от родного брата.

— И всё же её жаль, она безумна, — заметила Бриенна Тарт.

Нед ей кивнул.

— Но справедливость есть справедливость, — сказал он. — Она была в рассудке, когда творила то, о чём рассказывает.

— Боги карают, отнимая разум, — сказал Эдмур Талли. Лорд Дейн нахмурился; Нед знал, о чём, и быстро вмешался:

— Мы не боги, и не нам за них решать, кого они карают и кого как милуют. Наша работа, лорды, решить, что делать с преступницей.

— Казнить и вся недолга, — Роберт спешил покончить с женитьбой.

Никто не возразил.

— Приговорили: казнить.

71. Верные люди, дурные вести

— Лорд Станнис, к вам там гости из Штормовых Земель, — мальчишка Тирек заглянул в его светлицу. — Звать сюда или велеть подождать формальной аудиенции?

Пускай и Ланнистер, он был неплох — старателен и честен. И его отец, как говорят, не был другом для лорда Тайвина. Они следили, мальчик не шпионил, был рад работать, а не сидеть в гостях у Лонгуотерса, как остальная родня. Поэтому он терпеливо объяснил:

— Зависит от того, какие гости. Если это не совсем чужие люди, их следует позвать немедленно; если они с формальным визитом — пусть ждут аудиенции. А если и то и другое — допустим, если бы явились мои родные с Изумрудного — то спросить, чего они желают.

— Да, милорд! Это мистрис Сиворт с детьми, — сообщил он быстро. — Сьер Давос Сиворт ваш близкий друг, значит, звать их сюда?

— Совершенно верно, — Станнис кивнул. — И немедленно.

С чего бы Марья Сиворт покинула свой дом и — с детьми! — явилась к нему в столицу? Знает ли она, что столица в осаде, и только с моря пока свободна? Скорее всего, по морю они и шли — у Давоса хватало друзей среди капитанов, и не только законопослушных, — но почему вдруг вся семья решила сюда явиться? И почему сначала не к Давосу, а сразу к нему?

— Мой лорд Станнис, — Марья зашла в светлицу, присела в неловком реверансе. Он постарался сделать вид поприветливее: она добрая и славная женщина, и жена дорогого друга, в конце концов. — У меня дурные вести.

«Следовало ждать. Других пока что и не было».

— Я слушаю.

— Мой Аллард помог мне добраться с младшими, сам остался там, позади, — она вздохнула. — Там собирают тайные дружины партизан, в Дождливом. Вы не сомневайтесь, лорды вам верны, они сопротивляются.

— Кому?!

— Ох, с этого же следовало и начать. Он называет себя Эйгоном Шестым, мой лорд, и с ним отряд наёмников. Золотые Мечи, мой лорд, их знамёна я знаю. Джон Коннингтон, тот самый, который Сыщик, — их командир. Они взяли и Нефрит, и Лес Туманов, и Воронье Гнездо, и Насест Грифона.

— Они идут на Штормовой Предел, — ему не нужно было карты, чтобы увидеть, он помнил свои земли — земли Ренли, проклятье, земли Ренли. — Как вы смогли спастись?

— Мой Аллард хороший капитан, он переправил нас через залив. Люди лорда Эррола нам дали лодку и по Путеводной мы дальше поднялись сюда, к столице — в Черноводном свободно и спокойно, спасибо вашим усилиям, милорд.

— Значит, Эррол знает о вторжении?

— Мы всех предупредили, кого могли, — она кивнула. — Мечи шли быстро, держали всё в секрете, но наш замок удобно расположен.

— Они пошли на Амберли и проходили мимо?

— Да, милорд. Но только немного. И немного ещё осталось в Нефрите — оттуда кто смог, сбежали в Дом Дождя.

— Амберли взят?

— Не знаю, такого не слышала. Я думаю, они застрянут в лабиринте надолго, мой лорд, — Марья неловко улыбнулась. — Там лабиринт изрядный, без проводника застрять несложно.

Несложно — не то слово. Лабиринт Амберли — на редкость кривой и извивистый путь к их замку среди скал, поросших лесом, сделанный ещё более кривым и извивистым умелыми руками садовников и каменщиков — был мало проходим и с картой в руках. А уж без карты, враждебными войсками... у Роджерсов хватало и лучников, и арбалетчиков, и ядов для стрел.

— Значит, пойдут с моря, как и на Уайлдов.

С моря — хорошо, на море у Станниса был флот, и флотом он умел командовать.

— Спасибо, мистрис Марья. Поспешите обрадовать супруга, что вы к нам прибыли. И передайте Станнису привет от восприемника, — будет нужно найти ему подарок, раз он здесь.

Он распрощался с Марьей — по крайней мере, Давос будет счастлив — и вызвал их общего оруженосца на побегушках:

— Тирек, лорда Ренли сюда! Скажи, по делу, и срочному!

* * *

Ренли, на удивление, оказался способен быть серьёзным.

— Ты планируешь брать флот и идти против самозванца? И надо будет как-то известить Роберта, — быстро сказал он. — Он знает этих лордов, как я не знаю, — промолчал, неохотно добавил: — даже ты их знаешь лучше, чем я. Я не очень много общался с ними. Дядя Эстермонт...

— Сидит в плену, и это если нам повезло. Сыщик-Грифон никогда не был славен своим милосердием.

— Ну да, ты прав, — он помрачнел ещё сильнее. — Почему его зовут «Сыщик-Грифон»? Он что-то искал и не нашёл?

— Как, Роберт тебе не хвастался?

— При чём тут Роберт?

Станнис устало закатил глаза. Судьба его такая, что ли — рассказывать этому недорослю повести о старшем брате?

— Когда тот был ранен у Эшфорда, Джон Коннингтон явился в Каменную Септу его искать, и...

— В куда? Ты что-то путаешь. Я плохо знаю Штормовые Земли, положим, но я знаю Простор, я рос в Хайгардене, — «Отсюда все беды», — мрачно подумал Станнис. — От Эшфорда до Каменной Септы по хорошим дорогам дней двадцать ехать. А там же был и Тарли с войсками. Что Роберт делал в Септе?! Откуда он там взялся?!

— Вопросы, которые Джон Коннингтон задал бы себе, умей он думать, а не только делать во славу серебряного принца Рейгара, — Станнис поморщился. — Он был безмерно предан ему. Почти как Лорас — тебе, что наводит на мысли, но не важно. Важно, что Роберт мирно лежал у Кафференов, и их мейстер его выхаживал, пока Грифон зачем-то скакал в ста лигах севернее по переулкам, канализации и ризницам, неустанно его ища. Потом он говорил, что простолюдины, из любви к — незнакомому им чужому лорду и бунтовщику — Роберту, незаметно перетаскивали его из дома в дом.

— Раненого Роберта из дома в дом. Незаметно, когда в городе войска прочёсывают всё. Роберта. Незаметно, — Ренли предсказуемо заржал. — А ты не говорил, что знаешь смешные анекдоты, а не только нудятину.

— Эта, как ты выражаешься, «нудятина» — полезна и информативна, в отличие от повести о некомпетентности и тупости. В итоге в город вошли лорд Старк, Хостер Талли и Денис Аррен и случилась Битва под Колокольный Звон. О ней ты знаешь.

— Знаю. То, что ты рассказал... не так уж и безумно, что Безумный Король прогнал Грифона с поста Десницы и обещал казнить. Интересно, кто его послал ловить мираж по Септе... Варис уже тогда поставил на нашу победу?

Станнис хмыкнул. Ну что ж, ума у Ренли хватило задать главный вопрос.

— Нет. Здесь сокрыта «нудятина» о том, как Роджерсы из Амберли сумели обхитрить и Паука, и Коннингтона, — он пожал плечами. — Но это не такая забавная история. Они же и пустили кличку Сыщик-Грифон, в наших краях она отменно прижилась.

— Ты должен рассказать. Ты скоро уйдёшь с флотом, ты можешь там погибнуть — и я не узнаю, как кто-то ухитрился обхитрить Вариса! И не кто-то — зануды Роджерсы, они же наполовину Старки, как они кого-то могут обманывать!

Это было почти что больно видеть — на лице взрослого, порочного мужчины восторг и жажду давно забытого ребёнка, который когда-то льнул к брату, тряс его и требовал историй, если уж нет еды.

— Сначала мы должны дождаться человека Дондарриона, чтобы он смог отнести вести в Харренхолл, Роберту. Тот должен знать, что мы сражаемся не только с Ланнистерами и Западом, что Штормовые Земли охвачены войной и могут пасть.

Ренли, совсем как в детстве, сделал губу подковой.

— А потом я, так и быть, поведаю тебе о лучшем в истории Восстания обмане, — утешил он.

Не так уж часто они могли проговорить так долго не поругавшись.

72. Сыновья Болтона и семейство Таргариенов

Из призраков лишь Эйгор, Деймон и Шира были всегда с ним — все прочие являлись и исчезали, как им хотелось. «Они все обрели покой, в отличие от нас», — объяснила Шира. Эти трое не обрели — один поклялся не знать покоя, второго отпустили на поруки из Пекла, третью даже не похоронили.

Но из свободных призраков двое были рядом чаще других — и нет, не его сёстры, не Дейрон и Мария, заменившие ему отца и мать, а тётя Нейрис и её Дракон, решившие, как видно, сделать из грешного певца земли святого. Хотя они бы сказали, что им довольно, если Бринден будет приличным человеком, конечно. «Клятые ханжи».

— Тебе должно быть стыдно, Бринден Риверс, — у тёти Нейрис был строгий голос, как у леди Марии, поймавшей своих мальчиков за кражей дедовых лиснийских листков.

— Почему мне? — хмуро спросил он. — Я понимаю, почему должно быть стыдно Эйгору — он был жив, рядом и способен повлиять на ситуацию, но я? Я был в Вестеросе и делал свою работу!

— Твоя возлюбленная погибла в морской пене одинокая и отчаявшаяся, а ты спрашиваешь, почему тебе должно быть стыдно? — Рыцарь-Дракон нахмурился. — Я думал, племянник воспитал тебя лучше.

— Ну что поделать, тётя, — Шира сморщила носик. — Не пришёл ещё тот день, когда мой милый признает свои ошибки. У него всегда всё виновато, кроме него — а он работал по плану, а план был хорош.

— И не делай такую рожу, дядя, — Мейкар скривился. — Это правда.

— Мой кузен Бейлор всегда говаривал, — сказала Нейрис печально, — что правду все любят говорить, и никто не любит слышать. Бринден Риверс, мой мальчик, я верю: ты понимаешь, что ты неправ. Скажи, что ты должен сделать?

* * *

— Меня нельзя бить «Семиконечной Звездой» по голове, это кощунство! — услышал Русе голос своего отродья, одновременно умоляющий и... весёлый? Да, противоестественно весёлый. Как будто тот был не отродьем южанского седьмого пекла, а обычным мальчишкой.

(Отродьям седьмого пекла, как и всему на свете, было место в узоре мироздания. Они существовали для того, чтобы делать то, что людям делать не пристало. Руки лорда должны быть чистыми — но руки его ублюдка? Зачем следить за ними, если можно направить в сторону ненужных людей и неприятных вещей?)

Но отродье сильно изменилось с тех пор, как вернулось от Амберов — никакой охоты на людей, внезапный интерес к литературе (Русе не был уверен даже, что ублюдок умел читать — а вот ведь, умел) и воронам, затвор в высокой башне...

...и всё совпало со сладострастным духом Домерика, который вожделел жену отца. Нет, не могло такое случиться просто так. Должна была быть связь — и отродье, в его злокозненности, наверняка был как-то замешан в этой связи. «Эти Амберы — почти что одичалые. Где духи, там колдовство, где одичалые, там ведьмы... научился наверняка недоброму!»

Он был всерьёз намерен вызнать у ублюдка правду — но для этого придётся опуститься до разговора с ним, не просто коротких приказов.

* * *

— Там твой папаша, Бринден. Папаша грешника, — высунулась Гвенис по пояс из двери. — Такой целеустремлённый, небось, поговорить идёт.

Это было... крайне некстати. В сказках оборотень легко перенимал не только тело и голос, но и манеры, и память тех, чьи тела он крал — но это в сказках. Бринден едва-едва мог выцарапать из памяти тела пару имён и лиц, и только — уж никак не то, как тело говорило с родителем.

С таким, как Русе Болтон, чьё имя повторяли в богорощах и прибавляли «Уберегите моих детей и от него, и от его ублюдка». Тобишь, от тела.

— Вам нужен Эйрион, — сказал Мейкар, проявившись из воздуха, держа под мышкой второго сына. За ним спешили призраки других детей и Дианны Дейн

— Зачем он может быть мне нужен? — Бринден перешёл на шёпот, чтобы не услышал «отец».

— А он специалист. Всё детство творил невместное и ухитрился ни разу не попасться и казаться всем ангелочком из седьмого рая, да, Эйрион?

— Да, отец, — уныло ответил тот. — Поставь меня на землю, пожалуйста? — из задницы бедняги торчал драконий хвост, длинный и зелёный, а из плеч росли уродливые огрызки крыльев. В смерти он, как видно, и правда стал драконом — насколько смог.

— Поставить-то поставлю, а ты давай работай. Бринден, просто повторяй, что продиктует мой паршивец, — сказал Мейкар. — Не сомневайся, он тебя отмажет, себя-то отмазывал всю жизнь.

Бринден поневоле позволил себе улыбку. Мейкар, как и всегда, шумел, бранился — но пытался причинить близким добро и помощь.

— Да, пусть тебя отмажет этот паршивец, плесень, — фыркнул Эйгор. — Вы стоите друг друга. Помню его, мои же отморозки его поймали как-то, устроили себе веселье... я их убил, конечно.

— И что?

— И всё. Оставил лежать на солнышке, что я, стану услуживать проклятым Таргариенам? Суд совершил, и будет.

Мейкар поскрежетал зубами и почему-то сказал «Спасибо».

* * *

Ублюдок сидел один, ссутулившись над свитком. Рядом лежали книги, на окне с хозяйским видом сидели ворона и ворон. Собаки лежали на полу, и даже не думали рычать. Неправильно, всё это было неправильно. Русе аккуратно провёл вокруг себя кусочком чардрева — если дух Домерика и здесь, то он не сможет пересечь незримый круг и будет вынужден остаться ни с чем.

За последние три дня ревнивый и похотливый покойный сын успел изрядно утомить Русе своими выходками. Одно дело, когда жена пускает шкуры врагов на абажур — она жена, в конце концов, её работа стараться сделать дом красивым и уютным. Другое дело — когда покойный сын их режет на конфетти и сыплет их на супругу. Или подсовывает Русе в постель труп дохлой крысы.

Чему его учили у Редфортов? Приличный мальчик из ревности бы попытался снять шкуру с соперника, по крайней мере, а не крыс ему подкладывал и не кидал бы в суп протухших ежей из богорощи. Там в пруду постоянно тонули ежи. Какая-то закономерность, возможно, боги их требовали в жертву (а возможно, заросший тиной пруд казался им землёй).

— Рамси Сноу, — начал он негромко; повышают голос только идиоты и истерички, говорила мама, а мама всегда была права. — Ты ничего не хочешь мне сказать?

— Нет, папенька, — ответило отродье. — Разве что рад вас видеть в моём убогом убежище?

«Определённо, что-то с ним не так. Папенька? Убогое убежище?»

— Возможно, ты заметил, что я женился. Я надеюсь, ты проявляешь к хозяйке Дредфорта то уважение, которого она достойна. Скоро она родит мне сына. — «И ты будешь больше не нужен и отправишься туда, куда давно был должен: обратно в никуда».

— Добрые вести, папенька. Законный наследник укрепит ваш дом. Я чем-то могу вам быть полезен?

«Откуда он набрался таких манер? Наверняка затеял убить младенца, вот и ластится, как пёс под руку. Или подливает жене лунный чай в обычный?»

— Если я захочу, чтобы ты принёс мне пользу, я скажу, кого ты должен прирезать, — холодно ответил Русе. — Ничего больше ты не умеешь, насколько я заметил.

— Простите, папенька, если разочаровал! Но если я вам не нужен, я хотел просить: я слышал, король гостит сейчас в Приречье, это ближе от нас, чем столица. Нельзя ли мне отправиться туда и посмотреть на короля и свиту?

Русе вспомнил, как голый великан его гонял молотом по двору Винтерфелла с криком «Сгиньте, твари»(33) и решил, что короля не жалко.

— Но чтобы был по первому же слову обратно здесь.

— Конечно, папенька! — тот поклонился. На южный лад, зачем на южный лад?!

Если дух Домерика исчезнет вместе с ублюдком — то Русе был и прав и дело здесь нечисто. И эти приличные манеры... а может быть, Домерик, хороший мальчик и почти южанин, вселился в ублюдка и мнит себя им, а ублюдок возомнил себя Домериком?

Это было логично.

С ублюдка сталось бы домогаться отцовской жены и портить жизнь отцу, а что не режет и не травит собаками... должно быть, не хватает силёнок. Духи тоже бывают разные.

Но если ублюдок теперь Домерик, а Домерик теперь ублюдок...

«Нет, определённо, мне надо сходить к жене, поставить пиявки и перестать думать. Дурная кровь морочит».

* * *

— Вот видишь, Эйрион нам пригодился. Всё, сын, пойдём обратно!

— Но там жарко, и я устал махать кайлом... — заныл тот жалобно, но Мейкар засунул его под мышку и направил стопы куда-то, куда вскоре исчез.

Одной головной болью стало меньше и можно было спокойно отправляться в Приречье, где ждали ученик, политика и дочь. К мысли, что у него есть дочь, Бринден пока что не привык, но он старался — иначе толпа родных не даст ни жизни, ни смерти спокойной.

— Кстати, плесень, мне нужен грешник, — подал голос Эйгор.

— И что ты с грешником собрался делать?

— Что? Обитать, как ты. Ты вот не знаешь, а а толпа безродных эссосских утырков и местных чмырей, которым место на Стене, под руководством горе-трубочиста, сношавшегося с горе-трубочистом, который ими командовал раньше, пока не сдох бесславно, и казнокрада, который ими командует теперь, сажают на трон кровь огнесручего дракона вместо моих Блэкфайров!

— Я ничего не понял, — ответил Бринден честно. — Кроме Блэкфайров. Им на троне не место.

— И не надо понимать, мне нужен грешник — и точка. Я сам всё разрулю.

— Да где я его тебе возьму?

— А ты возьми!

Бринден задумался.

Давать Эйгору тело... не лучшая идея. Он в своём-то натворил таких делов, что их эхо до сих пор всё не утихнет, а грешники обычно шли со свитой. Ещё запудрит им мозги, запорошит глаза, добудет Блэкфайра где-нибудь... «Но если дать ему тело, он не будет маячить над душой и мне мешать, это тоже надо учитывать.»

Если бы был грешник, которого не пожалеет тётя Нейрис, но который был бы беспомощен и безопасен, тогда бы можно было уступить его Эйгору — и пусть вертится, как хочет. Но дети не бывают такими грешниками.

Или...

Деревья шептали в унисон: он мучал брата, почти насиловал; он мучал животных; он пытался снасильничать девицу; он послал убийцу за ребёнком. А если бы всё шло иначе — если бы мальчишка Эйриса отправился в Браавос, как было в плане, а не в Винтерфелл — тогда бы...

«Да, это грешник. Это точно грешник».

— Что ж, если уж тебе так надо, я нашёл подходящего. Хорош собой, здоров и молод, жаловаться будет не на что, — сказал он, подбирая слова. — Надо только загнать его к чардреву и удержать, пока ты будешь вселяться.