Получишь вдвойне!

Глава 1. Как всё начиналось...

Я шёл. Просто шёл по дороге. Хорошо мне знакомой дороге на дачу, по которой я ходил, наверное, тысячу раз. Или даже десять тысяч. Ну, пусть и преувеличиваю, но не на много. Раз в десять.

И продолжил идти, по инерции. Но уже по дороге другой… Совсем другой. Она появилась передо мной внезапно. А та, знакомая, исчезла. И я протопал по этой новой дороге ещё шагов, должно быть, двадцать, пока не остановился.

А когда остановился, то удивился самому себе: ну это ж надо настолько перечитать фантастики про попаданцев, что принял произошедшее чуть ли не как должное! Лишь один вопрос возник: и кто же тот гад, что столь элегантно выдернул меня из моего мира и засунул в этот? Убью, если увижу!

Осмотрелся. Пыльная дорога, пыльный мир. Нещадно палящее из-под зенита солнце. Обнаглело до основания! Тебя кто-нибудь просит так жарить? А у нас там прохладно. Из-за чего я ветровку и нацепил. А сейчас придётся снимать.

Я предпочёл бы по-прежнему идти прежней дорогой — через лесочек, через мосточек, через речечку, где при случае и искупаться можно. Что и проделывал неоднократно, когда предки отправляли меня на дачу — то полить что-нибудь, то, наоборот, собрать. Огурцы, например, вот как сейчас. Но собрать-то их я как раз и не успел, не дошёл до дачи — очутился в этом долбаном раз и навсегда мире! Ну, попадись мне кто-нибудь! Я, конечно, фантастику обожаю, и про попаданцев особенно, но одно дело — читать про них, лёжа на мягком диване с электронной книжкой в руке, и совсем другое — шлёпать по пыли, негодуя на не в пример жаркую погоду, да ещё и думая о том, что кто-то лежит на мягком диване с электронной книжкой в руке и читает про меня самого…

Тьфу! Это мне, наверное, голову напекло, потому всякая мура в голову и лезет.

Возвращаться надобно. Нафиг мне такие приключения наяву! Я лучше сам почитаю… про кого-нибудь другого.

А куда возвращаться? Я, едва попал сюда, раз двадцать, наверное, бегал взад-вперёд по тому месту, где впервые ощутил себя в этом мире. Хорошо ещё, на дороге. И хорошо, что на пустынной. А то на меня все смотрели бы, как на идиота, который, изображая из себя ткацкий челнок, мечется по осевой туда-сюда, то подпрыгивая, то, наоборот, пригибаясь пониже.

Это я надеялся отыскать точку перехода. Но она никак не отыскивалась. И тогда я приуныл… Это что, мне теперь осваиваться надо в этом мире? А нафига мне это нужно? Я только-только первый курс в универе отучился, только себя настоящим студентом почувствовал, и предвкушал, что впереди у меня как минимум ещё пять лет сладкой жизни — а как же, я сразу на магистратуру рассчитывал, а студент, как всем давно известно из студенческого же фольклора, бывает весел от сессии до сессии, а сессия всего два раза в год…

А тут меня выдернули из моей родной действительности и засунули… пока ещё не знаю, куда. Но хорошего тут явно мало, потому что дорога хотя и широкая, как автобан, но не асфальтированная и на автобан ничуть не тянет.

Ну какой, нафиг, автобан, когда лошадиные «яблоки» по всей дороге валяются? И следы в пыли только тележные, автомобильных не видать. Ой, блин!

Что делать? Начинаю вспоминать всю фэнтезийную лабуду. Так, если я не Спаситель Мира, не потерянный наследник императорского двора, не мощный артефакт на двух ножках сам по себе, то… А чёрт его знает, что меня тут ожидает!

Хочется надеяться, что сразу не пропаду. Так, что у меня в рюкзаке? Да не очень чтобы густо: пачка спичек — родители просили отвезти на дачу, кусок мыла — для тех же целей, пара бутербродов… и те брать не хотел, думал ограничиться просто куском хлеба, а остальное добрать огурцами — матушка всучила. Да и не собирался я долго на даче обретаться: собрал бы огурцы — и назад, как раз на четырёхчасовый успевал бы. А теперь? Где я и где тот четырёхчасовый?

Ну а всё остальное… восемь лет занятий дзю-до, думаю, что-нибудь да значит. Со шпагами да с мечами, правда, сталкиваться не приходилось, а в фэнтези только ими и мочатся… Да, придётся не нарываться… если получится.

Сзади послышался цокот копыт… «Мы красные кавалеристы, и про нас…» — послышалось в такт цокоту.

Я благоразумно заранее отошёл в сторонку, на обочину. Но скачущему на лошади хлыщу — весь в кружевах, рюшечках да оборках… мушкетёр недоделанный! — показалось мало, и он замахнулся на меня хлыстом, который держал в правой руке. Уклониться я не успел, поэтому закрылся руками… «Ну и сволочь же! — успел ещё подумать… — За что?» А потом — свист хлыста… и дикий вскрик!

Это я, что ли, кричу? Наверное, нервное.

Я отнял руки от лица, посмотрел… кровавого рубца на пальцах не видно. Передёрнул плечами… по спине вроде тоже не попало. И не болит нигде и ничего.

Поднял голову… батюшки! Хлыщ стоит, соскочив с лошади, лошадь пританцовывает… а сам за щеку держится. Отнял ладонь — багровый рубец всё лицо пересекает. Как он глаз себе не задел — не знаю. Рядышком хлыст прошёл.

И шипит от злости — хлыщ, не рубец:

— Да как ты посмел поднять руку на благородного сеньора?

Ничего себе наезд, а? Меня хотел ударить, промахнулся, по себе попал, и меня же тут же и обвиняет?

Я шагнул к нему — не оправдываться, не извиняться: взять на приём. Уж слишком далеко он от меня стоял, с прежнего места я бы не дотянулся.

А он, больше ни слова не говоря, выхватывает меч, тоже шагает мне навстречу… Ну не успевал я увернуться, никак не успевал! Реакция у него — будь здоров. Тоже, наверное, упражнялся не раз. Мастер меча.

«Всё!» — только и успел подумать я, услышав свист лезвия. Это свист своей пули, говорят, не услышишь, а свист меча — вот он!

Честно: я зажмурился. И даже отшатнулся чуть. Вот тут — успел. Страшно стало: думаю, ни за что ни про что отрубят голову — и всё моё попаданство тут же и закончилось. А что? Это ведь про тех попаданцев, что уцелели, читать можно, а если кто погиб в первые же минуты своего попаданства — что о них можно написать, а тем более прочитать?

Свист стих… раздался глухой стук чего-то о землю… Я разлепил глаза. И охнул: хлыщ стоял передо мной без головы! И из его тела били кверху четыре фонтанчика крови. Хорошо так били, на полметра, наверное. Но недолго: ноги у хлыща подломились, он качнулся вперёд, потом назад… и всё же упал ничком, выронив меч, рядом со своей головой. Дорожная пыль быстро напитывалась кровью.

Отступив пару шагов, я бочком-бочком обошёл труп — и бросился бежать в прежнем направлении — в каком и шёл раньше.

О том, чтобы обыскать убитого, забрать его вещи — у меня не возникло ни единой мысли! Как бы ни воспитывали меня в этом направлении все прочитанные ранее фэнтези. А ещё и потому, что вся реальная действительность учила одному: сдёргивай от места происшествия как можно дальше! Иначе попадёшь если не в свидетели, то в соучастники обязательно.

Остановился я только тогда, когда запыхался. А ещё когда увидел едущую мне навстречу повозку. Далеко, почти на горизонте. Но мало ли, что сидящие на повозке могут подумать? Я перешёл на шаг, отдышался, прибился поближе к правому краю дороги, и принялся обдумывать произошедшее.

Дураком я себя никогда не считал, да и обе сданные на «отлично» сессии тоже чего-то, надеюсь, значили. И это несмотря на то, что мои школьные учителя всячески старались принизить мои таланты — уж больно я в школе был гонористый да независимый, на их взгляд. Ну а в университете всегда шли навстречу тем, кто хотел хорошо учиться. Да и вёл я себя здесь немножко поспокойнее. То ли повзрослел, то ли поумнел, то ли перебесился.

Вот и случившееся со мной сейчас проанализировал с точки зрения… не знаю даже, чего. Мне, наверное, подарок такой дали при перемещении сюда. Свойство такое чудесное. То есть, если кто мне хочет какую гадость сделать, так она ему тут же и аукается. Словом, кто с мечом к нам придёт, тот от того же меча и погибнет… М-да… Вспоминать обезглавленное тело хлыща не хочется. Аж в горле пересыхает. И чего я с собой ничего питьевого не взял? А не взял потому, что возле нашего дачного массива родники бьют. А потом в речку впадают. И вода в них всегда вкусная-превкусная! И долго-долго стоит в ведре и не задыхается, не протухает. Один раз она месяц простояла, и лишь кристаллики каких-то солей на стенках ведра высадились. И выпьешь её — тоже долго-долго пить не хочется.

А сейчас пить мне хотелось, и даже очень. Вот я и попросил у крестьянина, навстречу на телеге едущего, водички попить. Лицо у него, смотрю, открытое, улыбается даже чему-то — может, оттого, что меня увидал, а таких раньше никогда не видел: одет-то я по-своему, в джинсы да в ветровку. У него-то одежда попроще: рубаха серая навыпуск да штаны полосатые, в полусапожки мятые заправленные. На голове — шляпа широкополая, соломенная. Не сомбреро, но тоже ничего.

— Пей, пожалуйста! — отозвался он, и подаёт баклажку деревянную, в матерчатом чехле и с тесёмкой через плечо — он перед тем, как передать её, с плеча и скинул.

— Спасибо! — поблагодарил я, принимая баклажку из его рук.

И только я её в свои руки взял, смотрю — у него через плечо точно такая же баклажка появилась! Как будто и не давал он мне ничего. Опешил я. А пить-то хочется. Ну, и отхлебнул разок, потом другой. Хорошая вода, холодная, вкусная. До нашей родниковой, конечно, далеко, но тоже неплохая.

«Интересный у них мир, — думаю. — Одну баклажку он мне дал, так вторая у него тут же возникла!». Тогда я как-то сразу не сообразил, что к чему.

А он пошевельнулся, почувствовал баклажку рядом с собой, похлопал по ней, взял в руки, открыл… понюхал, отхлебнул.

— Да ты, я вижу, маг! — удивился он радостно.

— Да… как-то… наверное…— растерялся я.

А потом у меня неплохая мысль мелькнула. Уж если проверять, так всё сразу!

— А скажи-ка мне, мил человек (я припомнил бесконечные диалоги из фэнтези и решил обратиться «по-писаному»), а денежка у тебя какая-нибудь есть?

У него недоверие сначала в глазах мелькнуло, даже чуть ли не испуг. Потом лицо осветилось:

— Держи-ко! — он полез куда-то себе в пояс и вынул оттуда медную монету.

Едва я взял её в руку, как у него на ладони образовалась точно такая же!

— Ну, точно, маг! — кивнул он и широко улыбнулся. Ещё бы не улыбаться! Я бы на его месте тоже улыбнулся, от такого-то фокуса.

— Ну, давай и эту! — махнул я рукой. Он бросил мне монету. Я поймал. И сразу у него в руке тоже оказалось две!

— Ещё? — спросил он.

— Давай! Только аккуратно. Чтобы я эти не выронил.

— Ты уж постарайся!

Он высыпал мне в ладонь свои две, и у него получилось четыре. Ровно столько же, сколько и у меня.

— Повторим? — спросил я.

— Давай! — махнул он рукой.

Когда у него на ладони появилось восемь монет, он спохватился:

— Хорош!

— Чего так? — удивился я.

— А то ещё спросят, откуда я их взял. У нас крестьянам много денег иметь нельзя.

— Вот как! Ну, что ж…

— Ладно, маг, спасибо за развлечение. Баклажку и деньги себе оставь. А то, боюсь, верни ты их мне, у меня и мои исчезнут, — и он снова улыбнулся.

— Не знаю! — честно признался я. — Не должны бы…

— Вот и не будем гневить богов. Пошутили — и хватит. Бывай здоров!

— И тебе не хворать! — отозвался я, поворачиваясь, чтобы снова идти по дороге в прежнем направлении.

Может, конечно, мне следовало поехать с ним и порасспросить поподробнее об их мире, но я как-то растерялся, от всего произошедшего, и не сообразил сразу. Да и не хотелось возвращаться и ещё раз наблюдать обезглавленный труп и кровавую лужу под ним. Я же не преступник, и меня обратно на место преступления не тянет.

«А если мужик увидит труп… а он увидит обязательно! Что он скажет или что подумает? Хорошо, если у здешних магов высокий статус и мне за убийство ничего не будет… Но я и не убивал! Тот хлыщ сам себя убил. А магов тут, похоже, не очень боятся — вон как со мной мужик разговаривал: спокойно и без подобострастия».

Но я напрасно беспокоился: продолжение оказалось совсем иным…

Глава 2. У кошки девять жизней. а я чем хуже?

— Где мой сын? — послышался вопль со стороны дворцового замка… или замкового дворца — и из распахнутых дверей, в которые за пару минут до этого вошёл главарь дружинников совместно с верзилой, — вылетел тоже ничего себе здоровенный субъект. Но не в высоту, а в ширину.

И я подумал, что дело не просто хреновое, а очень хреновое… Наверняка тот хлыщ, который уложил сам себя, отрубив, по сути, сам себе голову — заслужив тем самым, пусть и совершенно не желая, Дарвиновскую премию, — и является сыном этого бегемота. И что будет дальше — одному богу известно. Тому самому, который и втравил меня в это дело.

— Кто? — снова взревел бегемот, увидев обезглавленное тело. Он не стал причитать, осыпая тело умершего сына поцелуями — нет, сантименты были ему напрочь чужды, он жаждал мести, крови… И ему любезно указали на меня. Возможно, не без задней мысли — потому что указали верзила и главарь.

Он подкатился ко мне, яростно сверкая глазками.

— Так это ты! — начал он, и вдруг, не договорив, с размаху ударил меня ладонью по щеке. Отвесил, другими словами, оплеуху. И тут же ухватился за свою щеку, непроизвольно завопив: — Ой!

— Прошу прощения! — склонился к нему главарь. — Я не успел вас предупредить: этот колдун… маг, каким-то образом возвращает все удары и действия, направленные против него. Точно так же он убил Догиля и… молодого барона.

— Я ему верну! — толстяк был в бешенстве. — Я ему направлю! Повесить его!

— Милорд! Осмелюсь напомнить…

— Я сказал — повесить! — барон в бешенстве посмотрел на главаря.

— Хорошо! — главарь кивнул двум своим дружинникам, наиболее пострадавшим… от самих себя: тому, что с фингалом, и второму — со свёрнутой челюстью. Наверное, она была свёрнута не окончательно, а может, ему успели оказать первую помощь, но он действовал сейчас как-то более уверенно и уже не кривился от боли, хотя челюсть время от времени трогал рукой.

Процесс пошёл: дружинник с фингалом отвязал от седла аркан, продел конец верёвки во вделанное в арку кольцо, меня подтащили поближе к арке, накинули петлю на шею… И тот, что с фингалом, вознамерился подать лошадь вперёд…

Но я успел чуть-чуть раньше: рванувшись, выскользнул из захвата верзилы, придерживающего мои руки, пока второй надевал мне петлю на шею, схватился за верёвку и, нехорошо усмехаясь, потянул конец, затягивая аркан…

Стало не хватать воздуха, в голове зашумело.

— Нет! — послышался мне множественный крик… И я мгновенно освободил шею от петли и отбросил верёвку подальше от себя. Она свободно заболталась в воздухе, раскачиваемая сквознячком, тянущимся по тоннелю входа.

Все находящиеся во дворе, судорожно хватая воздух, ощупывали свои шеи. Но если я перед исполнением трюка постарался вдохнуть в лёгкие как можно большее количество воздуха, то многие из наблюдавших за приготовлением к казни, наоборот, выдохнули в предвкушении действа и затаили дыхание, ожидая, как моя тушка заболтается в натягиваемой петле.

— Милорд, я вам говорил… — снова обратился главарь к бегемоту-барону. Но тот уже отдышался, и неудовлетворённое чувство мести заставило его отыскать новый способ лишения меня жизни.

— Сбросьте его с башни! — приказал он.

Я посмотрел на донжон. Блин, высоковато! А я, как на грех, боюсь высоты. Да я же сейчас, как профессор Плейшнер из книги Юлиана Семёнова «Семнадцать мгновений весны», умру в полёте от разрыва сердца, не долетев до земли. Это в фильме решили исправить авторскую задумку, и снабдили профессора ядом — не понадеявшись на то, что зрители согласятся, будто человек может умереть от страха. А я этого книжного профессора Плейшнера очень даже понимаю!

Верзила потащил меня на верх донжона. По винтовой лестнице. Один оборот, второй, третий, десятый, двадцатый… У меня закружилась голова… Верзила пошатнулся — похоже, его мучали точно такие же симптомы. Но ослушаться хозяина он не посмел, и потому вытащил меня на площадку донжона, прислонил к парапету и попытался отдышаться, продолжая удерживать меня одной рукой.

Я перегнулся через парапет! Ой! Как высоко-то! Сейчас упаду сам…

— Нет!!! — снова послышался снизу многоголосый крик.

Я оглянулся на верзилу. От него крика почему-то не прозвучало.

Верзила лежал, в полной отключке, раскинув руки и ноги.

«Потерял сознание от страха», — констатировал я. Наверное, он и сам боится высоты. Но тогда зачем брался за такое занятие? А-а, он планировал сбросить меня из-за парапета, не глядя вниз! Других предположений у меня не имелось.

— Назад! Тащи его назад! — донеслось снизу.

Я посмотрел на верзилу. Тот продолжал лежать в блаженной позе.

Я пожал плечами и принялся спускаться самостоятельно. Что я, ещё и приводить его в чувство должен? Да пошёл он!

Выйдя из донжона, я сощурился на яркое солнце — после полусумрака винтовой лестницы оно светило очень даже ослепляюще.

— А где Изимас? — спросил главарь.

— Позагорать решил, — ответил я. — Там ближе к солнцу. И такие красоты открываются…

При упоминании о красотах, раскрывающихся с высоты башни, многих замутило, а дружинник с перекошенной челюстью, с бывшей перекошенной, вознамерился блевать. Наверное, тоже высоты боится, как и я с Изимасом.

— Ладно, — принял решение барон-бегемот. — Отведите его пока что в темницу, до завтра. А потом что-нибудь придумаем…

В темницу меня отвёл лично главарь. И поглядывал на меня с каким-то повышенным интересом. Судя по пробегающим по лицу отсветам мыслей, в его мозгу сейчас происходили какие-то весьма бурные процессы.

Хлопнула дверь, щёлкнул замок, и я остался один на один со средневековой темницей.

Полностью темницей я её назвать не мог: крохотное оконце под самым потолком позволяло различать находящиеся в помещении предметы… Загвоздка заключалась в том, что никаких предметов, кроме кучи соломы, в темнице не имелось, а значит, и различить ничего в ней я не мог. Ну, стены, ну, пол… ну, пара вбитых в стену заржавленных колец — наподобие того, в котором меня хотели повесить. Один кузнец, должно быть, ковал, и в одно время. И тут стандартизация…

Я сел на кучу соломы, подгрёбши её под себя, и задумался. Рюкзачок у меня отобрали, как и монеты с фляжкой. Но монеты — чёрт с ними, а вот водички выпить не помешало бы. Да и поесть, наверное, тоже. Треволнения треволнениями, а своевременный приём пищи — дело святое.

А может, они захотят меня здесь заморить голодом? Или заставят умереть от жажды? Да и прохладно начинает становиться…

Я встал, сделал несколько разминочных упражнений, поприседал, выпрыгнул десяток раз из полного приседа и немного согрелся. Однако пить и есть захотелось ещё сильнее. Но что делать? Стучать и требовать? Не думаю, что за дверью стоит стражник: они знают, что у меня с собой ничего не осталось, никаких железок. Всё, что у меня было, всё отобрали. Всё, нажитое непосильным трудом…

Кричать, в надежде, что услышат через это узкое оконце? Не дождётесь!

Внезапно послышался звук вставляемого в замочную скважину ключа, его повороты внутри, щелчок — и дверь отворилась.

Передо мной снова предстал главарь дружинников.

— Идём! — приказал он со странным выражением лица.

— Куда?

— За мной!

— А-а… Ну, пошли, — легко согласился я. А чего бы не согласиться? Всё какая-то перемена.

Мы поднялись по лестнице, по которой недавно спускались, пересекли двор, вошли в замковый дворец — и очутились… в столовой. Здесь сидели все дружинники и бегемот-барон в их числе. Он с жадностью уплетал поросячью ножку и, судя по количеству костей перед ним, ножка была далеко не первая. Дружинники не отставали от хозяина, но голодное выражение не сходило с их нахмуренных лиц. «А может, у них тут поросята-сороконожки водятся?» — мелькнула неожиданная мысль. Я бы от такого не отказался!

При виде стольких жрущих харь, желудок мой издал протестующий вопль, и дружинники ещё быстрее заработали челюстями.

Это что, они мне пытку такую решили придумать? Ну не гады же, а?

— Садись, — указал командир дружинников на отдельный стол, на котором, однако, стояло блюдо с мясом, лежал ломоть хлеба, и стоял объёмистый кувшин в пару с глиняным стаканом. — Ешь, пей!

— Спасибо… — пробормотал я. — Всё это так неожиданно… — Но уговаривать себя я не стал: уселся за стол, налил из кувшина стакан, как оказалось, тёмного пива, залпом опрокинул его — а что, неплохое! — налил ещё один стакан, отхлебнул — и принялся за мясо, время от времени прихлёбывая из глиняного стакана — когда попадалось пережаренное, особо поперчённое и острое. На дружинников я не обращал ни малейшего внимания. Они сами по себе, я — сам по себе.

Плохо то, что есть приходилось руками, ну да это уже издержки воспитания — вон, все так же едят, и не парятся. А я привык к обеденному инвентарю: к вилке, ложке, ножу…

Утолив первый голод, я налил себе третий стакан пива и провозгласил, ни к кому особенно не обращаясь:

— Ваше здоровье!

Лица дружинников просветлели.

— И ваше! — отозвался кто-то. И не один, как минимум двое. Гм? И с чем связана такая перемена отношения ко мне?

Но я решил пока молчать, ничем не интересоваться и наедаться, впрок. А то кто знает, когда ещё придётся подхарчиться.

Когда, наевшись, я прислонился спиной к стене, слегка развернувшись — сидеть пришлось на табуретке, и потому откинуться на спинку стула по привычке я не мог, — и налил ещё полстаканчика в качестве десерта, потому что таковой, судя по всему, здесь не предусматривался, бегемот-барон поднялся из-за стола, сыто цыкнул зубом — и неторопливо удалился из трапезной, тяжело переваливаясь с боку на бок и поблёскивая полностью удовлетворёнными глазками.

Командир дружинников, он же главарь, удалился вместе с ним. А я остался наедине с не торопящимися подниматься из-за стола дружинниками. Они рассматривали меня вполне благодушно, некоторые с удивлением и, пожалуй, со страхом. Исключение составлял разве что ныне одноглазый разбойник… то есть дружинник: он недобро зыркал на меня оставшимся глазом — второй закрывала свежая повязка.

Я с не меньшим благодушием взирал на них на всех.

— Как ты это делаешь? — не выдержал дружинник с фингалом. Тот самый, что хотел меня повесить.

— Что именно? — лениво спросил я.

— Да всё! Удары возвращаешь, удушье своё на всех перевёл, голод и жажду вот теперь… Я сожрал и выпил вдвое от своего обычного, а всё никак не мог наесться. А хозяин, так, наверное, впятеро!

Ах, вот оно что! Вот в чём причина моего перевода сюда, в трапезную! Я сидел в подвале голодный, холодный и изнывающий от жажды, а они в отместку никак не могли наесться, сколько ни глотали! Любопытный феномен! Будь я настоящим учёным, а отнюдь не будущим, каким хотелось стать, я бы наверняка занялся изучением такой флуктуации. Но они сами допёрли… молодцы! Хотя сложно было не допереть — после всего случившегося. Не идиоты же они, в конце концов.

Дружинники буравили меня глазами, нетерпеливо дожидаясь ответа.

— Да так как-то… — рассеянно произнёс я. — Само собой получается. Я и не хотел, в общем…

— Ну да, не хотел! — чуть ли не с обидой произнёс свернувший себе челюсть. — Кто ж откажется от возможности переводить на врага его же удары!

Остальные зашумели одобрительно — мол, да, от такого не откажется никто!

— Ребята! — сказал я как можно проникновенней. Под воздействием пива оно получалось очень даже душевно. — Вот перед вами — как на духу! Я в ваш мир попал… всего полдня назад. До того спокойненько жил в своём и не знал вообще, что ваш существует. И вот какой-то неведомый мне бог… — я заметил, что некоторые дружинники схватились за амулеты и обереги, другие закрутили перед собой круги или иные магические знаки, одной или сразу двумя руками…

Вот тут-то сразу становится и видно и понятно, что богов у них целая куча, каждый верит в кого-то своего. Ну а есть ли им отдача от своих богов — это уже надо выяснять в дальнейшем в индивидуальном порядке и по-особенному.

— И вот какой-то неведомый мне бог, — повторил я, — забросил меня к вам. И, наверное, для того, чтобы я не подох тут на первых же моих шагах, он и одарил меня таким вот непонятным свойством: если кто хочет причинить мне какой-либо вред, тот возвращается ему в полном объёме. И это ещё хорошо, что не стократно! — возвысил я голос. — Потому что у наших богов есть такой лозунг: «Сторицей воздастся!». То есть то действие, которое каждый захочет обратить против меня, вернётся к нему же, увеличившись в сто раз. И не только вред… Кстати… — спохватился я, улыбаясь, и прищурился. Мне захотелось провести один эксперимент. Учёный я будущий или кто? — У кого-нибудь есть деньги?

— Есть! — приподнялся над столом «фингалист». — У меня целая серебрушка!

— Иди сюда! — махнул я рукой. Самому подниматься было лень, да и пиво на ноги подействовало… И потом: они меня вешать собирались, а я им тут аттракцион невиданной щедрости показывать решил. Ну прямо как в фильме «Большая перемена».

«Фингалист» причапал ко мне на полусогнутых ногах. Тоже пиво, наверное, повлияло. Ну, и ещё двойная порция свинины. А то и тройная.

— А ты на меня правда не обижаешься? — исподлобья спросил он, протягивая «серебрушку». Рука его заметно подрагивала.

— Это за что? — искренне удивился я.

— Ну, дык… я же тебя повесить хотел!

— Ну так не повесил же! — усмехнулся я. — Вот если бы повесил, тогда бы я на тебя точно обиделся!

— Га-га-га! — заржал он. Остальные, примолкнув до абсолютной тишины, внимали нашему общению. — Да он совсем свой! — провозгласил «фингалист», повернувшись к остальным дружинникам. Те повскакивали с мест и окружили нас полукругом.

— Ну, смотрите! — я протянул руку, чтобы взять монету у «фингалиста». — Бросай сюда!

— Ух, ты! — завопил он, упираясь взглядом в возникшую на его ладони вторую монету. — А ещё можешь?

— Давай! — махнул я рукой к себе. Он протянул мне вторую монету.

— А-а-а! — его рёв стал в два раза громче, когда он увидел на своей ладони сразу две монеты. — А ещё?

— Давай!

Ну, что говорить? Через полчаса мои карманы разбухли от монет. И у моих новых знакомых — тоже. Теперь уже все они смотрели на меня с благоговением и с радостью, а вовсе не с ненавистью.

— Да, удачно мы тебя поймали! — поглаживая себя по карману, провозгласил «косоротый» и вознамерился легонько ткнуть меня кулаком в плечо — как бывает «чисто по-дружески», но тут же сам, охнув, откатился от меня, потирая собственное.

— Вот видишь, — вздохнул я. — Такова судьба!

— Ладно-ладно! — он боязливо отсунулся от меня подальше. — Я же не против…

Вошёл «главарь», он же командир дружинников. Глядя на заметно повеселевшие рожи подчинённых и на их тугие кошели, понял всё с лёта — на то и начальник — и, подойдя ко мне, протянул золотую монету:

— Давай и со мной сыграй!

— Нет проблем, командир! — отозвался я, принимая одну монету за другой.

— Надо будет с тобою предметно поговорить… — сквозь зубы произнёс он через пятнадцать минут, взвешивая на руке неслабый мешочек, который достал из своих необъятных карманов после пяти минут «обмена мнениями», а ещё через десять — заполненный натурально под завязку.

— Не вопрос! — отозвался я, удерживая золотые монеты в подоле своей ветровки. — Мне бы только ёмкость какую-нибудь под них подогнать…

— Найдём! — успокоил меня командир.

— Буду ждать! — отозвался я.

На ночёвку меня определили у них же в казарме — или как по-другому может называться помещение для размещения военнослужащих, не находящихся непосредственно на поле битвы? Откуда у меня эта терминология? А я год отслужил. Не смог поступить в университет сразу после школы, поэтому пришлось годик «оттянуть лямку» в особо секретных… мотострелковых войсках. Служил наводчиком-оператором на БМП-3. Хороша машинка! Можно было бы — купил бы себе вместо «мерседеса»! «Вместо» — это потому, что я лучше купил бы БМП, чем «мерседес»! Жаль, что их не продают.

Так что кое-что о военной службе я знаю!

Перед сном ко мне подошёл одноглазый.

— Слушай! — прошептал он. Все уже укладывались спать, а он, похоже, не хотел привлекать к себе особого внимания. — Я понимаю, что сам виноват… но у нас по-другому нельзя! Если бы я знал, что ты такой… маг, я бы ни за что!..

— Чего ты хочешь? — спросил я. Усталость начинала сказываться, и глаза у меня почти слипались.

— Ты не мог бы вернуть мне глаз? — он с надеждой посмотрел на меня. Я поёжился:

— Понимаешь… это ведь от меня не зависит. Ты ведь понял, как делается с деньгами?

— Да! — он с удовольствием похлопал себя по карману.

— Ну, вот. И… я бы с удовольствием, но, боюсь, что получить свои оба глаза ты сможешь получить только в таком случае, если вынешь у себя оставшийся последний глаз и подаришь мне… И тогда у тебя, по идее, должны появиться оба!

— Да ну… как-то… — замялся парень.

— Страшновато? — подхватил я.

— Точно! — согласился он.

— Вот и мне тоже, — сознался я. — А вдруг не получится? Всё же один глаз лучше, чем ни одного.

Парень молча кивнул. И тут у меня мелькнула спасительная мысль:

— Вот если бы ты нашёл мага, который готов был удалить тебе глаз, тогда бы я с удовольствием продублировал тебе его.

— Да? — он посмотрел на меня с каким-то недоверием.

— А как иначе? — развёл я руками. — Или давай я попробую притронуться к твоему глазу — может быть, второй появится сам?

Мы попробовали. Но ничего не получилось. Впрочем, так я и думал. Ну, не хотелось убивать у человека надежду! Но так уж вышло. И он отошёл от меня разочарованным. А что я мог сделать? Я и сам, можно сказать, пострадавший: меня не спросив, забросили в иной мир, непонятно зачем, всучили этот дар… данайский, наверное — просто я не помню, чем отличается данайский от прочих. Даная — это ведь что-то из Древней Греции? Ну и кому она что дарила? Эх! Не помню ничего! И ситуация не та, чтобы вспоминать, кто там в мифах Древней Греции кому кем приходится. Важно одно: да, дар… неоднозначный. Но без него мне было бы гораздо хуже!