Полудержавный властелин

Глава 1 - Вдоль да по Казанке...

Аннотация: XV век. Два попаданца, Василий Московский с крестным братом Шемякой, избежали междуусобной войны. Уже делаются пушки, уже тянутся руки к Уралу, уже бегут на Москву греки, болгары, сербы и чехи-гуситы. Шемяка даже треть Великого княжества Литовского прибрал. Но все равно, почти нет ресурсов — людей, зерна, меди, пороха, железа… И на поднимающуюся Москву недобро смотрят Орда, Польша и Ганза. Эх, где наша не пропадала!

Шемякину бомбарду разорвало на третьем выстреле.

Грохнуло так, что заблажил не только внутренний Васенька, но и старые, опытные вои с испугом присели и клали крестные знамения, глядя на летящие над шатрами головни и столб огня над бывшей позицией.

Стоило пороховому дыму развеяться, как я вскочил в седло и помчался к месту взрыва — выжил ли кто из пушкарей? Увиденное оправдывало самые мрачные ожидания: разорванные железные обручи и полосы густо усеивали окрестности, в наполовину разметанном частоколе торчало нечто, некогда бывшее дулом, вокруг горела трава и не было людей.

Совсем.

Ни одного человека из тех тридцати двух, что приставлены к бомбарде.

Даже ни кусочка.

Ошеломленно оглядывая воронку и куски разбитого вдребезги дубового основания, на котором покоилась князь-пушка, я пытался сообразить, как вышло, что вокруг нет ни тел, ни оторванной ноги, ничегошеньки? Органика испарилась при взрыве? Но где тогда остатки оружия и прочего железа, коим обвешаны пушкари?

Пока я изображал Джона Траволту и морщился от кислой вони, легкий ветерок сдул дым в сторону, а из щелей и овражков понемногу полезли наружу пришибленные люди и боязливо, по шажочку, двинулись к месту катастрофы.

И тут из земли высунулась рука.

Обычная такая человеческая рука, только предельно грязная.

Она ощупала пространство вокруг себя и уперлась во вроде бы твердое. Супесь вздрогнула и подалась, разваливаясь на комки.

Зомби, простигосподи...

Мои рынды кто вцепился в сабли и бердыши, кто шептал молитвы, кто попятился.

Грунт осыпался и явил нам Збынека из Нимбурка, флагманского артиллериста Московского княжества.

Вытряхая землю из волос и одежды, он поднялся сперва на четвереньки, помотал головой, затем с кряхтеньем уперся в колено и воздел себя на ноги. Оглядел орудийную площадку, заторможенно перекрестился и, бормоча не то молитвы, не то ругательства, попытался отойти в сторону.

Его повело и, кабы не Васька Образец, Збынек рухнул обратно на землю,. Добрынский-младший подхватил пушкаря под мышки и со всем бережением усадил на траву. Вернее, на гарь, оставшуюся от травы.

Да, нефиговый порох Дима спроворил. Надо будет срочно объявить, чтобы заряды уменьшили.

Я подал Ваське баклажку с водкой, он приложил ее к губам Збынека. Чех гулко глотнул, закашлялся, но при попытке Васьки убрать руку вцепился в емкость и сделал еще пару глотков.

— Если здесь так, то страшно подумать, что в Казан содеяло, — то ли шутя, то ли серьезно проговорил Улу-Мухаммед, подъехавший со своими нукерами посмотреть на последствия.

Его орда держала южную сторону осады, вправо от главных ворот города.

К моему удивлению, нынешняя Казань стояла вовсе не на берегу Волги, но хотя бы на той речке да на Казанке, только сильно вглубь, примерно в дне пути, от великой и пока еще не очень русской реки. А в ожидаемом месте, там где была столица Татарстана в моем XXI веке, выше слияния с Камой, торчала даже не крепость, а деревянный замок местного бека.

Впрочем, стена и этой Казани тоже деревянная.

Точно такая же, к какой я привык — дубовые городни под крытыми лемехами острыми крышами и набитые землей клети-прясла между ними. И потому безвременно погибшая бомбарда даже двумя выстрелами свою задачу выполнила на отличненько — первое ядро снесло верхушку правой воротной башни, второе ударило в стену и проделало немалую дырищу.

В городе засел местный князь или эмир, хрен поймешь, которого татары звали Али-бей, а русские Лебедий. Несмотря на средненькие стены, взять город оказалось весьма непросто: его поставили на высоком холме над полноводной Казанкой и насыпали немаленькие валы, так что башни и прясла лишь добавляли защиты.

Збынек шумно выдохнул и еще раз огляделся более осмысленным взором. Не иначе, пришел в разум.

— Все целы? — спросил я пушкаря.

— Цо? Неслышим... — потряс он головой, поковырял грязным пальцем в ухе и снова спросил:

— Ась?

— Целы все? — уже громче повторил я.

— А, ныне, глядам...

Он неуклюже поднялся и побрел к собравшимся, сзывая их хриплыми возгласами и движением рук. Из толпенки выбирались и мужики в домотканом и зелейные мастера в сукне, и даже парочка сынов боярских в бронях.

Збынек пересчитал их, сбился, плюнул, начал по новой, но только после третьей попытки просиял и вернулся ко мне:

— Всихни живе! В прикопах се сховавали!

— Добре. А сам-то где был?

— Был где... на указ великого князя пожистку делал фитилем в три сажени, стойно из прикопа, — он показал на ту ямку, из которой и выбрался ранее.

Обалдеть. Техника безопасности в действии — я сразу приказал никаких пальников не юзать, поджигать по шнуру издалека, а расчету перед выстрелом сидеть в отрытых поодаль канавках, ибо опасался именно такого развития событий. Не зря, выходит, опасался, и не зря троих подручных Збынека выпорол, когда они удумали стрелять по старинке.

— В ушах шумит? Голова кружится? Блевать не тянет?

Збынек замер и прислушался к организму.

— Яко не... — чех выдохнул и размашисто перекрестился. — Свят наш Бог!

— Иди, полежи в тенечке, тут без тебя разберутся.

Вокруг уже распоряжался Кассиодор — мужики тащили новые бревна для частокола, а подъехавший Шемяка отозвал Морейца в сторону:

— Строй еще три таких же частокола под бомбарды.

Грек задал естественный вопрос:

— Зачем, княже? У нас нет больше бомбард.

Он говорил гораздо чище Збынека, наверное оттого, что язык ему пришлось учить серьезно, а не полагаться на близость и понятность старорусского и старочешского.

— Бомбард нет, но ты представь, что есть, — улыбнулся Дима.

— Не уразумею...

— Ну вот если у нас есть три бомбарды, ты бы их как поставил?

— Хм... здесь, там и во-он там.

— Вот и ставь, и делай так, чтобы Али-бей это увидел и решил, что к нам бомбарды еще подвезут.

— А-а-а! — расцвел механик. — Стратиотико техназма![i]

— Она, родимая.

Такой странный состав осаждающих Казань — русские вперемешку с татарами и вкрапления чехов и греков — стал следствием подписанного докончания между великими князьями московскими и Улу-Мухаммедом с сыновьями. Драматическое стояние под стенами Белева с занесенными над головами саблями закончилось все-таки переговорами и поиском приемлемого компромисса.

Судили, рядили, даром что шапки оземь не бросали, но все-таки придумали. Хану возвращатся в степи — нож острый, его как раз оттуда и выперли, союзников там нет, только враги. А нам он в Белеве нафиг не сдался, особенно после того, как верховские княжества трудами Шемяки пришли под руку Москвы. А вот на Волге есть где порезвиться...

Тогда решили так — один из сыновей Мухаммеда идет на службу великим князьям и получает удел с центром в Городке-Мещерском. Остальные вместе с папой и поддержкой московского войска идут брать Казань и садятся там править. А мы строим крепости в Чебоксаре и у впадения Свияги в Волгу, а также на Каме, сильно выше Казани.

Ну и собственно Казань будем переносить с ее нынешнего места на более мне привычное на берегу Волги, где сейчас крепостица Алтын-бека. И строить там русскую цитадель и татарский город. Мухаммед разумно решил, что лучше такой компромисс, чем с голым задом в степи зимовать и считать, хватит ли овец до весны, или придется подыхать с голоду. В конце концов, мы с татарами в одном государстве уже двести лет живем, и сто лет после того, как они в ислам перешли, так что попритерлись малость. Вон, сколько служивых в Москве от татарского корня — Юшковы, Разгильдеевы, Арсеньевы. Даже совсем русские по имени Ртищевы происходят от Ослана-мурзы, что отъехал к деду, Дмитрию Донскому.

Так что не особо много и поменяется, разве что наверху теперь будет на Сарай, а Москва — так сколько раз такие кульбиты в истории свершались, когда бывшие вассалы становились сеньорами? А уж после наших с Димой кульбитов, когда одного банкира и одного писателя занесло в XV век, так сам бог велел. Междуусобную войну в Великом княжестве Московском мы задушили, а в Литовском, наоборот, подогрели и ухитрились откусить старые русские княжества — Смоленское, Полоцкое, Витебское и еще несколько, на которые пару десятков лет тому назад наложил лапу ныне покойный Витовт.

Ну и по мере сил поднимали экономику, технологии и образование — уж больно низкий базис нам достался. Греков, бежавших от мусульман, привечали, чехов-гуситов тоже зазывали к себе, металлургию реформировали... Вот кое-чего за пять лет добились и теперь штурмуем Казань. Лет на пятьдесят раньше реала — у нас тут покамест 1438 год.

Улу-Мухаммеду поставили походную юрту без украшений, пол застелили плотными войлоками с резным узором, накидали простых подушек. Пришли все — Шемяка, сыновья хана, бояре, воеводы, беки, мурзы... Не было только толмачей, татарскую речь разумели все, да и ордынцы многие понимали по-русски, тем более много ли надо говорить за ужином? Медленно текли слова, время от времени смеялись или замолкали гости, сновали слуги, внося и унося такие же простые, как обстановка, блюда — плов, жареную баранину, сушеные дыни...

Ели засучив рукава, чтобы не заляпать жирным. Кто принесенной за голенищем ложкой, а кто и прямо так, руками. Запивали кто кумысом, а кто и настоечками...

— Правоверным же пить нельзя? — удивился я попервоначалу.

— Пророк (да благословит его Аллах и да приветствует) запретил нам вино из плодов двух деревьев: финиковой пальмы и виноградной лозы. А это, — Улу-Мухаммед поднял склянку, — из зерен травы, которой кормят коней.

— Так ведь опьянение харам? — поддел Шемяка.

— Не так, коназ, не так. Харам пить с целью опьянения.

— А мы для чего пьем? — Дима показал хану пиалу с наливкой.

— Мы для отдыха, новых сил и чтобы запить пищу, — назидательно сказал хан и приложился к вишневке.

Ну да. И вообще мы под крышей, а под крышей Аллах не видит. За шестьсот лет отношение к вину у поволжских мусульман не изменилось — поддать любят и умеют.

Улу-Мухаммед хлопнул в ладоши и я подумал было, что сейчас появятся девушки в прозрачных тканях, увешанные браслетами и монистами и начнут свои змеиные танцы. Но походная обстановка не предполагала таких радостей, явились всего лишь домрачи с зурначами и затянули свои тихие печальные мелодии.

По мере исполнения заповедей пророка хана все больше тянуло на разговоры за жизнь.

— Наурус-бий, змея, предал, — зло щерился союзник, — отъехал к Кичи-Мухаммеду...

Эта размолвка между ханом Золотой Орды и влиятельным степным эмиром, сыном Едигея, стоила первому престола. Как и почему она произошла — участники предпочитали не рассказывать, а я с расспросами не лез.

— Ничего, Кичи старик совсем, — хан помотал перед моим лицом пальцем в бараньем жиру, — недолго осталось.

Ну да. Почти пятьдесят лет, а Улу-Мухаммеду примерно тридцать три, всего на десять старше нас с Димой. По меркам XXI века совсем мальчик, по меркам здешним — зрелый муж на самом пике.

И вроде у нас с ним хороший контакт наладился, тьфу-тьфу-тьфу. Среди прочего моего банковского образования, коучинга и обучения, натаскивали нас и на всякие маленькие переговорные хитрости типа этологических признаков — ну, когда по жестам, поведению и прочей невербалке можно понять, что человек врет или утаивает. И Мухаммед, насколько я могу судить, вполне честно договаривается. Правда, я не знаю, насколько все эти «глаза в сторону, руки шарят» применимы к средневековым Чингизидам, но пока все соблюдается строго. И сыновья его Махмуд, Якуб и Касим, совсем еще мальчишка, тоже прямые, а вот Юсуф, похоже, себе на уме.

— Если я вдруг умру, коназ, позаботься о сыновьях, — будто прочитав мои мысли, шепнул мне хан.

Я посмотрел ему в глаза — взгляд на удивление был трезвым. Интересно, с чего такие мысли?

— Рано тебе умирать, хан. Надо Казань взять, государство вокруг построить, вниз по Итилю спуститься...

— Да кому Сарай нужен...

Это да, некогда блестящая столица Золотой Орды понемногу приходила в запустение и от ее прежнего величия осталась лишь символическая тень. Вон, епископ Иона уже предлагал епархию оттуда передать в какой город покрупнее или вообще на Москву вывести.

— А зачем нам Сарай? Не, нам Сарай не нужен. Что мы дрова, что ли? — плеснул я в пиалы еще зверобойной настоечки.

— Верно, коназ. Нам Хаджи-Тархан нужен.

— Верно, хан. А потом пойдем встречь солнцу, за наследством Тохтамыша.

Мухаммед слегка отстранился и сощурил и без того узкий глаз, пытаясь оценить масштаб замыслов. Еще вчера соперники играли им в пятый угол, а сегодня он может вписаться в грандиозный проект...

— Весь Итиль забрать, Уралтау забрать, не слишком ли далеко смотришь, коназ? — мудро усмехнулся хан. — Нашей жизни не хватит.

— Не мы, так наши дети закончат, — резонно заметил Шемяка.

— Дети... — дернул себя за ус Мухаммед и вдруг резко сменил тему. — А дети у тебя будут красивые. Ты хорош, твоя ханум красавица, повезло тебе.

— Ну, будем здоровы! — поднял я узорчатую поливную пиалку, дабы съехать со скользкой темы.

Мужики, кто с закатанными рукавами, а кто и голый по пояс, рыли канаву под заостренные бревна частокола, выбрасывая землю вперед, в сторону крепости. Оттуда для порядку выпустили несколько стрел, убедились, что не добить и прекратили.

Работа спорилась — набранные мужики весело махали лопатами с железной оковкой, быстро углубляя ровик, и балагуря по ходу дела.

— Бери больше, кидай дальше, отдыхай, пока летит! — гаркнул я присказку, проезжаючи мимо.

— Га-га-га-га! — взорвалась хохотом артель, но быстро поскидала шапки и поклонилась, увидав меня.

— Бог в помощь, — улыбнулся я трудягам.

— Спаси Бог, княже, за лопаты! — ответил за всех косматый детина. — Любота такой работать!

— Ага, ты вон одну уже сломал! — подъелдыкнул его жилистый парень лет двадцати.

— И ничо! — возразил детина. — Я новую вырезал, а кузнец оковку переставил, всех делов!

— Вот да, хороша лопата, — серьезно заметил седой землекоп, наверное, самый тут старший. — Такой бы серебришко грести!

Общество снова взорвалось смехом:

— От ты хватил, Онисим, стока во всем свете нету!

Кассиодор разметил площадки, раздал указания и по всему выходило, что к вечеру частоколы будут готовы. Древодели обтесывали и заостряли бревна, мужики тащили их и ставили рядком в ямки, с волокуши сгружали камни для забутовки. Рядом, где работали двое терщиков, стоял крепкий сосновый дух, белела земля от стружки и опилок — тут «терли пилами» бревна под орудийный станок. Инструментом пила покамест была ценным и редким, и потому за двумя квалифицированными специалистами наблюдал специально поставленный десятник. Упаси бог пилу загубят — это вам не оковку с деревяшки на деревяшку переставить, это новую с самого начала выделывать.

В лагере сыграли сигнал к обеду, ратники и мужики подходили к водовозным бочкам ополоснуться и шли дальше к кострам, над которыми исходили паром котлы с варевом.

В этом затишье из-за горушки показалась грандиозная упряжка из полутора десятков лошадей. Кассиодор воспринял военную хитрость весьма серьезно и назначенное «бомбардой» бревно не прикатили на позицию, а тащили ровно так, как тащили бы настоящую пушку.

Судя по всему, это шоу вызвало интерес не только у меня, но и на стенах осажденной Иске-Казани. Людишки на заборолах забегали, засуетились, тыкая пальцами в сторону новой угрозы, а вслед первой показалась и вторая «бомбарда».

Я доехал до упряжек, соображая, сразу ли послать парламентеров с предложением сдаться или повременить до окончательной установки всей бревенчатой «батареи». Но пока я думал, меня опередили — в крепости заревели трубы, распахнулись ворота и на поле за валами потекла конная лава.

Все верно просчитал Али-бей — пока войско расслабленно жует, есть шанс наскочить и пожечь частоколы, хоть немного, да отсрочить начало пальбы, которую деревянная Казань точно не выдержит. И двумя-то выстрелами вон сколько своротили, а уж коли три пушки начнут...

Слева проорали команды Дима и Федька Пестрый-Палецкий, запели рога и трубы. Ратники, ругая Лебедия на чем свет стоит, побросали недоеденное, похватали оружие и бегом кинулись строится. Справа, от татарского лагеря, впереймы вылазке помчался отряд, над которым вился бунчук царевича Якуба. Часть казанских отвернула в его сторону, не давая сбить главный удар, но якубовы молодцы ударили всей силой. Супостаты вспятили, отчего потеряли напор и все больше сбивались в кучу, теряя и пространство для маневра. Якуб давил и рубил, не видя в горячке, как заходил ему в бок новый конный отряд из ворот.

Почти неслышимые в лязге и скрежете железа звонко пропели тетивы арбалетов, слегка тормозя натиск на «батерею», а потом с боков по казанцам плюнули огнем и картечью легкие пушки, прорубив без малого просеки в атакующем строе. Перед пушками сбивались в плотные ряды копейщики, склонив отточенные острия.

Бунчук Якуба качнулся и упал, справа, перекрывая шум битвы страшно закричал Мухаммед, понукая своих воинов. Но вдруг раздался его отчаянный горловой вопль, тут же сменившийся злобным, а из свалки выбрались и поскакали к ханскому шатру несколько человек, увозя тело.

Доскакавшие до батареи казанцы были встречены в пики, из-за спин еще раз тренькнули арбалеты и городские, убедившись, что нахрапом взять не удалось, спешно заворачивали коней.

В татарском лагере забили барабаны и взревели зурны и вся орда, сколько я их видел, ломанулась в свалку. Связанные боем казанцы медленно пятились к воротам. Туда же погнал наших и Дима — он понял замысел хана не дать противнику ускользнуть в крепость, а при удаче вломиться в нее на плечах отступающих.

Легкие пушки на руках, под прикрытием щитов подкатили еще ближе и дали залп картечью прямо по стенам, откуда рухнуло несколько человек. Арбалетчики стреляли не переставая, в замятню у ворот влилось еще несколько ханских и наших отрядов...

Йес! Ворота захлопнуть не успели, бой закипел уже в городе.

Тут уж воеводы двинули вперед все силы — такой шанс упускать нельзя. Пользуясь тем, что защитники сбегались к воротам, дабы отстоять их, хан послал на стены своих спешенных воинов с заранее заготовленными лестницами.

Казанские рубились отчаянно, понимая, что сдаваться тут некому и пытаясь спасти свои семьи. Орали люди, ржали и бились кони, звенела сталь и текла рекой кровь. Наконец малый отряд прорвался сквозь замятню у ворот и ринулся вглубь города, сея смерть и панику. И в тот же момент пешие преодолели пролом, несмотря на торчащие в разные стороны разбитые бревна, посекли немногих защитников и тоже хлынули в город.

Последних добили часа через два. Али-беевские понесли большие потери на вылазке, да и пушки выкосили изрядно стоявших на стенах, а остервенелый от гибели сына Мухаммед не дал казанским ни секунды передышки.

Уже гнали полон, повязанный ременными веревками, тащили добычу, в трех местах поднимался дым от пожаров, голосили бабы, ревела скотина.

Брови Улу-Мухаммеда сошлись над носом, сквозь сжатые зубы вылетало скорее шипение, чем слова:

— Почему ты не пришел на помощь брату?

Красный как девица Юсуф прятал глаза.

— Посмотри, — шипел хан, указывая плеткой на тело Якуба, уложенное возле юрты и накрытое пологом, — это твой брат! И он мертв потому, что ты медлил!

Юсуф неразборчиво бормотал оправдания себе под нос.

Рядом, исподлобья глядя на него и баюкая перевязанную свежей тряпицей руку, стоял слегка бледный от раны Махмуд, опираясь здоровой рукой на саблю в тяжелых ножнах.

Хан со злостью сплюнул в сторону, развернулся и ушел, оставив сыновей разбираться самим. Уж не знаю, чего там наговорил герой дня Махмуд струсившему брату, но Юсуф зыркал на него уж больно злобно, причем эта обида не прошла ни на следующий день, ни через неделю.

А за это время мы успели пометить все уцелевшие бревна стен и башен Иске-Казан и разобрать их до основания. Затем на плотах сплавили вниз, к Волге, где стояла брошенная при подходе объединенного войска крепостица Алтын-Бека.

До конца лета там стучали топоры, мелькали лопаты, и вставала Новая Казань.

[i] Военная хитрость (греч.)

Глава 2 - История с географией

Дожди зарядили еще в мае, да так и шли почти все лето, отчего царевич Касим и его татары, посаженные в Мещере, крутили носами. Приходилось ездить, заниматься обустройством, объяснять, что год худой — места там низменные, и если на Москве дороги просто раскисали, то вокруг Городца превращались в топкое грязевое болото.

Вот такой вот скверный климат. Мало того, что зимой лютая холодрыга, так еще и каждое второе лето — натуральная осень. Вот зачем Господь поселил нас на этой равнине? Чем было бы хуже, если бы мы жили в теплом Таиланде или, на худой конец, во Франции? Я так иногда ныл про себя, но внутри твердо знал — поселись мы где в другом месте, вышел бы из нас какой другой народ, а не русские. Превозмогание есть наша национальная основа, так что нечего нюнится, у печки просушимся.

А вот рожь терпеть не будет, плохо она созревала и мокла на полях, да и на огородах воды набиралось преизлиха. От изобилия влаги овощи гнили прямо на корню или перли в болезненный рост, закручивая веера листьев и рассыпая плоды водянистые вместо крепких и тугих. Соберешь — так тут же прорастет или сгниет. Даже яблони, давшие в прошлый год невиданный урожай, ныне стояли почти без плодов. Маша жаловалась, что мало капусты, репы, редьки, репчатого лука, зато зеленого — хоть завались.

Она с головой нырнула в хозяйственные заботы, стараясь создать надежный запас на зиму вовсе не потому, что не доверяла своим помощникам и помощницам, порядок у не был ого-го, не забалуешь, а от тоски по преставившейся бабушке, жене Владимира Храброго Елене Ольгердовне.

Вот тоже судьба — родилась в Вильне одной из двадцати с лишним детей великого Ольгерда, замуж отдали в Серпухов, родня осталась в Литве и Твери, прожила немалые по здешним меркам восемьдесят лет, похоронила всех своих детей, большую часть коих унес чумной мор десять с лишним лет назад... Успела многое передать Маше, а в последние дни, почуяв приближение смерти, постриглась в монахини и умерла, как инокиня Евпраксия.

А я мотался в Мещеру, Владимир, Муром, Городец и прочие места, и там мелькнуло название речки Выксы. Ну я и вспомнил, как к нам в банк приезжали представители из одноименного города, вернее, от тамошнего металлургического завода за кредитом, как они гордились древностью завода, основанного аж в середине XVIII века. И что-то я не думаю, что в те годы им руду возили из Курска или там с Урала. А раз так, то вокруг должно хватать местного сырья и его надо бы поискать.

Расположение покамест не ахти, южный берег Оки, совсем рядом, по Мокше, живет не всегда мирная мордва, но если руды много, нужно будет браться. Коли не упустим Казань, мордва никуда не денется. Надо только наших попов накрутить, чтобы крещением занимались не слишком истово, без фанатизма. То есть чтобы не принуждали, а соблазняли в православие любовью и лаской. Добрым, так сказать, словом, а на крайний случай у нас и пистолетик имеется.

В один из редких дней оказавшись в Москве (блин, да я все княжение куда-то скачу или еду!) озадачил моих книжников Никулу и Феофана написать обширную справку по всем известным странам. А то отроков Андрониковой школы пора истории с географией учить, а мы только ближайших соседей знаем. Пермяков, чудь, свеев, ливонцев, ливтинов с поляками да татар. Ну еще греков с фрягами, то есть только тех, с кем напрямую контачили. А что дальше — мрак и неизвестность, аримаспы, псоглавцы и прочие немцы с хоббитами.

Вот под это дело мое министерство науки и образования сообщило мне, что некий инок владеет незнамо как доставшейся ему картой обитаемого мира. Я немедля велел монаха сыскать, а сыскав — представить. Что и было исполнено под новый, 6947-й, год, то есть к сентябрю 1438-го.

Двери распахнулись, и вошел черный тул размером с хороший бочонок. Он шатко и валко прошлепал ногами в кожаных поршнях на самую середку палаты, вздохнул и опустился на пол, открыв нашим взглядам истинного владельца ног, сухопарого монашка в домотканой рясе,

Инок еще раз облегченно выдохнул, а затем освободившейся от ноши рукой немедля перекрестился на образа, буквально вминая щепоть в лоб и тело. Затем застенчиво улыбнулся и заправил редкие седые пряди под скуфейку.

— Вот, — сообщил он нам проникновенно, — чертеж всего Мира Господня, священным откровением даденный!

Я отложил вощаную табличку с записями и сделал приглашающий жест рукой. Монашек засуетился, с с трудом скрутил туго сидевшую крышку футляра и бережно вынул сверток.

Через минуту, ползая на четвереньках, он раскатал полотнище пергамента невероятных размеров — примерно два на два метра. Я обалдело прикинул, с какого же слона содрали эдакую шкуру, прежде чем понял, что она сшита из отдельных листов.

Это была карта.

Очень странная и сильно средневековая — ее очертания никак не желали совпадать с моими представлениями о географии материков. Мало-помалу я сообразил, что север на карте внизу, что странные выступы это береговая линия, на которой я с трудом опознал квадратную Малую Азию, треугольную Испанию, круглую Англию... Изображенное старательной рукой неизвестного картографа Черное море щеголяло полным отсутствием Крыма, а вдвое большее Каспийское, наоборот, обзавелось четырьмя безымянными островами немалого размера.

Да, полна чудес могучая природа... Никогда не слышал о том, что карты такого размера и качества водились на Руси. Впрочем, у нас за века войн да и просто пожаров столько сгорело, сгнило или погибло — не сосчитать. Может, в некоем монастыре просто порезали этот циклопический пергамент на страницы, соскоблили чертеж, и написали поверх новую книгу, вот и не дожил до моего времени уникальный артефакт.

— Аще прочие страны у Океана лежат, откуда до края света рукой подать! — возгласил монашек с полу, расправляя края карты. — Господь же Бог Вседержитель Русь Святую в средоточие мироздания поместил!

Я с любопытством рассматривал творение, скорее всего, араба — уж больно подробно карта показывала Ближний Восток и вообще страны ислама. Но надписи сделаны кириллицей, правда, поверх затертых латинских, кое где забытых или проглядывавших сквозь новый текст. Я нашел Киев, Новгород, Колывань на берегу Балтики и даже Самарху, но решить, Самара это или Самарканд, не смог, уж слишком вольно располагал объекты автор. Вильно же, Москва и Владимир отсутствовали.

Монашек тем временем воздел себя на ноги и продолжал:

— То знамение есть, что из Руси, между немцы и татары сущей, свет христианства на иные языцы изольется!

— Это как же? — не удержался я.

— Созиждить киновию[i] великую в Нижнем Новгороде и подвижниками истовыми населить! — глаза монашка загорелись, седые пряди снова полезли наружу. — Числом не менее тьмы, сиречь десяти тысяч! Оной обители льготу дать, дабы завела корабли дюжие в числе великом!

— Зачем? — с веселым любопытством спросил Никула.

— До моря Хвалынского спуститься и дале в Океан! — монашка, судя по всему, не смущало, что карта не показывала никаких выходов из Каспия в другие моря. — Монасям татар крестом и мечом в истинную веру обращать!

Однако, размах. Тут и войско в три тыщи замучаешься собирать, а ему сразу духовно-воинский орден в десять тысяч подавай!

— Что, всех обращать? — иронию Феофана можно было хлебать ложками.

— Всех! — решительно ответил монашек и поскакал вокруг карты, тыкая пальцем в нарисованное. — Обители вниз по Волге и по брегам моря ставить, до Персии и индийской страны, и святой крест водружать!

Речь его все убыстрялась:

— Тамошних татар, мунгалов и парсов обратить! — он сигал от края к краю карты и решительно разворачивал картину вселенского православия.

— Через Тферь и Плесков на немцы ливонские обратится! Новгород в корысти погрязший минуя! И тамо же новые обители ставить!

— Гм. А ты уверен, что ливонцы примут православие? — спросил я, еле сдерживая смех.

Монашек словно взорвался, патлы его вздыбились и, кажется, слегка приподняли скуфейку:

— Коли мы турцев и парсов к свету истинной веры с Божьей помощью направим, во всем христианском мире воссияем! Всякой за честь к нам на поклон прийти почтет! Для чего новообращенных христиан из индейской и персидской земли с собой в земли немцы и чуди и свеев привезть!

Остапа, что называется, несло, Никула уже давно исполнял фейспалм, давясь от смеха, Феофан же прикрылся аналоем с разложенной на нем книгой и оттуда подвывал — тихо, но явственно. Бьюсь об заклад, оба наверняка проклинали момент, когда им пришла в голову мысль представить монашка князю.

— Тамо, когда осильнеем, на юг и вдоль моря Черного путем святого апостола Андрея в древнюю Таврику, откуда помощь василевсам подать и над Святой Софией крест укрепить! И безбожных агарян, Царьград утесняющих, под омофор вселенского патриарха вернуть, купно с Болгарией и Сербией! Православный крест над Святым Иерусалимом вознести! Гроб Господень освободить и тем еретических латинян и папежников попрать!

У меня уже темнело в глазах и горчило во рту, а монашек тараторил, как заведенный, словно заранее написал и отрепетировал речь и теперь выдавал ее, перескакивая с одного на другое и разворачивая перед слушателями эмоциональную картину торжества православия. Иоанн Златоуст, прости, Господи...

— Идти за Камень! — вещал проклятый инок, — Тохтамышев улус крестить, до царства пресвитера Иоанна досягнуть и дале нести слово Божие в Чинскую страну и Китай! Силян-остров[ii]...

Но тут, пошатываясь, я шагнул в сторону и плюхнулся на лавку:

— Как звать-то тебя, отче?

Монашек, перебитый на середине тирады вздрогнул, обвел палату ошалевшим взглядом, словно возвращаясь из транса, и с поклоном сообщил:

— В постриге брат Амфилохий.

А Никула добавил:

— Глуздырь Окаянный, во святом крещении Кондрат, с нижегородского посада...

Сил хватило только на то, чтобы махнуть в сторону двери:

— Ступай...

Монашек дернулся было собрать карту, но рынды, угадав мое состояние, уже подхватили его под локотки и вынесли в передние сени.

Часы Лазаря дважды отбили четверти, прежде чем мы проржались.

— Юрод, — тонко стонал в углу Феофан.

— Уморил, краснобай языкастый, — вытирал слезы Никула.

— Чертеж сберечь, — вот хрен я кому такое сокровище отдам, — монашка в Пермскую епархию, на покаяние, пусть там язычников крестит, узнает, каково на деле. Ох, Чинская страна, Силян-остров...

Книжники хрюкнули, но таки нашли в себе силы продолжить наши высокоученые занятия, хоть и не сразу. Пришлось затребовать умывальные кувшин, таз и полотенце, дабы привести себя в порядок.

— О прошлом годе, как кесарь Жигмонт[iii] помер, — размеренно заговорил Феофан, — корону Венгрии, Германии и Чехии унаследовал Альбрехт из рода Габсбургов....

О, знакомая фамилия!

— Оный Альбрехт таборитов чешских под горой, Синаем именуемой, разбил и вождя их, Ивана Рогача, до Праги привезя, лютой смертью казнил.

— То мне ведомо, и что латиняне гуситов преследуют, тоже — людишки оттуда к нам бегут и бегут, не убоясь замятней в Польше и Литве.

Там, как Дима Ягайлу на ноль помножил, шла непрерывная склока — у литвина остались только несовершеннолетние наследники, к тому же, они не имели кровного родства с древней династией Пястов. А вот Земовит Равский как раз из мазовецкой линии Пястов и происходил — ну чем не король? Фридрих Бранденбургский тоже неплох, тем более он, будучи женихом Ягайловой дочки, десять лет прожил в Польше и стал вполне «своим». Короче, там вопрос престолонаследия потихоньку скатывался к гражданской войне. Глядишь, и мы чего в этой мутной воде выловим.

— Вы, отцы, о дальних странах обещались. Давайте посолонь, с восхода начнем.

Никодим просмотрел вощаницы, выбрал одну:

— В далекой империи Мин, что в Чинской стра...

Мы с трудом подавили рвущиеся наружу смешки.

— ох... прости, Господи, нас грешных... сменился император. Его повелением столица перенесена в Канбалык, ныне именуемый Бейпин и там Пурпурный Запретный город построен. Град сей чуден — дороги золотыми кирпичами мощены, а дома печей не имеют...

Ну, насчет «золотых кирпичей» наверняка привирают, не помню такого в Запретном городе, там даже здоровенные чугунные котлы, некогда позолоченные, ободрали в ходе японских, гражданских и бог весть еще каких войн. А так-то ханьцы в своем стиле — громадный комплекс, ров шириной метров пятьдесят, стена, ворота, за ними прудики, садики, сотни зданий, перетекающие один в другой дворы, нигде ничего похожего не видел.

А вот печи да, там нечто вроде «теплых полов» устроено. У китайцев ныне на диво хорошо с технологиями, вот бы до них добраться... но туда как до Пекина раком. Впрочем, почему «как»? Именно что до Пекина и даже трудней, чем на карачках ползти.

— Темир-Аксакову державу с Чагадаем, Хорусаном, Голустаном, Ширасом и Синей Ордой после большой замятни сыновья и внуки поделили, в Хорусане сел сын Железного Хромца Шарух, в Саморхийской земле оного Шаруха сын Улубий.

Так. Ну про Тамерлана я малость знаю и получается, что в Самарканде ныне сидит сам Угугбек. И вокруг него должна быть куча ученых.

— Оный Улубий звездочетство превыше дел правления любит и каждый день на небо по многу часов смотрит.

Точно, он самый. Помню, рассказывали про его медресе — чисто университет. Астрономы, математики и прочий научный люд. Интересно, наша «персидская экспедиция» туда доберется? И сможет ли чего выцарапать?

— От тех занятий книгу составил, в коей более тысячи звезд описал и каждой место на небе указал.

Дальше мне рассказали про неведомого царя Абулкара, что кочует от Урала до Балхаша и от Арала до Тобола с ордой узбеков. Хм... у меня были несколько иные представления о том, где живут узбеки... Хотя за шестьсот лет кочевники могли сколько раз переместится.

— В стране Мисюр Барсбей-салтан умер...

Страна Мисюр, она же Миср, это у нас Египет. Правят там некие Буржиты, владеют не только Египтом, но и Кипр подчинили, и Киликию, откуда пришлось армянскому католикосу, коего книжники мои именовали патриархом, переезжать обратно в Эчмиадзин.

Стоило только помянуть неправославную христианскую церковь, как Никула и Феофан скатились в догматические дебри, пытаясь втолковать мне, чем отличаются диафизиты от миафизитов, и все вместе от монофизитов. Чудны дела твои, Господи — на что верующие силы расходуют. Христиане же и слава Вседержителю, какая разница, кто как крестится и считает ли Иисуса богом, человеком, богом и человеком или богочеловеком.

Пришлось сделать вид, что я все заумные пояснения понял и вернуть лекторов к теме, точнее, к сыгравшему в ящик султану. Или нет, не в ящик, он же в Египте, Хургада и Шарм-эль-Шейх и прочий дайвинг — значит, склеил ласты. Но интереснее, что покойный не был нравственным человеком. Все свои силы этот хитрозадый самозванец положил на то, чтобы жить за счет купеческого сообщества. Например, он запрещал торговать с привезшими пряности индусами, а когда те уже не знали, куда сбыть товар — не везти же обратно, — милостиво соглашался выкупить все за копейки. А после отбытия осчастливленных купцов и оставшись единственным обладателем ходового товара, впаривал его венецианцам по заоблачным ценам. Капитализмом это назвать трудно, чистая монополистическая спекуляция, но метода интересная, надо подумать, куда ее употребить. Своих разувать жалко, а вот Ганзу какую... Но теперь я понимаю, чего колумбы кинулись Индию искать на западе, при такой-то конъюнктуре любые затраты на экспедицию отобьются почти мгновенно.

Вот интересно, не будь египетские султаны такими жадными, случились бы Великие географические открытия?

Почти одновременно с моими мыслями до морей и Европы добрался и Никула. В Средиземноморье, оказывается, уже вовсю резвятся ливийские пираты, у фрязей-итальянцев бушуют войны между городами-государствами и морскими республиками.

— В стране же франков после большой замятни арманяки и бургунцы замирились...

Арманьяк... Бургундия... что-то знакомое по прежней жизни. Коньяк бы еще добавить с Шампанью.

— Круль тамошний аглицких немцев теснит и столицу свою, град Парижский, занял.

Я прервал изложение:

— У брата моего Дмитрия начальным человеком служит фландрский немец Ивашка Ванвермер.

Никула с Феофаном привычно взялись за стилусы и таблички, записывать.

— Оный Ивашка в той войне арманьяков с бургунцами ратился и многие подробности знает. Посему Ивашку спытать и записать, что раскажет, в особенности про ведьму Йогану[iv]. И прочих иных земель людишек, кто к нам прибился, расспрашивать и записывать.

Гуманитарии мои повеление зафиксировали и собрались было продолжить, но у меня еще дел выше крыши.

— Хватит на сегодня. Что по обителям у Студеного моря?

— Игумен Сила с Валаама-острова отписал, что трудами братьев Зосимы и Германа обитель на Соловецком острове основана, кельи срублены и церковь Преображения Господня освящена. Евфимий Новгородский игуменом им брата Павла поставил, ныне там два десятка иноков обретается...

— Чем живут? — а ведь это, не иначе, начало Соловецкого монастыря, одного из важнейших форпостов на севере!

— Рыбные тони богатые, да соляную варницу устроили.

Ай, молодцы монаси! Наловили, засолили, может, еще и продали.

— Узнай, Никула, чего братии потребно. Хлеба ли, рухляди какой, может топоров или другого кузнечного товара. И моим именем пошли им помощь. Но только гляди, чтобы по дороге не расточили, а то знаю я настоятелей, отщипнет каждый для своей обители и братии немножко, а до Зосимы с Германом вдесятеро меньше от посланного и дойдет.

Вечерком добрались до загородного двора, где в последние теплые деньки бабьего лета под надзором мамок и нянек ползал наследник, переночевали и прямо с утра мимо Андроникова монастыря, мимо Пушечного двора, где гулко бухал водяной молот, проехали до крутого сбега к Яузе.

Здесь, в четырех избах под горкой, да еще обнесенных валами, да огороженных в пятидесяти саженях крепким забором, на углах которого стояли сторожевые башенки, а вдоль прогуливались послужильцы со свирепыми псами, находился Зелейный двор.

Стратегическое предприятие по выделке пороха и, в особенности, гранулированного пороха. По всем столбам, это было эксклюзивное ноу-хау Московского княжества и берегли мы секрет пуще глаза. Потому как был он проще некуда — смочить пороховую мякоть водой, протереть сквозь сито да высушить. Полученного зелья, как тут именовали порох, для метания пудового ядра, нужно было раза в полтора меньше, чем обычного.

Иными словами, добавив элементарную операцию, мы фактически из ниоткуда получили половинную прибавку ценнейшего продукта. А в условиях весьма ограниченной доступности сырья это было весьма критично. Ямчугу и серу мы скупали где могли и практически за любые деньги, в самом Кремле, подумать только, завели селитряные ямы... Ничего, есть надежда на Персию и на жигулевскую серу, особенно если крепко встанем в Казани. А там и до Урала рукой подать.

Порядок на Зелейном дворе царил исключительный — сюда я набирал народ лично и не стеснялся пороть за малейшую провинность. Двоих, протащивших на пороховую мельницу настрого запрещенные огниво и кресало, пришлось показательно повесить, но с тех пор трудовая дисциплина взлетела на небывалую высоту. Впрочем, оказалось, что для здешней работы больше всего подходили женщины, вот и вырос за воротами двора Бабий городок, где селили вдовиц и прочих неприкаянных, кто подписался делать порох.

Пока я бродил по двору под почтительное молчание, за спиной все время маячил Волк, пугая своей страшной рожей молодух, и всем видом показывал, как ему не по нраву это зелье. Ну еще бы, он у нас специалист по благородному белому оружию — саблям-копьям и прочему пырялову, а картечь и залповая стрельба недостойны истинного воина. Ну да, ну да...

Ничего, обратным ходом предстоит ему поморщиться и на Пушечном дворе, а потом в Кремль — к ужину должен подъехать любознательный Мустафа Мухаммедович, сын казанского хана, живший в Москве на положении почетного гостя. Во всяком случае, это было обставлено именно так — свой небольшой двор и свита, но все понимали, что де-факто он заложник. Но юный Чингизид своим положением не тяготился и пользовался любой возможностью узнать что-нибудь новое, частенько к неудовольствию приставленных к нему двух улемов.

С этих мусульманских ученых я тоже добился толка — они рассказывали мне все хитросплетения степной генеалогии и политические расклады в Дешт-и-Кыпчаке. У нас ведь Большая Орда разваливается, надо понимать, кто там Мангыт, кто Ширин, кто чингизид, кто потомок Едигея, кто может наверх вылезти, где чей юрт, с кем можно дело иметь, вот и беседовал я со старцами в чалмах к неудовольствию епископа Ионы.

Но сегодня мы будем говорить про поташ, что вымачивают из древесной золы. Тоже внезапно оказался весьма востребованный экспортный товар и ныне в Мещерских лесах разворачивалось его «промышленное» производство. Вот умный парень интересовался, что да как, глядишь, заведет такое же землях брата Касыму. Ну или в Казани, если даст Аллах — так-то он третий в линии наследования, но тут никто не решится сказать, сколько проживут отец или братья, жизнь по тысяче причин может закончится в самый неожиданный момент.

Так что если он серьезно влезет, повезу его в Старые сады, где на горке закладывают новый Соляной рыбный двор со складами соли, поташа и соленой рыбы.

[i] Киновия — монастырь

[ii] Силян — Цейлон

[iii] Кесарь Жигмонт — император Священной Римской империи Сигизмунд Люксембургский

[iv] Ведьма Иогана — Жанна д’Арк

Глава 3 - Зимние радости

На москворецких вымолах под самою кремлевской стеной уже вытащили на берег лодьи, насады, струги и паузки. На воде остались только пяток перевозчиков, чающих заработать еще хоть немного, прежде чем реку накрепко скует льдом.

Справные хозяева не только поставили свои лодки на высокие козлы, но и накрыли навесом, и отчистили и даже промыли борта, чтобы весной не терять ни часа драгоценного времени. Проверили каждую досочку, злобно щерясь на редкие ходы древоточцев — ужо им, ударят морозы, вымерзнет проклятый червь! Запоздавший владелец устроил на зиму свой дощаник и теперь прикидывал, сколько по весне ему потребуется вара и пакли, чтобы как следоват быть проконопатить и просмолить кормилицу.

У берегов, особенно на мелких местах, стояло ледяное крошево, понемногу разрастаясь и грозя вскоре сомкнуться в прочный панцирь, а с верховьев временами приносило небольшие льдины.

Шел снег, накрывая белым пологом всю грязюку и непотребье, неизбежные у главной торговой пристани. У спуска Торга к Новому мосту поправляли амбарчик и древоделя, воткнув топор в колоду, мазнул было взглядом по реке, но тут же приставил ладонь ко лбу.

— Гляди-тко, с низу гребут!

— Где, батя? — повернулся в указанную сторону молодой парень.

И точно, оттуда, от устья Яузы, выгребали против несильного течения нежданные лодьи или что там, издалека не разберешь. Гребцы налегали на весла, стараясь как можно быстрее пройти последнюю версту, но все равно носы корабликов ткнулись в берег, раскалывая тонкий ледок, только через час.

На берег у Швиблой или иначе именуемой Москворецкой башни первым спрыгнул странный человек в шитом татарском халате, но светлобородый и курносый и тут же, едва сделав пару шагов, бухнулся на колени, крестясь и отбивая поклоны.

Его примеру последовали и остальные, как только хоть немного втащили насады на твердую землю. За их спинами настороженно сбились в кучу совсем неславянского вида гости, смуглые да носатые, с бабами и детишками, они с удивлением разглядывали черными глазами башни, стены, амбары и сбежавшийся поглазеть на отчаянных водоплавателей московский люд.

От Фроловой башни, посвистывая и помахивая плетками, уже подъезжали княжеские мытари, тиуны и доглядчики, плотоядно поглядывая на ящики, бочки и заботливо укутанные холстиной и перевязанные веревками тюки, которые начали понемногу выгружать прибывшие.

— Та-ак, протаможье... — протянул старший из всадников, окидывая цепким глазом росшую на берегу горку привезенного. — Чьих будете, откуда, каков товар?

Зная его прозвище «Кривой кошель», зрители приготовились к шоу — выгрузка товара до его предъявления местным властям, оценки и уплаты положенной тамги каралась неслабыми штрафами, а то и конфискацией. Сейчас начнется спор, крики, купцы будут клянчить да жалобить, тиуны вымогать... Позапрошлый год великий князь поменял всю систему, уменьшив сборы, но прибавив служивым от казны, а прошлый год тех, кто не понял, что службой жить выгодней, чем поборами с купцов, расточил и казнил — троих загнал в ссылку, а одного и вообще повесил за неумеренную наглость, но все равно, таможенный досмотр без скандалов не обходился.

Но нежданно светлобородый широко улыбнулся и раскинул руки:

— Что ж ты, Григорий Семеныч, не накормил, не напоил, а спрашиваешь!

Старший уже потянулся за плеткой, чтобы перетянуть охальника, но вгляделся, и в глазах его вспыхнул огонек узнавания:

— Андрюха! Шихов!

Вот так вернулась персидская экспедиция. Не вся, кое-кого Шихов порешил оставить в Дербенте и Хаджи-Тархане, а накопленный товар, людишек и диковины свезти в Москву. Как он сумел доставить почти все — тайна сия великая есть, каждый мелкий чиновник что в Ширване, что в ордынских землях пытался урвать бакшиш пожирнее, но Андрей стоял на том, что везет бросовый товар для своего чудаковатого князя — белые каменистые корки, растыканные по мешочкам семена, несколько бочек каменного масла... Даже изумительный иранский фаянс с росписью цветными эмалями по кремовой глазури он ухитрился протащить не как товар, а как личную посуду участников экспедиции. Но важнее всего, что он привез технологию нанесения и обжига этой самой глазури и людей, умеющих ее делать.

— Большая лодья на мели стала, татары хазатарханские нас вытянули и до вымолов править велели. Тамгачи вещи наши к себе в город вознесли да обыскали все, мелочь выграбили, не погнушались, все письма Сеид-Ахмета искали, — Шихов со товарищи после обильной трапезы расслабились, да я еще влил в них по здоровой чарке настойки, и оттого сделались говорливы.

— Так жаловаться надо было, купцам поруха!

— Эмиру челом били и с дарами, — согласно кивнул Андерй, — эмир того же часа ко своим тамгачи послал, чтобы товар наш собрали и прислали, понеже мы на эмирово имя посланы.

Гудела тяга в печной трубе, сновали служки с блюдами, путешественники вспоминали события долгой дороги:

— Торг в Хазатархане велик, но больше коней продают, а нужного товару мало, оттого решили дальше плыть. И пошли на Дербент двумя лодьями нашими, москвичи да тверичи, да коровы, да корм наш, а с нами три лодьи тезиков, купцов парсидских. И встала буря на море, но Бог милостив, догребли до Дербента. Тамо поехал к ширваншаху и бил ему челом, чтобы нас дале пропустили. И он нас не пожаловал, сказал у него торговать.

— А как же ты нафту нашел?

— Баяли что в Баке огонь неугасимый, из земли каменное масло вытекает и горит. Я тезика Асатхана упросил с собой взять, до Баке дойти, там и сторговал. Тезик меня после и на хорасанский берег и в Гилянь свез, тамошний товар посмотреть и наш показать. Мыло наше дюже нравилось, торговцы парсийские у меня как оно сделано многажды выпытывали, я же незнанием отговаривался, как ты, княже, и наказал. Оный Асатхан со мной в большой дружбе, летом обещал прислать человека своего и пять лодей по Волге, и ямчуги в обмен на мыло привезти.

Встретим. Правда, пока он придет, уже должны созреть первые селитряные ямы, что заложил Збынек за Пушечным двором. Целую структуру учреждать пришлось: обывателям под страхом опалы и ссылки приказали заводить выгребные ямы по указанному образцу, набрать золотарей, бочки большие для нечистот заказывать, строить селитряный двор, вывозить в бурты. А народишко тут как привык — отошел от крыльца на пару шагов да и оросил мать-сыру-землю, к чему эти новомодные отхожие места! Так что кнутом и пряником, кто сдает продукт вторичный, тому льготы. Хорошо у нас конные дворы большие, тоже в «поставщики» записали. В Европе-то давно этот метод юзают, собирают, потом селитряный компост мешают с поташом и выпаривают, так и мы тоже будем. А там, бог даст, и до Урала доберемся.

— В Дербенте же и Баке церкви христианские есть и ширваншах к ним милостив. Молятся армянским наречием, почитают албанского патриарха.

— Какого???

— Албанского, церковь Кавказской Албании до сих пор жива и подчиняется набольшему армянскому патриарху. Армян же родом я и привез: медника, оружейника, да гончара, что глазурь поливную умеет делать, именем Матевос, по нашему Матфей. А с ними женки и дети.

Ими пока занималась Маша — принять, обиходить, накормить-напоить, да приданный ей в помощь сподвижник Шихова, малость нахватавшийся армянских слов. Впрочем, гости и на тюркском говорили, столкуемся.

Ох, и здоров же свистеть!

Чисто Соловей-разбойник, слышно аж со льда реки, через двойные зимние рамы! Я отложил перо, разминая кисти рук и потирая уставшие глаза.

Писанины с каждым годом становилось все больше — наставления для школы и для промыслов, отрывки научных знаний, переписка, учет... И ведь никому не доверишь. Технически, я мог бы надиктовать прилежному писцу все, что я помню, например, по финэку, но как объяснить ему, откуда я все это знаю? С ходу, при диктовке, хрен придумаешь, половина времени уходит на всякие «ученые люди из деспотата Морейского сказывали, что в Ломбардской земле ведут особые книги на приход и расход, да заклады у властителей принимают» или "способ варения хлебного вина измыслил великий сарацинский ученый и поэт Сабразим Ал-Каши Бухани«[i]. Да и не показываю я большую часть записей никому, рано еще.

Пожалуй, надо отвлечься.

И только я это подумал, как вошла жена:

— Я велела санки заложить, поедем, прокатимся, себя людям покажем?

Маша после родов плавно округлилась, исчезли последние намеки на подростковую угловатость и теперь отказать женщине такой ослепительной красоты решительно невозможно.

— Поедем!

Правил Волк, молодечески стоя в рост в узорных санках, крытых коврами, разбойно свистел и крутил вожжами над головой. Маша смеялась, кутаясь в меховую полость и шубку, следом верхом и в санях летел неизбежный эскорт — ближники, рынды вперемешку с сенными боярынями, так и норовя на поворотах привалиться потеснее и облапить соседку, те нарочито визжали. Эге-гей!

Первый соступ еще не начали, хотя на льду уже стояли две стенки — посадские и загородные, вечное деление на москвичей и замкадышей. Между ними валтузились сопливые мальчишки, подстрекаемые насмешками или похвалами взрослых, разогревали старших бойцов криками «Давай, пошел!». Кто-то кубарем летел в снег, вставал и снова кидался в свалку под хохот и свист зрителей.

Волк после бешеного хода развернул сани так, что взрыл пушистые бразды, как напишет (или уже нет?) Наше Всё. По толпе прошла волна «Князь! Сам! С княгиней!», народ скидывал шапки, уважительно кланялся. Так-то бояре и лица рангом повыше обычно смотрели потеху с башен или стен Кремля, вот чтобы приехать в самую кучу — то редкость.

Следом за мальчишками на освободившемся поле появились одиночные поединщики — известные в городе и округе бойцы, грузчики, молотобойцы, кожемяки, а то и сыны боярские, коих бог не обделил ловкостью и силой.

Из толпы донеслось треньканье домры и следом похабные припевки, сопровождаемые взрывами хохота. Я оглянулся — ну так и есть, Ремеза уже нигде не видно, не иначе, соскочил, как только мы подъехали, и теперь веселит народ. Самое ему место — недолюбливает церковь что кулачную потеху, что скоморохов, а я не то чтобы поощрял, но молчаливо не препятствовал. Епископ Иона, опять оставшийся «нареченным в митрополию», супился, но пока помалкивал. Да и как не помалкивать, коли третью каменную церковь в Кремле заложили и по всему выходило, что митрополичий Успенский собор будет поболе своего тезки во Владимире.

Поединщики тем временем закончили тягаться, освобождая места для боя молодших.

— Княже, — просительно раздалось сзади.

Я обернулся — на меня котами из Шрека уставились рынды. Ну да, самый возраст, дурью померятся...

— Пятерым дозволяю.

Мигом вскипела пря, быстро закончившаяся выдвижением делегатов и вот, поскидав шубы да кафтаны, на лед, в посадскую стенку, ломанулись Гвоздь с Образцом и трое их коллег помладше — Стрига, Басенок да Пешок.

Боевые старосты хлопнули шапками оземь и пошла потеха!

Мелькали кулаки, летели на лед бойцы, коим не повезло поскользнутся, уже засияли первые фонари на челюстях и под глазами, размазывали первую брызнувшую из носу юшку, утирались снегом и снова бросались в свалку.

Толпа на берегу вздымалась криками:

— В душу ему сунь!

— По становой бей, по становой!

— Под чушку!!!

— Лежачего не тронь!

Бабы и молодухи жевали заедки, иногда прерываясь на визг, когда какого «любимца публики» валил на землю богатырский удар...

— Пусть мне ноги поломают,

Кровь из носа будет течь,

Ничего, что глаз подбитый,

Мне б женилку уберечь!

Грохнула хохотом толпа, а Ремез, поганец, затянул следующую:

— Не ходите, девки, замуж —

Ничего хорошего!

Утром встанешь — сиськи набок...

Дослушать матерное окончание не удалось — толпа взревела. Я привстал, чтобы разглядеть получше и увидел, как из стенки, смертным боем и ногами выпинывали на берег, прямо в руки городовому боярину и его воям, окровавленного человека.

— Поножовщик, — презрительно бросил Волк. — Хорошо еще, коли никого порезать не успел.

— Угу, — поддержали сзади, — коли руку али ребра сломают, считай, дешево отделался. Могут и до смерти забить.

Но обошлось. Придурка, с отчаяния или злобы доставшего в честной драке нож, свинчатку, а то и просто подложившего в рукавицу подкову, уволокли в узилище и меньше, чем двумя десятками горячих, ему не отделаться. Ну, потом, когда подлечат.

Первые два соступа посадские сдали — загородные вытолкали их за условленную черту — а третий все-же выиграли, выставив вперед Никешу, громадных размеров детину, коего свалить можно разве что огрев по затылку ломом. Несмотря на размеры, молотобоец Никеша двигался ловко и буквально прорубал просеки, идучи в челе посадского клина.

Пока разбирали брошенную на лед одежу, винились перед противником за поставленные фигнгалы, обнимались да братались, зрители из посадских подняли Никешу на руки и повлокли в мою сторону.

— Маша, чару, — улыбнулся я жене.

Волк немедля выхватил из саней сундучок-поставец, открыл, достал серебряную чарку и налил в нее вишневки.

Никешу тем временем спустили у княжеских саней на землю и Маша, улыбаясь и смеясь синими глазами, подала победителю.

Молотобоец отбил земной поклон, принял, залпом заглотил содержимое и с поклоном же вернул.

— Жалую кожухом с княжеского плеча! — добавил я, — снимая с себя крытую сукном шубейку с бобровым воротником.

Нда, коротка кольчужка, не расчитал я... Никеше разве что на одно плечо, коли на второе натянет — разойдется кожушок по швам. Но награжденный радостно осклабился, жмуря подбитый и заплывающий синевой глаз, и отбил еще один поклон — честь превыше размера!

Толпа взорвалась криками, а я поежился — холодно! Волк тут же экспроприировал полость со вторых саней, накинул мне на плечи и мы, провожаемые восхищенными взглядами горожан (в основном предназначенные Маше, а вовсе не мне) укатили обратно в Кремль.

Два дня мелкие уродцы прятали от меня побитые рожи, но в сенях напропалую хвастались девкам или сенным боярышням своими подвигами, пользуясь шансом дать волю рукам.

Прошли Святки, прошло Крещенье, когда в стылую до черноты воду ледяной иордани ражие московские ухари сигали и выскакивали одним махом. Тут же, на снегу, кутались в поданные порты, лопоть и меха, смотря по состоянию, а на голых мужиков искоса глазели девки и молодухи.

Прошла и веселая Масленица, с блинами, чучелом, неодобреньем церкви, снова стеношными боями. Гуляли москвичи и гости, сновали разносчики кто с пирогами, кто с горячим сбитнем, кто с ушедшим в народ «княжеским кушаньем» — студнем. Буйными красками — рыжими, зелеными, синими, желтыми — цвели наряды бояр и богатых посадских. Прямо на льду гудел торг, предлагая груды битой птицы, кадки солений, цельные мороженые туши, поставленные будто живые на четыре копыта, дичину, моченые яблоки, грибы, поросят, ягоды, орехи, привозные изюм и дыни.

Громоздились горы глиняной посуды, звенели колокола, под ноги покупателю на снег метали дорогие хорасанские ковры, бойкие молодцы все так же норовили вроде ненароком притиснуть расцветающих алым румянцем девок. Шутки, смех, игры и потешки скоморохов! Жизнь!

И — великий пост.

Суровое и покаянное время после масленичного разгула.

И только под Светлую Пасху вернулся Федька Пестрый, заматеревший, с обветренной на морозах до красноты рожей, с приданными ему строителями — русским, чехом да сербом. Приволокли они полный отчет о Береге, объезд которого и занял у них добрых пять месяцев.

— Большие крепости вдоль Оки нужнее всего в Нижнем Новгороде, во Переславле-Рязанском, в Коломне, в Серпухове да Калуге.

Ну, положим, про большую крепость в Нижнем я давно думал — волжский форпост, нависающий над Казанью. В Коломне крепость наша собственная, тут без проблем. В Рязани...

— Что Иван Рязанский?

— Князь с нами в согласии, но казной скуден.

Я усмехнулся. Было бы странно, если на просьбу Москвы малость поиздержаться на крепостное строительство не последовала встречная просьба профинансировать. Тут главное учет и контроль — помочь поможем, но строго на строительство.

Серпухов... Тут проще всего, шурин сам все понимает и сам город укрепляет. Но и ему помощь не помешает. А вот Калуга может стать головной болью, это можайское владение, драгоценного кузена Ивана Андреича. Ему сейчас, после Диминого аншлюса деваться особо и некуда, граница с Литвой исчезла, но при его крайней хитрозадости и стремлении везде и всюду хоть что для себя выдурить, нельзя исключать, что он может и с татарами сговорится. Запросит у какого Сеид-Ахмета ярлык, возникнет в линии опасная дырка и возись с ним потом. Как бы его сковырнуть с удела?

— Малые же крепости в Муроме, Городце, Кашире, Тарусе, Алексине, Козельске и Сухиничах.

Так... в Брянске крепость хорошая, в Гомеле и древнем Стародубе Дима сам строит, если весь план выполнить, то основная линия прикроет весь южный фас от Гомель-Гомеля до Баден-Бадена... тьфу, до Нижнего-Нижнего.

— В поле передовая сторожа выдвинута, до Сосны и Воронежа, за татарскими шляхами следить. Вдоль Берега засечные головы назначены и каждому в известном числе наказано сторожей и приказчиков себе набирать, а зимой засеки строить.

Вот где первым делом надо засеками озаботиться, так это в Мещере. У меня там сам по себе промышленный район вырастает — поташ жгут, деготь гонят, в Гусской волости Вацлав Рогач третью стекольную гуту ставит, там песок больно подходящий. Не дай бог татары налетят, и не так жаль, что пограбят, как сожгут все и людей сведут. Так что там по Оке надо накрепко вставать, тем более, если я решу влезть на южный берег, Выксу поднимать.

Да вообще, черт побери, надо все прикрывать!

Вот тот же Матевос, гончар и глазуровщик — я его в Гжель определил, потому как знаю, что там глины гончарные есть. Когда волости да села у маман отбирал, знакомое название и всплыло и я себе пометочку сделал, завести в тех краях керамическое производство. А тут и специалист подходящий нарисовался. Чех, мастер по изразцам, что Шемяка прислал, там уже обустроился, теперь вот и армянина добавлю, чистый интернационал. Ничего, их внуки уже русскими себя считать будут — как Ховрины, Саркизовы или Патрикеевы.

— В Кашире, Серпухове и Коломне княжеским повелением городовые полки содеяны, охочие люди набраны. В прочих городах пока не приступали. Послужильцы же и сироты боярские в семи волостях испомещены, где вотчины на великого князя поменяны.

Слава богу, железа в Устюге все больше выделывают на новых печах. А то вооружать всю эту ораву попросту нечем было бы, несмотря на весьма невысокие требования. Вместо панцыря или байданы — суконный тегиляй с подбивкой пенькою, сабля, копье да саадак с луком, на татарский манер. Дешево и сердито, к тому же не нужен конь, способный таскать тяжеловооруженного всадника, хватит татарской лошадки. Весть в город подать или с татарами через реку перестреливаться — самое то.

— Сколько всего?

— Пока пять сотен.

— Негусто, на тыщу верст рубежа-то.

— Так только начали, княже, дай срок!

Дай срок и дай денег. Всякая управленческая задача решается, как меня учили, при наличии трех ресурсов: времени, денег и полномочий. Ни один из них не должен равняться нулю, нехватка одного ресурса компенсируется двумя другими. Вот и получается — полномочий, как у главы государства, немеряно, волен казнить и миловать, а вот денег пока маловато, значит, расходуем время... А оно дороже золота! Год-другой и все может так поменяться, что нам небо с овчинку покажется. А чтобы время экономить, золото нужно...

Вот хорошо было Тимуру — сходил в Индию, награбил немеряно хабара. Испанцы вон тоже, поплывут в Индию и золота из Нового Света натащут... Блин, да чего я плачусь? Помогло им это золото, а? Нихрена не помогло! Испанцы в нем попросту захлебнулись и почти все свои колонии еще до ХХ века растеряли. А осколки Тимуридской империи так и застряли в средневековье, пока их где русские, где англичане не прибрали пушками да винтовками. Русские-то трудом, потом и кровью выбились, вот и нечего ныть.

Работать надо.

[i] ...в своей тайной лаборатории близ Урюк-Чурека © М.Успенский

Глава 4 - Европейская командировка

От митрополичьего поезда они отстали в Липеси, или, как называл его Бежих, в Ляпциге. Вечером загнали все двадцать возков на монастырский двор да развели коней по стойлам — на собор ехало изрядно клириков и слуг. Помимо самого Исидора отрядили и суздальского епископа Авраамия, поскольку в сонме греков вокруг митрополита Киевского и всея Руси нужен хоть единый русский иерарх. Да еще тверичи сподобились своего посла Фому наладить.

А уж Авраамий прихватил иеромонаха Симеона, да сына боярского Илюху Головню. Илья к нему на службу перешел сразу как в розыске отличился, когда князя Юрия отравили. Сам Василий Васильевич, великий князь московский, направил и велел не только поручения епископа исполнять, но и учиться. Илюха и так читать умел, писать тож, а от Петра да Бежиха, по дороге от Пскова до Липеся еще и немецких слов нахватался.

Дорога-то долгая вышла, ехали с остановками, почитай пять месяцев, от апостола Трифона, что зимой празднуют, до летнего дня Петра и Павла. За такое время много чему научится можно. А уж сколько они увидели — и не рассказать. Симеон все записывал и наказал Илюхе делать то же самое, только какой из сына боярского писатель? Города перечислить, да расстояния между ними, да диковины редкостные, да о том, как чуть в бурю на море не сгинули.

Дивился Илюха сильно — у немцев все города каменные, да соборы великие, в фонтанах вода студеная и вкусная, а туда по трубам попадает. Здешние мужики чулки носят, к поясу подвязывают, на головах куколи, а поверх шапки суконные. И шти не едят.

Бежих и Петр все посмеивались над ним, ну да небось сами когда в первый раз все чудеса немецкие увидели, тоже с открытой варежкой ходили.

Невысокий плотный Бежих на самом деле Бедржих по прозванью Гуска, и он из тех чехов кто три года как в Москву приехал. Василий Васильевич сразу же его с Петром к митрополиту Исидору приставил, как только узнал, через какие города ехать предстоит. И еще потому, что Бежих добре немецкий язык понимает. А Петр вообще как родной знает, потому как в Бранисе под этим самым Липесем и родился.

Вот туда они и отпросились на день у аввы Исидора, родню проведать. А обратно один Петр вернулся — дескать, напали по дороге лихие люди, он один только и убег, а что с Бежихом да Илюхой, неведомо. Ну, так они уговорились.

Вот и поехали, помолясь, сперва в Камениц, где ткани белят, а оттуда через горы в Хомутов. По дороге Бежих все знакомые места узнавал — он тут с Прокопом Голым, гуситским воеводой, на месенского владетеля воевать ходил. Тот самый Лепесь осаждали, сразу как побили немцев и крыжаков над Лабой. Там у них табор был, тут возы в круг ставили, дабы от рыцарской конницы отбиться, там погибших отпели и похоронили...

Илюха все больше молчал да крестился слева направо — он ныне изображал польского шляхтича Яна из Пшиманова, принявшего обет молчания. Так наказал Василий Васильевич еще в Москве, а когда Илюха встал на дыбы, не желая латинским подобием креститься, князь три дня уговаривал и уговорил только после того, как епископ Иона заверил Головню, что грех этот на себя примет, а ему отпустит.

Вот и заслушался Бежиха, и пропустил миг, когда из зарослей по бокам шедшей вверх, к перевалам Рудных гор, дороги, выскочили пятеро оборванцев с дубьем.

— Ыауы!!! — ревел самый первый из них, бестолково крутя дрын над головой.

Вот спасибо деду Головне, что вбивал воинскую науку когда крепким подзатыльником, а когда и вожжами — не сплоховал Илюха, мигом выдернул сабельку да крутнул коня, чтобы встретить разбойный люд лицом.

Не сплоховал и Бежих, не умевший биться конным, зато ловко соскочивший с мула и перехвативший посох, висевший за спиной.

Ну и пошла потеха, Илюха вертелся вместе с конем, чтобы оборванцы оставались с одной стороны и махал клинком, стараясь не подставить его под поперечный удар дубиной.

Первого завалил чех, ловко ткнув ему прямо под дых. У мужика внутри екнуло, глаза вылезли из орбит и он бревном свалился на обочину, заодно приложившись затылком о корень.

На этот стук отвлекся первый детина и тут же упал, заливаясь кровью — Илюха достал его по шее. Трое оставшихся растерялись, ясное дело, что нужно бить кучей одного, но которого? Конного опасней, пешего легче, а пока они соображали, Илюха рубанул косматого и тощего дрища в рубахе, из под которой торчали голые ноги в опорках.

Правда, тут же получил дубиной по ребрам и свалился с коня.

Начисто забыв про обет молчания, он взревел и попер буром — а тем временем Бежих вполне удачно засветил разбойнику посохом в ухо, обернулся, а там Илюха уже все покончил двумя взмахами саблей.

Митрополичий конь, выбранный из числа тех, что пригнали берегом из Риги в Любек, флегматично косил глазом на порубанных и объедал зеленую веточку.

Бежих быстро проверил лиходеев — трое насмерть, один сильно поранен, не жилец, из первого только дух вышибло. Если башка крепкая — оклемается.

Он и оклемался, вздел себя на четвереньки, потом на ноги и, покачиваясь, все равно подхватил дубину и полез вперед. Илюха даже рубить его не стал — легко уклонился да и засадил по сопатке.

— Пойдем до леса тягать, — чех деловито взял за шкирку тело и поволок в заросли.

— Зачем?

— Проедет некто, углядит, огласит...

— И то верно, — Илюха подхватил второго и уволок следом за Бежихом.

Через четверть часа они закидали пятна крови землей, затерли сапогами и увели своих лошадок туда же, в чащу, где бессмысленно хлопал глазами раненый и стонал ушибленный, понемногу приходя в себя.

— Кто е? — пнул его ногой Гуска.

— Смилуйте се, пане, — простонал ушибленный, дежась за голову.

— Славянин? — удивился Илюха.

— Серб, — кивнул ушибленный, но движение стронуло нечто в его голове и он отвалился за куст, поблевать.

— Серб? — переспросил суздалец у чеха. — Они разве тут живут?

— Лужичане, тоже сербами зовутся. Тут около Лужицка земля.

Пока ушибленный справлялся с последствиями двух ударов по голове, Илюха выяснил, что вокруг на много верст исстари славянские земли, захваченные немцами. Людишек они примучивали, города и реки переназвали: Каменец они величали Хемницем, Староград — Альтенбургом, Лабу — Эльбой и так далее. Даже несмотря на то, что Лужице, Силезия Богемия и Моравия принадлежали чешской короне, немцы все больше подгребали страну под себя.

— Тада мы с ними и бойовали, но проиграли, — вздохнул Бежих. — А лужичан немцы похолопили, как скотину держат.

— Ладно, что с этими делать будем?

— Забить.

— Смилуй се, пане! — заголосил ушибленный.

— Может и правда, возьмем с собой, пусть прислуживает? — спросил Илюха.

Гуска нехорошо усмехнулся, шепнул Илюхе «Будь готов», сделал пару шагов к ушибленному, протянул ему нож и показал на раненого:

— Докончи.

Тот потряс давно нечесаными, не говоря уж о мытье, патлами и деловито перерезал горло сотоварищу, но стоило Бежиху нарочито отвернутся, как сразу же кинулся, норовя пырнуть.

Упрежденный Илюха просто выставил вперед саблю, на которую и напоролся злодей.

Тела свалили в неглубокую лощинку и закидали камнями да ветками. Хабару, не говоря уж о деньгах, с убитых никакого не сыскалось и путники, проклиная ненужную задержку, отправились дальше.

На сеновале у Бежихова знакомца в Теплицах Илюха сначала ворочался, отгоняя от себя подозрения, что чех за его спиной сговорится с хозяином, а потом, слушая шорох и шелест дождя по крыше, успокоился и вспоминал, как они добрались до Богемии, о которой год назад он и знать не знал.

Тверь, Новгород и Псков отложились в памяти многолюдными встречами митрополита, торжественными службами в церквях, а первым, самым ярким впечатлением стал Юрьев. Просто потому, что никогда раньше Илюха не видел ни таких больших каменных зданий, ни такого их множества, ни монашек в белых одеждах, ни немцев в таком числе.

Наверное, не будь Юрьева, в Риге бы он совсем потерялся. А так сидели они там два почти месяца, да немецкую речь учили. В Любек же отправились по морю, отослав лошадей берегом, но чуть не утонули — случилась буря великая и немцы корабельные роптали, что гибнут из-за православных, а митрополит Исидор и владыка Авраамий молились Богородице, чем и спасли всех.

Кое-как дошли до Гданьского города, где поправили разбитые бурей паруса и мачты, и там Илюха чуть было не бросил учить немецкие слова. Оказалось, что немцы с торгового двора Англицкой земли говорят совсем не так, как немцы рижские и гданьские, а еще есть немцы фряжские, франские, свейские и прочех великое множество, и все языки у них разные.

Любек... град весьма чуден, дома с золочеными крышами, большие монастыри и диво дивное — на часах как живая Пречистая Дева со Спасом на руках и как зазвенит колоколец, сверху спускается ангел с венцом, а как пройдет по небу звезда, ангел улетает обратно. Пытался Илюха записать виденное, да не хватало ему слов выразить переполнявший его восторг.

А уж когда им показали вивлиофику... не думал сын боярский, что во всем мире столько книг сыщется, тысяча, не меньше. И водяное колесо, качающее воду в город, а на том же валу мельница и сукновальня искусно построенные.

И товары, неисчислимое множество товаров, самых разных, со всех концов Божьего света — ткани, сукна, медь, вино, белое оружие и доспехи чудные, не говоря уж про соль, мед, зерно, рыбу. А русского товару — мех, воск, лен, да сало. И прехитрые новгородские замки.

Чего только нету в Любеке! Град сей набольший во всей Ганзе, в нем сидят главные ратманы, кто всей ганзейской торговлей правит. Но все равно, жизнь в Любеке не сладкая, видел суздалец и оборванных грузчиков на вымолах, и страшных в своем уродстве нищих, и заморенных работой учеников...

Илюха перевернулся на другой бок...

— Бей!

— В морду ему!

Драка вскипела совсем нежданно в одной из узких улочек Брауншвейга. Пятеро относительно молодых ребят накинули плащ на голову человека постраше и валтузили его, загнав в угол. Илюха дернулся было вступиться — негоже пятерым на одного! — но Бежих удержал его:

— Старайся о себе, то учни.

— Ученики?

— Подмастерья мастера бьют.

Драку прервал заполошный крик из-за угла:

— Стража!

— Бежим!

Пятерка кинулась врассыпную, Бежих ухватил Илюху за локоть и утащил на соседнюю улочку — только разборок с городскими властями им и не хватало. Все бы так и закончилось, но Гуска потащил проведать чешское землячество, где они и напоролись на одного из пятерки.

Он было полез за ножом, но тут же выхватил по морде от Илюхи, а Бежих втолковал подмастерью, что они ему не враги. Парень оттаял после того, как Илюха предложил поговорить в ближайшей корчме и поставил не только кислое пиво, но и стребовал солонины, ячменного хлеба и непривычного сыра каменной твердости.

Кромсая еду немаленьким ножиком, подмастерье поведал о нелегкой цеховой жизни.

— Всехно решают старейшины, нам в ничем воли немам. Хоть двацать лет сиди в учнях, мастером не стане.

Парень приложился к кружке и злорадно добавил:

— Але нас мнохо, они боятся.

Бежих переводил те чешские и немецкие слова, которые Илюха не мог разобрать сам. И получалось, что большая часть здешних ремесленников живет как в холопах — цену и заработок устанавливал цех, вернее, потомственные старейшины, подмастерьям запрещают не только союзы, но и просто собираться вместе в харчевнях, работать вне цеха невозможно. Особенно удивили Илюху цеха гулящих девок и нищих, даже у них все расписано и решено заранее.

Выбритым макушкам монахов Илюха перестал удивляться еще в Риге, но чем дальше на полдень, тем больше попадалось тучных монахов. Это где же видано, чтобы инок, смиряющий плоть, разъедался, как боров?

А еще немецкие города не понравились суздальцу теснотой и грязью, по летнему времени вонявшей так, что было слышно, наверное, и за две версты.

И пожары тут случались, несмотря на каменные здания — крыши-то соломой крыли, только у самых богатеев красной черепицей.

Нет, дома лучше. Головня перекрестился, помолился на ночь, послушал как падает в лужу струйка с крыши, да и заснул.

За два дня в Теплицах Бежих с Илюхой переговорили, наверное, с десятком человек, причем, как советовал еще в Москве князь, рудознатцев вербовали не к нему, а ко Дмитрию Шемяке, в Полоцк да Витебск. Тут, в Германии, все еще полагали фюршество Литауэн[i] вполне себе отдельным и католическим государством. Ну замятня, дело-то обычное, князья да графы постоянно воюют, вон даже епископы рати водят — что, кстати, немеряно удивило Головню. Как это, владыко, да в бронях, да с мечом впереди войска?

В далекую страну согласились ехать только двое, причем один решился добираться сушей, через Вратиславу, Радом и дале на Берестье. А вот второй уперся и заявил, что поедет до Штетина, а оттуда морем в Ригу — у него, мол, там родня, да и в Полоцк из Риги проще добираться по Дюне, то бишь Двине.

Поглядел Илюха и на штольни, дыры в земле, из которых выкапывают руду, оловянную да серебряную — страх Господень! Это же людишкам приходится лезть вниз, к самой преисподней, да еще долбить все глубже и глубже! А ну как продолбят ход к дьяволу?

Завершив дела и застряв всего на день в Карлсбаде, Илюха с Гуской поспешили догонять митрополичий поезд, надеясь перехватить его в вольном имперском городе Авспроке, на немецком рекомым Аугсбургом, во имя Августа царя. Так-то путь получался на добрую сотню верст больше, но авва Исидор ехал степенно, почасту останавливаясь на день-другой, а то и на неделю.

Но опоздали буквально на день, да и лошадь захромала, пришлось в предивном и пречудесном граде половину недели ждать. И ходили Илюха с Бежихом на высоченную башню на рыночной площади дивится, на изобилие тканей со всех стран Божьего света, на искусно украшенные плетеным узором серебряные подвески, кольца да браслеты... В одной только лавке серебра-золота да камней драгоценных столько, что, наверное, весь Суздаль с волостями купить можно! А коли по всему Авспроку собрать — так и всю Москву да с Новгородом!

Богато живут, но тесно и все равно грязно, прямо хоть за стены не заезжай. Даже у главного богача Фугера, коего так «Богачом» и кличут, дом стенка в стенку с соседними стоит. Чтобы такое на Руси, где боярские подворья разве что дальними заборами соприкасаются — да ни в жизнь!

Так они в Аугсбурге наудивлялись, что Полонинные горы смогли только на третий день пути оценить — митрополит во фряжскую землю ехал, вот и пришлось вверх карабкаться.

— После Авспрока все города маленькими кажутся, страх подумать, как Москва по возвращении глянется... — сетовал Илюха. — Но горы-то, горы какие!

— Велике горы, — соглашался Беджих, — отсель до Черного моря, званы Каменный пояс.

— Сколь высоки, облаки меж них ходят и с них взмывают... — вроде и Рудные горы суздалец видел, каких на родине и близко нету, но вот Альпы его поразили.

Чех тоже выглядел несколько подавленным — знать-то про здешние горы он знал, но явно раньше не видел и не ожидал, что они будут настолько большими.

— Жара великая, но снег не тает! — все дивился Илюха на вершины, но не забывал поглядывать по сторонам, чтобы не случилось истории, как по дороге в Теплицу.

Но фряжские лихие люди то ли пережидали зной, то ли не рисковали заниматься татьбой на древней дороге Клавдия Августа. Так что путники догнали Исидора без приключений, но только уже в самой Фераре, на третий день по Успенью Богородицы, по местному же счету месяца аугустия восемнадцатого дня.

Ох, и бушевал Исидор, когда Илюха с Бежихом принесли ему повинные головы, ох и бушевал! Никакие рассказки, что «побили нас люди немецкие, да так, что седмицу ходить не мог» , никакие демонстрации следов от удара дубиной под ребра — ничего не действовало. Засадил их митрополит под замок, а сам отправился заседать на Собор.

Суздалец с чехом только хмыкнули — поди плохо в тепле фряжском отоспаться. Ну крысы бегают, да где они не бегают? Ну солома гниловата, но можно с ярыжкой столковаться, чтобы свежей принес, зато вина хоть залейся. Кормят-то скудно, хоть еду и заправляют дорогим древесным маслом[ii], так к скудости не привыкать, да и дороговизна в городе необычайная, ведь столько иерархов приехало — Симеон-иеромонах говорил, что одних митрополитов двадцать два человека, да еще семнадцать гардиналов, да все со свитами! Вот фрязи и продают яловую корову за двадцать золотых, а борова за пять, неимоверные деньги! Они тогда долго пересчитывали и всяк выходило, что новый мост, который они видели на Пскове-реке в самом начале путешествия, обошелся бы всего в три здешних коровы.

— Приехал папа Римский Евгений, от Рима за пятьдесят фряжских миль, — по вечерам Симеон приносил им остатки еды и новости с собора, — и святой царь греческий Иоанн, и святой патриарх Иосиф и с ними митрополиты и клирики и епископы.

Под конец октября, когда в каменном мешке стало прохладно по ночам, Исидор смилостивился и выпустил сидельцев. На собор их никто не пустил — и без них иерархов да князей девать некуда — оттого путники вместо прений поповских ходили по городу и округе и опять дивились, сколь щедра земля местная! Симеон им сказывал, что в самый худой год урожай сам-десять. Илюха чуть не свихнулся, считая на пальцах, сколько бы хлеба дала его вотчинка, будь она в здешних жирных землях. А масло древесное! А изобильная рыбой река По, несущая великие барки с товарами! Благословенная земля, живи да радуйся!

Но, почитай, в каждый рыночный день на главной площади — казнь. То ослепление, то повешенье, а нынче вот четвертование. Уже видна вышедшая из городской тюрьмы процессия, уже слышны негодующие вопли горожан. Стражники даже отгоняли наиболее ретивых, так и норовивших ударить осужденного палкой или даже ткнуть ножом.

Судебный чиновник зачитал приговор — попытка отравления сына маркиза Феррары. С казнимого тем временем сорвали одежду, оставив лишь в рубахе, и привязали тело к колоде, а конечности к четырем лошадям.

Палач махнул рукой, ездовые хлестнули коней и страшный крик перекрыл перекрыл рев собравшейся толпы. Илюхе даже показалось, что он слышал, как трещат мышцы и кости, но нет — палачу пришлось пустить в ход тесак и только после этого руки и ноги несчастного отделились, оставив подрагивающее туловище истекать кровью на колоде. Палач еще раз взмахнул своим орудием и тело лишилось головы, его подмастерья кинулись собрать обрубки, чтобы насадить на колья и оставить гнить «в назидание».

— Кухарь сей, как шепчутся, невиновен. Но князи здешние, Дести, черный люд за скотину считают, — в тоне Симеона явно слышалось неодобрение, — а за ними и бояре ферарские. Сами живут в праздности, в гульбе и ристалищах, а все прочие должны им работать, сколько прикажут. А чуть что — пыточная и поруб, и казней множество.

— Да как же, отче, — не понимал Илюха, — одного же Бога образ, в Господа нашего Иисуса Христа все веруют, как же можно? Пусть черный человек, но у него же душа есть!

— Твои слова бы да Богу в уши, — печально улыбнулся Сильвестр, совсем измотанный соборными прениями и отдыхавший только вечерами, вместе с русичами, — да только смерды здесь должны себя «собаками их светлости» называть.

После этих разговоров Илюха и Бежих совсем другими глазами смотрели на торжественные выезды фряжских бояр, коих сопровождали сонмы дворских, псарей, прислужников, карликов, шутов, музыкантов, на разноцветье флагов и одежд князцов и вотчинников. Действительно, что ни день, то у князя Ферары, несмотря на церковный собор, то охота, то пир, то пляски, то воинские игрища, каждый день праздник, даже пост не блюдут.

Даже малая отдушина, знаменитый шут Гонела, чьи проделки с удовольствием пересказывали друг другу фрязи, оказался той еще свиньей — за такие шутки его бы что в Новгороде, что в Москве, что в Суздале крепко поколотили, чтоб неповадно было глумиться над нищими или продавать под видом лечебного зелья собачье дерьмо.

Ходил с ними и неприкаянный тверской посол Фома. Князь Борис Александрович отправил его только для того, чтобы показать свою независимость и потому Фома чувствовал себя как пятое колесо в телеге и при каждом удобном случае от соборных заседаний отлынивал.

Ныне они еще раз глазели на башенные часы на папском дворе. Каждый час на верхотуре над торгом звенел большой колокол, из дверцы появлялся ангел и трубил в трубу, а потом скрывался в другой дверце.

— И о таких вещах, что простому христианину непонятны, спорят. Об исхождении Духа Святого и других тонкостях, все на греческом и латинском, — рассказывал сыну боярскому да княжьему человеку Фома. — И никак доспориться не могут, но мню, что латиняне греков уломают.

Так оно и вышло — нашел их на площади Симеон и был он возбужден сверх всякой меры:

— Латиняне, понеже не смогли по сей день от православных иерахов унии добиться, порешили собор из Ферары во град Флорензу перенесть, и то нам большим бедствием угрожает.

— Мало ли городов во Фряжской земле, вот еще один посмотрим, — легкомысленно отмахнулся Илюха.

Но Симеон схватил его за грудки и чуть не закричал прямо в лицо:

— Да папа и князья фряжские корма митрополитам только во Фераре обещали! А коли собор переедет, то они голодом утомить смогут тех, кто противится!

— И много ли таких? — осторожно осведомился Фома.

— Мало, — горестно выдохнул инок. — Митрополиты Эфесский Марк да Никейский Виссарион да Исидор, кто от Царьградской патриархии говорил, да сам патриарх Иосиф, да василевс Иоанн готовы унии предатся...

— Исидор? — ахнул Илюха.

— Исидор, — отрезал Симеон. — Оный авву Авраамия понуждает подписать грамоту, как веровать во Святую Троицу латинским порядком, а владыко противится. Но то здесь, во Флорензе совсем другое дело будет...

— И что делать? — простодушно спросил Бежих

— Отче Авраамий просил встать с ним на молитву, ибо дух его в смущении.

Епископ суздальский молился долго и обстоятельно, и приглашенные им русичи следовали за ним, крестясь и произнося положенные слова.

Горели свечи, читал Евангелие Симеон, владыко возглашал «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа», и можно было, закрыв глаза, представить, что ты снова в родном Суздале, в Рождественском соборе или даже в Кидекше, в древней Борисоглебской церкви...

— Готовы ли вы ради веры православной муки принять? — оборвал мечтания Авраамий.

— Готов, авва! — решительно ответил Симеон. — И хлад, и голод, и жажду, и оковы, и саму смерть приму.

— Помереть дело нехитрое, — взыграло боевое прошлое Илюхи, — нам же волю князя выполнить наказано.

— Ты, сыне, загадками не говори, — властно обровал его Авраамий.

— Весть князю подать, — склонил голову суздалец.

— То понятно, нам же что посоветуешь?

Илюха посмотрел на дорожную икону, но владыко твердо потребовал:

— Говори, коли начал.

— Бежать надо, отче.

[i] Княжество Литовское

[ii] Оливковым

Глава 5 - Пиши долг на двери, получать будешь с Твери

В церковной ограде у разрытой могилы стоял десяток человек, священник в простенькой фелони читал заупокойную литию, ектению и отпуст, веял ветерок, свистели птицы, плакали старушки... Обычная смерть, сколько таких случается на Москве — десятки в день. Обмывают и обряжают умерших, кладут в вырубленные из цельных колод гробы и везут на погосты. Только великий князь не на каждые похороны является. Тем более на такие, где у покойного и родственников никого не осталось, а собрались у гроба только соседи да немногие знакомые.

В той же самой церквушке Спаса на Глинищах, где давным-давно окрестили его Никодимом, отпели и похоронили Атая-кагазника. Ведший службу попик косил на меня и свиту, пытаясь уразуметь, что привело сильных мира сего на заурядные похороны. Поглядывали и соседи — на князя, на Никулу-хартофилакса, на троицкого келаря Дионисия и на других, совсем неожиданных у простой могилы людей.

Атай умер, успев сделать самое главное — наладить бумажную мельницу. Несмотря на его опыт, мы прошли долгий путь проб и ошибок, переделывая, сравнивая полученное и снова переделывая, вспоминая кто что знал или слышал, пуская в ход все догадки и предположения...

Круговой бассейн придумал Збынек, когда мы замучились по нескольку раз прогонять через мельницу льняные или конопляные очесы для получения пульпы. Формы для отливки листов и рамки для сушки сделали по слову Атая. Про выжимку лишней влаги прессом то ли вспомнил, то ли получил озарение свыше я. Делать клей на основе некоей «колофонской смолы» предложил Кассиодор (судя по запаху и сходному названию, это была канифоль, а попутно из живицы, которой у нас девать некуда, получили и некое «терпентиновое масло»). Наконец, кто-то из работников мастерской в простоте душевной попробовал для белизны добавлять толченого мела.

Я так ни лицензии Центробанка, полученной после перипетий в девяностых, когда мы балансировали на грани закрытия, ни новопостроенному дому на Рублевке не радовался, как первым листам этой бумаги. Ну сказка же — перо не цепляется, чернила не расплываются! Первые образцы вообще были скорее похожи на промокашку и для писания требовали мягкого свинцового карандаша, но и то, рвались постоянно. Как только пошла нормальная бумага, я озадачил Кассиодора печатным прессом, для начала на резных досках, чтобы ему голову от хайтека не снесло. Получится — сделаем наборные литеры, по моему наущению в Устюге Симон из Дубы потихонечку подбирал для них сплав. Не знаю, опередим мы Гутенберга или нет, но печатные книги у нас появятся лет на сто раньше.

Так что не проводить Атая в последний путь было бы с моей стороны черной неблагодарностью. Еще когда он заболел, я посылал к нему своих травников, а теперь вот сам стоял у гроба.

Могилу засыпали, в ногах утвердили дубовый крест, соседская бабка начала похоронную причеть. Где уж она вызнала всю Атаеву жизнь, но в плаче пересказала и полон, и рабство, и потерю руки, и сиротство... Бабы подвывали, а когда смолкли, на кресте деревянной церкви зачирикал щегол.

Другая соседка разделила кутью, раздала с поклонами, остаток высыпала на свежий холмик для птиц. Несмотря на печальный повод, на душе было светло и даже радостно — Атай прожил честно и сделал великое дело, а мы пристойно похоронили и отпели мастера. И упокоился он в церковной ограде, не зарыт наспех по дороге или, паче чаяния, не растащен волками, как случалось со многими несчастливыми полонянниками.

Наверное, именно тогда я впервые задумался о круге жизни, о том, откуда мы все приходим и куда уйдем. И не было в этом страха смерти, а только некое душевное спокойствие.

На поминки, куда смущаясь и оглядываясь на соседок, пригласила нас плакальщица, я не пошел — дел невпроворот. Да и остальные мои ближники время выкроили только потому, что сюда пришел я. Раздал малость серебришка и обратно, работать.

Если Ховрин, Никула и троицкий келарь Дионисий к сидению вместях с великим князем и не менее великой княгиней относились спокойно, чай, не первый раз, то ключники Елага и Молчан дичились и все старались занять как можно меньше места на лавке в самом дальнем и темном углу палаты и вообще сделать вид, что мы их не замечаем.

Заседали на загородном дворе, от коего до Пушечного рукой подать, а до Спас-Андроника так и вообще близко, потому набежали и Феофан, и Кассиодор, и Збынек, из моих не было только Савватия, так и сидевшего безвылазно в Устюге. Но к нему вопросов меньше всего — поток железа оттуда ширился и даже появились первые чугунные изделия, ядра и сковородки.

Маша, оставила Юрку на мамок-нянек и оттого несколько тревожилась, но потом успокоилась и внимательно слушала.

— Стену надо вокруг, — решительно заявил Кассиодор.

— Скажи еще, другу Москву поставить! — немедля влез его вечный оппонент Збынек.

— А ну цыц мне! — прикрикнул я на спорщиков.

— Город целый не надо, но острожек, а то и не один, зело потребен, — рассудительно заметил Феофан.

Ну так-то да, у меня тут целый научно-технический кластер образовался — Пушечный и Зелейный дворы, кирпичный да бумажный заводцы и поверх всего школа в монастыре. Феофан по моей настоятельной просьбе учеников водил, так сказать, на экскурсии, знакомиться с передовым производством.

Технологические линии-то я по своим соображениям максимально приспособил так, чтобы работать удобнее, а таскать-перетаскивать меньше. Может, где и ошибся, но по сравнению с виденным в других местах, мы впереди планеты всей.

— Коли город ставить, надо церковь первым делом, — как всегда, зрил в корень Никула.

И тут как началось! Пушкари, оказывается, полагали своим покровителем не кого-нибудь, а Сергия Радонежского. Кирпичники ратовали за Даниила Столпника, как «личного» святого первого московского князя. Зелейщики и бумажники требовали апостола, но только не сходились, какого — Фому или Луку.

— Когда можем заложить церковь? — задал правильный вопрос Никула. — Осенью, сразу по новому году?

Собрание прикинуло даты и поддержало.

— Во имя Рождества Пресвятой Богородицы, — подвел итог хартофилакс.

Все тут же уставились на Машу, она медленно покраснела и опустила глаза в свои вощаницы. А я секунд тридцать морщил мозг, прежде чем сообразил, что Богородица — Мария, то есть небесная покровительница моей жены. Вот же подхалимы хитровывернутые...

— На мельнице зелейной замест ступ с пестами колеса известняковые поставили, бегают парой по кругу и толкут в прах, — Кассиодор нашел еще место, куда применить свои познания в механике.

— Одна пара? — уточнил я.

— Три, уголь, ямчугу и серу по раздельности толчем. Только бегуны эти каменные не слишком удобны, пылят, оттого зелье не дюже доброе выходит.

— Чем заменить пробовали?

— Так бегуны тяжелые и гладкие должны быть, кроме как из камня не выходят...

— А чугун? — стукнула мне в голову мысль.

— Что?

Тьфу ты.

— Свиное железо? Его в Устюге много выходит, колеса отлить невелика работа.

— Пробовать надо, княже.

— Никула, бери Кассиодора да отпишите в Устюг, что потребно. Зернение как?

— С зернением добро, — улыбнулся мореец, — только бабы сильно отвлекаются.

— Почему?

— Так мы жен и дочерей зелейщиков мякоть тереть посадили.

— Не понял.

— Дык, это...

Елы-палы, оппаньки, сразу все ясно стало. Касиодор еще некоторое время побарахтался в междометиях и выплыл наружу:

— Хозяйство. Дети, кашу варить.

Так. А не внедрить ли нам прогрессивные методы, опередив мировую практику лет на триста-четыреста?

— Отбери баб, кто лучше с детьми управляется и других, кто лучше еду стряпает. Первым поставь большую избу, чтобы все остальные им детей поутру под присмотр сдавали. Вторые же пусть на всех готовят. Да, и снедь пусть тоже на всех закупают.

— А не похочут?

— Не хочут — научим, не могут — заставим. Или наоборот. Для начала пусть спробуют, может и понравится. А коли нет — по другому сделаем.

И вообще, зелейное и пушечное дело у нас — секретнейшее. Потому и город вокруг надо, и людей наружу выпускать поменьше, пусть у них внутри своя жизнь будет.

Молчан, будто решив оправдать свое имя, расспросам поддавался туго, тянуть из него приходилось как клещами — не иначе, впал в ступор от обстановки. Зато принес записи сына Ваньки. Парень просто находка, все мои указания выполнял четко, все манипуляции записывал и результаты отслеживал. И, похоже, нащупал методу выработки новых сортов мыла, при которой выбрасывать приходилось не более трети от того, что раньше. Да, снова пробы и ошибки, зато отходы можно сдавать прачкам, они быстро изведут, не успеет прогоркнуть, а что запах нестойкий им без разницы. Зато у меня чистое белье.

Кстати, о белье.

— Кассиодор, как там широкий станок?

— Делаем, пока ломкий и неудобный.

Натерев себе как-то раз бочину швом на простыни, я обратил внимание, что она сшита из узких полосок, сантиметров по сорок-пятьдесят, а на вопрос, почему не шить из полотна пошире, получил вместо ответа выпученные глаза. Как выяснилось, ткацкие станки тут дико архаичные и узкие. Вот я и наладил Кассиодора совершить прорыв в ткацком деле. Потому как создавать государев Хамовный двор на старых станках не особо и нужно, и так справляются.

Уже под конец выдал задачу Дионисию с Елагой и Феофаном: создать в Серпухове агрошколу для поместных. Потому как если пустить дело на самотек, вояки хозяйство запорют, крестьяне от них побегут, начнутся вселенские плачи, чтоб запретить выход ну и так далее. А у меня пока другой альтернативы на южной границе нет, значит, надо научить их вести хозяйство. Тем более, земля им дадена государева и вполне можно в директивном порядке назначить, что и как там пахать и сеять. А кто недоволен — так я в поместных никого не держу.

Ф-ф-фух.

Технари мои, агрономы да мыслители разошлись, а мы с Машей отправились играть с Юркой. Сын уже бойко лопотал, задавал вопросы, уверенно бегал и очень любил слушать, как Ремез играет на гудке — приплясывал, хлопал в ладоши и смеялся.

Для него по моим наметкам сделали кубики, тележку-каталку с колесиками и резной лошадкой, пирамидку — все, что из вспомненного мной можно вырезать из дерева. Хорошо бы еще конструктор какой, но, боюсь, тут этого не оценят. Так что обходимся резными воинами и фигурками, которых я накупил у Троицы, когда неожиданно напоролся там на творения народных промыслов. Книжек с картинками пока и для взрослых не хватает, красок тоже мало, потому у нас все деревянное, натуральное и экологически чистое.

Сын умотал нас всего за час, бегая по саду, влезая во все дыры, за ним носились запаренные мамки, следившие чтобы дите не дай бог не потащило чего в рот с земли или не стало тыкать пальцем в осу. Поужинали все вместе и отправились баиньки — Юрка в детскую, мы в спальную палаты.

И пока у меня в голове бродили и бродили мысли, Маша просто легла под бочок и положила мне руку на грудь.

И все кроме нее сразу стало так далеко и неважно, что я прижал ее к себе. Она пискнула, повозилась, устраиваясь поудобнее и вдруг серьезно спросила:

— Почему ты всем что делать указал, а мне нет?

— Потому, что тебе и так дел хватает, да еще за всеми надзирать.

— Я помочь в большом хочу.

— В большом... Есть одно дело...

— Какое? — сверкнули передо мной любопытные глаза

— А вот какое, — я опрокинул жену на спину и навис над ней. — Меня надо любить.

— Обманщик!

Но я поцеловал ее, а потом шептал в ушко нежные слова и слушал, как она стонет. Никогда такого не было раньше — там, в XXI веке. Ну секс, ну неплохой, иногда даже очень хороший, но чтобы вот так, «и станут двое одна плоть»...

Потом я откинулся на подушки отдышаться, а Маша, завершив приготовления ко сну, все равно настойчиво потребовала от меня большого дела.

— Есть такое. Тайное.

— Опять? — грозно вопросила внучка Владимира Храброго.

— Нет, по настоящему тайное. Нужно купить Новгород.

— Ну тебя!

— Не дерись, слушай. Нужен очень большой запас пушной рухляди. Но накопить его надо так, чтобы никто ничего не заподозрил.

Мы проговорил заполночь, так что я не слишком выспался и с утра зверем рыкал на всех, кто видом или взглядом давал основания подозревать, что слышал наши ночные крики.

Все князьям, графьям и корольям всегда и везде не хватало денег и они широко занимали. Государство вообще дело страсть как дорогое, без внешнего и внутреннего долга ну никак. Порой кредиты возвращали, порой случались грандиозные обломы, типа падения того же дома Барди сто лет назад, когда Эдуард III Английский попросту послал своих ломбардских заимодавцев лесом, следом случился дефолт Франции, разорение Флоренции и пошло-поехало — банкротство папы римского, Неаполя, Кипра, далее везде, эффект домино в чистом виде.

Брать в долг проще всего у своих купцов — в крайнем случае можно отдать землями или привилегиями, но тут главное не перейти черту, после которой кредит из инструмента превращается в удавку.

Как в Твери.

Суверенный дефолт Тверского княжества мы организовали по-преферансному, «ходом из-за угла». Для начала Великое княжество Московское затеяло укрепление своих пограничных с Новгородом владений. Подновляли и реконструировали крепости в Ржеве, Волоке Ламском, как будто спохватившись через тридцать лет после того, как они достались Москве от Свидригайлы.

Но синхронно с ними затеял строительство в Бежецком Верху Дмитрий Красный, младший брат и тезка Шемяки. А если к этому добавить, что городни и прясла чинили в Дмитрове и Угличе, то то картина для Твери рисовалась не шибко радужная — обложили со всех сторон, того и гляди, замуруют, демоны!

И потому Борис Александрович Тверской тоже взялся за капитальное строительство, посчитав необходимым противопоставить взявшим его в кольцо крепостям кремники в Дорогобуже, Кашине, Клину, Микулине, Зубцове, Старице и Холме.

Мало того, что строить приходилось больше, так еще и половина этих городов принадлежала удельным князьям — домен великого князя даже в лучшие годы составлял немногим больше трети тверских владений. То есть приходилось мотивировать своевольных братьев и племянников, что в сложившихся условиях означало оплачивать усиление фортификаций. А деньги, ушедшие в удельные княжества, заодно уходили из-под контроля. Вот и получалось, что серьезно укрепляя только Ржев и Бежецкий Верх, Москва вынудила Тверь тратить много больше и, главное, неэффективно.

Вот Борис и набрал кредитов у купцов. Отказать своему князю никак невозможно, но бизнес при этом вести все равно надо, а на какие шиши? И тут очень кстати появились Ховрины и Крестовоздвиженское братство, наш московский банк...

Так что когда я объявил о намерении поставить в Москве каменную крепость и поручить это Ховриным, они согласованно заныли о нехватке денег на такое дело, после чего предъявили тверичам заемные грамоты к оплате.

И тверское купечество побежало к своему князю в надежде что-нибудь получить от него. Борис впал было в отчаяние, но ему подсказали, что он может занять у меня напрямую...

— Вот такие расклады, Борис Александрович, — Владимир Ховрин закончил зачитывать цифры из здоровенной учетной книги, — общим счетом восемь тысяч рублев без малого.

— Без ножа режете, где ж мне такие тыщщи взять? — запричитал сразу сгорбившийся князь.

Для разборок и предъяв съехались мы в пограничном Клину. Город стоял наполовину разрытый и всем своим видом как бы показывал, что деньги ушли если не на ветер, то в землю.

Съехались красиво — старшие дворские в начищеных бронях, яловцы да стяги реяли, бояре в шелках-аксамитах, чисто выставка понтов. Я в своем кафтанце на фоне тверских смотрелся не очень, ну да по одежке встречают, а провожают по умищу. Вот умищем и будем выделяться. Народ же клинский высыпал на улицы и радовался, невзирая на дефолт и качество одежды — такое шоу, как приезд двух великих князей с бояры, не каждый год, да что там, не каждое десятилетие, а то и один раз на веку.

Сели в старом тереме, где прежде обитал удельный князь клинский, выметенном-вычищенном, но все равно запустевшем. Как ни крути, если в доме не жить постоянно, он и сам становится неживым — дует во все щели, не так скрипят половицы, хлопают двери, из-под ног шарахаются мыши...

— Я одного не пойму, княже, зачем ты эти крепости затеял?

Борис отвел взгляд.

— Мы же твою землю, почитай, со всех сторон бороним и защищаем, и воевать с Тверью нам нужды нет, — проникновенно давил я. — И так думаю, что русским с русскими воевать нельзя, мало нас и прибытку в том никакого.

— А в Угличе зачем тогда строите? — буркнул Борис

— Хочу туда столицу перенести, на Волгу. Тесно на Москве.

Борис хмыкнул — эдак еще и речной ход запрут.

— А Дмитров?

— То Шемякино владение, я в брате не волен.

— И в Городце Бежецком тож?

— И тамо.

— Эк у вас все ловко! Так утром проснешься — а уже кругом Москва!

— Москва и так кругом, только нам Тверь нужна наособицу и независимая.

— Зачем же?

— Ганзу охмурять.

Похоже, я сумел его удивить — Борис замолчал, поднял глаза на потолочную матицу[i] и принялся прикидывать, как можно надурить немцев.

— Вот смотри, княже, — приступил я к объяснениям, — Ганза нам торговлю понемногу перекрывает, нужного товару не продает, а на наш товар цену сбивает

— Так... — вроде бы соглашаясь кивнул Борис.

— Ганзе большое и сильное русское государство — нож острый, им выгодней нас поодиночке держать и свою цену навязывать.

— Тогда совсем не пойму...

— У немцев сейчас кто главный противник в торговле?

— Новгород?

— Не-ет, — я помотал пальцем, — тамошние «золотые пояса» для своей выгоды на какие хошь условия пойдут, их немцам придавить — как чихнуть. Москва им страшна, потому как Вяткой завладела и Заволочье под себя тянет, а все меха оттуда.

Тверской князь смотрел на меня с изумлением, а я ощущал себя злодеем из блокбастера, когда он расписывает герою все свои злодейские планы.

— Так вот подумай, кого они могут в противовес Москве поддерживать? Новгород и так в их воле ходит, — это я, конечно, малость привирал, но не слишком. — Только Тверь! Понимаешь?

— А нам-то что с того?

— А то, что медь и олово тебе продавать будут охотнее. И другой товар, что в Москву не отпустят.

— Ну, положим, а с долгом что делать? — похоже, до Бориса наконец дошло, где можно поторговаться.

— Денег, чтобы купцов да черный люд не обдирать, кроме как с ордынского выхода, взять неоткуда, — даже не спросил, а утвердительно сказал я.

— То так, княже, то так, но неужель ты хочешь...

— Да, этого и хочу, выход не платить.

— Но Орда...

— А вот коли мы вместе, заедино станем, то Орде нас не осилить.

Долго ли, коротко ли, договорились — Борис подписывает два докончания. Первое тайное, где он меня и Шемяку признает «в отца место» и обязуется во всем следовать нашей внешней политике, и на наших врагов вставать тоже, как и мы на его. Ну и потенциальный династический брак подтвердили.

Второе же для всеобщего сведения. Где мы поименованы всего лишь «братьями» и включающем кучу спорных вопросов, решение которых отнесено на усмотрение третейского судьи, коим избран отсутствующий митрополит.

А долг Тверь отдает с ордынского выхода, за два года. И только московскими копейками — ну грех же не создать дополнительный спрос на нашу замечательную монету. Она и так уже пользовалась немалой популярностью среди наших торговых партнеров — серебряная, с гуртом, с четким рисунком. Не прежние невзрачные чешуйки, настоящее средство международных финансовых операций.

Так что Тверь мы и так втянем, без кровопролитиев и съедения чижика. Но всем и всюду будем демонстративно сетовать, что не получилось из-за свары с Борисом поставить торговые дворы что Москвы в Твери, что Твери в Москве.

А вот в Новгороде и Казани дворы строились. Причем в Казани несколько на отшибе от самого города, эдаким замком, в расчете на минимум недельную осаду. Ну а что — товар дорогой, налетят какие сволочи-ушкуйники или находчики ногайские, защищать надо. Потому как я не особо верил, что нынешние расклады с Казанским ханством у нас надолго. Сам Улу-Мухаммед, возможно, договор соблюдет, но вот те, кто придут после него? Так-то наше дело наладить торговлю и привязать как можно больше народу к Москве. Вон, как ловко бывшие булгары расторговались серой!

Вот для таких и строился Казанский двор в Замоскворечье, за Кадашами, по Большой Ордынской Дороге. А новгородцы выбрали место за Хлыновым селом, где уже сидела новгородская сотня, вроде и далеко, зато среди своих, главным туда посадили одного из Шемякиных сторонников.

А завершился год 6947-й, он же 1439-й, явлением вологодского купца Калинникова, торговавшего в Великой Перми и привезшего помимо писем от тамошнего епископа Герасима да немалого числа пушнины, еще и красивый камень. Он развернул тряпицу и поставил на стол нечто зеленое, напоминающее формой вскипевшие и вздувшиеся пузыри.

— Камень сей, княже, легко мелким песком трется и гладкий красив весьма.

Да, цвет приятный, малахитовый такой...

Малахитовый???

— А тертый и гладкие есть?

— А как же, — довольно улыбнулся купец и поставил на стол каменюку поменьше, на которой от шлифовки проступил тот самый малахитовый узор.

— Где водится?

— На заход от Чердыни, в красных песках.

— И много там красных песков?

— Изрядно, прямо до Усолья-Камского тянутся, где наши варницы, верст пятьдесят верных.

Красные пески и малахит, про который я вызнал все, прочитав в детстве сказы Бажова — это медная порода.

Значит, у нас есть медь и надо ее достать.

Всего лишь.

[i] Матица — потолочная балка