Полуфея-полуведьма с котом во дворце императора драконов

Глава 1

— Найра[1] фея, найра фея! Постойте!

Я обернулась, сдержав тяжелый вздох — такой глубокий, что он, кажется, колыхнул пыль на ближайшем гобелене, изображающем победу какого-то древнего императора над трёхголовым василиском. Коридор в императорском дворце, надо сказать, был длиной с хорошую драконью глотку, а тянулся аж от тронного зала до самой северной башни, где, по слухам, обитала тень прабабки нынешнего монарха и где вечно пахло затхлой магией и плесневелыми свитками. И вот именно в его середине, где вечно гуляли сквозняки и пахло сыростью от древних гобеленов, а каменные плиты были стёрты до блеска миллионами придворных туфель, меня и настиг этот отчаянный вопль. Эхо подхватило его, раскатило по сводам и бросило в лица двум стражникам у дальней двери — те синхронно моргнули, но вида не подали, тренировка.

Вот что им всем неймется, а? Ни секунды покоя для уставшей феи. Даже крылья сложить нормально не дадут — они у меня, между прочим, после вчерашнего ритуала аж гудели, как ульи после медосбора, и каждое движение отдавалось лёгкой, но назойливой вибрацией где-то между лопаток. Я ещё с утра собиралась замотать их в шёлковую ткань и дать им отлежаться хотя бы до обеда, но нет же — едва переступила порог своих покоев, как снова вызывают. Как будто их дела все такие важные, что подождать не могут. До завтра. А ещё лучше – до следующего месяца. Или года. Или века. Идеально — до следующего переиздания справочника по этикету для высших магических существ, где, надеюсь, крупным шрифтом напишут: «Фея имеет право на сон и тишину».

Я медленно, с достоинством дипломированной выпускницы академии ведьмовства и феячества (красный диплом, между прочим, и две благодарности за практику, одна из которых — за усмирение взбесившегося банши на выпускном балу), развернулась. Каблуки моих сапожек из мягкой чёрной кожи издали короткий, металлический щелчок по камню — я нарочно выбрала эту обувь сегодня, чтобы каждый шаг звучал весомо, как приговор.

Высокая худощавая блондинка с отчаянием на лице довольно быстро добралась до меня с другого конца коридора. Свет факелов, закреплённых в бронзовых держателях, выхватывал из полумрака её острое колено, мелькающее в разрезе юбки, и влажный блеск на висках — на ней было платье из тяжёлого бордового бархата, явно не по погоде, потому что на лбу уже выступила испарина, а под мышками замаячили тёмные круги, которые любая горничная с опытом определила бы как «срочно сменить наряд». И вроде не бежала, а гляди же ты, появилась чуть ли не через пару секунд прямо напротив меня, да так, что подол зашуршал по каменным плитам, словно подметая вековую пыль, а янтарные серьги жалобно звякнули, ударившись друг о друга с такой силой, будто она только что спрыгнула с лошади.

— Найра фея, прошу, помогите мне! — выдохнула она, хватая меня за рукав мантии — за обычный левый рукав, который я, зараза, только вчера отстирывала от травяного настоя, потратив полфлакона лунного мыла и целый вечер на выведение зелёных пятен, которые, как назло, оказались въедливее, чем кровь горного тролля. И вот теперь её пальцы — липкие от волнения и слегка дрожащие — вцепились в ту самую ткань, которую я с таким трудом привела в божеский вид. — Он… Он совсем не обращает на меня внимания! Найра фея, у нас должна быть свадьба! Я во сне видела!

Угу, угу. Ей что-то там приснилось — причём, судя по синеве под глазами, не первый день, и по тёмным полукружьям, которые даже толстый слой пудры не мог скрыть полностью, — а я должна отвечать за ее дурацкие сны. Боги, ну за что, а? Я ведь фея, а не брачное агентство «Рога и копытца». Да я, в конце концов, живое существо, и тоже хочу отдыхать! Хотя бы изредка. Хотя бы полдня без криков «спасите-помогите-приворожите», без запаха палёных свечей и без этого отчаянного блеска в глазах незамужних аристократок, которые видят во мне последнюю инстанцию.

Я аккуратно, но твёрдо высвободила рукав, при этом ощутив, как пальцы Августы судорожно сжались на мгновение, будто она не хотела отпускать единственный якорь в бушующем море отчаяния. Краем глаза заметила, как в дальнем конце коридора прошмыгнула какая-то горничная — замерла, прижав поднос с грязной посудой к груди, и сделала вид, что рассматривает трещину в стене, хотя та, эта трещина, была там ещё со времён прошлой династии и уже обросла целой коллекцией паучьих гнёзд. Сплетницы, боги вас дери. К завтраку весь дворец будет знать, что фея помогала Августе с очередным женихом — а к обеду уже переврут так, что я, дескать, сама выйду замуж за того жениха.

— Найра Августа, у вас уже третий сон с разными женихами, — терпеливо, как уставшая гувернантка, которая в сотый раз объясняет ребёнку, что мышей в сахаре не бывает, напомнила я своей собеседнице, загибая пальцы. Раз — узкий бледный палец в колечке с крошечным аметистом, камень поблёк и царапин на оправе больше, чем у меня пятен на мантии. Два — чуть подрагивающий средний, с заусенцем у ногтя — она, видимо, нервно грызла кутикулу. Три — безымянный, который она так мечтает загрузить обручальным золотом, что даже костяшка покраснела от частого трения о кольцо-заглушку, которое она носит «для отвода глаз». — Сначала был герцог Артонар, женатый оборотень с тремя детьми, смею напомнить. Причём двойня, найра Августа, у него двойня, и поговаривают, что четвёртый на подходе — супруга его уже на шестом месяце, и живот у неё, как говорят очевидцы, размером с бочку для квашения капусты. Потом — вдовый вампир Огюстус, который, между прочим, до сих пор носит траур по супруге и спит в склепе на фамильном кладбище, а по ночам, шепчутся, разговаривает с её портретом и полирует гроб до зеркального блеска. А теперь — молодой эльф Норатриэль, который, если верить слухам, уже триста лет избегает брака и предпочитает общество своей коллекции экзотических кактусов. Мне всех троих к вам приворожить? Сразу? Вы уверены, что их семьи скажут вам за это спасибо? Особенно герцогиня-оборотница, которая, как мне докладывали, в гневе способна разнести пол-имения, а уж если узнает, что кто-то покушался на её мужа — и подавно.

Августа горт Харнатар, старая дева, которую отец-вампир и мать-оборотница отчаялись уже выдать замуж — и, честно говоря, я их понимала, потому что за тридцать два года она сменила четырёх гувернанток, двух женихов, одного духовника и, кажется, тридцать семь причёсок — заалела щеками. Именно щеками, а не лбом и не ушами; краснела она пятнами, как недозрелое яблоко, причём пятна эти ползли от скул к носу, оставляя белую полосу вдоль переносицы, что делало её похожей на театральную маску. И всё же, вы ж посмотрите, у нее все же хватило такта покраснеть. Прогресс. Возможно, к пятидесяти годам до неё дойдёт и чувство стыда, а также понимание, что сны — это всего лишь игра переваренных ужинов, а не прямое руководство к действию.

— Найра фея, я уверена, это точно он, мой суженый, — несмотря на краску на щеках (и мелкую дрожь в пальцах, которой она пыталась накрутить на палец выбившуюся прядь — тонкий, пепельный локон, который, видимо, вылез из причёски, когда она мчалась по коридору), с прежней уверенностью заявила она. Голос её сорвался на пронзительную ноту, от которой у меня заныло в висках — прямо как вчера после ритуала, когда я перепутала дозировку лунной пыльцы. — Прошу вас, помогите! Это ведь мой последний шанс выйти замуж! Матушка сказала, что если до зимы я не найду пару, она отдаст моё приданое на благотворительность — в приют для престарелых баньши, а сама уедет к сестре в южные земли, и я останусь одна с отцом, который целыми днями перебирает свои фамильные некрологи!

Угу, угу. Я верю, да. Вернее, поверила бы, если не жила при дворе уже несколько месяцев и самолично не спасала бедных-несчастных аристократов, которым не посчастливилось попасться на глаза милой найре Августе. Тридцать два года, не красавица (нос картошкой, с едва заметной горбинкой, которая досталась ей от деда-гнома, и подбородок волевой — на мужском-то лице сошло бы, а здесь смотрится тяжеловато, особенно когда она хмурится, и тогда кажется, что она собирается кого-то казнить), не умна, хоть и с приданым (сущий пустяк по меркам империи — три деревни, пять коров и фамильный серебряный сервиз с выщербленной крышкой, но папа-вампир за тридцать лет копил, не жалея себя, и даже продал свою коллекцию старинных кубков, чтобы наскрести на достойный выкуп). Я перевела взгляд на гобелен с василиском — хоть там была хоть какая-то логика, в отличие от этой женщины, которая верила каждому своему сну, будто предсказаниям гадалок.

Она достала до печенок всех придворных, всю столицу, да что там, всю империю Иртанар! Не было, наверное, в этой многомиллионной стране ни одного завалящего аристократа, на которого отчаявшаяся найра Августа не обратила бы своего внимания. За три последних года она умудрилась отправить любовные послания (с сушёными ромашками и обязательным постскриптумом «это судьба») двадцати трём графам, четырём герцогам, одному принцу крови и даже трём вдовам-баронессам — на всякий случай, если там есть братья или кузены. Даже старый герцог Грентар, которому, по слухам, перевалило за семьсот, и который уже забыл, как зовут его собственных внуков, получил от неё букет полевых цветов (слегка увядших, потому что она таскала их с собой три дня, выжидая удачный момент) и намёк на совместное будущее, оформленный в виде записки с завитушками и тремя восклицательными знаками. Очень уж не хотелось ей оставаться старой девой до конца своих дней — а судя по тому, как она истоптала полы в приёмной императорского секретаря, она готова была даже на брак с гоблином-отшельником, лишь бы не слышать больше шёпота за спиной и не видеть жалостливых взглядов своих тётушек, которые при каждой семейной трапезе многозначительно переглядывались через стол.

И вот если бы она, вместо поисков женихов, озаботилась попыткой понять, почему все так, из-за чего боги не дают ей и шанса выйти замуж — ну, например, заказала бы у придворного менталиста диагностику характера, который стоит всего три золотых и полчаса времени, — тогда, может, что-то и изменилось бы. Менталист, между прочим, уже дважды предлагал ей свои услуги со скидкой «для постоянных клиентов», но найра Августа каждый раз отмахивалась, заявляя, что «это всё происки злых духов» и что «её истинный жених просто задерживается в пути». Менталист скептически качал головой в ответ на эти слова, не доверяя им ни капли, и снова предлагал свою помощь. Но найра Августа с упертостью ронтанийского арнатала, огромного толстокожего животного, полуслепого и почти глухого, который, если решит пройти сквозь каменную стену, ни за что не свернёт, — эти твари, к слову, обитают в восточных степях и способны часами долбить макушкой скалу, не понимая, что можно обойти, — перла вперед, старательно подбирая себе то одного, то другого жениха. Она рассылала приглашения на чай с такой регулярностью, что главный повар императорского дворца уже вносил её имя в график поставок лимонного печенья отдельной строкой, а её личный секретарь, тощий юноша с вечным тиком под глазом, подал прошение о переводе в архивный отдел — лишь бы не видеть больше этих бесконечных списков кандидатов.

— Хорошо, — я подавила смешок, вспомнив кое-что из того, чему учила меня бабушка-ведьма, — старуха, которая могла одним взглядом остановить стадо быков и которая всегда носила с собой пузырёк с «экстренным договором» на любой случай, от покупки репы до раздела наследства. Та, между прочим, любила приговаривать: «Ведьма без договора — что мясо без соли». И была права, зараза, — потому что без чётко прописанных условий моя добрая слава давно бы превратилась в репутацию безотказной дуры, готовой колдовать за спасибо и слёзы. — Помогу. Но только после того, как вы подпишете документ, в котором указано, что это последняя моя помощь вам в этом вопросе. Самолично подпишете, найра Августа. Собственноручно, чётко, разборчиво, без этих ваших завитушек, которыми вы обычно украшаете подписи, делая их нечитаемыми для любого, кроме вас самой.

«Кровью желательно», — так и крутилось язвительное замечание у меня на языке. Я даже представила, как она окунает перо в собственную царапину на пальце — картина маслом, достойная кисти какого-нибудь безумного художника-сюрреалиста, с обязательным кровавым росчерком в виде сердечка и тремя восклицательными знаками для убедительности. Увы, нынешние мои клиенты сарказма не понимали. Или делали вид, что не понимают — что ещё обиднее, потому что тогда они просто меня игнорируют, а я, между прочим, красный диплом получила, тут не игнорировать надо, а уважать.

Августа посмотрела на меня с подозрением. Оно прямо-таки заструилось в воздухе между нами, густое, как кисель в придворной столовой, — этот кисель, к слову, готовили из кислых ягод и разбавляли водой в пропорции один к трём, отчего он имел консистенцию жидкого стекла и аромат прокисшего компота, но Августе, похоже, такой кисель нравился, как и любые другие сомнительные субстанции. Она прищурилась — её левый глаз дёрнулся, я заметила, мелкий тик от постоянного нервного напряжения, который особенно проявлялся, когда она пыталась просчитать, не обманывают ли её; при этом её ноздри раздувались, а губы сжимались в тонкую нитку, придавая лицу выражение обиженного хомяка, которому не дали семечку. Но всё же она кивнула. Как же, помощь придворной феи — это дорогого стоит. Мы, феи, даже полукровки, не так часто соглашаемся помогать простым смертным, особенно после того случая с бароном, который попросил «чуточку удачи в карты» и получил её в таком объёме, что выиграл всё состояние, а потом полгода не мог отмыться от проклятия неудачи, которое навесил на него проигравший оппонент. И уж точно не за спасибо. И не за «я во сне видела» — эти слова у меня уже нервный смех вызывают, потому что за мою практику я наслушалась снов про летающих коров, про танцующие вилки и про замужество с тенью, и только один раз сон оказался вещим, да и то уборщице приснилось, где она потеряла метлу.

Я щелкнула пальцами. Не эффектно — я умею и эффектнее, с искрами и звоном, которые испугали бы полдворца, — а буднично, как щёлкают выключателем уставшие от жизни электрики, живущие в нижних кварталах и обслуживающие магические светильники за жалкую плату. И мы с Августой в мгновение ока перенеслись в мой кабинет неподалеку от комнат, в которых я жила во дворце. Перемещение было резковатым — у Августы на секунду закружилась голова, и она машинально ухватилась за косяк, при этом её серьги снова жалобно звякнули, а бархатный подол заметно наехал на пыльный ковёр, который я уже две недели собиралась выбить, но всё руки не доходили. Я же даже не пошатнулась: своя территория, свои правила, и тут даже сквозняки подчиняются мне, а не наоборот, — в отличие от того проклятого дворцового коридора, где каждый порыв ветра норовит задуть свечу или поднять юбку какой-нибудь приличной даме. В моём кабинете пахло сушёными травами, старым пергаментом и ещё сладковатым ароматом бергамота, которым я пыталась заглушить стойкое амбре вчерашнего ритуала, — и этот запах, надо признать, действовал на посетителей успокаивающе, но с Августой, судя по её побелевшим костяшкам, он не справлялся даже наполовину.

Кабинет мой, надо сказать, производил впечатление. Оборудованный в стиле рабочих кабинетов земных гадалок — знаете, тех, что в подвалах с красными лампами и обязательным хрустальным шаром, причём шар этот чаще всего треснутый, потому что настоящий хрусталь дорог, а трещину можно выдать за «магический разлом времён», — он отпугивал всех зевак связками сушеных мышей, чучелами животных и птиц. Вот, например, на полке слева сидит чучело филина. Стеклянный глаз у него сколот — я всё руки не дойду подклеить, потому что клей вечно засыхает в тюбике, а новый покупать лень, — но в полумраке он смотрится зловеще, особенно когда из-под облупившегося крыла выглядывает пыльный ярлык «сделано в мастерской декоратора Третьего переулка». А справа висит связка каких-то корешков, которые на вид — пальцы скрюченные, хотя на самом деле это обычная сушёная морковка, щедро сдобренная лаком для блеска и подвешенная на бечёвке, которую я стянула с кухонного мешка с крупой.

Плевать, что все это было или сделано из папье-маше — например, тот самый хрустальный шар слепили из газет и клейстера ещё на первом курсе, когда у меня не было денег на настоящий реквизит, — или распечатано на трёхмерном принтере, который бабушка притащила с Земли в чемодане с надписью «осторожно, магия» и который теперь стоял в углу под простынёй, потому что чернила кончились ещё в прошлом году. Выглядело оно устрашающе, особенно для милой нежной феи, которой я выглядела в глазах окружающих, — они же не знают, что сова под потолком на самом деле гипсовая, а паутина на люстре — специальный спрей из баллончика, который я купила в лавке уличных фокусников за три медяка. И пусть боятся. Меньше вопросов будет. Меньше дурацких просьб и вопросов типа «а правда ли вы варите зелье из глаз жаб?» — нет, не варю, и даже не собираюсь.

Августа, появившаяся здесь не первый раз, даже не вздрогнула. То ли привыкла, то ли нервы железные — у неё, кстати, прадед был горным троллем, так что в крови могли плескаться металлические примеси, — то ли так сильно хочет замуж, что готова сидеть среди чучел хоть до рассвета, хоть до следующей зимы, хоть до того момента, пока её приданое не уйдет в приют для баньши. Только носом повела — сушёные мыши пахнут, конечно, не розами, а скорее старым чуланом и слегка прогорклым жиром, — но промолчала. Молодец. Хотя бы этому за несколько месяцев научилась, потому что в прошлый свой визит она громко чихнула и сбила чучело вороны с подставки, а потом полчаса извинялась и собирала перья с пола.

Еще один щелчок пальцами — на этот раз я позволила себе маленькую искру, чисто для антуража, чтобы синие огоньки пробежали по кончикам пальцев и осветили трещины на потолке, — и перед Августой в воздухе появился и завис документ. Распечатанный на вполне земном принтере — старом, ленточном, который ещё моя бабушка со свалки вытащила, и он до сих пор издавал протяжный скрип при каждой новой строчке, а лента была местами стёрта до дыр, отчего буквы выходили бледными, как привидения на рассвете, — с земными же оборотами и мелким шрифтом, который я нарочно уменьшила, чтобы никто не читал, а просто подписывал. Обычная форма для оказания стандартных услуг. Пункт первый: «Заказчик подтверждает, что обращается добровольно, без угроз и гипноза» — этот пункт я добавила после того случая с бароном, который пытался утверждать, что я его загипнотизировала и заставила проиграть в карты. Пункт седьмой: «Исполнитель не несёт ответственности за эмоциональные последствия, включая разбитое сердце, неразделённую любовь и бракоразводные процессы» — тут я предусмотрела всё, вплоть до слёз на подушке и ночных звонков с рыданиями. Пункт двенадцатый: «Данное соглашение является последним. Повторные обращения по аналогичному вопросу отклоняются без объяснения причин» — этот пункт я выделила жирным и подчеркнула дважды, потому что Августа уже трижды пыталась обойти предыдущие договорённости, ссылаясь на «новое вещее сновидение».

В данном случае — поиск и приворот жениха. Ага, одного. Не трёх сразу. Я специально уточнила в примечании мелким шрифтом: «Количество объектов — один (1)», чтобы она потом не тыкала пальцем и не говорила, что ей тоже приснился ещё и дракон, и русал, и говорящий кот из соседнего королевства.

Августа недрогнувшей рукой взяла земную шариковую ручку. Ручка была синенькая, с потёртым колпачком, который вечно норовил отскочить — я подбирала её на полу в библиотеке и с тех пор никак не могла выбросить, потому что она ещё писала, хотя чернила в ней давно должны были кончиться по всем законам физики. Августа щёлкнула — колпачок, естественно, отлетел в сторону, покатился по столу, зацепился за край стопки старых счетов, подпрыгнул и упал на пол, закатившись под шкаф с чучелом енота, у которого, кстати, была оторвана правая лапа и торчала проволока, которую я маскировала чёрной изолентой. Я мысленно закатила глаза. Потом найду. Или не найду — у меня их ещё штук десять в ящике, потому что колпачки у этих ручек сыплются с пугающей регулярностью.

Августа подписала на столе неподалёку всё, что требовалось, склонившись над бумагой так низко, что прядь волос упала в чернильницу, которую я забыла убрать после вчерашнего зельеваренья, — благо чернила были уже высохшие, так что только слегка испачкали кончик. Подпись у неё была резкая, с большим количеством завитушек и жирной точкой в конце — она выводила её с такой силой, что ручка прорвала бумагу в двух местах, оставив на столе крошечные синие точки, которые я потом буду оттирать уксусом. То ли характер такой — упёртый и колючий, как сухой репей, — то ли так она пыталась компенсировать отсутствие мужа, вкладывая в росчерк всю свою нерастраченную энергию и надежду. Документ исчез — аккуратно сложился сам собой в квадрат, дважды перевернулся в воздухе, как будто разминаясь, и отправился в мой сейф, встроенный в спальне, за третьим гобеленом слева от кровати, где он ляжет рядом с соглашениями про герцога Артонару, вампира Огюстуса и ещё пятнадцатью бедолагами, которые даже не подозревали, что были кандидатами. Теперь у меня был карт-бланш на любые действия, даже не совсем законные по местным меркам, — например, на лёгкий бытовой гипноз или на подмену его любимых носков на ярко-розовые, чтобы он запомнился Августе и случайно влюбился. Судя по подписи — не отмоешься, потому что она поставила её аж в трёх экземплярах, как я и просила, и даже приписала сбоку маленькое сердечко, которое придавало документу совершенно неофициальный вид, но меня это не волновало: главное, что юридическая сила сохранялась.

— Идите, найра Августа, — я кивнула на дверь кабинета, которая, к слову, была обита чёрной тканью с вышитыми серебряными звёздами — ткань я купила в лавке для театральных костюмов, когда распродавали остатки, а звёзды сама вышивала крестиком две бессонные ночи, пока слушала лекции по этикету в записи. Звёзды, правда, были нарисованы фломастером — серебряный маркер, который я нашла в кармане забытой мантии, — но в темноте не видно, потому что я всегда гашу свет на магический манер, оставляя только красный абажур на столе. — И ждите. Скоро я начну вам помогать. Как только приведу себя в порядок и сниму с левого крыла вчерашнюю пыльцу, а заодно выпью чашку мятного чая — без него я не мыслю ни одного серьёзного заклинания, потому что в прошлый раз без чая я перепутала ингредиенты и превратила фамильный кубок графа в жабу.

«И как бы вам самой не пожалеть об этом», — добавила я мысленно, глядя на неё уже в спину. А вслух не стала. Не люблю портить людям сюрпризы, особенно когда они уходят такие счастливые, что даже не замечают, как их бархатный подол цепляется за гвоздь в пороге.

Августа часто закивала. Так часто, что янтарные серьги заплясали, зазвенели, как колокольчики на шее деревенской козы, которая бежит на пастбище после долгой зимы — звон был такой пронзительный и радостный, что у меня даже заныло в ухе. Она пробормотала что-то о своей благодарности — вышло сбивчиво, с проглатыванием окончаний, но искренне, потому что на глаза даже навернулись слёзы, которые она торопливо смахнула пальцем, размазав тушь по левой щеке, — и выскочила из кабинета, сияя, как солнце, которое в этом мире, между прочим, было ярко-розовым, и в его лучах её бордовое платье приобретало оттенок баклажана, что, впрочем, шло ей больше, чем она думала. На прощание она чуть не споткнулась о порог, ухватилась за косяк, поцарапав лак на ногтях — лак, кстати, был свежий, и на указательном пальце осталась глубокая белая полоса, — и всё равно продолжила улыбаться, даже не оглянувшись, чтобы проверить, не измазала ли она спину о свежевыкрашенную дверь. Упорство — это вам не хухры-мухры, это, я вам скажу, двигатель прогресса и основа всех моих гонораров.

Дверь за ней закрылась с мягким, почти ласковым «хлоп», и в щели на миг мелькнула её развевающаяся юбка, а затем всё стихло, остался только запах её духов — дешёвых, с нотками ванили и перегара, — и тиканье напольных часов, которые я украсила чучелом летучей мыши, чтобы они казались магическими, хотя на самом деле просто купила на распродаже.

— Тебе ее не жалко? — иронично спросило пространство голосом моей личной домовушки Феньки, причём голос этот прозвучал с той особой интонацией, которую я за два года научилась распознавать с закрытыми глазами: смесь любопытства, осуждения и сладкого предвкушения сплетни, которую она потом будет пережёвывать ещё три дня.

Фенька, как обычно, появилась не сразу. Сначала я услышала характерное шуршание — она любила эффектно вылезать из-за штор, причём непременно из тех, которые не шевелятся, потому что висят на стальных карнизах и даже сквозняк их не берёт, — шуршание было таким настойчивым, будто там затаился целый выводок бумажных змеев. Потом мелькнула тень — коренастая, чуть приземистая, с торчащими в разные стороны вихрами, — и только затем она приняла свой обычный вид: невысокая, лохматая, совсем не худенькая, с передником, который вечно съезжал набок, потому что она завязывала его на один узел и никогда не проверяла надёжность, и с зажатой в зубах печенькой, причём печенька была явно из императорской кухни — я узнала её по характерной сахарной посыпке и слегка подгоревшему краешку, который повара всегда оставляют для прислуги. Откуда печенька, лучше не спрашивать, потому что ответ будет либо «нашла», либо «сэкономила», либо «не твоё собачье дело, Васька», и ни один из этих вариантов меня не устроит.

— Мне? — изумилась я, отряхивая одежду от невидимой пыли — на самом деле на мантии не было ни пылинки, но жест придавал вес словам, как учила бабушка, — и повернувшись к Феньке всем корпусом, чтобы она видела моё выражение лица. — Её? Да тут надо пожалеть её мужа. Ну, будущего. Если он вообще выживет после первой брачной ночи, когда узнает, что ему пришлось подписать, пока он спал, и что его фамильный герб теперь украшает её подушки, а его любимая охотничья собака переименована в «Августу-младшую».

Фенька хмыкнула. Хмыканье вышло чуть причмокивающим — она как раз дожёвывала печеньку, и крошки разлетелись по переднику, осев на вышитом цветочке, который когда-то был красным, а теперь превратился в грязно-розовое пятно. Прожевала печеньку. Вытерла крошки о передник — тот, естественно, ещё сильнее съехал, открыв полоску пузатой рубахи в горошек, которая была ей мала на два размера, потому что она отказывалась признавать, что за зиму набрала лишний вес на придворных угощениях. Потом проявилась окончательно, повисла в воздухе с деловитым видом заправской помощницы-секретарши, скрестив руки на груди и поджав губы так, что на щеках образовались ямочки. Любимый её образ, между прочим. Говорит, что так она чувствует себя важной и при деле, а не просто домовушкой, которая всю жизнь чинит носки и выметает пепел из каминов. Хотя на самом деле она просто обожает подслушивать разговоры клиентов и пересказывать мне их с интонациями, передразнивая голоса до такой степени, что я начинаю слышать их собственную речь даже в тишине.

— Злая ты, Васька, — сказала она, качая головой, и при этом один её глаз чуть прищурился, а второй остался открытым — привычка, которую она приобрела ещё в молодости, когда жила в доме старой ведьмы и подглядывала за ней через щёлочку в двери.

— Справедливая, — отрезала я, подходя к столу и поправляя хрустальный шар, который слегка сместился, когда Августа в спешке задела край столешницы.

Шар был из настоящего стекла, но с голограммой внутри — земная техника, дёшево и сердито, и голограмма изображала звёздное небо, которое, правда, было срисовано с какого-то старого фильма, и звёзды там мерцали с частотой, не совпадающей с реальным астрономическим ритмом, но для местных жителей это выглядело вполне убедительно. — Надо думать, прежде чем к фее со своими желаниями обращаться. Я ж не соцслужба и не бюро добрых услуг. Барсик где?

— Как обычно, — пожала плечами Фенька и взмахнула рукой в сторону окна, за которым виднелись дворцовые крыши, — черепичные, оранжевые, с золотыми петушками на каждом коньке, а вдалеке маячили дымы кухонных труб, откуда доносился сладковатый запах карамели и жареного мяса. — Объедает императорских поваров. Сидит на разделочном столе, свесил хвост, и требует, чтобы ему наливали сливки отдельно, потому что, видите ли, в общей миске они недостаточно свежие. Параллельно травит им байки о своей боевой молодости на Земле — сегодня, говорят, рассказывал, как он в одиночку разогнал банду огненных саламандр на рынке в Китеже, причём врал так убедительно, что главный повар даже прослезился и отдал ему целого жареного перепела, которого готовил для императорского завтрака.

Я вздохнула — вздох вышел долгий, с лёгким присвистом на выдохе, — и провела рукой по столу, собирая невидимые крошки. И правда, где ж еще может быть это наглое рыжее создание? Не мышей же ему ловить, в самом деле, — в этом дворце мыши водятся только в библиотеке, и те такие жирные и наглые, что сами гоняют котов, судя по рассказам архивариуса. Он — благородный кот, его надо кормить той же пищей, которую потребляют придворные, и желательно с серебряного блюда, а не из простой глиняной миски, и чтобы подавали с поклоном, и обязательно приговаривали: «Кушайте, ваше кошачье величество, на здоровье». Иначе он обижается, уходит в окно и не появляется три дня, а когда возвращается, у него на шерсти засохшая рыба и вид оскорблённого до глубины души существа.

— Живоглот, блин, — пробормотала я беззлобно, но с искренней усталостью, и даже улыбнулась собственному отражению в стеклянном шаре, потому что, несмотря на все его выходки, без этого рыжего обжоры во дворце было бы слишком тихо и правильно.

Глава 2

Мы с Фенькой прибыли в этот мир с Земли. Ну и Барсика оттуда притащили — вернее, он сам прыгнул в портал в последний момент, когда я уже закрывала проход, и до сих пор я помню этот его вопль: «А без меня, значит, решили свалить?», который разнёсся по всему подвалу и перепугал соседских голубей, а потом он зацепился когтями за подол моей мантии, порвав три метра дорогой ткани — ткани, которую я, между прочим, выиграла в лотерею на выпускном и которая стоила как полгода моей стипендии. Вот теперь и жили втроём здесь, пугали народ говорящим котом и домовушкой, которая умудрялась подслушивать даже стены. Местные, надо сказать, к говорящим котам относились философски: ну фея, ну кот, ну болтает — бывает. В империи Иртанар вообще ко всякой нечисти привыкли, тут и водяные в фонтанах сидят, и лешие в парках императорскую публику щекочут, так что рыжий нахал с человеческим голосом не вызывал большего удивления, чем, скажем, говорящая шляпа на базаре или танцующий кактус в оранжерее.

Я, Василиса Андреевна Гортанская, и правда была полуфеей-полуведьмой. Ну как «полу»… Моя мать — фея, отец — полубог, причём он никогда не уточнял, какой именно половиной он бог — верхней или нижней, но по его способности просыпаться ровно к обеду и никогда не пачкать рубашки я подозревала, что это была божественная верхняя часть. А вот бабушки… Одна — ведьма, с дедом — настоящим богом. Другая — фея, с дедом-драконом — старым, мудрым, с чешуёй цвета ржавчины и привычкой храпеть так, что в доме дрожали люстры. Генеалогическое древо у нашей семьи, если его рисовать, больше походило на карту звёздного неба после сильного землетрясения: линии пересекались, ветки уходили в никуда, а в углах обязательно сидели подозрительные пятна от кофе, которые никто не решался стереть, потому что «это, наверное, тоже какой-то предок». А так как сила у фей и ведьм передаётся только девочкам — мальчикам достаётся либо склонность к точным наукам, либо внезапная лысина к тридцати годам, — то я была этакой наполовину ведьмой, наполовину феей, и вдобавок с защитой от богов и драконов. Вот такой гремучий коктейль получился.

Мои братья, старшие, тоже любимые роднёй, крутили пальцами у висков каждый раз, когда заходил разговор о моей магии. Виктор, например, делал это особенно выразительно — указательный палец правой руки описывал быстрые круги у виска, а левая бровь при этом ползла вверх, как гусеница в поисках приключений, и при этом он ещё и прищёлкивал языком, изображая звук лопающегося мыльного пузыря. Двое других — Сергей и Андрей — просто молча закатывали глаза, и этого было достаточно, чтобы я чувствовала себя героиней дешёвого анекдота; при этом Сергей, старший после Виктора, всегда закатывал глаза с лёгким скрипом — у него с детства была такая привычка, из-за которой мама водила его к окулисту дважды в год, а Андрей просто делал это молча и так выразительно, что я слышала этот жест даже спиной.

— Да какая там магия у Васьки-то, — ворчал Виктор, старший брат, инженер-строитель в крупной фирме, которая строит мосты и высотки, и он любил это дело — ворчать, особенно по утрам, с чашкой кофе — черного, без сахара, сваренного по особому рецепту, который он хранил в тайне от всех, даже от мамы, — стоя у окна в клетчатой домашней рубашке, которую мама ему подарила на прошлое Рождество и которая была ему мала в плечах, отчего он постоянно дёргал воротник, оголяя шею с родимым пятном в форме кленового листа. — У неё не магия, а взрывоопасная смесь. Не подходи — шибанёт так, что мало не покажется. Помнишь, как она в прошлом году попыталась заварить чай с мятой, а в итоге взорвала чайник, и мы три дня искали крышку на чердаке?

Отец, который в этот момент обычно сидел в своём любимом кресле — потёртом, кожаном, цвета тёмного шоколада, с продавленным правой рукой подлокотником, потому что он всегда опирался на него, читая газеты или делая вид, что слушает маму, — весело хмыкал и с сыном не спорил. Думал так же, угу. Иногда он даже подливал масла в огонь, хитро прищуриваясь и постукивая пальцами по подлокотнику: мол, Вася, ты бы предупреждала, когда зелья варишь, а то соседи уже привыкли, что наш дом периодически подпрыгивает, и в последний раз дворник Иван Петрович написал жалобу в управляющую компанию, что у него с полки упала банка с вареньем и он подозревает землетрясение. А вот мама всегда вставала на мою сторону — она вставала так решительно, что у неё за спиной начинали мерцать крылья, невидимые для посторонних, но видимые для нас, и эти крылья были цвета утреннего неба, с сияющими прожилками, как у стрекозы.

— Васенька — сильная магичка, — утверждала она, поправляя свои длинные светлые волосы, в которых то и дело запутывались маленькие искорки — побочный эффект фейского происхождения, особенно заметный, когда она волновалась или когда кто-то при ней говорил, что я не умею колдовать. — Только нервная. И вам, мальчики, злить её не надо, потому что она может и в лягушку превратить, я вам серьёзно говорю, и тогда кто будет выносить мусор по вечерам?

«Мальчики» — отец и трое братьев, все как на подбор выше меня на голову и шире в плечах, — переглядывались между собой и заранее решали, куда меня отправить, в какое дальнее село, если я вдруг разозлюсь. У них даже был свой список, написанный от руки на листке в клетку и спрятанный в ящике стола отца под запасными носками: сначала — деревня Глухово, триста километров от ближайшей железной дороги, где даже почту приносят раз в месяц, и там живёт одна бабка с козой и без магии, потому что от моей силы у неё перестанут нестись куры; потом — посёлок Медвежье, где одна лавка, два пенсионера и вечная мерзлота, а за ней — белые медведи, которые, правда, по слухам, сами боятся магии, но братья на это не рассчитывали; а в самом крайнем случае — метеостанция на Северном полюсе, где нет ни души, кроме одинокого метеоролога дяди Гриши, который уже двадцать лет не разговаривает с людьми и будет только рад, если я приеду к нему с котом и домовушкой. Я этот список однажды нашла в столе у отца, когда искала ножницы, и с тех пор носила с собой маленький пузырёк с успокоительным зельем — на всякий случай, чтобы не оправдывать их ожиданий.

В общем, родня у меня была добрая, понимающая, угу. Такая добрая, что порой мне хотелось выть не хуже оборотней в день полнолуния. Выть и колдовать. Желательно одновременно.

Училась я в академии Междумирья. Здание там было внушительное — этакий замок из серого камня, с башнями, шпилями и обязательным рвом, в котором, по слухам, водилась русалка с вредным характером по имени Кларисса, которая топила учебные лодки первокурсников, если они забывали бросать ей монетку. Внутри пахло старыми книгами, сушёной мятой и чуточку паникой студентов перед экзаменами — этот запах, смешанный с воском от свечей и озоном от случайных магических разрядов, въедался в мантию так прочно, что даже через год после выпуска я иногда ловила его в своей одежде и вздрагивала. Там мне показали, как держать себя в руках, как обуздывать силу фей и ведьм — и заодно объяснили, почему нельзя колдовать после полуночи на пустой желудок (это был отдельный курс, на котором мы три недели разбирали несчастные случаи). Ну и как варить разные зелья — тоже. Особенно запомнился курс «Экстренная магия для нервных»: полсеместра мы учились не взрывать аудиторию, когда кто-то из соседок по парте начинал ныть о неразделённой любви, причём особенно трудным был эпизод, когда одна эльфийка из параллельного потока принесла на занятие тридцать пять сонетов и декламировала их подряд, а мы оттачивали навык «тихого заклинания оглушения», чтобы не обидеть авторшу.

Вышла я оттуда дипломированным специалистом. С красным дипломом — на обложке которого, кстати, был тиснёный золотой герб академии, который я потом два года никуда не могла пристроить, потому что он светился в темноте, — с четырьмя благодарственными грамотами и с небольшим нервным тиком левого глаза, который проходил ровно через два месяца после выпуска, когда я наконец перестала вздрагивать от звука открывающейся двери. Пожила немного дома, раздумывая, куда податься — сидела на кухне в своей любимой растянутой футболке с надписью «Я пережила академию, а ты?», пила чай с бергамотом из кружки с отбитой ручкой (отбила ещё на втором курсе, когда запускала учебный файербол и промахнулась), листала вакансии в междумирьевой газете «Маг и Карьера»: то маг-консультант в службу доверия, но там требовали стаж работы от пяти лет и умение не смеяться в лицо клиентам; то фея на полставки в агентство праздников, но по отзывам туда брали только тех, кто умеет делать радугу из пальцев, а моя радуга всегда получалась с фиолетовым оттенком, будто я случайно подмешала скуку; то ведьма-озеленитель в городском парке, где нужно было разговаривать с растениями и не ругаться на них, если они не цветут — и вот это было самым сложным пунктом. И пока я думала, за меня всё решили родичи — в лучших традициях нашей семейной «заботы», которая обычно заканчивалась тем, что я оказывалась в ситуации, о которой не просила.

— Ты, Вася, должна пройти практику в магмире, — непреклонно заявила бабушка-ведьма Серафима. Она стояла у плиты — в чёрном платке с красными розами (розы были нарисованы фломастером, но бабуля считала, что так стильно, и отмахивалась от всех, кто пытался ей объяснить, что фломастер на ткани — это не вышивка), в растоптанных тапках — одни были красные, другие зелёные, потому что она вечно теряла пары и принципиально отказывалась их искать, — и с деревянной ложкой в руке, которой она для убедительности стучала по столу так, что солонка подпрыгивала, а на стене шевелилась картина с пейзажем осеннего леса, который, по слухам, тоже был слегка магическим и обижался на громкие звуки. — И не морщись. Без этого твой диплом не будет котироваться ни в одном приличном мире. В магмире говорят, если у специалиста нет отметки о полевой практике, то его даже в помощники к деревенскому знахарю не возьмут — начнут задавать вопросы, кто тебя учил и почему у тебя руки не из того места растут.

— Ба, ну какая практика, — протянула я недовольно, отодвигая чашку так, чтобы она оказалась подальше от зоны поражения ложкой, потому что прошлый раз Серафима разбила мою любимую кружку, когда доказывала что-то отцу, и с тех пор я пила только из той, что с отбитой ручкой, — она была не жалко. — Я, вообще-то, планировала устроиться на работу на Земле. У меня там, между прочим, есть знакомые, которые обещали пристроить меня в центр консультации при городской мэрии.

— Вот и устроишься, — кивнула бабушка-фея Аделина, сидевшая напротив с неизменным вязанием в руках — она вязала уже тридцатый год подряд один и тот же шарф, который вечно распускала, потому что «цвет не тот», и сейчас спицы мелькали с такой скоростью, что было страшно за воздух вокруг, а на её коленях уже собралась целая гора серой шерсти, похожая на облако, которое случайно упало с неба. — Но после практики. Возьмёшь мою Феньку. Она всё равно без дела сейчас скучает — сидит в своей комнате, смотрит на потолок и вздыхает, потому что ей не с кем сплетничать, а соседские домовые переехали в другой мир. И поживёте там несколько месяцев. А как получишь бумажку о прохождении практики, вернёшься сюда. И работай, где тебе захочется, хоть на Луну улетай, хоть к гномам в шахты.

Бабушка Аделина говорила это таким тоном, будто решала, вынести мусор или полить цветы — спокойно, буднично, с лёгкой улыбкой, от которой у меня начинали дёргаться уголки губ, потому что я знала эту улыбку: она означала, что возражения не принимаются и даже не рассматриваются, как жалобы на призраков в подвале — ты их просто не слышишь, и всё. А на деле — отправляла меня в другой мир. На несколько месяцев. С домовушкой, которая, между прочим, умела храпеть так, что стены дрожали, и при этом храп её был такой заливистый и многоэтажный, что даже императорский огненный саламандр в соседнем дворце, говорят, просыпался и начинал нервно дышать, думая, что это извержение вулкана.

В общем, без меня меня женили. Даже не женили — сосватали. В приказном порядке.

Пришлось брать с собой бабушкину домовушку Феньку (которая уже сидела в прихожей с узелком, полным сушёных сухарей — там были и ржаные, и пшеничные, и даже с маком, который она специально припрятала от Барсика, потому что кот, по её словам, «не умеет ценить хорошую выпечку», — и нетерпеливо постукивала ногой, отбивая ритм какой-то заунывной мелодии, которую она насвистывала сквозь зубы) и шагать в портал. На прощание я обернулась: мама махала мне кружевным платочком — тем самым, с вышитыми васильками, который она обычно приберегала для особо торжественных случаев, и на глазах у неё блестели слёзы, хотя она делала вид, что просто соринка попала; отец с братьями изображали скорбь на грани фальши — они стояли плечом к плечу, скрестив руки на груди, и их лица выражали такую патетическую печаль, что можно было подумать, будто я отправляюсь на войну, а не на практику в соседний мир, причём Виктор даже вздыхал для убедительности и прижимал ладонь к сердцу; а бабушки синхронно кивнули, мол, иди, не позорь род, и их кивки были такими слаженными, словно они репетировали это неделю. Барсик, как уже было сказано, прыгнул следом, потому что кот всегда знает, где сосиски вкуснее, — в последнюю секунду я увидела, как он оттолкнулся от порога всеми четырьмя лапами, оставив на деревянном полу четыре глубоких царапины, и влетел в портал с диким воплем, зацепившись когтями за мой рукав и порвав его окончательно, до самой манжеты.

Портал, кстати, был отвратительного болотного цвета — такого мутно-зелёного, с жёлтыми разводами, будто кто-то вылил в ведро всю подозрительную жидкость из лаборатории, — и пахло от него озоном и кошачьей мятой, причём мятой свежей, только что сорванной с грядки, что вызывало у меня ассоциации с бабушкиным огородом и с Барсиком, который однажды завалился в дом с этой самой мятой на усах и был невменяем два часа. Прямо как дома. В этом запахе было что-то родное и одновременно тревожное — будто мир Дартис, куда я отправлялась, уже готовил мне какой-то подвох, замешанный на зелени и электричестве.

Мир Дартис (в переводе на мой родной язык называвшийся «подарком богов» — ирония, да и только, потому что подарки от богов обычно оказывались либо проклятыми, либо требующими сложного ухода, как те драконьи яйца, которые бабушка Серафима однажды принесла с базара и которые так и не вылупились за сорок лет), подобранный мне семьей для практики, был, что называется, магически развитым. Здесь магия лилась из самого воздуха. Буквально: если знать, где встать и как дышать — нужно было стоять на левой ноге, правую слегка согнуть, выдохнуть через нос и вдохнуть через рот, как нас учили на курсе «Элементарная атмосферная магия» в академии, — можно было набрать полные лёгкие искрящейся субстанции, которая на вкус напоминала лимонад с мятой, и тогда настроение улучшалось само собой, даже без утреннего кофе, который я, кстати, не пила уже третий день, потому что в моём чемодане закончились запасы, а местный ячменный суррогат походил на жидкий песок. Правда, почувствовать её могли не все.

Считалось, что в Дартисе самые сильные маги — те, кто имел в родне аристократов, желательно до седьмого колена, с фамильными склепами и семейными хрониками, которые никто не читал, но все гордо упоминали за ужином. Ну, на худой конец — купцов третьего поколения, с хорошей родословной и без пятен на репутации, а пятном считалось даже случайное банкротство прадеда или брак с горничной, о которой забыли упомянуть в документах. Простым работягам и обычным крестьянам магия была якобы неподвластна, и они ходили с опущенными головами, когда мимо проходили аристократы, хотя иногда в их взглядах мелькала такая хитринка, что я подозревала неладное. Якобы, да. Я лично знала пару работяг, скрывавших свою силу под видом «случайного везения» — один, например, никогда не ошибался в лотерее и выигрывал каждый месяц ровно столько, чтобы купить новый сарай, но никогда ни больше, ни меньше, а второй мог починить любой механизм, просто дунув на него — и дул он с таким сосредоточенным лицом, будто это было величайшее заклинание всех времён. И аристократов-немагов тоже знала. Та же найра Августа не даст соврать — её магический потенциал был где-то на уровне засохшего кактуса, который даже поливать бесполезно, потому что он уже три года стоит без воды и ничего, жив, и при этом она умудрялась носить фамильные амулеты, которые даже не светились в её руках. Впрочем, ей как раз магия была и не нужна. А ну как одним приворотом приворожит к себе всех принцев-драконов в радиусе тысячи километров? Казнят же. Не принцев. Её. Я даже представила эту картину в красках: драконы в человеческом обличье стоят с букетами, их чешуйчатые хвосты подозрительно дёргаются под плащами, а Августа в фате посредине, сияющая, как майское солнце, и уже размахивает брачным договором в тридцати экземплярах, а судьи в мантиях сидят в первом ряду и точат перья для подписания смертного приговора, и при этом у всех одинаковое выражение лица: «Ну, сама виновата».

— О чем задумалась? — поинтересовалась Фенька, выводя меня из мыслей о магии и аристократах.

Она сидела на подоконнике, свесив ноги в своих вечно съезжающих тапках, и грызла сушёный кренделёк — тот самый, из её бесконечного запаса, который она, судя по количеству, собралась растянуть на весь срок практики, а может, и на всю оставшуюся жизнь. Крошки сыпались на пол с завидной регулярностью, образуя вокруг неё небольшое мучное облако, и я мысленно уже прикидывала, кому прикажу подметать — вероятно, той же горничной, которая вечно прячется за углом и подглядывает за мной, потому что у нас в кабинете, по слухам, водится привидение уборщицы, а я не горничная, чтобы с ним договариваться.

— Об Августе, — проворчала я, отворачиваясь от окна, за которым розовое солнце Дартиса медленно клонилось к закату, окрашивая небо в цвета переспевшей малины и слегка подгоревшего мармелада, и на горизонте уже зажигались первые звёзды, которые здесь были почему-то фиолетовыми и мерцали с ритмом, похожим на сердцебиение. — Достала она меня прямо до печёнок своим желанием выйти замуж. Ещё и договор подписала — теперь я обязана ей помогать, а не могу просто сказать «отстань и иди к менталисту», потому что у меня красный диплом и я давала клятву не бросать клиентов на полпути, даже если они сводят меня с ума.

— Вообще-то, нормальное желание, вполне адекватное, — нравоучительно заметила Фенька, копируя голос моей бабушки Серафимы. Получилось жутковато: та же интонация — чуть в нос, с прищёлкиванием на каждом втором слове, — та же лёгкая картавость, от которой у меня мурашки бежали по коже, и тот же жест — указательный палец поднят к потолку, как будто она там увидела что-то важное и пытается привлечь моё внимание к невидимым письменам. — Все женщины должны хоть раз побывать в браке. Хотя бы для того, чтобы узнать, что такое совместное хранение носков и бесконечные споры о том, в какую сторону вешать туалетную бумагу.

— Чтобы понять, что свободной жить лучше? — фыркнула я, плюхаясь в кресло, которое жалобно скрипнуло под моим весом — причём скрип был такой протяжный и многострадальный, будто кресло помнило ещё всех практикантов за последние сто лет и устало молчать об этом.

Я, вообще-то, не такая тяжёлая, просто кресло старое — ещё с прошлого практиканта, который, говорят, был гномом и носил с собой мешок камней для медитаций, так что пружины у него основательно просели.

— Чтобы семью создать, — отрезала Фенька, откусывая от кренделька с таким ожесточением, будто это была моя голова, причём зубы её клацнули так громко, что чучело филина на полке одобрительно качнуло головой — или мне просто показалось в вечернем полумраке.

— У меня уже есть одна, — парировала я, загибая пальцы и при этом глядя на свои ногти, на одном из которых облупился лак — остался ещё с Земли, когда я красила их в цвет «уставшая сирень». — Братья — трое, и они меня уже достали своим «Васька-взрывоопасная»; родители — двое; две бабушки — Серафима и Аделина, каждая считает себя главной; дедушка-бог, который вечно путает моё имя с именем какой-то древней богини; дедушка-дракон, который храпит на всех семейных собраниях и переворачивает столы хвостом; троюродные тёти со стороны ведьм — их, по последним подсчётам, семь, и все они присылают мне письма с советами по колдовству; и двоюродные — со стороны фей — их одиннадцать, и они все поголовно вяжут носки и плетут венки и требуют, чтобы я тоже научилась, а я не хочу. Мне что, ещё одна семья нужна, чтобы я окончательно запуталась, кто кому кем приходится?

— Васька!

— Фень, отстань. Не хочу я замуж. НЕ ХОЧУ. — Я даже ногой притопнула для убедительности, и от этого движения с полки с чучелом филина упала маленькая пыльная мышь — папье-маше, не настоящая, которую я когда-то склеила из газет и забыла на месте, и теперь она лежала внизу, раскинув лапки, и выглядела настолько жалко, что даже у меня совесть шевельнулась, но я решила не поднимать, пусть полежит, напоминает о моих творческих неудачах.

— Мало тебя пороли в детстве! — Фенька запустила в меня огрызком кренделька, прицелившись прямо в лоб, но я увернулась, инстинктивно пригнувшись — огрызок со свистом пролетел мимо моего уха, врезался в стену и медленно сполз на пол, оставив на обоях жирный след, похожий на карту неизвестного материка. Я мысленно отметила, что потом придётся оттирать, и что это уже вторая пятна за сегодня — первое оставила Августа своими мокрыми пальцами на моём чистом рукаве.

— Меня вообще не пороли, — гордо ответила я, вздёрнув подбородок, хотя внутри зашевелилось смутное сомнение, что, может быть, зря, ибо характер у меня вышел тот ещё.

— Вот и напрасно! — рявкнула Фенька, вскакивая с подоконника и отряхивая крошки с передника, при этом одна крошка упала прямо в её собственный тапок, но она не заметила, потому что была слишком занята моим воспитанием. — Может, тогда бы ты была покладистее и не доводила до истерики бедных аристократок, которые просто хотят любви и семейного счастья, а не воротят нос и читают им лекции о последствиях приворотов!

Дверь открылась — даже не скрипнула, а скорее жалобно взвизгнула петлями, которые я уже трижды смазывала магическим маслом, но они, видимо, жили своей жизнью и обижались на любое вмешательство, — и внутрь вкатился рыжий шар. Пушистый, с короткими лапами, растопыренными в разные стороны, как у перевёрнутой черепахи, и с явно недовольной мордой, которая на секунду мелькнула в оранжевом вихре — глаза были прищурены, усы топорщились, а нос подозрительно блестел, будто он только что сунул его в чью-то тарелку с жирным соусом.

— И что вы орёте, как оглашенные? — лениво поинтересовался он, трансформируясь в наглого кота с высочайшей степенью самомнения, которая вообще возможна у живого существа, — при этом он сначала почесал задней лапой за ухом, демонстрируя полное пренебрежение к нашему разговору, а затем уселся на пороге, демонстративно вылизал переднюю лапу, хотя я точно знала, что он только что лазил в кустах возле кухни, потому что на его шерсти застрял мелкий репей и подозрительный кусочек теста, и посмотрел на нас с таким видом, будто мы — его неразумные подданные, которые устроили скандал в тронном зале, в то время как король пытается подремать. — В коридоре аж слышно. Императорский дворец, между прочим, не хлев. Люди ходят, дела важные, советники шушукаются, а вы — «замуж, не замуж», словно на деревенском базаре торгуетесь за меренгу.

Я только плечами передернула, причём левое плечо дёрнулось сильнее правого — остаточное явление после того ритуала, когда я перепутала ингредиенты и на сутки превратилась в ходячий электрошокер. Это был наш с Фенькой давний спор, который длился уже полгода и за это время успел обрасти множеством аргументов, контраргументов и личных оскорблений, переходящих в обмен сухими сухарями. Она считала, что родители отправили меня сюда не столько для практики, сколько чтобы подобрать мне жениха, мол, в Дартисе аристократов много, как грязи после дождя, и моя магическая кровь — товар штучный, редкий, как драконьи слёзы, и если его не реализовать вовремя, цена упадёт. Я же ждала желанную корочку о практике — ту самую бумажку с золотым тиснением и запахом официальных чернил, которую выдавали после ста рабочих дней, — и мечтала вернуться на Землю, к её удобствам, к горячей воде из крана, которая не пахла серой и не требовала подогрева магией, к интернету, где можно найти рецепт борща за три секунды, к нормальной пицце с тонким тестом и сыром, который не надо колдовать, чтобы он не превратился в лягушку в полночь.

— А ты не подслушивай, — проворчала меж тем Фенька, и в голосе её послышалась такая обида, что даже стёкла в оконной раме слегка задребезжали — или мне показалось.

И исчезла — растворилась в воздухе с лёгким хлопком, похожим на лопнувший мыльный пузырь, только с тем отличием, что вместо влажного следа остался слабый запах корицы и едва заметное колебание занавесок, которые на секунду колыхнулись, будто их коснулся невидимый сквозняк. Только крошки от кренделька остались на подоконнике, аккуратно разложенные в форме круга — Фенька никогда не ела аккуратно, но уж если обижалась, то делала это с композиционным размахом, — да лёгкий запах корицы, смешанный с ароматом обиженного домового, который я научилась различать за месяцы совместной жизни. Давала понять, что на этот раз разговор окончен, точка, приплыли, и вообще — демонстративно обиделась, причём так основательно, что, по моим прикидкам, не появится до следующего утра, если только в кабинете не случится пожар или кто-то не принесёт свежих пирожков.

— Опять тебя, Васька, замуж не выдали? — ехидно спросил Барсик, запрыгивая на любимое кресло возле окна, при этом он изящно изогнул спину, пытаясь изобразить грацию, но получилось у него, как обычно, что-то среднее между падением и кульбитом.

Прыжок вышел не очень грациозным — кот едва не свалился, зацепился когтями за подлокотник и сделал вид, что так и задумано, как будто он специально исполнял сложный акробатический этюд, требующий долгой подготовки, и при этом даже не поморщился, хотя я видела, как он больно стукнулся локтем передней лапы. Кресло, кстати, было его — оно стояло у самого батарейного отопления, которое здесь было магическим и грело с такой интенсивностью, что на расстоянии метра можно было сушить мокрые носки за пять минут, и Барсик проводил в нём по шестнадцать часов в сутки, растянувшись во весь свой немаленький рост, перевернувшись на спину и свесив лапы в разные стороны, урча так, что стекла дрожали. От этого кресло приобрело стойкий запах кошачьей шерсти и рыбы — причём рыбы, которую он таскал с кухни, несмотря на все мои запреты, и теперь это амбре въелось в ткань так прочно, что даже мой магический освежитель воздуха, пахнущий ландышами, сдавался на третьей секунде.

— Не опять, а снова, — хмыкнула я, складывая руки на груди, и при этом мои пальцы нащупали на левом рукаве ещё одно пятно — осталось после того, как я отодвинула кружку с чаем, и, кажется, теперь к старым травяным разводам добавился новый, чайный, который я буду оттирать ещё неделю. — Ты где шатался, бездельник? У поваров опять объедался или у горничных сплетни собирал?

— Я как раз не шатался, а узнавал новости, — последовал ответ, произнесённый с такой важностью, будто он был главным шпионом империи, а не просто толстым котом, который любил валяться на подоконниках. Барсик важно поднял хвост трубой — такой пушистой и толстой, что она походила на змею, проглотившую три обеда, — и прищурил зелёные глазищи, в которых заплясали хитрые огоньки, похожие на свет дворцовых свечей, отражённый в болотной воде. — А вот вы с Фенькой и правда баклуши бьёте. Спорите о том, чего уже сто лет обсуждаете. Развития никакого. Хоть бы завели новый скандал, что ли, вдохновение мне дали для агентурных докладов.

Из воздуха высунулась рука домовушки — пухлая, с короткими пальцами и маникюром, который она делала раз в год и считала, что это достаточно, — и отвесила Барсику звонкую затрещину, причём рука возникла прямо у его уха и исчезла так же внезапно, оставив только лёгкий ветерок и тихое фырканье из невидимого носа. Кот даже не вздрогнул, только ухом повёл — левым, на котором, кстати, была давняя зарубка от схватки с дворовым псом, — и продолжал сидеть с королевским видом, будто мухи его не касались. Привык.

— Вот, — нравоучительно заметил он, поправляя усы кончиком лапы с таким достоинством, будто его оскорбили на высшем государственном уровне, но он великодушно прощает подданных. — Лупцуете почём зря бедное животное. А я, между прочим, агентурную сеть развиваю, связи налаживаю, с усадьбы на усадьбу бегаю, а вы тут стены сотрясаете.

— Бедные животные такими толстыми не бывают, — я сцедила зевоту в кулак, потому что разговор начинал меня утомлять, а за окном уже розовело солнце, намекая на вечернюю дремоту. На самом деле он был не то чтобы толстый — крупный, да, солидный, как маленький рыжий лев, который переел зебр на празднике урожая, и при каждом шаге у него колыхался животик, но Барсик предпочитал называть это «солидной комплекцией, достойной придворного кота». — Что узнал?

— К кронпринцу Ричарду невеста приезжает, — Барсик произнёс это таким тоном, будто сообщал о конце света, о вторжении армии демонов или о том, что во дворце кончилась сметана, — даже усы опустил для драматизма, и они повисли вдоль морды, как две печальные верёвочки, а глаза приняли выражение глубочайшей трагедии.

Тоже мне новость. Да об этом на каждом углу уже несколько недель говорят, причём разные версии обрастали такими подробностями, что даже самый изобретательный сплетник позавидовал бы.

Я вздохнула и потянулась к чашке с остывшим чаем — на поверхности уже образовалась тонкая плёнка, которую я не решилась пить, и просто поставила кружку обратно на стол, мысленно отмечая, что, наверное, стоит согреть её магией, но лень пересилила. В этом мире новости распространялись со скоростью магического ветра, и история с невестой кронпринца уже успела обрасти такими фантастическими деталями, что сама невеста, наверное, удивилась бы, узнав о своих якобы семи хвостах, о том, что она на самом деле — замаскированный дракон, или о том, что она приехала с армией говорящих хомяков, — и от этого у меня начинала болеть голова, потому что отделить правду от вымысла во дворце могли только кошки, и то не все.

Глава 3

Кронпринц Ричард, чистокровный дракон, был любимцем всех женщин империи — от юных барышень, только что вышедших из-под опеки гувернанток и мечтающих о первом бале, до старых графинь, которые уже трижды были замужем и в четвёртый раз не собирались, но при этом хранили у себя под подушками его портреты, вырезанные из придворных газет. Умный, галантный, красивый, с чувством юмора, кареглазый шатен — он был таким красавчиком, что, родись он на Земле, вполне мог сниматься для обложек глянцевых журналов, и не для каких-нибудь второсортных, где модели снимаются в позаимствованных костюмах на фоне ободранных стен, а для самых дорогих, где модели стоят по десять тысяч за кадр, пьют только минералку без газа и требуют, чтобы в гримёрке стояли свежие орхидеи, причём строго определённого оттенка фуксии. Но он родился здесь, в магмире, где вместо папарацци — магические кристаллы, фиксирующие каждый его шаг и передающие изображение прямо в зеркала знатных домов. Ещё и в семье императора. Получил при рождении все причитавшиеся ему привилегии: золотую колыбельку, в которой, кстати, было выгравировано его гороскопическое древо, — няню-фею (между прочим, мою дальнюю родственницу, жутко вредную старуху, которая, как говорят, при первом же его крике запускала успокаивающее заклинание с такой силой, что в императорском саду засыхали розы), и личного учителя по этикету, который, говорят, довёл его до нервного тика в возрасте пяти лет, потому что требовал, чтобы наследник держал спину ровнее и не чавкал даже за закрытыми дверями.

Поговаривали, на нём висело множество защитных амулетов — все от сглазов, порч, приворотов и прочих «особенностей» подобных миров, где каждая вторая женщина, увидев его профиль, норовила заварить любовное зелье или нашёптывать имя принца в полночь перед чёрной свечой. Амулеты, кстати, были вшиты прямо в подкладку камзолов, и, по слухам, весили столько, что кронпринц каждое утро начинал с зарядки, чтобы не сутулиться — он поднимал по тридцать раз магическую штангу, а потом полчаса стоял у зеркала, проверяя, не перекосился ли воротник от тяжести защиты.

Чуть ли не все мужчины империи завидовали ему, потому что он имел всё — и титул, и состояние, и внешность, и даже чешую цвета расплавленного золота, которую он демонстрировал только в особо торжественных случаях, а женщины мечтали если не улечься к нему в постель, то, по крайней мере, удостоиться его взгляда и улыбки, которая, по словам очевидцев, была способна растопить даже ледяное сердце вампира. Я сама видела, как одна графиня на приёме потеряла сознание, когда он просто кивнул в её сторону, и её пришлось уносить на руках двоим слугам, причём она продолжала шептать: «Боже, какой профиль» даже в обмороке. Правда, говорят, она и до этого была нервной — у неё, кажется, были проблемы с тиком, и она носила с собой флакончик с валерьянкой, — но факт остаётся фактом, и придворные сплетники ещё месяц обсуждали этот случай за каждым ужином.

Его высочество с детства был помолвлен с наследницей соседней империи, принцессой оборотней Адилией. Тоже красавица — статная, статная, как дуб в лесу, рослая, широкая в плечах, с походкой, от которой у придворных трепетало сердце, а у ковров от страха подгибались ворсинки, зеленоглазая блондинка с волосами, которые в солнечном свете отливали серебром, а в лунном — сталью, со второй ипостасью тигрицы — хищной, грациозной и очень опасной, особенно если её разбудить до завтрака. Говорят, когда она перекидывается, её полоски на спине складываются в затейливый узор, напоминающий древнюю руну процветания, и местные звездочёты уже три года изучают этот феномен, но пока пришли только к выводу, что «это добрый знак, и надо пить меньше вина». Она была завидной невестой: и титул — наследная принцесса, и приданое — три золотых рудника и два леса с магической древесиной, и охотничьи угодья размером с небольшую европейскую страну, где водились олени с золотыми рогами и кабаны с бриллиантовыми клыками. Брак по расчёту вполне мог перерасти в брак по любви — по крайней мере, так писали в придворных газетах, которые врали ничуть не меньше земных жёлтых изданий и даже больше, потому что им платили за яркие заголовки, а не за правду.

Драконы редко смешивали свою кровь с другими расами, считая себя небожителями, которые снизошли до жизни среди смертных лишь из чувства долга, — в отличие от тех же эльфов (те готовы жениться на ком угодно, хоть на каменном големе, потому что эльфы вообще любят все новое и экзотическое, включая браки с минералами), оборотней (у них племенные браки — это их всё, там даже есть специальные свадебные обряды с прыжками через костёр и поеданием сырого мяса на спор) или вампиров (тем вообще всё равно, главное, чтобы кровь была вкусная, с насыщенным букетом и не слишком густая, а титул — это уже приятное дополнение к ужину). Но здесь подобного действия требовали интересы государства: соседняя империя как раз владела месторождениями магических кристаллов, без которых драконья магия чахнет, как фикус без полива — сначала желтеют кончики крыльев, потом пропадает огненное дыхание, а в финале дракон начинает чихать искрами вместо полноценных вспышек, что на переговорах смотрится не очень внушительно. И потому жених с невестой, видевшие друг друга мельком, несколько раз на крупных событиях — и то в основном в толпе, с расстояния полёта драконьей стрелы, когда сложно разглядеть даже цвет глаз, не говоря уже о характере, — должны были теперь познакомиться и «притереться» друг к другу в этом году, чтобы пожениться в следующем, в идеально выверенный астрологами день, когда все звёзды сойдутся в нужном порядке, а луна будет правильной фазы.

«Притереться» — это, конечно, смешно. Два дракона (она оборотень, но тигрица — зверь серьёзный, почти драконьего калибра, с когтями, которыми можно вскрыть консервную банку за секунду, и с рыком, слышным на три деревни) притираются обычно искрами и чешуёй, а иногда и случайными пожарами, если они не поделили территорию или кто-то из них наступил на хвост другому. Я уже мысленно готовила себе успокоительное покрепче — тот самый пузырёк с валерьяной и мятой, который я держала в сейфе рядом с договорами Августы, потому что когда драконы начинают выяснять отношения, даже стены дворца, по слухам, начинают нервно потеть.

Принцесса собиралась приехать со свитой, в которую входили оборотни обоих полов — целый караван из двадцати повозок, сопровождаемый охраной, поварами, портными, личным астрологом и тремя ручными волками, которые, как уверяли, были «просто домашними питомцами», хотя у меня от их взгляда по спине бежали мурашки. И весь двор уже готовился встречать будущих жениха и невесту, ходили слухи, присматривались пары, кто с кем станцует на балу, кто кому сделает предложение, кто кого случайно заденет локтем и устроит скандал. Аристократы потирали руки, потому что любой королевский визит — это возможность засветиться и, если повезёт, пристроить дочку за какого-нибудь богатого наследника; портные шили новые платья без остановки, иголки сверкали в их руках так часто, что казалось, будто в мастерских идёт дождь из серебра; кухня закупала мясо тоннами, потому что оборотни, как известно, едят много и с удовольствием — по слухам, одна тигрица-оборотень за завтраком способна осилить трёх куропаток и полкабана, не поморщившись. В общем, народ жаждал развлечений, императорский двор Дартиса последние месяцы скучал без приличного скандала — последний громкий случай был связан с тем, что какой-то барон перепутал заклинания на празднике и превратил императорские клумбы в полчище прыгающих кактусов, и теперь все ждали чего-то более грандиозного, а тут такое событие, целая принцесса с тигриными полосками.

Мне, пусть и не замужней даме, подобные вещи были не интересны, потому что я, в отличие от половины женского населения Дартиса, не мечтала о драконьем принце, а мечтала о тишине, тёплом чае, и чтобы никто не дёргал меня с вопросами: «А правда ли, что он такой же красивый вблизи?». Я целиком и полностью погрузилась в работу и не собиралась мешать её с личной жизнью, даже если бы сам кронпринц пришёл ко мне с букетом — у меня, между прочим, аллергия на некоторые магические цветы, и он бы чихал три дня, не будь у него защитных амулетов. В моём кабинете скопилась кипа неразобранных заявок — от поиска пропавших колец (обычно они оказывались в карманах мужей, которые делали вид, что ничего не теряли) до снятия проклятий с фамильных туалетов (да, такое тоже бывает, не спрашивайте, как это работает, я сама в ужасе, когда впервые столкнулась с этим), и ещё три заявки на «сделайте так, чтобы моя свекровь перестала меня видеть в зеркалах», и одна на «приворожите мою собаку к соседской таксе, они такие милые, когда вместе играют» — последнюю я отложила отдельно, потому что даже я не знаю, как подойти к собачьей любовной магии с дипломом в руках. Вот отработаю практику, получу заветную «корку» — ту самую бумажку с золотым тиснением и восемью подписями, без которой меня никуда не возьмут в приличном мире, — вернусь на Землю и уже там начну присматривать себе жениха. Может быть, если настроение будет, и если он не будет пахнуть драконьей серой. И если он не будет лезть с разговорами по утрам, пока я не выпью кофе — чёрного, без сахара, сваренного в турке, а не заваренного магией, потому что магический кофе всегда отдаёт металлом. А пока — работа, работа, работа. И никаких принцев. Даже таких кареглазых, даже с идеальным профилем, даже с амулетами от всех проклятий. Нет, спасибо, я лучше с Августой разберусь, чем с драконьей свадьбой стану связываться.

— Это разве новость, — пренебрежительно хмыкнула я в ответ на слова Барсика, причём хмыканье вышло с лёгким присвистом, потому что я как раз заваривала себе чай и случайно вдохнула пар вместе с воздухом. — Об этой новости весь двор гудит уже несколько дней, даже конюхи в конюшне и те обсуждают, какая у принцессы будет карета и сколько лошадей её повезут. Я даже знаю, какую ткань на платье выбрала будущая свекровь — императрица, говорят, остановилась на серебряном парче с золотым шитьём, и это при том, что принцесса Адилия, по слухам, предпочитает охотничьи костюмы, а не бальные платья, — а мне, между прочим, это совершенно не нужно, потому что я фея-практикант, а не придворный модельер и не сваха.

— Так принцесса не одна приезжает, — хитро прищурился рыжий бандит, и его зелёные глаза сузились в две щёлочки, в которых заплясали огоньки такого ехидства, что я сразу поняла: сейчас он скажет что-то, отчего мне захочется запустить в него чашкой. Он сидел на подоконнике и хвостом рисовал замысловатые узоры на пыльной поверхности, причём узоры эти напоминали то ли руны, то ли карту местности, то ли просто его раздражённые каракули, потому что он не мог усидеть на месте и постоянно дёргал кончиком хвоста, поднимая мелкие пылинки, которые кружились в лучах розового заката. — А вместе со своими тремя сёстрами. А они, как ты помнишь, все не замужние, все в самом расцвете сил, все с охотничьими трофеями на стенах замка и с репутацией, от которой у женихов трясутся колени.

А вот это ой. ОЙ, ОЙ-ОЙ.

Четыре принцессы-оборотницы при дворе… Мама, роди меня обратно! У нас на Земле есть поговорка про четырёх бабок на одной лавке, но это не то. Это совсем не то, потому что бабки обсуждают погоду и огурцы, а принцессы-оборотницы обсуждают, у кого больше шкур на поясе и чей рык слышнее на три километра. Четыре принцессы-оборотницы — это четыре женщины с королевской кровью, которая бурлит и пенится у них в жилах, с острыми зубами, способными перекусить стальной прут без усилий, и с привычкой решать споры через мордобой, причём шум стоит такой, что стекла в соседних дворцах начинают нервно звенеть. Причём две из них, по слухам, ещё и магией владели — огненной, не дай боги, и если одна из них разозлится, то от канделябров останутся только воспоминания и лужицы металла на полу. Я даже прикинула вероятность того, что мне придётся их обслуживать, — примерно девяносто процентов, потому что я единственная фея-практикант в этом дворце, и все просьбы, связанные с «магической косметикой», «настройкой фамильных амулетов» и «снятием порчи с любимой тиары», летят прямиком ко мне.

Оборотницы, вампирши, эльфийки гордились своей красотой, так же, как драконицы – родовитостью. Чем чище была кровь у представительниц той или иной расы, тем прекрасней или «породистей» считались они, и все они измеряли свою ценность в поколениях, в длине ушей, в остроте клыков или в блеске шерсти — словом, в том, что не имело никакого отношения к уму, доброте или чувству юмора.

У эльфиек, например, уши должны были быть определённой длины и изгиба — ровно три сантиметра, с небольшим заострением на конце, и если ухо было чуть короче, то эльфийку могли не принять в высшее общество, и она сидела на всех балах у стены, демонстративно глядя в потолок.

У вампирш — клыки определённой белизны и остроты, настолько идеальные, что ими можно было вскрывать письма, не повредив бумагу, и они носили с собой специальные пилочки для заточки, как носат носовой платок.

А у оборотниц — блеск шерсти во второй ипостаси, который сравнивали с лунным светом, с отражением звёзд в горном озере, с поверхностью самого лучшего шёлка, и если шерсть была тускловатой, то оборотница могла заказать специальные мази и притирания, стоившие как небольшой корабль.

Драконицы же мерились количеством прапрабабушек, не запятнавших себя браками с низшими расами — у них водились специальные родословные книги, толщиной с энциклопедию, и они перелистывали их на приёмах с таким видом, будто это были любовные романы, и вздыхали над каждой страницей.

Я по сравнению с ними, невысокая, худая, рыжая, с зелёными глазами и со слегка вздёрнутым носом, который был усыпан веснушками — теми самыми, которые я ненавидела в детстве, а теперь просто игнорировала, — была как моль по сравнению с бабочкой. Или как воробей рядом с павлинами, которые распускают свои хвосты и кричат так, что уши закладывает. Мои крылья — полупрозрачные, с лёгким перламутровым отливом, как у стрекозы, которая купалась в молоке, — тоже не впечатляли: у настоящих фей-аристократок они переливались всеми цветами радуги и звенели на ветру, как арфы, издавая мелодичные звуки, от которых у придворных начинало щипать в носу. Мои просто тихо шуршали, когда я нервничала, — сухое, бумажное шуршание, как будто кто-то перелистывал старую книгу в соседней комнате, — и я всегда прятала их под мантией, чтобы никто не видел, как они дрожат от смущения. Не сказать, чтобы меня сильно задевала моя не особо яркая внешность — у меня, в конце концов, были диплом с красным тиснением, голова на плечах, которая мыслила логично даже по утрам, и кот, который умел говорить, что уже само по себе достижение и перекрывает любую внешнюю неидеальность, — но пересекаться сразу с четырьмя принцессами желания не возникало. Они такие красавицы, такие породистые, такие… громкие, и каждая из них привыкла, что вокруг неё вьются придворные, словно мухи над мёдом. Оборотницы, особенно в предвкушении охоты (а при дворе они, несомненно, будут охотиться на женихов, как на диких кабанов), создают много шума, и этот шум обычно слышен на три этажа вниз и на два крыла в стороны.

Увы и ах, по условиям контракта я не могла отлучаться из дворца дольше чем на сутки, и то по уважительной причине, которая должна быть подтверждена либо лекарем, либо императорским секретарём, либо личным заявлением, заверенным у магического нотариуса. Контракт, между прочим, составляла моя бабушка-фея Аделина — с её любовью к мелкому шрифту и пунктам, которые начинаются с «независимо от обстоятельств», и в этом контракте было прописано всё, от моих обязанностей до моих выходных, и даже время обеда было оговорено с точностью до пятнадцати минут. Сейчас ничего уважительного у меня не было. Простуда? Не считается, потому что феи не болеют простудой, если только не съедят отравленный гриб, а я грибы не ем. Желание проветрить крылья? Пожалуйста, но во дворце есть балкон, и он вполне подходит для получасового махания, если не считать, что на соседнем балконе постоянно торчит какой-нибудь барон с подзорной трубой. Желание сбежать от четырёх принцесс? Не предусмотрено даже в самом мелком шрифте, потому что бабушка, составляя контракт, явно не предполагала, что в столицу могут съехаться сразу четыре невесты с острыми зубами и претензиями на лучших женихов. А потому приходилось готовиться к встрече с их высочествами, и я даже мысленно перебирала свой гардероб, который состоял из трёх рабочих мантий, одной парадной (с пятном от травяного настоя на подоле, так и не выведенным), и старого домашнего платья, в котором я ходила по кабинету, когда никто не видел. Ничего парадного, но чтобы и не зазорно — я остановилась на тёмно-синей мантии с серебряной отделкой, которая, если её не разглядывать вблизи, выглядела вполне прилично, а если разглядывать, то было видно, что нитки на рукавах слегка распушились от времени, как у старого пледа, который уже три раза пережил стирку и четыре раза — магическую чистку.

— Августа, — напомнило пространство голосом Феньки, причём голос этот доносился откуда-то сверху, с лёгким картавым призвуком, потому что домовушка, видимо, набила полный рот крендельком и пыталась говорить одновременно с жеванием. Сама она решила не показываться — вероятно, сидела где-то в районе потолка, свесив ноги в своих вечно съезжающих тапках, и жуя очередной кренделёк, тот самый, с маком, который она припрятала от Барсика в левом кармане передника. — Ты о ней не забыла?

Я только поморщилась, и поморщилась так выразительно, что даже чучело филина на полке, казалось, сочувственно наклонило голову. Забудешь об этой липучке, как же. Она уже третий день ходила под окнами моего кабинета, делая вид, что случайно проходит мимо, — её бордовый бархатный подол мелькал между кустами азалий с такой регулярностью, что садовники уже начали поговаривать о привидении. На самом деле она просто ждала, когда я начну обещанную помощь, и при этом каждый раз, проходя мимо, громко вздыхала, закатывала глаза к небу и драматично прижимала руку к груди, как героиня дешёвой мелодрамы. Я даже слышала, как она шепчет: «Ну когда же, когда она уже начнёт?», и мне хотелось высунуться в окно и крикнуть: «Когда ты перестанешь ходить под моими окнами, как маятник!»

— Карты мне дай, — приказала я, протягивая руку к потолку, хотя прекрасно знала, что Фенька не подаст их просто так.

— Феи не гадают, — фыркнула Фенька, и в этом фырканье послышалось что-то от бабушки Серафимы, когда та заставала меня за неположенным колдовством, — тот же снисходительный тон, та же лёгкая картавость и едва заметное покачивание головой, как будто я провинившийся котёнок, который залез в сметану.

— Зато ведьмы гадают, — отрезала я, постучав пальцем по столу для убедительности. — Надо же мне знать, что там за причина. Почему у дамочки третий сон с разными женихами, а суженый всё не идёт в руки. Может, там какая-то магическая блокировка, или проклятие, или она просто сама себя саботирует, потому что боится счастья больше, чем драконьего огня.

Фенька фыркнула повторно — на этот раз с лёгким оттенком капитуляции, как будто она сдалась под напором моей логики, хотя я видела, что ей хочется ещё поспорить, просто из принципа. Но карты из воздуха всё же появились: сначала лёгкое мерцание, потом едва заметный шелест, будто кто-то перелистывал страницы в соседней комнате, и наконец они высыпались на стол с тихим шорохом, веером разложились сами собой — явно рука Феньки постаралась, чтобы красиво, потому что она любила эффектные появления, даже если никто не смотрел. Карты были непростые, земные, Таро, которые я привезла с собой в качестве сувенира из той самой лавки на Арбате, где продавец с хитрой улыбкой уверял, что они «с историей», хотя, скорее всего, историей была только их цена. И, как выяснилось, работали в магмире даже лучше, чем дома: здесь магия пропитывала их так густо, что они начинали светиться по краям, когда я к ним прикасалась, а на некоторых картах даже проступали тонкие золотые прожилки, которых я раньше не замечала.

Я уселась в кресло рядом с журнальным столиком — кресло жалобно скрипнуло, хотя я специально села с краю, чтобы не тревожить его больные пружины, оставшиеся ещё от прошлого практиканта, который, судя по характерной вмятине, весил тонну и носил с собой гранитные кирпичи для медитаций, — и сосредоточилась.

Задумалась, мысленно посылая запрос в карты, формулируя его так чётко, как учили на курсе «Магические каналы связи»: «Покажи мне правду о найре Августе горт Харнатар, без прикрас и без дураков, без иллюзий и без её собственных выдумок». И начала делать расклад. Руки привычно переворачивали карты, и я ощущала, как от каждой из них исходит лёгкое тепло — или холод, если карта была тревожной.

Вот прошлое: «Два жезла» — много пустой беготни, попыток ухватить то, что не предназначено, и бесконечные переезды из одной гостиной в другую в поисках идеального жениха.

Вот настоящее: «Луна» в перевёрнутом положении — иллюзии и несбыточные надежды, она видит то, что хочет видеть, а не то, что есть на самом деле; плюс «Тройка кубков» — её подруги, такие же незамужние аристократки, подливают масла в огонь своими разговорами о том, что «вот у той графини муж — дракон, а у той — эльфийский принц, а ты, Августа, чем хуже?»

Вот будущее: «Башня» — неожиданный поворот, который ей не понравится, и «Колесница» — резкое движение, которое либо спасёт её, либо разрушит окончательно. Старшие арканы выпадали один за другим, как по конвейеру, и я мысленно кивала, чувствуя, как картинка складывается в единое целое.

Через несколько минут мне было всё ясно. Боги приготовили Августе жениха, о котором она и думать не хотела, — того самого, которого она упорно не замечала, как не замечают скрип половицы, который звучит каждое утро в одном и том же месте.

Жерар горт Харанский, наполовину оборотень — его отец был волком-одиночкой с севера, — наполовину эльф, и, если верить картам, тот редкий случай, когда помесь получилась не краше чистокровного родителя, а наоборот, с внешностью, которую можно было назвать «забавной» только из вежливости. Не особо знатный: какое-то там виконтство в глухой провинции, где даже магическая почта идёт неделю, потому что местные ветры магические напрочь отказываются дуть в нужную сторону, а курьеры теряются в трёх соснах, и последний раз, когда туда приезжал императорский гонец, его нашли через месяц в соседнем герцогстве, с перевязанной головой и полной потерей памяти. Как и сама Августа, он не блистал красотой: коротышка, сантиметров на пять ниже её, курносый, с вечно взъерошенными волосами цвета мокрой соломы, которые торчали во все стороны, даже если он только что их пригладил, и с ушами, которые выдавали его эльфийскую половину, но были почему-то чуть асимметричными — левое ухо острее правого, что делало его похожим на вечно удивлённую сову. И при этом он был влюблён в Августу с самого отрочества, с тех пор как она на деревенском празднике случайно облила его компотом, а он вместо того чтобы обидеться, улыбнулся и сказал, что у неё «прекрасный вкус» даже в выборе напитков.

Он таскался за ней по всем деревенским ярмаркам, дарил полевые цветы — те самые, с запахом мёда, которые она тут же выбрасывала, потому что они были «просто сорняки», — и однажды даже полез драться с заезжим купцом, который в пьяном угаре позволил себе неуважительно отозваться о её приданом, назвав его «скромным». Жерар тогда получил фингал под глаз и сломанный нос, но купец уехал, а он остался стоять с букетом ромашек и глупой счастливой улыбкой, хотя ромашки уже завяли и пахли скорее потом, чем цветами. Она же спала и видела себя если не на троне, то хотя бы в графских палатах, с кроватями под балдахином и слугами, которые подают завтрак в постель, а не в какой-то там деревенской усадьбе, где утром пахнет кроликами и мокрым сеном. Зачем ей нищий виконт, пусть даже с эльфийской кровью, когда в столице столько народа рангом повыше, с титулами, богатствами и драконьей родословной?

Жерар, бедняга, так и остался в родной деревне, разводил, по слухам, кроликов — каких-то особенных, с серебристой шерстью, которые, как говорили, приносили удачу, — и писал Августе письма, одно за другим, на бумаге, которую он собственноручно делал из крапивы, а она, не вскрывая, бросала в камин, смотрела, как они сворачиваются в трубочку и исчезают в пламени, и думала о том, что где-то там, далеко, её ждёт принц на белом драконе, а не этот нелепый виконт с кроличьим пухом на куртке.

— И вот что мне делать в такой ситуации? — проворчала я, разглядывая карты на столе, которые уже начинали слегка мерцать по краям, будто устав от моего пристального взгляда.

Перевёрнутый Кубок — ну конечно, эмоциональный застой, кто бы сомневался — Мечи в беспорядке, разбросанные, как мысли Августы в преддверии очередного бала, и Колесница, которая упёрлась прямо в стену, причём в такую стену, которую не прошибить даже драконьим лбом. Классика: человек не хочет своего счастья, потому что оно выглядит недостаточно блестяще, недостаточно высокое, недостаточно золотое, и вообще не сверкает так, как ей хочется. Вместо бриллиантов — простые полевые ромашки, вместо дворца — уютный дом с кроличьим хлевом, вместо титула — любовь, которая ждала её все эти годы.

— Рассказать нам, что ты увидела, — выдал Барсик, который каким-то образом материализовался у меня на коленях, причём я даже не заметила, когда он запрыгнул — тихо, как шпион, который тренировался в крадущихся перемещениях все девять своих жизней. Он свернулся калачиком, тяжело и солидно, всем своим рыжим весом, от которого у меня чуть не занемели ноги, и уставился на меня зелёными глазищами с таким прищуром, будто я только что раскрыла государственную тайну. — Интересно, вообще-то. А то вы с Фенькой всё секретничаете, а я — придворный кот, между прочим, и имею право знать все сплетни.

— Да ничего хорошего, — я раздражённо передернула плечами, отчего кот обиженно мявкнул, но слезать не стал — наоборот, вцепился когтями в мои джинсы, выпустив их сантиметра на два, и продолжал сидеть с видом оскорблённого достоинства. — Запросов много у нашей найры Августы. Помнишь, она о соседе рассказывала, который за ней хвостиком таскался всю юность, пока она в столицу не умотала, — о том самом коротышке с асимметричными ушами, который дарил ей букеты из сорняков и улыбался даже когда она кидала цветы в канаву? Ну вот. Похоже, это он и есть, её суженый, тот самый, кого карты упорно показывают как «вторую половинку». А она, дуреха, всё принца ждёт.

— Тот нищий барон? — Барсик прищурился, и его усы дрогнули от любопытства, а сам он начал перебирать лапами на моих коленях, устраиваясь поудобнее, при этом когти снова царапнули ткань.

— Виконт он, виконт, — поправила я, хотя разница была примерно как между «бедный» и «очень бедный», и в мире Дартиса это значило примерно одно и то же: отсутствие золота, отсутствие влияния и отсутствие шансов на хорошее место за императорским столом. — Да, карты явно дают понять, что муж Августы будет ниже её на социальной лестнице, причём значительно ниже, где-то в подвале этой самой лестницы, на той ступеньке, где уже начинает пахнуть сыростью и кроличьим помётом. Она метит в графья, как минимум, а то и в герцоги, а её ждёт полукровка с кроличьей фермы, который до сих пор, говорят, носит ту самую куртку, в которой она его видела в последний раз, — потёртую, с заплаткой на локте и с подозрительным пятном от морковного сока.

— Она вроде не в восторге от него была, — заметил Барсик, почесывая ухо задней лапой с таким видом, будто обсуждал погоду, а не чью-то судьбу, и при этом его коготь застрял в шерсти, и он на секунду замер, пытаясь распутаться, но потом сделал вид, что так и задумано.

— Зато он по ней сохнет, и давно, — я убрала карты в сторону — они сложились сами собой в аккуратную стопку, как и положено магическим предметам, которые чувствуют, когда хозяйка закончила с ними работать, и при этом на одной из карт, на «Туз кубков», мелькнула тонкая золотая искра, будто кто-то там, наверху, подтверждал мои слова. — Фень, а Фень, у нас пригласительные остались? Подписанные моим именем и с той самой печатью, которую бабушка Аделина заставила меня сделать, когда я только приехала, — с крыльями и метлой, от которой у секретарей начинается нервный тик?

Из воздуха высунулась рука и указала на ящик письменного стола — крайний слева, с отломанной ручкой, которую я всё никак не могла приклеить обратно, потому что клей вечно засыхал раньше, чем я до него добиралась. Потом раздался голос, с лёгким оттенком удивления и недовольства одновременно:

— Ты хочешь пригласить этого типа во дворец? — удивилась домовушка, и в её тоне послышалось что-то среднее между одобрением и сомнением, как будто она одновременно уважала мою идею и считала её безнадёжной авантюрой. — Он же нищий виконт. Его даже в столовую, поди, не пустят, потому что у него нет приличного камзола и он, скорее всего, будет пахнуть кроликами, а императорские повара не переносят конкуренции.

— Как будто у меня есть выбор, — проворчала я, поднимаясь с кресла — при этом Барсик недовольно зевнул и спрыгнул на пол, приземлившись с глухим стуком, который говорил о том, что его вес явно превышает норму для кота его возраста, — и вытягивая из ящика стопку пригласительных билетов. Толстый пергамент, почти картонный на ощупь, с золотым тиснением в виде императорской короны, которая, правда, была слегка кривовата, потому что печать делал ученик ювелира, который только начинал свою карьеру, и с моей официальной печатью в углу — той самой, с крыльями и метлой, которая выглядела так устрашающе, что даже старые герцоги начинали суетиться, когда я её прикладывала. Бабушка настояла, чтобы я сделала аж сотню: «На всякий случай, Вася, вдруг у тебя будут массовые мероприятия или, не дай боги, свадьба с каким-нибудь принцем». Я тогда смеялась, крутила пальцем у виска и приговаривала, что мне и пяти хватит. А теперь поняла: бабушки всегда знают лучше, даже когда кажется, что они просто вяжут шарфы и пьют чай. — Эта найра с меня живой не слезет, а если я не помогу ей, она начнёт ходить под моими окнами каждый день до скончания веков, и тогда даже защитные амулеты не спасут мою нервную систему. Так что надо свести их обоих, устроить эту встречу так, чтобы она выглядела случайной, — может, устрою «неожиданный визит» виконта по делам, связанным с поставками кроликов для императорской кухни, — и забыть уже и о ней, и о её женишке, и о том, что карты иногда показывают слишком много правды, которую никто не просил.

Пригласительные появились там же, где и карты — хотя они и так лежали на столе, просто Фенька для драматизма подтолкнула их поближе ко мне, причём подтолкнула так небрежно, что один конверт чуть не упал на пол, и я успела подхватить его в воздухе за секунду до того, как он коснулся ковра, на котором уже красовалось несколько засохших крошек от Фенькиных крендельков. Я взяла одно из них — красивое, с витиеватой рамкой, которая была отрисована золотым тиснением таким тонким, что, если долго смотреть, начинал рябить в глазах, — и начала заполнять поля аккуратным почерком, стараясь выдерживать одинаковое расстояние между строчками. Писала я разборчиво, каллиграфическим почерком, который вдалбливала мне в академии преподавательница по этикету — старая эльфийка Олиорана горт Норгайская, с таким строгим взглядом и с такими требованиями к наклону букв, что её курс окрестили «каторгой имени каллиграфа»; она могла заставить переписывать целый свиток двадцать раз только потому, что «хвостик у "р" не той длины, барышня, вы что, писали его левой ногой?».

«Жерару горт Харанскому, виконту…» — вывела я пером, стараясь не ставить клякс, — чернила были густые, фиалковые, с лёгким запахом ириса, и они противно растекались, если я слишком долго держала перо на месте, оставляя жирные пятна, которые потом приходилось маскировать магией. — «Посетить императорский дворец по личному приглашению придворной феи Василисы Андреевны Гортанской, согласно моему статусу и полномочиям, в любое удобное для вас время, но желательно в ближайшие три дня, потому что терпение у меня не бесконечное, а Августа уже успела оставить три отметины на моём левом рукаве».

Барсик наклонил голову, читая с той небрежностью, с какой кошки обычно читают всё, что не касается меню, и его зелёные глаза скользили по строчкам с сомнением, которое он не пытался скрыть.

— А что ты ему напишешь? — поинтересовался он, приподнимая бровь — у него это получалось с особенной кошачьей насмешкой, как у старого профессора, который уже знает ответ, но хочет послушать твою версию. — «Приезжай, твоя Августа здесь, она по тебе уже тридцать лет плачет в подушку, и у неё под глазами такие круги, что даже придворный косметик не спасает»? Так это неправда. Она о нём и не вспоминает, а если и вспоминает, то только чтобы сказать, какой он был смешной и нелепый с этими своими ромашками и кроликами.

— Я напишу правду, — ответила я, дописывая последнюю строчку, выводя буквы чуть крупнее, чтобы он точно прочитал и не решил, что это очередное разорительное приглашение от сборщиков налогов. — «По вопросу, касающемуся вашего будущего счастья. Настоятельно рекомендуется присутствовать». А дальше пусть сам разбирается, под чем он подписался и кто его там ждёт. Моё дело — свести, а не женить, не венчать и не укладывать в одну постель — это уже не по моей специальности, я не сваха, я фея, и у меня красный диплом.

Я дунула на чернила — те высохли мгновенно, съёжившись и впитавшись в пергамент с едва слышным шипением, магия всё-таки удобная штука, если не считать того, что иногда она сушит не то, что нужно, и я уже трижды заливала чернилами важные бумаги только потому, что не рассчитала силу выдоха, — и сложила приглашение конвертом, аккуратно загнув уголки так, чтобы они сошлись идеально, без зазоров. Запечатала воском с моей печатью — тёмно-синим, почти чёрным, который я растопила над свечой, держа ложку так, чтобы не обжечь пальцы, и прижала печатку, на которой были изображены крылья и метла, и отпечаток получился чётким, даже слишком, будто я делала это каждый день.

— Фенька, отправь. Срочно. И проследи, чтобы голубь не сбился с курса и не улетел в другую империю, как в прошлый раз, когда мы отправили приглашение барону, и оно пришло к его соседу, который потом три месяца ходил и спрашивал, почему его не зовут на императорские балы.

Из воздуха появилась рука — пухлая, в том самом съехавшем переднике, с крошкой на указательном пальце, — схватила конверт и исчезла вместе с ним, оставив лёгкий ветерок, который шевельнул бумаги на столе. Через секунду из коридора донёсся звук, похожий на хлопок крыльев, только более звонкий и металлический — это домовушка использовала почтового голубя, вернее, его магический эквивалент, состоящий из чистой энергии, которая выла при полёте, как маленькая сирена, пугая всех горничных на этаже.

— Ну вот, — я откинулась на спинку кресла, и оно снова жалобно скрипнуло, на этот раз с такой интонацией, будто говорило «ты всё испортишь, Василиса, ты даже не представляешь, во что влезаешь». — Теперь осталось только ждать. И надеяться, что Жерар приедет раньше, чем Августа меня загрызёт очередным «я во сне видела» или очередным письмом, которое она будет мне подсовывать под дверь вместе с увядшим букетиком и запиской «это мне приснилось снова, найра фея, срочно помогите!».

Барсик зевнул, демонстрируя розовую пасть с зубами — белыми, но с лёгким желтоватым налётом, который выдавал его привычку таскать мясо с кухни раньше, чем его доносили до стола, — и его зевок был таким громким и протяжным, что чучело филина на полке закачалось.

— А если он не приедет? — спросил он, облизнувшись и глядя на меня с тем кошачьим скептицизмом, который я уже научилась расшифровывать как «я предупреждал».

— Приедет, — я вздохнула, и вздох вышел таким глубоким, что у меня затрепетали крылья под мантией, и я на секунду испугалась, что они раскроются сами собой от волнения, — пришлось прижать лопатки к спинке кресла и мысленно сказать им «стоять, не сейчас». — Если он правда тридцать лет по ней сох, как я читала в картах и как мне шепнули магические ниточки, то примчится на всех парах, даже если ему придётся идти пешком через всю империю, через болота, через леса с зубастыми зайцами и через горы, где водятся гоблины-перевозчики, берущие плату в виде обуви.

Кот скептически дёрнул хвостом, но спорить не стал — он просто зевнул ещё раз, уже ленивее, и свернулся калачиком на своём кресле у батареи, всем своим видом показывая, что разговор окончен и ему пора на очередную шестнадцатичасовую дрёму.

За окном розовое солнце окончательно село, и небо Дартиса затянулось фиолетовой дымкой, в которой проступали первые звёзды — они здесь были не белыми, а серебристыми и чуть светились в такт биению земли, как будто мир дышал вместе с ними. Коридоры дворца наполнились вечерними голосами: где-то на кухне громыхали кастрюлями, готовились к приезду принцесс и закупали мясо тоннами, так что запах жаркого уже просачивался даже в мои покои, смешиваясь с ароматом старого пергамента. А я сидела и думала о том, что моя жизнь, которая должна была быть спокойной практикой вдали от семейных драм, превратилась в брачное агентство с элементами детектива, магии и обязательным участием говорящего кота, который, судя по всему, получал от этого процесса больше удовольствия, чем я.

Фенька права, кажется, меня действительно мало пороли в детстве. Иначе я бы сейчас сидела в тихом кабинете и раскладывала зелья по полочкам, а не организовывала встречи для кролиководов и аристократок, которые упорно не желают замечать своего счастья, потому что оно пахнет сеном, а не экзотическими духами.

Глава 4

Ночью я провалилась в сон — не в тот тяжёлый, безликий, когда просто вырубаешься под утро, и снится какая-то мутная каша из обрывков рабочего дня, а в тот самый, настоящий, магический, который всегда приходил именно тогда, когда душа требовала отдыха от драконьих замков и аристократок с их вечными «я во сне видела». Мир Дартиса растворился, как сахар в горячем чае, оставив лишь едва заметное эхо дворцовых коридоров и запах озона от магических светильников, и я открыла глаза в родной гостиной на Земле, чувствуя, как подо мной привычно продавливается диванное сиденье, а колени упираются в тот самый журнальный столик с царапиной от Барсиковых когтей, которую так и не зашлифовали.

Вот она, знакомая до последней пылинки комната: продавленный диван цвета уставшей сливы, на котором вечно спит Барсик (здесь, во сне, его не было — правильно, он же наяву дрых где-то в моём кабинете в Дартисе, свернувшись калачиком на том самом кресле у батареи, и явно не собирался являться в мои сновидения, потому что коты, как известно, спят только по собственному расписанию), торшер с кривым абажуром, который отец всё никак не починит — говорит, что «это дизайнерский ход», хотя на самом деле просто руки не доходят, — и знакомый до боли запах маминых пирожков с капустой, смешанный с ароматом старого ковра и книжной пылью. Даже во сне этот запах пробирал до печёнок, заставляя желудок издавать предательское урчание, которого я, кстати, не слышала уже несколько месяцев в Дартисе, где еда пахла иначе — специями, магией и лёгкой тревогой. За окном — серое небо родного промышленного города, низкое, облачное, с проплывающими по горизонту трубами, ни тебе розового солнца, ни драконьих замков, ни принцесс-оборотниц, ноющих под окнами. Красота. Настоящая, родная, до боли в сердце красота, от которой хотелось плакать от счастья.

— Васенька! — мама выплыла из кухни, вытирая руки о фартук с вышитыми незабудками — тот самый, который она носила ещё когда я училась в школе, и на котором уже было не сосчитать пятен от муки, варенья и святых кулинарных неудач. Фартук был старый, ещё бабушкин, и незабудки на нём уже давно напоминали не цветы, а синие кляксы, расплывшиеся после сотни стирок, но мама его обожала, потому что, по её словам, «в нём чувствуется связь поколений», и ни один новый фартук не мог заменить ей эту потёртую тряпицу с обтрепавшимися завязками. Волосы её, как всегда, слегка искрились — магия фей никуда не девалась даже на Земле, хотя здесь она проявлялась только во сне или в моменты сильного волнения, и я видела, как от её светлых прядей отделяются крошечные золотые искорки, оседая на плечах, как снег в солнечный день. — А мы тебя заждались! Отец, иди сюда, дочка приснилась!

Из-за газеты — он держал её в руках, и это была та самая «Вечерняя Москва», которую он в реале уже лет десять не читал, но во сне почему-то именно с ней, потому что его подсознание, видимо, считало, что папа без газеты — не папа, — появился папа, сначала только макушка с седоватым вихром, потом и всё лицо. Полубог, между прочим, а выглядел как самый обычный уставший мужчина в растянутом сером свитере, который он носил ещё до моего рождения, и в домашних тапочках на меху, левый из которых был протёрт до дыры на мыске, потому что папа имел привычку нервно шевелить большим пальцем, когда задумывался. Он отложил газету, аккуратно сложив её пополам — привычка из старых времён, — снял очки в металлической оправе, которые были ему на самом деле не нужны, потому что зрение у него было драконье, но он считал, что очки делают его «интеллигентным» и «солидным», и в них он походил на профессора, который случайно забыл свою мантию в прачечной, и улыбнулся той самой улыбкой, от которой у меня на душе всегда теплело, даже когда я была подростком и считала, что родители ничего не понимают.

— Васька, привет. Ну как там твоя практика? Не взорвала ничего? Не подожгла императорскую библиотеку? Не превратила какого-нибудь министра в жабу? — спросил он, и в голосе его слышалась та же смесь гордости и лёгкого беспокойства, которую я помнила с детства, когда он провожал меня в первый день в академии и наказывал «смотреть за оборотами энергии».

— Пап, я дипломированный специалист, — надулась я, плюхаясь на диван с той бесцеремонностью, с которой можно плюхаться только в родительском доме, и диван, кстати, радостно взвизгнул пружиной прямо мне под левое бедро — та самая пружина, которая вылезла ещё в позапрошлом году и которую мы все дружно игнорировали, делая вид, что её не существует. — Всё под контролем. Ну, почти. Вчера, правда, одна аристократка пыталась схватить меня за рукав и умоляла приворожить к ней драконьего принца, но я отказалась, и никто не пострадал. Если не считать моего левого рукава, который теперь придётся снова отстирывать.

— Почти не считается, — хмыкнул отец, и в этом звуке послышалось то самое «я знаю тебя лучше, чем ты сама», и он глянул на маму с таким выражением, которое я знала слишком хорошо.

Они переглянулись тем особенным супружеским взглядом, который означает: «Сейчас начнём важный разговор, а ты, дочь, не рыпайся и не пытайся увильнуть, потому что мы всё равно своё скажем». Этот взгляд они отрепетировали за тридцать лет брака, и он действовал на меня безотказно — я сразу чувствовала себя нашкодившей школьницей, хотя мне уже давно перевалило за двадцать.

Мама села напротив, на тот самый пуфик с облезлой обивкой, который стоял у торшера, и сложила руки на коленях, приняв ту позу, которую я называла «мама будет говорить серьёзно». Фартук зашуршал, и с его кармана свесился краешек кухонного полотенца с вышитым петухом — тот самый, который она вечно забывала убрать на место, и он висел там уже третью неделю, как напоминание о том, что ужин был приготовлен с душой.

— Васенька, мы тут подумали… — начала она, и голос её стал чуть мягче, чуть вкрадчивее, как у человека, который собирается предложить тебе что-то, от чего ты точно захочешь отказаться, но он уже подготовил триста аргументов. — Ты уже несколько месяцев в Дартисе. Присмотрелась к местным? К аристократам, я имею в виду, к тем, кто с титулом, с землями и с хорошей родословной, потому что у тебя, между прочим, кровища такая, что даже драконы позавидуют, и пора бы тебе уже подумать о своём будущем, а не только о работе.

— К аристократам? — я поперхнулась воздухом, и он воздух вышел со свистом, потому что я как раз собиралась сказать что-то едкое про императорский двор, а тут такой поворот. — Мам, ты серьёзно? Там такие аристократы! Драконы, оборотни, вампиры, и у каждого в роду — минимум тридцать семь прабабушек, которые смотрели на всех свысока и передавали эту привычку по наследству! У них всех куча родни, традиций, и каждый второй норовит проверить на мне, не порчу ли я на него навёл, пока он пьёт чай! А один граф так вообще пришёл ко мне с вопросом, не могу ли я сделать так, чтобы его жена перестала храпеть, потому что он уже три года не высыпается! И это, по-твоему, кандидаты в мужья?

— Ну и что, — мама поджала губы, и на её лице появилось то самое выражение, которое я знала с детства: смесь непоколебимой материнской уверенности и лёгкого раздражения, будто я только что сказала, что буду есть мороженое на завтрак, обед и ужин. Она поправила фартук, провела ладонью по вышитым незабудкам, которые уже давно превратились в сине-серые кляксы, и посмотрела на меня с той мягкой настойчивостью, от которой невозможно было спрятаться даже за диванной подушкой. — Ты сама полуфея-полуведьма с примесью божеского и драконьего, между прочим, и в тебе столько крови разных рас, что даже придворные генеалоги за голову хватаются, когда пытаются нарисовать твоё древо. Не хуже других. А некоторые, говорят, очень даже ничего. Кронпринц Ричард, например, такой статный, умный, да ещё и дракон, а драконы, как известно, очень надёжные мужья, если не считать склонности к охране сокровищ и случайных пожаров в брачную ночь…

— Мама! — я даже привстала на диване, и диванная пружина подо мной издала такой жалобный скрип, будто она поддерживала меня в этом порыве. — У него невеста приезжает! Четыре принцессы-оборотницы, между прочим, все с такими когтями, что они могут вскрыть консервную банку одним движением! И вообще, я замуж не хочу, и никакой кронпринц, даже с золотыми крыльями и с амулетами от всех сглазов, не заставит меня передумать!

— В твоём возрасте уже пора, — вставил отец, поправляя очки, хотя они и так сидели на месте — он просто любил этот жест, он придавал ему солидности, как у профессора, который вот-вот начнёт читать лекцию. Он снял их и начал протирать стёкла уголком свитера, того самого, растянутого, с катышками, и голос его стал чуть более назидательным, будто он собирался цитировать древние манускрипты. — Двадцать восемь лет, Вася. Твои бабушки в двадцать уже по двое детей имели, причём одна из них ещё и успевала варить зелья и вязать приданое, а другая — строить порталы в соседние миры.

— Бабушки жили в другие времена, — парировала я, скрещивая руки на груди, и чувствуя, как кончики моих крыльев под мантией нервно подрагивают, хотя я пыталась их успокоить мысленным приказом «не сейчас». — И потом, у меня работа, практика, я уже нашла свой путь и не собираюсь сворачивать с него только потому, что кому-то кажется, что моя личная жизнь недостаточно устроена. Я хочу карьеру, настоящую, с дипломом и с признанием, а не пелёнки и бесконечные споры о том, кто сегодня выгуливает общего кролика.

— Карьеру можно совмещать, — мягко сказала мама, и её голос стал таким тёплым и вкрадчивым, как свежеиспечённый пирожок, который она как раз достала из духовки в своём сне-мире. Она наклонилась вперёд, поправляя упавшую прядь светлых волос, и на её ладони снова заискрились мелкие золотистые искорки, как будто даже во сне её магия не давала ей покоя. — Я же совмещала. И с тобой, и с братьями, и с магией, и с домашним хозяйством, и с бабушками, которые вечно спорили о правильных пропорциях в зельях.

— Мам, ты исключение, — я вздохнула, чувствуя, как этот разговор затягивается в привычный круг, от которого у меня начинала болеть голова. — И потом, у меня нет ни одного кандидата на горизонте. Ну, если не считать влюблённого виконта с кроличьей фермы, которого я вынуждена сводить с одной местной старой девой, которая видит во сне принцев и драконов, но не замечает его под носом. Это моя работа, а не личная жизнь, и я бы хотела, чтобы вы это поняли, наконец, а не пытались пристроить меня за ближайший титул.

Отец и мама снова переглянулись. На этот раз взгляд был скорее: «Она безнадёжна, но давай не будем давить, потому что иначе она уйдёт в свой кабинет и не выйдет оттуда до конца недели, и мы снова услышим про её красный диплом и про то, как тяжело быть специалистом в мире, где все только и хотят, что выйти замуж».

— Ладно, — сдалась мама, выдыхая с той смесью разочарования и материнской снисходительности, которую я научилась распознавать с пелёнок. — Но ты хотя бы присмотрись. Вдруг кто-то из младших принцев, которых не задействовали в политических браках? Или кто-то из свиты принцесс-оборотниц, там, говорят, есть очень статные волки и даже один лис, который очень умён? Оборотни, говорят, очень верные мужья, если, конечно, не забывать их кормить и не наступать на хвост в день полнолуния.

— Мама, оборотни метят территорию, — я закатила глаза так выразительно, что услышала, как они скрипнули — или мне просто показалось от усталости. — Мне что, придётся каждый день отбивать свой кабинет от чужих запахов и выцарапывать с дверей пахучие метки, пока я пытаюсь работать с заявками и договорами? Нет, спасибо. Я лучше останусь одна с Барсиком и Фенькой, чем буду бороться за свободу передвижения по собственному жилью.

Отец хмыкнул, и этот звук был такой же глубокий и понимающий, как его любимое кресло, в котором он просиживал вечера с газетой и делал вид, что не слышит наших споров.

— А может, тебе просто никто нормальный не попался? Ты же всё время в работе, в своём кабинете, с картами и заявками. Отвлекись, сходи на какой-нибудь бал, потанцуй, может, увидишь кого-то, кто не станет проверять тебя на порчу и на привороты.

— В Дартисе балы каждую неделю, — буркнула я, проводя рукой по волосам и чувствуя, как они слегка искрятся — остаточная магия давала о себе знать даже во сне. — И везде одно и то же: накрашенные красотки с ушами-клыками-хвостами, пафосные разговоры о землях и родословных, и бесконечные интриги, где каждый норовит друг другу подставить подножку в надежде получить повышение. Я лучше с Фенькой чай попью на подоконнике и посмотрю на розовое солнце, чем буду терпеть эти бальные разговоры о том, чья чешуя блестит ярче.

— С домовушкой, — отец покачал головой, и его голос прозвучал с такой снисходительной укоризной, будто я призналась, что мой лучший друг — пылесос. — Васька, ты с домовушкой чай пьёшь чаще, чем с живыми людьми. Это тревожный звоночек, Вася, серьёзно, мне кажется, тебе стоит задуматься о том, что ты избегаешь общества не просто так, а потому что прячешься от реальности.

— Это моя осознанная позиция, — отрезала я, вставая с дивана и чувствуя, как сон начинает таять на краях, а комната постепенно становится полупрозрачной. — Я не хочу замуж. Хочу диплом, практику, потом вернуться на Землю, открыть своё агентство магической помощи, где буду помогать людям с реальными проблемами, а не сводить их с кролиководами и успокаивать их нервы. И никакой дракон или оборотень, даже если он умеет готовить ужин и говорить комплименты, мне не нужен. Я сама справлюсь. И с ужином, и с комплиментами себе я уже давно говорю в зеркале.

Мама вздохнула, встала и пошла на кухню. Через секунду оттуда донёсся звон чашек — она, видимо, решила залить мою нерешительность чаем. Отец тем временем подался ко мне поближе и сказал почти шёпотом, чтобы мама не слышала:

— Слушай, Вась. Я тебя понимаю. Но если вдруг — вдруг! — попадётся кто-то, кто не будет бесить тебя своим присутствием, не отмахивайся сразу. Просто имей в виду. Твоя мама, например, меня сначала терпеть не могла.

— Серьёзно? — я удивилась.

— Абсолютно. Думала, что я слишком высокомерный полубог. А потом присмотрелась. И ничего, как видишь, живём вместе, спорим, но нормально.

Я задумалась. Представить себя спорящей с кем-то о том, кто выносит мусор, было странно. Но отец, кажется, прав: статистика — вещь упрямая. Хотя нет. Не сейчас. И может, никогда.

Мама вернулась с подносом, на котором дымились три чашки — земной чёрный чай, с бергамотом, мой любимый. Никаких магических зелий, просто заварка.

— В общем, Васенька, — сказала она, ставя чашку передо мной. — Мы не настаиваем. Но ты подумай. А если нужен будет совет — мы здесь. Во сне или наяву.

— Спасибо, — я взяла чашку, грея ладони о горячее стекло. — Но я пока сама разберусь.

Отец кивнул и снова уткнулся в газету, на которой, я успела заметить, была статья о проблемах городского ЖКХ. Мама мягко улыбнулась и погладила меня по голове, как в детстве.

А потом сон начал растворяться — сначала исчезла чашка, потом мама с папой, потом и гостиная. Я успела услышать удаляющееся: «Хоть бы присмотрелась, а то совсем запустила себя…» — кажется, это отец добавил.

Я открыла глаза в своей комнате во дворце Дартиса. За окном только начинало сереть — розовый рассвет только-только лизал горизонт. Барсик спал в ногах, свернувшись калачиком, и мурлыкал во сне — наверное, видел тонну сметаны.

Я полежала немного, глядя в потолок. Присмотреться, говорите? Ну уж нет. У меня работа. А с принцами и оборотнями пусть Августа разбирается — она любительница.

Но осадочек, как говорится, остался.

Глава 5

Утро началось не с кофе, как у нормальных людей, а с тяжёлого пушистого тела, приземлившегося мне на живот. Барсик, гад рыжий, даже не извинился — просто уселся, как на насест, и заявил голосом экстренного диктора:

— Васька, подъём. Принцессы приехали.

Я промычала что-то нечленораздельное, попыталась натянуть одеяло на голову, но кот придавил край лапой.

— Глухая, что ли? Я говорю — четырёх хвостатых красавиц завезли. Всю ночь портал разгружали. Теперь они в западном крыле размещаются и, судя по звукам, уже успели переругаться со свитой.

Я приоткрыла один глаз. За окном только-только разгоралось розовое солнце, заливая комнату цветом переспелого арбуза. Час был зверский — что-то около шести утра. Воспитанные феи в такую рань спят. Невоспитанные — тоже.

— И что с того? — просипела я, продирая горло. — Я их встречать не пойду. У меня заявки по горло.

— Император сегодня даёт званый ужин, — продолжил Барсик, начиная умываться прямо на мне, что было крайне негигиенично. — Говорят, весь цвет аристократии. И ты в списке.

Я резко села. Кот, не ожидавший такой прыти, слетел с меня кубарем и приземлился на пол с обиженным «мрряу!».

— Откуда ты знаешь?

— А ты спроси, кто всю ночь по кухне шастал и уши грел, — Барсик гордо поднял хвост трубой. — Повара треплются. Приглашения уже разослали магической почтой. Жди.

И действительно, не успела я натянуть халат, как в окно влетела светящаяся стрекоза. Магвестник — местная замена голубям, только не гадит на подоконники и работает быстрее.

Стрекоза покружила под потолком, сложила крылышки и превратилась в лист плотной бумаги с императорской печатью. Золотой дракон, вцепившийся в рубиновую звезду. Эффектно, вычурно, но вполне в духе местных вельмож.

Я развернула приглашение, пробежала глазами витиеватые строки. «Её сиятельству фее Василисе Андреевне Гортанской надлежит явить себя к императорскому столу в день сегодняшний, ровно в семь часов пополудни... Быть обязательно, ибо присутствие ваше есть честь для двора. Неявка карается штрафом в размере трехмесячного жалования».

— Штраф, — мрачно повторила я. — Они мне ещё и штраф прописали. Барсик, это законно?

— В Дартисе — да, — кот уже запрыгнул на подоконник и с удовольствием наблюдал за моими мучениями. — Императорской воле не перечат. А то недосчитаешься и крыльев, и жалования. Так что собирайся, найра фея. Свадьбы не будет, но повеселиться придётся.

— Я не хочу веселиться, — проворчала я, но приглашение всё же сунула в ящик стола, рядом с подписанным Августой контрактом. — Я хочу работать. У меня там Жерар должен приехать, их с Августой сводить, а потом отчитаться перед бабушкой о практике.

— Успеешь, — философски заметил кот. — До ужина ещё полдня. Кстати, слышал, на ужин позвали всех, у кого есть хоть капля голубой крови. Даже тех, у кого она синяя из-за недосыпа.

Я фыркнула, но спорить не стала. Если император сказал «быть обязательно», значит, так и будет. Местные драконы шуток не понимают, а их чешуя блестит тем опасным блеском, который я привыкла ассоциировать с большими неприятностями.

— Ладно, — я вздохнула и потянулась к шкафу. — Что там у меня есть из приличного? Зелёное платье в рюшках — нет, я в нём похожа на салат. Синее — слишком официально. Ага, вот серое, с серебристой вышивкой. Скромно, но фейско.

— Возьми туфли, в которых не упадёшь, — посоветовал Барсик, — потому что на таких ужинах обычно танцуют. А ты танцуешь, как бревно на плоту.

— Спасибо, друг, — буркнула я, доставая наряд. — А ты будешь выступать в роли моего телохранителя?

— Я буду выступать в роли дегустатора блюд на кухне, — отрезал кот и спрыгнул с подоконника. — Там, между прочим, специальное меню в честь принцесс. Говорят, тигрицы любят сырую печень с кровью. А я, знаешь ли, тоже хищник.

— Ты — толстый ленивый кот, — поправила я.

— Хищник, — настаивал Барсик, выходя за дверь с видом оскорблённого короля.

— Фенька! — позвала я в пустоту. — Ты меня слышишь?

Пространство вздохнуло. Значит, слышит.

— Помоги с укладкой, а то я сегодня злая, могу сжечь половину волос, пока буду наводить красоту.

Из воздуха появилась расчёска и тюбик с чем-то маслянистым. Фенька, видимо, решила не показываться, но помощь предложила.

— Ты, главное, на ужине не взрывай никого, — донёсся её голос откуда-то из района потолка. — Хотя парочку особо навязчивых принцев можно было бы.

— Вот я и говорю, — улыбнулась я, начиная расчёсывать волосы. — Меня никто не понимает.

Предстоял долгий день. Нужно было успеть и разобрать заявки, и найти наряд, и подготовить что-нибудь для защиты — мало ли какие драконы встретятся на ужине. И главное — проверить, не забрался ли Барсик в кладовую с сырой печенью. Потому что если он туда заберётся, на ужин он пойдёт не как дегустатор, а как пушистый метеорит, выброшенный мной за шкирку.

А в коридорах уже слышались голоса, топот и звон — дворец действительно вставал на уши. Четыре принцессы-оборотницы в одном здании — это вам не шутки. Это хаос с хвостами и тигриным характером.

Я вздохнула, поправила вышивку на платье и мысленно приготовилась к вечеру. Как там говорила моя бабушка-ведьма? «Держи уши востро, зелье наготове, и никогда не садись рядом с теми, кто нюхает свою еду перед тем, как съесть».

Мудрый был совет. Очень мудрый.

Глава 6

К платью я добавила минимум украшений: маленькие серебряные серёжки-крылья (бабушкин подарок, между прочим, с капелькой настоящей магии) да на пояс прицепила небольшой мешочек с успокоительным зельем. Мало ли. Фенька всё ворчала из воздуха, что «так приличные феи на императорские ужины не ходят», но я отмахнулась. Моя задача — не поразить всех красотой, а пережить вечер без членовредительства.

Закончив со сборами, я вышла в коридор — и сразу уткнулась в стену суматохи.

Вот что значит «весь дворец на ушах» в исполнении императорского штата. Слуги носились взад-вперёд, как муравьи перед дождём. Горничные сбились в кучку, перетирая серебряные подсвечники до такого блеска, что в них можно было смотреться, как в зеркало. Лакеи тащили какие-то драпировки, огромные куски бархата и парчи, которые, судя по всему, должны были украсить обеденный зал. Из-за угла высунулся дворецкий — важный, толстый мужчина с бакенбардами, — и рявкнул на молодого пажа, который забыл начистить пуговицы на мундире.

— Найра фея! — завизжала пробегавшая мимо горничная с подносом хрустальных бокалов, едва не врезавшись в меня. — Простите, простите ради богов! — и умчалась дальше, оставив после себя шлейф запаха лимонного воска и паники.

Я аккуратно двинулась по коридору, стараясь не мешать. Это было непросто: на каждом шагу кто-то драил, передвигал, поправлял или громко выяснял, «кто положил салфетки не того оттенка». Где-то внизу гремела посуда — видимо, кухня работала на полную мощность.

— Две сотни гостей, — услышала я голос управляющего, который выкрикивал указания в магический рупор. — Двести! А не сто! Кто пересчитал? Срочно добавить стульев в малую столовую!

Я мысленно хмыкнула. Двести аристократов под одной крышей — это вам не поле перейти. А если к ним добавить четырёх принцесс-оборотней, которые, судя по слухам, уже успели потребовать переставить мебель в своих комнатах, — рецепт лёгкого безумия.

В одной из боковых галерей я заметила Августу. Та стояла у окна, нервно теребя край своего бардового платья (того самого, в котором она приходила ко мне в прошлый раз). Она тоже, видимо, получила приглашение — и теперь мучительно решала, к кому из свободных аристократов подойти первой. Я благоразумно ускорилась, пока она меня не заметила. У меня на сегодня план был другой: дожить до конца ужина.

Спуск на первый этаж представлял собой широкую парадную лестницу из белого мрамора с перилами, украшенными золотыми драконами. Обычно по ней ходили с чувством собственного достоинства, но сегодня даже мрамор, казалось, дрожал от топота слуг. По лестнице сновали вверх и вниз: кухарки с корзинами свежих трав, помощники виночерпия с бутылками, завернутыми в салфетки, и какой-то важный пожилой господин в мантии советника, который орал в магический кристалл: «Нет, я не знаю, где соловьиные языки! Закажите у поставщика! Да, к семи вечера!»

— Чувствуется подход большого праздника, — пробормотала я себе под нос.

— Или большого скандала, — отозвалась Фенька из воздуха. — Я уже и ставки принимаю. На кого упадет люстра — на драконицу или на вампиршу.

— Фень, не отвлекай. Мне бы дойти до обеденного зала и не споткнуться о чей-нибудь хвост.

— Хвост сегодня будет везде. Факт.

Я пересекла вестибюль — просторное круглое помещение с огромной люстрой из магических кристаллов, которая сейчас была погашена, чтобы не мешать уборке. Пол выложен мозаикой: драконы, летящие среди звёзд. Местные художники явно любили пафос. Напротив лестницы — тяжёлые дубовые двери, ведущие в обеденный зал. Они были приоткрыты, и оттуда доносился звон посуды, стук молотков (поправляли какие-то конструкции) и громкие команды: «Левей! Правей! Выше! Я сказал — выше, а не ниже!»

Я заглянула внутрь.

Зал был огромным — длинным, как футбольное поле, и с потолками в два этажа. Вдоль стен — фрески с изображением былых побед императорского рода драконов. На них были и битвы, и коронации, и сцены охоты, где драконы в истинной ипостаси набрасывались на каких-то бедных зверей. В общем, интерьер внушал. Сегодня зал украшали дополнительно: живыми цветами в огромных вазах, гирляндами из свежих роз (белых, с лёгким магическим свечением) и длинными столами, накрытыми снежно-белыми скатертями.

Столов было три. Центральный — самый большой, для императорской семьи и высших гостей. По бокам — для остальной аристократии, согласно рангу и степени приближённости к трону. Каждое место было отмечено карточкой с именем, написанным каллиграфическим почерком. На одной из таких карточек я и разглядела своё имя — на левом боковом столе, не слишком далеко от центра, но и не у дверей. Бабушка Аделина учила: «Близко к императору — значит, на виду у всех. Далеко — забытая богом обитель. Середина — для тех, кто хочет работать, а не блистать».

Я кивнула своим мыслям. Место подходящее.

Слуги в белых перчатках поправляли приборы. На одиннадцать персон — не меньше. Хрусталь, серебро, фарфор с позолотой. Даже салфетки были сложены в форме драконов — наверное, какой-то новомодный тренд придворного этикета.

— Найра фея! — раздалось за моей спиной. Я обернулась. Молодой паж, тот самый, которого ругал дворецкий, теперь выглядел образцово: пуговицы блестели, волосы зализаны, лицо красное от усердия. — Вам отведено место на левой стороне. Но если пожелаете, можем перенести в правую, ближе к вице-канцлеру...

— Не надо, — я покачала головой. — Левая сторона прекрасна. Спасибо.

Паж поклонился и умчался докладывать. Я ещё раз окинула взглядом зал. Пахло цветами, полировкой для мебели и лёгким предвкушением — тем особым ароматом, который бывает перед большими мероприятиями. Где-то настраивали музыкальные инструменты: доносились отголоски арфы и скрипок.

— Ну что ж, — прошептала я, — осталось дожить до вечера, пережить четыре принцессы и не приворожить ни одного оборотня.

— Это вряд ли, — скептически заметила Фенька. — Оборотни сами к тебе придут. Ты же фея. Для тебя приворот не нужен.

— Спасибо, Фень, — вздохнула я. — Успокоила.

Сзади послышался металлический лязг — это слуги выносили дополнительные стулья. Я решила не мешать и направилась к выходу. Успею ещё налюбоваться убранством. А пока — перехватить чаю и проверить, не натворил ли дел Барсик в буфетной.

Вечер обещал быть долгим. Очень долгим.

Глава 7

Вечер наступил быстрее, чем я ожидала. Ровно в семь вечера магические кристаллы в люстрах зажглись сами собой, залив обеденный зал мягким золотистым светом. Гости начали стекаться — сначала мелкая сошка, потом графья да бароны, ближе к началу — придворная знать. Я заняла своё место за левом боковом столом и приготовилась наблюдать.

Императорская чета — величественный дракон в человеческом обличье и его супруга, худая женщина с острым взглядом и короной, в которой, казалось, больше бриллиантов, чем здравого смысла, — восседали в центре. Рядом с ними — кронпринц Ричард, тот самый красавчик с обложки. Надел он, кстати, тёмно-синий камзол с серебряной вышивкой, и это очень шло к его карим глазам. Неподалёку расположились младшие принцы — оба, как на подбор, светловолосые, с драконьими нотками в профиль. Всё семейство хранило молчание, но взгляды их были насторожёнными, как у кошек, заслышавших приближение большой собаки.

И вот они вошли.

Четыре принцессы-оборотницы. Адилия — та самая невеста — шла первой. Зелёные глаза, белокурые волосы, длинные ноги, идеальная осанка. Тигрица во всей красе. За ней три сестры: шатенка с волчьей статью, рыжая с лисичьей хитрецой и младшенькая — совсем девчонка с глазами, как у испуганной лани, но, как я подозревала, тоже с клыками. Все четыре в шикарных платьях — бархат, шёлк, кружева, — и все четыре с таким выражением лица, будто им уже всё должно, а они ещё только вошли.

Двор замер. Кто-то из аристократок сдавленно ахнул — то ли от восторга, то ли от ужаса.

Принцессы уселись на свои места — рядом с императорской семьёй, естественно. И тут началось.

Они не трогали меня. Вообще. Я сидела на левой стороне, спокойно накладывала себе салат из морепродуктов и краем глаза наблюдала, как они разносят остальных гостей.

— Дорогая, — обратилась рыжая принцесса (та, что лиса) к какой-то графине напротив, — а у вас что, бюстгальтер видно сквозь платье? Это новая мода в Дартисе? У нас такие уже лет пять как не носят.

Графиня побагровела. Её муж сделал вид, что разглядывает фреску на потолке.

Волчья принцесса тем временем принюхалась к блюду, которое подали её соседу — старому герцогу с тройным подбородком.

— У вас, — заявила она громко, — этот соус пахнет чем-то несвежим. Уверены, что его можно есть? Я бы на вашем месте вызвала личного лекаря. А лучше двух.

Герцог отодвинул тарелку. Больше он за вечер не притронулся ни к одному блюду.

Младшая, та, что выглядела как лань, оказалась самой коварной. Она с невинным видом поинтересовалась у молодого барона, сидевшего через два места от неё:

— А правда, что ваш отец недавно разорился на скачках? Я слышала, он проиграл целое состояние. Бедненький. Вы теперь, наверное, ищете богатую невесту?

Барон — молодой, красивый, но явно небогатый — залился краской и больше не поднимал глаз от тарелки.

Адилия, главная тигрица, невеста кронпринца, вела себя чуть тише. Она лишь разок заметила вслух, что «в Дартисе, видимо, нет хороших портных», и посмотрела на платье супруги вице-канцлера. Та заплакала. Прямо за столом. Плакала молча, капая слезами в суп, и никто не решался её утешить — боялись попасть под горячую руку принцессы.

Августа, моя старая знакомая, сидела на противоположной стороне и пыталась привлечь внимание младшего принца. Она то расправляла плечи, то поправляла локоны, то начинала громко смеяться над шутками, которых никто не говорил. Оборотницы её не замечали, и, пожалуй, это было к лучшему. Потому что, если бы заметили, Августу ждала бы участь той самой графини с бюстгальтером.

— Они тебя боятся, — шепнула Фенька из-за моей спины. Голос её звучал так тихо, что слышала только я.

— Кто? — шепнула я в ответ, делая вид, что жую спаржу.

— Принцессы. Видела, как рыжая на тебя покосилась? И Адилия два раза глянула и отвернулась. Они чувствуют твою магию. Фея-полукровка с божескими корнями — это тебе не шутки. Оборотни магию боятся. А такую — тем более.

Я украдкой бросила взгляд на главный стол. Действительно, стоило мне поднять глаза на принцесс, как они дружно отводили взгляды. Адилия на секунду встретилась со мной глазами — и я увидела в них не высокомерие, а что-то вроде уважения. Или опаски.

Никто из них не сказал мне ни одного колкого слова. Никто не покосился на моё простое серое платье. Никто не спросил, почему я не замужем. Меня словно и не существовало для них. Или, точнее, существовало — как предмет, который лучше не трогать.

Императорская семья наблюдала за всем этим с каменными лицами. Кронпринц Ричард пил вино маленькими глотками и смотрел куда-то сквозь стол, может быть, в своё будущее. Младшие принцы переглядывались. Император время от времени кивал — то ли своим мыслям, то ли слугам, которые подливали вино. Императрица же просто улыбалась застывшей улыбкой — той самой, которую надевают на официальные мероприятия и снимают только в спальне, да и то не всегда.

— Они специально, — прошептала Фенька. — Хотят посмотреть, как принцессы себя поведут. Это же проверка. И наследница, и её сёстры — это не просто невесты, это политический инструмент.

— Инструменты, которые сейчас разносят придворных как кегли, — заметила я.

— Ага. И им это сходит с рук. Потому что никто не хочет ссориться с соседней империей.

Я доела спаржу и взяла бокал с водой. Ужин продолжался. Подали горячее — какое-то запечённое мясо под соусом из магических ягод. Оборотницы, кстати, ели с отменным аппетитом — и быстро, и много, и с таким выражением, будто они благодетели, которые снизошли до трапезы в этом захолустье.

— А вы, найра фея, — вдруг обратилась ко мне Адилия. Я вздрогнула. Она через весь стол — через головы, через блюда — смотрела прямо на меня. Тишина накрыла левый стол. — Что скажете о сегодняшнем вечере?

Я замерла. Все взгляды устремились на меня. Даже император чуть повернул голову.

— Ваше высочество, — медленно начала я, стараясь говорить нейтральным тоном, как учила бабушка Аделина: ни подобострастно, ни вызывающе. — Вечер прекрасен. А ужин достоин императорского стола.

Адилия чуть прищурилась. Потом кивнула и снова отвернулась к своей тарелке.

— И всё? — прошептала Фенька.

— А что ещё? — прошептала я. — Пусть лучше я буду для них скучной и вежливой, чем интересной и опасной.

За столом снова зашумели — заговорили, засмеялись, зазвенели вилками. Давление спало.

Я выдохнула и незаметно вытерла вспотевшие ладони о салфетку.

Где-то с краю я заметила Барсика. Кот умудрился проскользнуть в зал — наверное, через служебный вход. Он сидел под столом напротив, в тени скатерти, и с умным видом наблюдал за происходящим. Время от времени он подбирал что-то съедобное, упавшее на пол, и жевал с видом ценителя.

— Живоглот, — беззвучно прошептала я ему.

Кот моргнул и, кажется, ухмыльнулся.

Ужин подходил к концу. Подавали десерт — магическое мороженое, которое меняло цвет в зависимости от настроения едока. Принцессы, кстати, ели розовое — цвет довольства. Или самолюбования. Сложно сказать.

Главное, меня не тронули. И на том спасибо.

Глава 8

После ужина гости потянулись из обеденного зала, разбиваясь на группки — кто в гостиные, к чаю и сплетням, кто в бильярдные (мужская половина, которая уже успела нагрузиться вином), а кто прямиком в спальни, на мягкие подушки и тихие разговоры с горничными о том, кто кому сегодня наступил на шлейф и сколько в этом было злого умысла.

Я двинулась к лестнице, стараясь идти не слишком быстро, но и не мешкая. Ноги гудели — туфли, даже самые удобные, к концу вечера превращаются в орудие пытки. Платье, казалось, набрало лишний вес от всех этих взглядов и перешёптываний. Хотелось одного: снять его, зарыться лицом в подушку и проспать до завтрашнего обеда.

Фенька молчала — устала, наверное, тоже. Барсик, сытый и довольный, выскользнул из-под какого-то стола и потрусил впереди меня, виляя задом с таким видом, будто это он был главным распорядителем ужина.

Коридоры дворца постепенно пустели. Слуги ещё сновали с подносами и подсвечниками, но уже без той бешеной суеты, что царила днём. Магические светильники на стенах горели приглушённо, создавая уютный полумрак. Где-то далеко слышались голоса — смех, звон бокалов, кто-то заиграл на арфе. Ужин закончился, но вечер для многих только начинался.

Я уже почти дошла до своей двери — вот она, деревянная, резная, с табличкой «Придворная фея. Не беспокоить без крайней нужды», — как вдруг сзади раздался голос.

— Найра фея? Одну минуту.

Голос был низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. Я его не сразу узнала — на ужине кронпринц говорил мало и тихо. Но когда обернулась, сомнений не осталось.

Его высочество Ричард стоял в трёх шагах от меня, заложив руки за спину. На нём был всё тот же тёмно-синий камзол, но галстук он ослабил, а верхнюю пуговицу расстегнул — по местным меркам, почти неприличная небрежность. В полумраке коридора Ричард выглядел не таким сияющим, как за столом, а каким-то... уставшим. И даже немного злым.

Я машинально присела в реверансе — этикет, даже когда очень хочется спать, никто не отменял.

— Ваше высочество, — сказала я нейтрально. — Чем могу служить?

Он подошёл ближе. Остановился, глядя на меня сверху вниз — драконья привычка, наверное. Глаза у него были карие, но в них сейчас плескалось что-то тяжёлое, как свинец.

— Мне нужна ваша помощь, — произнёс он без предисловий. Без улыбки, без придворного лоска. — Я знаю, что вы маг. Дипломированный, сильный. Фея и ведьма в одном флаконе, как шепчут при дворе. И я хочу... попросить вас об одной услуге.

— О какой? — осторожно спросила я. Внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия.

— Помогите мне избавиться от невесты, — выпалил он. Коротко, как отрубил. — От Адилии. От всей этой помолвки, которая висит на мне с детства. Я не хочу на ней жениться.

Я моргнула. Потом ещё раз.

— Ваше высочество, — начала я медленно, подбирая слова, — приворотное зелье я, конечно, сварить могу. И отворотное тоже. Но это... Это же политический брак. Государственный договор. Тут моя магия бессильна.

— Я не про магию, — он досадливо махнул рукой. — Вернее, не только про магию. Вы же фея. Вы общаетесь с другими мирами. У вас есть связи. Может быть, вы могли бы... найти для неё другую партию? Или убедить императора, что брак не состоится? Или — я не знаю — сделать так, чтобы она сама отказалась?

Я слушала и мрачнела с каждым его словом. «Сделать так, чтобы она сама отказалась» — это звучало как заказ на порчу. Или на что похуже.

— Ваше высочество, — осторожно сказала я, — принцесса Адилия сегодня вела себя... как и подобает её статусу. Она никому не угрожала, не нарушала законов. У меня нет оснований колдовать против неё.

— Она ужасна, — отрезал кронпринц. — Вы видели, как она разговаривала с придворными? Она унижала их, насмехалась над ними, давила на них. Она будет такой же со мной. И с моей семьёй. Я не хочу жить с тигрицей в постели, найра фея. Я хочу... я хочу сам выбирать свою судьбу.

Он говорил горячо, почти с отчаянием. Я вдруг поняла, что передо мной не надменный дракон-красавчик, а живой человек — ну, почти человек, — которого загнали в угол обстоятельства. Мне стало его почти жалко.

Но отказываться было нельзя. Во-первых, он наследник престола. «Нет» в ответ на просьбу такого лица — это риск потерять не только практику, но и крылья. Во-вторых... в какой-то мелочной, вредной части души я понимала, что принцессы реально достали. И не меня — так других. А я, хоть и старалась быть нейтральной, не любила, когда обижают слабых.

— Я подумаю, — сказала я наконец.

— Этого недостаточно, — он шагнул ещё ближе. Навис надо мной, как грозовая туча. — Мне нужен ответ сейчас. Вы поможете?

В коридоре было тихо. Барсик, который до этого сидел у моей двери и умывался, вдруг поднял голову и уставился на нас немигающим взглядом. Даже Фенька, кажется, затаила дыхание — воздух стал плотным.

— Хорошо, — выдавила я. — Я попробую. Но без обещаний. И без грязной магии. Я не буду портить принцессу, не буду насылать на неё болезни или несчастья. Только законные способы. Договорились?

Кронпринц смотрел на меня секунду, другую. Потом уголок его губ дёрнулся — почти улыбка.

— Договорились, найра фея. Я буду ждать.

Он кивнул, развернулся и зашагал по коридору — быстрым, решительным шагом, шурша плащом. Вскоре он скрылся за поворотом, и только тогда я позволила себе выдохнуть.

— Ты что творишь? — прошипела Фенька из воздуха. — Ввязываться в такое! Это же государственная измена почти!

— Это просьба наследника престола, — устало ответила я, прислоняясь спиной к косяку двери. — Отказать — не вариант. Придётся как-то выкручиваться.

— И как?

— Пока не знаю. — Я потёрла виски, где начинала пульсировать мигрень. — Но, может быть, выход есть. Она же сама не хочет за него замуж? Вот в чём вопрос.

Барсик, дождавшийся окончания разговора, поднялся, потянулся и сказал:

— Судя по тому, как она смотрела на младших принцев, ей вообще всё равно, кто будет муж. Тигрице нужен трон, а не мужчина.

— Вот это мы и проверим, — вздохнула я, отпирая дверь. — А пока — спать. Завтра будет новый день. И новые проблемы.

Я шагнула в свои покои, и дверь за мной закрылась с тихим щелчком — как крышка гроба, только без драматизма. Кот уже запрыгнул на кровать и сворачивался калачиком у изголовья.

— Ты бы хоть лапы помыл, — сказала я без надежды.

— Завтра, — сонно ответил Барсик. — Или никогда.

Я рухнула на кровать прямо в платье, даже не снимая туфель. Потом всё же заставила себя подняться, стянуть с себя этот красивый саван и натянуть ночную рубашку. Зубы почистила наспех, магией — не гордилась, но сил на нормальные движения уже не было.

И только когда голова коснулась подушки, я позволила себе закрыть глаза и подумать.

«Помочь кронпринцу избавиться от невесты. Легко сказать. А как? Уговорить её саму отказаться? Найти ей другого жениха? Или... убедить императора, что брак невыгоден?»

Вариантов было много. Хороших — ни одного.

Фенька, которая материализовалась на комоде в виде маленькой тени, вздохнула:

— Влипла ты, Василиса. По самые уши.

— Знаю, — пробормотала я в подушку. — Знаю.

За окном розовое солнце Дартиса давно село, и ночь вступила в свои права. Где-то внизу ещё гремела посуда — слуги убирали зал. Где-то смеялись гости. А я лежала и думала, как помочь дракону, не став при этом врагом четырём оборотницам.

Сложная задачка. Очень сложная.

Но я дипломированная фея. Я справлюсь.

Надеюсь.

Глава 9

Ночь прошла на удивление спокойно. Никто не ломился в дверь, не кричал «спасите-помогите» под окнами, даже Барсик не храпел, как обычно, а тихо сопел в ногах, свернувшись пушистым рыжим калачом. Я проснулась сама, без внешних раздражителей, и целых пять минут блаженно смотрела в потолок, надеясь, что вчерашний ужин и разговор с кронпринцем мне приснились.

Не приснились.

Потому что уже в восемь утра из коридора донеслось:

— Это моя комната! Нет, моя! Я первая её выбрала! — голос был рычащим, с явными оборотничьими нотками.

— Вы обе ошибаетесь, её высочество Адилия уже заняла апартаменты тётушки, — ответил испуганный голос слуги. — Вам предоставят другие, не извольте беспокоиться...

— Я буду беспокоиться, когда захочу!

Хлопнула дверь. Кто-то громко и витиевато выругался на незнакомом языке. Потом послышался топот когтистых лап — кто-то, кажется, перекинулся в звериную форму прямо в коридоре.

— Доброе утро, — мрачно поздоровалась я с пространством.

Пространство ответило голосом Феньки:

— Не такое уж и доброе. С полшестого утра эти оборотницы выясняют, кто будет жить в какой спальне. Две горничные уже в обмороке, одного лакея затоптали, когда убегали от волчицы.

— Волчицы? — я приподнялась на локте.

— Та, шатенка. Она, оказывается, не просто оборотень, а с волчьей ипостасью. И у неё сегодня плохое настроение. В смысле — ещё хуже, чем вчера.

Я вздохнула и села на кровати. Ноги коснулись прохладного пола, и это немного привело мысли в порядок. Барсик, почуяв движение, открыл один глаз, оценил обстановку и снова закрыл — мол, рано, спите, я пока не голоден.

— Значит, так, — сказала я, обращаясь к Феньке и коту одновременно. — Сегодня я из покоев не выхожу. У меня дела. Важные. Травы, зелья, магические эксперименты.

— И обдумывание просьбы кронпринца, — добавила Фенька, материализуясь на стуле у окна. Она была в своём обычном виде: лохматая, с передником набекрень и с чашкой чая в руках — откуда только взяла? — Магвестники, кстати, опять прилетали. Три штуки. Все от аристократов, которые хотят, чтобы ты наколдовала им то, сё, пятое-десятое.

— Неси сюда, — я потянулась. — И заодно притащи мой травяной набор. Тот, что в кожаном чемодане.

Фенька вздохнула, но исчезла. Через мгновение чемодан с травами стоял у кровати, а три магвестника (яркие стрекозы разных цветов) кружили под потолком, ожидая, когда я их прочитаю.

Я махнула рукой — стрекозы распустились в бумажные листы. Пробежала глазами: стандартные просьбы от каких-то баронесс и графинь, которые услышали о моей работе и теперь хотят то приворот, то отворот, то «сделайте моего мужа чуть более внимательным». Одна просьба была откровенно глупой: «Найра фея, пожалуйста, сделайте так, чтобы у меня выросли крылья, как у вас. Я тоже хочу летать».

— Боги, — простонала я, откладывая письма в сторону. — Зачем люди пишут такие вещи? Я фея, а не пластический хирург.

— Ты дипломированный специалист, — напомнила Фенька. — Твоя бабушка-ведьма говорила, что глупые просьбы — это хлеб магов. Они приносят доход.

— Доход, — фыркнула я, поднимаясь и натягивая рабочий халат — застиранный, в пятнах от трав, но зато удобный. — Если бы я брала плату за каждый глупый запрос, я бы уже купила себе остров на Земле. Или два.

Барсик наконец соизволил проснуться окончательно. Он потянулся, выгнув спину мостиком, зевнул так, что чуть не вывихнул челюсть, и спрыгнул с кровати.

— Я на кухню, — объявил он. — Там, говорят, принцесса-лиса требовала свежей сметаны и устроила скандал, потому что ей принесли не ту. Пойду посмотрю, может, что перепадёт.

— Только без рук — без лап, — предупредила я. — И без воплей «помогите, кот говорит».

— Кто же узнает? — философски заметил Барсик и выскользнул за дверь.

Я осталась одна. Ну, почти — Фенька болталась где-то под потолком, но она не мешала.

Я подошла к окну. Розовое солнце Дартиса светило во всю мощь, заливая дворцовый парк мягким неестественным светом. Внизу, на лужайке, я заметила двух принцесс — тигрицу и волчицу, кажется. Они о чём-то спорили, размахивая руками, а вокруг них суетились слуги с зонтиками и веерами. Охрана стояла поодаль, готовая в любой момент вмешаться — или сбежать, как повезёт.

— Бедный дворец, — пробормотала я. — Бедные слуги. Бедные нервы императорской семьи.

Я отошла от окна и открыла чемодан с травами. Там, в аккуратных отделениях, лежали пучки сушёной полыни, лаванды, зверобоя, корни мандрагоры (один корень дёрнулся, когда я тронула его, — вечно недовольный), мешочки с пыльцой магических цветов и несколько маленьких пузырьков с готовыми вытяжками. Всё это пахло сложно, горьковато-сладко, почти как осень в лесу после дождя.

— Что будем варить? — поинтересовалась Фенька, свешиваясь с люстры.

— Для начала — успокоительное, — ответила я, перебирая травы. — Для себя. Потом — что-нибудь бодрящее, потому что сегодня я буду думать о просьбе кронпринца, а для этого нужна ясная голова.

— Думать о просьбе... — Фенька покачала головой. — Васька, ты серьёзно? Это же опасно. Если узнают, что ты помогаешь наследнику разорвать помолвку, тебя выставят из дворца и из империи. Или хуже.

— Не узнают, — отрезала я, доставая ступку и пестик. — Во-первых, я ничего конкретного ещё не обещала. Во-вторых, я дипломированная фея и умею хранить тайны. А в-третьих... — я замялась. — В-третьих, я просто хочу понять, есть ли законный способ. Без колдовства, без порч. Может быть, принцессу саму можно убедить, что этот брак ей невыгоден?

— Убедить тигрицу? — Фенька усмехнулась. — Ты видела её вчера? Она же железобетонная. Самоуверенность и напор.

— У каждой брони есть слабое место, — сказала я, засыпая в ступку сушёную мяту и несколько лепестков магической розы. — Надо просто его найти.

Пестик застучал по ступке размеренно, почти медитативно. Я растирала травы в мелкий порошок, и мысли понемногу успокаивались. Вот он, секрет фейской работы: когда голова занята зельями, лишние тревоги уходят на второй план.

Я решила начать с анализа. Принцесса Адилия — старшая дочь императора соседней империи. Невеста кронпринца с детства. У неё есть три сестры — все незамужние. Если она откажется от брака, это удар по репутации. Но, с другой стороны... может быть, она сама не хочет замуж? Может быть, она мечтает о чём-то другом? Или у неё есть тайный возлюбленный?

— Сплетни, сплетни, — пробормотала я, пересыпая порошок в стеклянную колбу. — Фенька, у нас есть какие-нибудь новости о принцессах, кроме официальных?

— Только слухи, — ответила домовушка. — Слуги шепчутся, что Адилия якобы в прошлом году отказала одному генералу из своей империи. И что у неё был роман с начальником личной гвардии. Но это непроверенное.

— Уже что-то, — я кивнула. — Если она способна на романы, значит, у неё есть чувства. А значит, её можно задеть за живое.

Я добавила в колбу несколько капель воды, и смесь начала слабо светиться — зелёным, потом синим, потом снова зелёным. Успокоительное получалось на славу. Я понюхала горлышко — пахло мятой и ещё чем-то сладковатым.

— Нормально, — одобрила я. — Можно пить.

Я отлила половину в маленький пузырёк и сделала глоток прямо из колбы. Травяной вкус, чуть горьковатый, но терпимый. Внутри сразу разлилось тепло, нервы успокоились.

— Теперь, — сказала я, ставя колбу на стол, — нужно подумать о стратегии.

Я закрыла глаза и представила себе карту дворца. Мои покои — здесь. Комнаты принцесс — в западном крыле. Кабинет кронпринца — на втором этаже, в восточной части. Между ними — куча коридоров, гостиных и всегда полно свидетелей.

— Первое, — начала я вслух, — мне нужно встретиться с кронпринцем наедине. Уточнить детали. Второе — найти способ поговорить с Адилией. Не официально, а так, чтобы она не почувствовала подвоха. Третье...

— Третье — не попасться, — закончила Фенька.

— Вот именно.

Я взяла пустой флакон и начала набирать в него ещё одно зелье — бодрящее, из корня женьшеня и магической лимонной травы. Для ясности мысли.

— И четвёртое, — я закупорила флакон и встряхнула его. — Всё это должно выглядеть как случайность. Как будто я вообще не при делах.

— Ты в это веришь? — скептически спросила домовушка.

— Нет, — честно ответила я. — Но другого выхода у меня нет.

За дверью снова послышались голоса — на этот раз, кажется, принцесса-лиса требовала, чтобы ей подали завтрак в постель, но «не такой, как вчера, а совершенно другой, и чтобы это было через пять минут, иначе она укусит того, кто принесёт обычный».

Я покачала головой.

— Бедный дворец, — повторила я. — Бедная я.

Но отступать было некуда. Кронпринц попросил — фея обязана помочь. Хотя бы попытаться.

Я взяла с полки толстую книгу в кожаном переплёте — «Этикет и протокол для магических особ при иностранных дворах» — и уселась в кресло. Чтение, конечно, не самое увлекательное, но, может быть, там найдутся лазейки.

Барсик вернулся через час, сытый и довольный, с кусочком ветчины в зубах.

— Принцессы, — сообщил он, выплюнув добычу на пол (я поморщилась), — сегодня особенно вредные. Тигрица заставила переставлять мебель в своей гостиной три раза. Волчица укусила лакея, который неудачно пошутил. Лиса украла у повара рецепт фирменного пирога и теперь требует, чтобы ей испекли такой же.

— А младшая? — спросила я, не отрываясь от книги.

— Младшая сидит в своей комнате и плачет, потому что ей не купили туфельки, которые она видела в столичном магазине. Вчера, представляешь, на ужине у неё были одни туфли, а сегодня она хочет другие.

— Оборотни, — вздохнула Фенька. — Капризнее фей, хотя вы считаетесь эталоном.

— Мы не капризные, — возразила я. — У нас просто есть вкус.

Кот фыркнул, но спорить не стал. Он улёгся на коврик у камина — камин, кстати, не горел, но Барсику нравилось само его наличие, — и принялся вылизывать лапы.

День тянулся медленно. Я перечитала несколько глав про дипломатические браки, про условия их расторжения, про права иностранных принцесс при чужом дворе. Ничего обнадеживающего. В Дартисе разорвать помолвку с наследницей соседней державы мог только император, и то при наличии веских оснований — измены, сокрытия магии или бесплодия.

— Бесплодие, — пробормотала я. — Проверить это я не могу. Измена... вряд ли она ей грозила до свадьбы. Сокрытие магии — она оборотень, её сила и так видна.

— Тупик? — спросила Фенька.

— Похоже на то.

Я закрыла книгу и откинулась на спинку кресла. В голове шумело — то ли от трав, то ли от безысходности.

— Может, пойти другим путём? — предложила я. — Не разрывать помолвку, а оттянуть свадьбу. Найти причину, почему они не могут пожениться в этом году. Потом в следующем. А там, глядишь, принцесса сама найдёт кого-то ещё.

— Или кронпринц, — хмыкнула Фенька.

— Или кронпринц, — согласилась я. — В любом случае, это не моя проблема, а времени у меня много.

За окном снова послышался шум — принцессы, кажется, переместились в парк и теперь соревновались, кто громче орёт. Я вздохнула и потянулась к чемодану с травами. Ещё одно успокоительное не помешает.

Вечером, когда солнце начало клониться к закату, я наконец почувствовала, что готова действовать. План был расплывчатым, идеи — сырыми, но что-то шевелилось в глубине сознания. Главное — начать.

— Фенька, — позвала я. — Завтра утром я пойду к кронпринцу. А пока — спать.

— Спокойной ночи, Васька, — ответила домовушка из темноты. — И удачи. Она тебе понадобится.

Я погасила магический свет, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Барсик вздохнул во сне. Где-то далеко ещё слышались голоса, но они постепенно затихали.

Дворец засыпал. И даже четыре принцессы, кажется, угомонились — до завтра.

Глава 10

Утро следующего дня началось с непривычной тишины. Никто не орал под дверью, не требовал сметаны особой жирности и не выяснял, чья комната лучше. Я даже забеспокоилась — неужели принцесс внезапно поразила вежливость? Или дворцовые слуги коллективно оглохли?

— Барсик, что происходит? — спросила я, натягивая рабочий халат поверх ночной рубашки.

Кот, как обычно, спал на моей подушке и делать вид, что не слышит.

— Угу, — выдал он философски, не открывая глаз.

— Ты мне «угукаешь» или отвечаешь?

— Отвечаю, — он перевернулся на другой бок. — Кронпринц и его невеста уехали на конную прогулку. Час назад. Свита из пяти человек, охрана, два запасных коня и корзина с завтраком. В общем, романтика на лоне природы.

Я уставилась на кота.

— И ты мне только сейчас об этом говоришь?

— А раньше я спал, — резонно заметил Барсик. — Ты бы предпочла, чтобы я разбудил тебя в шесть утра с криком «Они уехали!»? Ты бы меня прибила.

Я вздохнула. Он был прав. Вчерашний день вымотал меня до такой степени, что я отключилась, едва коснувшись подушки. И сейчас, после семи часов сна, чувствовала себя почти человеком.

— Ладно, — сказала я. — Значит, у меня есть время на посетителей. Фенька, запись на сегодня есть?

Фенька материализовалась из воздуха с блокнотом в руке — образ секретарши она любила и оттачивала его до совершенства. Сегодня на ней были даже очки без диоптрий, просто для имиджа.

— Есть. С утра три заявки. Первая — найра Августа. Твоя любимая. Придёт выяснять, когда уже явится её суженый.

— Я его уже пригласила, — поморщилась я. — Письмо должно было дойти.

— Вторая — баронесса с проблемой: у неё муж в последнее время слишком много времени проводит с молодой помощницей. Хочет приворотное зелье.

— Скажи, что привороты без согласия второй стороны запрещены моей этикой. Пусть пьют успокоительное.

— Третья — какой-то купец, у него сглазили товар. Хочет диагностику.

— А вот это дело, — я кивнула. — Пусть приходит после обеда. С утра я работаю с травами и документами.

Фенька кивнула и исчезла, оставив лёгкий шлейф запаха корицы.

Я умылась, причесалась (волосы, как назло, вились в разные стороны), накинула более-менее приличную мантию — не парадную, но для рабочих встреч сойдёт — и вышла в приёмную, которая совмещала функции малой гостиной.

Августа уже ждала. Разумеется.

— Найра фея! — воскликнула она, подскакивая с дивана, как ужаленная. — Вы представляете, уже три дня прошло, а мой жених не появился! Может быть, вы ошиблись с картами?

— Я не ошибаюсь, — сухо ответила я, занимая место за столом. — Приглашение отправлено. Жерар горт Харанский получил его вчера утром. Если он не приехал, значит, либо собирается, либо обдумывает, стоит ли вообще встречаться с женщиной, которая игнорировала его десять лет.

Августа покраснела тем же пятнистым румянцем, что и в прошлый раз.

— Я его не игнорировала! Я просто... была занята.

— Столичной жизнью, — закончила я. — Найра Августа, я понимаю ваше нетерпение, но магия — не курьерская служба. Всему своё время. Подождите ещё пару дней.

Августа что-то пробурчала, но спорить не стала — видимо, мой холодный тон подействовал. Она раскланялась и выплыла за дверь с таким видом, будто я только что пообещала ей руку и сердце кронпринца. Хотя нет, она наверняка хотела бы именно этого.

Следующей была баронесса — полная дама в фиолетовом платье, которая полчаса рыдала мне в жилетку о неверности мужа. Я выслушала, посочувствовала (насколько могла), предложила вместо приворота семейную консультацию. Баронесса ушла недовольная, зато с флаконом успокоительного.

Купец пришёл ровно к обеду. Низкорослый, пузатый, с красным носом и усами, как у моржа. Его товар — партию магических амулетов — действительно кто-то сглазил. Я провела диагностику, нашла источник порчи (обиженный конкурент, элементарно) и почистила товар за час работы. Купец расщедрился на тройную плату.

— Нехило, — заметил Барсик, когда дверь за ним закрылась. — Могла бы и подороже взять.

— Не люблю грабить людей, — пожала плечами я.

После обеда я решила немного отдохнуть и как раз собиралась выпить чаю, когда в коридоре поднялся шум.

— Дорогу его высочеству! Дорогу принцессе!

Я выглянула в окно — подъездная аллея была видна отсюда, как на ладони. Действительно, к крыльцу подъехали всадники. Кронпринц Ричард спрыгнул с коня, даже не дожидаясь, пока слуга подставит скамеечку. Лицо у него было красное, скулы напряжены, глаза метали молнии. Он резким движением бросил поводья подбежавшему конюху и, не глядя по сторонам, зашагал ко входу.

Адилия спешилась следом — грациозно, но с таким выражением лица, будто только что проглотила живую лягушку. Её платье для верховой езды было безупречным, волосы — уложены, но походка выдавала гнев. Адилия тоже не смотрела ни на кого.

— Тсс, — прошипел Барсик, прилипнув к подоконнику рядом со мной. — Сейчас начнётся представление.

И действительно, стоило им войти в здание, как снизу донёсся приглушённый, но отчётливый рык:

— Не смейте мне указывать, ваше высочество!

— Я никогда не указываю, я констатирую факты! — громко ответил Ричард.

— Факты? Вы не знаете, что такое факты! Если бы вы...

Дальше голоса скрылись за тяжёлой дверью, но даже сквозь неё было слышно, что разговор не становится тише.

Я медленно отодвинулась от окна.

— Ну, что думаешь? — спросил Барсик.

— Думаю, что сегодня к Ричарду идти не стоит, — сказала я. — Пусть остынут. Иначе я рискую попасть под раздачу.

— Мудрое решение, — одобрил кот. — Я бы на твоём месте тоже спрятался. Или ушёл в подполье до завтра.

Фенька, материализовавшаяся на диване, добавила:

— Слуги уже шепчутся, что они поругались из-за того, что кронпринц якобы сделал замечание её стилю верховой езды, а она ему — что он ужасный наездник. Драконы, мол, только летать умеют, а на лошадях сидят как мешки.

— Обидно, но местами правдиво, — хмыкнула я.

До самого вечера во дворце было нервно. Принцессы, особенно Адилия, метались по коридорам, срывая злость на слугах. Её сёстры — по крайней мере две из них — предпочли отсиживаться в своих комнатах, чтобы не попадать под горячую руку. Тигрица в гневе, как я поняла, была страшна.

Ричард же заперся в своём кабинете и, по слухам, выгнал оттуда даже личного секретаря.

— Он там стульями кидается? — спросила я у Барсика, когда он вернулся с разведки.

— Пока только бумагами, — ответил кот. — Но один подсвечник уже пострадал. Так что ждём развития.

Я решила не рисковать и осталась у себя. Перебрала травы ещё раз, приготовила новую партию успокоительного (с запасом — чутьё подсказывало, что придётся делиться), даже успела немного почитать книгу по дипломатическому этикету, которую вчера забросила.

Вечером, когда солнце почти село и коридоры погрузились в сумерки, Барсик, наконец, пришёл с подробностями.

— Садись, Васька, — сказал он важно, запрыгивая на стол и усаживаясь прямо на мои бумаги. — История долгая и позорная.

— Не на бумаги, — сказала я машинально, но бумаги уже мялись под его пушистым задом. — Ладно, давай.

— Значит, так, — начал кот, понижая голос до конспиративного шёпота. — Они поехали к Северному Лесу. Дорога хорошая, компания — охрана в отдалении, в общем, всё для свидания. Ричард, как галантный кавалер, уступил Адилии лучшую лошадь — белую кобылу с голубыми глазами, подарок самого императора. А сам поехал на гнедой, норовистой, но выносливой.

Я кивнула, пододвигая стул ближе.

— Так вот, они доскакали до поляны, устроили завтрак. Адилия была вроде настроена мирно, даже улыбалась. Ричард тоже старался. Но потом они начали обсуждать планы на будущее — ну, где жить после свадьбы, как делить обязанности. И тут понеслось.

— Она хочет жить в своей империи? — предположила я.

— И не только. Она потребовала, чтобы Ричард после свадьбы переселился к ней, во дворец её отца. Потому что, цитирую: «Я наследница престола, и ваша империя меньше нашей». — Барсик поднял лапу, копируя надменный тон. — Ричард, естественно, послал её по магическим кустам. Сказал, что императором будет он, а она — его женой, и будет жить там, где он скажет.

— Ой, — сказала я. — Это уже не ссора, а военные действия.

— Дальше больше. — Кот был в ударе. — Адилия обиделась на слово «жена» и заявила, что она не просто жена, а полноправная правительница. Они начали кричать. Потом перешли на личности. Она назвала его «безродным ящером» (для дракона это страшное оскорбление, между прочим). Он назвал её «наглой кошкой, которая возомнила о себе».

— И после этого они продолжили прогулку?

— Нет, они развернулись и поехали обратно. Всю дорогу молчали. А когда въезжали во двор, Адилия вдруг сказала, что он даже не заметил, как у неё развязался шнурок на сапоге, — намёк, что он невнимательный кавалер. Ричард на это ответил, что она слишком много о себе думает, и вообще пора бы уже понять, что он не её слуга.

— Кошмар, — я покачала головой. — И это они после первой же романтической прогулки?

— Ага. А представляешь, что будет, когда они начнут жить вместе? — Барсик сладко потянулся. — Так что твой кронпринц, похоже, не зря просил помощи. Он уже понял, что это не любовь, а каторга.

Я задумалась. Конфликт на первой же свидании — это серьёзно. Значит, у принцессы действительно сложный характер, и Ричард не готов терпеть её замашки. А она, в свою очередь, не собирается уступать.

— Есть ещё одна деталь, — добавил кот, понижая голос почти до шепота. — Один из слуг, который ездил с ними, слышал, как Адилия про себя пробормотала: «Лучше бы меня сосватали за младшего принца, он хоть смирнее».

Я вскинула брови.

— Вот это уже интересно. Она не против брака как такового — против конкретного жениха.

— Или просто хотела задеть Ричарда, — заметила Фенька, доселе молчавшая в углу. — Оборотни любят бить по больному.

— В любом случае, — я потянулась к чашке с остывшим чаем, — у меня теперь есть материал для размышлений. Идти к Ричарду сегодня всё равно рано. Пусть перебесится. Завтра встретимся, когда он немного остынет.

— Ты уверена? — спросила Фенька.

— Абсолютно. Кронпринц в гневе — это дракон с подпаленными крыльями. А я не пожарный.

Барсик одобрительно мявкнул и спрыгнул со стола, чтобы отправиться на вечернюю дойку — в смысле, на кухню.

Я же осталась сидеть, прокручивая в голове услышанное. Конная прогулка, которая превратилась в поле брани. Шнурки, титулы, оскорбления. И принцесса, которая в сердцах упоминает младшего принца.

— Неужели есть шанс переиграть помолвку? — задумчиво спросила я в пустоту.

— Не каркай, — отозвалась Фенька. — А то сбудется.

Я только вздохнула и взялась за книгу. Завтра будет новый день, и кто знает, что он принесёт. Но одно ясно точно: придворная жизнь в Дартисе скучной не бывает. Никогда.