Полтавская Битва Том 2

Глава 1

— Второй низом, старым рукавом, — Степан навалился всем могучим плечом на обод, с силой осаживая горячее колесо на смазанную ось. — Путь длинный, весь в крупном голыше, и повозку там станет валить с боку на бок.

Я уперся плечом в дубовую грядку кузова, не давая повозке соскользнуть со смолистого чурбака, и поглядел вверх по течению — туда, куда Юхан настойчиво тыкал подбородком и где чертил щепкой по муке Никита. Короткий и гладкий путь вел прямиком через мост, на котором караулили чужие стрелки.

— Идем старым рукавом, — твердо решил я и налег на спицы.

Насадить колесо обратно оказалось куда спорее, нежели снять: ось уже прочно покоилась на чурбаке, и мы завели стянутую горячим обручем ступицу с единого присеста. Степан вынул из-за пазухи сохраненную чеку, вбил ее в проушину обухом топора и ловко загнул расплющенный конец.

Из илистой промоины повозку вызволяли без спешки и суеты.

Мы подкладывали обе снятые дубовые плахи под колеса, протягивали телегу на всю длину доски, останавливались, перекладывали дерево вперед и тянули снова. На четвертом заходе заднее колесо мягко выкатилось на плотный, сухой прибрежный песок. Гнедая кобыла почувствовала твердь и потянула постромки сама; Авдотья шла у ее мокрой морды, бережно придерживая повод.

Впереди темнела высокая насыпь.

Старая мельничная плотина перегораживала боковой рукав ручья, и по ее высокому гребню вилась наезженная дорога. С нашей низины на этот гребень требовалось подняться во что бы то ни стало, поелику по низу идти было гибельно: береговая топь и зыбучий песок для свежестянутой, лопнувшей ступицы были стократ страшнее любого камня.

Подъем был крутой, шагов в двенадцать длиной, густо заросший плотным дерном, а поперек подъема узловатыми петлями торчали два вековых древесных корня.

— В лоб лошадь кузов не втащит, — угрюмо оценил Степан, потирая поясницу.

— В лоб и не пойдем, — согласился я. — Станем брать кручу змейкой, наискосок. Доски уложим косо, одну над другой, чтобы отремонтированное колесо все время катилось по гладкому дубу.

Про боковой косогор я в ту минуту не подумал.

Вернее сказать, я его видел собственными глазами. Я стоял под насыпью и отчетливо различал, что земляной вал не просто поднимается вверх, но еще и круто заваливается влево, к глубокой воде. Видеть-то я видел, однако не рассудил по-плотницки, как поведет себя сухой береговой дерн под тяжестью груженой повозки, и смолчал. А через минуту круча сама заставила нас расплатиться за эту оплошность.

Первую плаху уложили по склону косо, комлем к вершине.

Кобыла взяла с места дружно, без рывка. Авдотья вела ее за сыромятный повод коротко, у самого вспененного храпа, и передавать упряжь мужикам отказалась наотрез:

— Не суйся, Белов! Она чужих мужиков не признает и испугаться может. Она меня с жеребенка помнит. Отойди!

Пятеро навалились на повозку: Степан и Митроха толкали сзади за грядки, мы с Кузьмой уперлись руками в спицы переднего колеса, а Устин Долгих подпирал задок могучим плечом.

Федька Малой остался чуть поодаль у самой воды, держа натянутый конец веревки, которой был стреножен пленный швед.

Мы одолели первые пять шагов.

На шестом шаге правое переднее колесо наехало на середину дубовой плахи — и доска под чудовищной тяжестью внезапно поехала в сторону.

Она скользнула не назад по колее, а вбок, влево — в ту самую сторону, куда кренился весь береговой откос. Гладкая плаха сорвала сухой дерн, перевернулась на ребро, и колесо с хрустом рухнуло в образовавшуюся брешь. Повозка сперва тяжело клюнула носом, а затем со стоном и скрипом покатилась назад, увлекая людей под уклон всей полуторапудовой массой.

— Держи-и! — истошно завопил Митроха, впиваясь лаптями в глину.

Кобыла присела на скакательные суставы, храпя от ужаса.

Оглобли взмыли кверху. Степан, стоявший сзади, метнулся вдоль левого борта вперед, пытаясь перехватить соскочившее колесо, и угодил прямиком в узкий зазор меж откатывающимся кузовом и толстой березовой оглоблей.

Оглобля с размаху ударила кузнеца в спину и со страшной силой припечатала к кованому борту.

Я отчетливо услышал этот звук и помню его до сих пор: глухой, тяжелый, утробный стук, словно полновесная палица опустилась на туго набитый куль с рожью.

Степан не вскрикнул. Он лишь судорожно переломился в пояснице и тихо осел на колени. Повозка протащилась над ним еще на полшага и намертво встала: отремонтированное заднее колесо с треском наткнулось на узловатый сосновый корень и намертво заклинило в развилке.

— Стой! — гаркнул я во всю глотку. — Всем замереть! Не толкать и не дергать!

Мы застыли как вкопанные.

Телега опасно накренилась, покачиваясь на корне; снизу доносился натужный треск сухого вяза, находящего себе новую опору.

В эту критическую секунду Федька Малой совершил две вещи кряду, причем куда быстрее, чем я успел бы отдать приказ.

Сперва он крутнулся на пятках, сунул веревку пленного прямо в широкую ладонь опешившего Устина — ткнул узлом и выдохнул: «Держи крепче, он на тебе!» — а сам гибким ужом скользнул в грязь под левую оглоблю, туда, где без движения лежал кузнец.

— Федька, назад, задавит! — крикнул я.

— Погоди, капрал!

Мальчишка выкарабкался из-под нависшего кузова через полминуты — пятясь задом и обеими руками волоча Степана за ворот холщовой рубахи. Оглушенный кузнец едва перебирал ногами, помогая пацану вызволить себя из западни.

Едва вытащив Степана на траву, мальчишка снова ринулся под зависшую телегу, и я не успел ухватить его за полу кафтана.

На этот раз Федька прихватил с собой смотанную конопляную веревку.

Он скрутил толстую снасть в четыре плотных витка, образовав тугой цилиндрический валик, перехватил серёдку узлом и намертво забил этот упор под соскользнувший край плахи с нижней, наклонной стороны склона.

— Теперь не сорвется! — звонко крикнул паренек, упираясь плечом в сырую колею. — В валик упрется и встанет!

— Вылезай живо! — я нагнулся, сгреб мальчишку за воротник и одним махом выволок на сухое место.

Мы с Кузьмой налегли на кованый лом, приподняли переднюю ось и вернули дубовую плаху в колею: конопляный валик надежно лег под нижний срез, и доска легла ровно по ходу колес.

— Кто ж тебя такой сноровке учил, малец? — глухо прохрипел Степан, сидя на траве и с мукой поглаживая отбитую поясницу.

— Никто не учил, — шмыгнул носом Федька. — Я снизу глядел и приметил, куда ее перекосило.

Никита Белов в это время уже бесшумно растворился на вершине земляного вала.

Он поднялся на гребень плотины без команды, взял влево и залег в густой осоке у старых ивняков. Я не сразу приметил его фигуру в полумраке — нашел старого стрелка лишь по тому, что на фоне светлеющей речной глади исчезла одна привычная тень и приземисто легла другая.

Сверху раздался тихий, еле слышный посвист — так сквозь зубы подзывают верного пса на охоте.

Я оставил повозку и ползком поднялся к нему.

— Гляди не на мост, — шепнул Никита, едва я ткнулся плечом в его локоть. — Мост пустой кажется. Ты на воду смотри.

Старая свайная переправа стояла выше по ручью, шагах в четырехстах от насыпи. Это был узкий бревенчатый настил на дубовых сваях, в одну повозку шириной, с ветхими перилами по правому краю.

Самих бревен и перил в предутренней мгле различить было невозможно. Зато речная вода под ними слабо фосфоресцировала, отражая холодное небо.

И по этой светлой полосе воды медленно двигались две темные, четкие тени.

Они неслышно шли вдоль мостового настила друг за другом, на самой середине остановились, и одна тень сделалась вдвое шире — словно дозорный развернулся всем корпусом в нашу сторону.

— Двое, — процедил сквозь зубы Никита. — Самих чертей за настилом не видать, но они небо в воде застилают.

— Достанешь из фузеи?

— И не подумаю, — ровно ответил старый солдат, не шелохнув стволом. — До них добрых четыреста шагов и темень вокруг. Я только заряд в реку выброшу да воду напугаю. У меня их три штуки осталось на весь отряд, и каждый заряд мне нужен там, где я вражью грудь на мушку поймаю.

Мы неподвижно лежали в мокрой траве, глядя на светлеющую гладь. Две тени на мосту шевельнулись, двинулись к противоположному берегу и растворились в прибрежном олешнике.

— Они нашу повозку засекли, — негромко подытожил Белов.

— С чего взял?

— А с того, что до самой середины дошли и встали как вкопанные. До середины шли споро, высматривая плес. А замерли — значит, поймали глазом движение на плотине.

— Что именно они могли разобрать?

Никита чуть помедлил, прикидывая в уме:

— Силуэт телеги на гребне разглядели. Лошадиную морду. Людей впотьмах посчитать не смогли, далече. Но то, что мы на плотину премся, знают наверняка.

— А куда мы с плотины свернем — поняли?

— Вот этого с моста не увидать, — усмехнулся Никита. — Гребень насыпи им открыт, а все, что за гребнем лежит, глушит каменная мельничная стена.

Я бесшумно скатился по откосу обратно к телеге и собрал бойцов у переднего колеса.

Пленный швед сидел на сыром дерне у ног Долгих. Едва я подошел, Юхан подался вперед всем телом и принялся горячо, взволнованно нашептывать чужие слова.

Он говорил настойчиво, без устали мотая подбородком в сторону верховьев ручья, к далекому мосту. В его быстрой речи вновь и вновь мелькало знакомое слово «бро», а следом за ним звучало другое, гортанное и тревожное, которого никто из нас не понимал.

— Опять про мост талдычит, — подошел Никита.

— Что именно он втолковывает?

— А пес его разберет, — сплюнул старый стрелок. — Может, предупреждает: «там наши сидят, не суйтесь». А может, молит: «везите меня туда, там спасение». Слово одно и то же, а мысли у пленного свои, темные.

Юхан умолк, выпрямился и уставился на меня в упор. По тому, как шумно он раздувал ноздри и как нервно дергались его связанные за спиной плечи, я понял: швед злится. Человек отчаянно пытался донести до нас нечто жизненно важное, а мы оставались глухи к его речам.

— Скажи ему, что к мосту мы не пойдем, — приказал я Никите.

Белов выразительно указал рукой на переправу и отрицательно мотнул головой. Юхан тяжело вздохнул, бессильно откинулся затылком на обод колеса и смежил веки.

На вершину плотины повозку выволокли лишь с шестого захода.

Дубовые плахи перекладывали под колеса каждые три шага; следом Федька ползком перетаскивал спасительный канатный валик. На самом верху одна из досок все же не выдержала: сухо хрустнула под нажимом железного обода и раскололась вдоль на две неровные половины.

— Извелась доска, — покачал головой Митроха.

— Обе половины забирай с собой! — велел я. — Половина плахи под колесом служит не хуже целой, только шаг короче.

Едва перевалив через гребень, я остановил упряжку.

Мы укрыли повозку за полуразрушенной каменной стеной мельничного амбара — единственным уцелевшим куском старой кладки, возвышавшимся выше человеческого роста. Отсюда повозку с моста нельзя было разглядеть ни под каким углом.

— А теперь слушайте боевой приказ, — негромко сказал я, собрав людей в круг. — С моста нас засекли. Враг знает, что на плотине стоит повозка с лошадью. Но куда мы двинемся дальше — им неведомо.

— И слава богу, что не ведают, — вставил Кузьма.

— Не ведают, однако непременно придут разведать. И я хочу, чтобы они пошли искать нас совсем в другую сторону.

Для военной хитрости взяли пустой холщовый мешок из-под ржаной муки.

Федька с Кузьмой споро набили его тяжелым влажным дерном и речным песком — так, чтобы мешок обрел вес взрослого тела и глубоко бороздил землю. Привязали к горловине конец веревки и вдвоем протащили этот волок по наезженной верхней дороге вдоль гребня плотины шагов на полтораста вперед, прямиком к густым прибрежным кустам, где и скрыли в зарослях.

Я лично прошел по гребню и проверил обманку.

След получился отменный: широкая, продавленная борозда с взрыхленными краями, а сбоку отчетливо отпечатались следы солдатских сапог Кузьмы, подправлявшего волок на ходу.

В предрассветных сумерках эта полоса походила на след груженой повозки ровно настолько, чтобы обмануть торопливый вражеский дозор.

— А ну как рассветет и они след разглядят? — усомнился Кузьма, отирая перепачканные ладони.

— К рассвету мы уйдем далеко. Мне не нужно водить их за нос до полудня — довольно выиграть четверть часа форы.

Настоящий путь отряда лежал вниз, в старый боковой рукав.

Русло начиналось сразу за каменным выступом мельницы. Это была широкая, каменистая расселина, по дну которой лениво струился прозрачный ручей глубиной едва в пол-ладони, а по обоим крутым берегам непролазной стеной высился древний ивняк.

Повозка покатилась по окатанным валунам, и пошла на диво тяжело. Каждый подводный голыш отдавался жестоким ударом в руки, в плечи и в натруженные спины. Отремонтированное заднее колесо стучало о камень совсем иначе, нежели целые колеса: звук выходил глухой, надсадный, с коротким деревянным звоном. Я шагал вплотную к ступице, ловил ухом этот настораживающий стук и ни о чем другом думать не мог.

Степан брел позади телеги, толкая кузов одним лишь правым плечом: левая рука и ключица после страшного удара оглоблей почти не слушались кузнеца.

— Присел бы в кузов, дядя Степан, — сочувственно шепнул Митроха.

— В кузове малая девчонка спит, — глухо отрезал раненый. — Повозке и без моей туши невмоготу.

Федька бесшумно двигался головным дозором шагах в пятнадцати впереди, держа наперевес обломок расколотой дубовой плахи, и чутко замирал через каждые десять шагов.

На четвертой сотне шагов мальчишка вдруг встал как вкопанный и предостерегающе поднял руку.

Я ускорил шаг и бесшумно подошел к нему.

Заросли ивняка здесь смыкались в сплошную непроходимую стену; каменистая тропа сужалась ровно в ширину одной телеги: по левую руку плескалась темная вода протоки, по правую вздымались корявые стволы.

Федька застыл перед разлапистым крайним кустом и пристально глядел на верхние ветви. Я проследил за его взглядом.

На высоте моего плеча у старой ивы был начисто срезан толстый боковой сук.

Срез был свежий, косой и ослепительно белый в полутьме; по обнаженной древесине еще сочилась прозрачная живица, а под ногами в траве валялась срезанная ветвь с не увядшими, сочными зелеными листьями.

Я замер под срезанным суком, прикидывая обстановку.

Дорога здесь была единственной и безальтернативной.

Слева — топкая глубина протоки, справа — три плотных ряда переплетенных ветел, а между ними зажата повозка. Развернуть ее в этой теснине было физически невозможно: для разворота требовалось выпрячь кобылу, провести ее по воде, перевязать постромки и вручную пятиться тяжелым кузовом назад по скользким валунам. На это ушло бы не менее получаса, и все это время повозка стояла бы поперек единственного выхода беззащитной мишенью.

Отступать назад тоже было поздно: сзади в четырехстах шагах высилась плотина, к которой от моста вела прямая дорога.

— Осади упряжку, — шепнул подошедший Никита. — Не гони ее дальше. Пусть за кустами замрет, тут ветви гуще.

— Встанет на камнях — намертво осядет в жижу, — глухо возразила Авдотья от лошадиного повода. — Сверху галька, а под ней бездонный ил. Днем я ее так и посадила.

Оба были кругом правы, и бремя выбора целиком ложилось на мои плечи. И решение требовалось принять сию же секунду, отталкиваясь от одного лишь белого среза на иве.

Я еще раз внимательно вгляделся в развилку.

Сук был аккуратно срублен ровно на уровне груди взрослого мушкетера. Стрелку, засевшему в засаде, требовалось лишь встать за кустом и опереть тяжелый граненый ствол на очищенную развилку. Отсюда открывался великолепный, чистый сектор обстрела вдоль узкой дороги шагов на сорок вперед. Ловушка была подготовлена профессионально и хладнокровно.

— Кузьма, — тихо скомандовал я. — Ступай назад по ручью, перейди на противоположную отмель и погляди оттуда против света, не колышется ли тень за этим ивняком. Иди по мелководью, шума не поднимай.

— Сделаю, капрал.

— Митроха, Долгих — топоры к бою. Вот эту толстую иву позади телеги подрубите со стороны воды вполдерева. Валить запрещаю! Подрубите ровно настолько, чтобы ствол можно было обрушить поперек тропы единым толчком плеча.

— Это на кой ляд? — удивился Митроха.

— А на тот, что если нам в затылок сунутся чужие стрелки, я намерен наглухо захлопнуть за ними дверь.

— А ежели нам самим пятиться придется?

— Ежели нам придется бежать назад — эта ива нас уже не спасет, — отрезал я.

На задний борт повозки мы приладили второй пустой мешок, туго набив его сухой прошлогодней листвой и охапкой соломы из-под сиденья Авдотьи. Привязали за углы к грядке внахлест: при движении мешок мерно покачивался на ухабах, смазывая очертания спины сидящего возницы.

— Пускай болтается, — буркнул я Авдотье, затягивая мертвый узел. — Коли ударят сзади навскидку — пусть свинец достанется соломенному чучелу.

Отряд тронулся в путь.

Юхан шагал по правую руку от кузова, у самых кустов, на два шага впереди конвоировавшего его Федьки. Я непрерывно держал шведа в поле зрения: тот всю дорогу беспокойно вертел головой, втягивая ноздрями предутренний воздух.

Отмахав сотню шагов по каменистому дну, пленный внезапно резко присел к самой земле.

Он опустился мгновенно, всем телом — так приседает бывалый пехотинец, приметивший внезапно нависшую над головой картечь. Конопляная веревка натянулась струной, дернув Федьку за локоть.

— Стой! — шепотом бросил я назад.

Юхан сидел на корточках, неотрывно глядя вперед и вправо. Там, у самой кромки воды, темнела колоссальная куча весеннего плавника: нанесенные половодьем узловатые коряги, содранная кора, обломки сгнившего плетня — все это слежалось в сплошной завал в человеческий рост, и мы двигались прямо на эту преграду.

Я вгляделся в лицо пленного.

Швед сидел не шевелясь, уставившись в одну точку у основания плавника, и на его худой шее судорожно ходил желвак.

Он мог испугаться бесформенной черной коряги.

Мог распознать засаду своих и мысленно торжествовать.

А мог узнать соратников и ужаснуться — ведь соратники бросили его дважды за эту ночь, оставив умирать в наших руках.

Гадать было некогда.

— Никита, — шепнул я в темноту. — Гляди в завал справа. Не в кусты, а в плавник.

— Вижу, капрал.

— Митроха, Долгих — к подрубленной иве. Ждать моей команды!

Вражеский выстрел разорвал ночную тишину ровно через три удара сердца.

Мушкет ударил не спереди.

Огненная вспышка полыхнула сзади и справа, из самого основания плавника. Тяжелая свинцовая пуля с глухим треском впилась в набитый соломой мешок на заднем борту телеги. Тюк яростно мотнуло, из пробитой мешковины веером брызнули сухие листья, и над ручьем разнесся тяжелый, плотный запах сгоревшего зелья.

— Из завала бьет! — рявкнул Никита. — С нижнего края, левее коряги!

— Вперед! — закричал я во весь голос. — Гони, Авдотья! Ходу!

Я навалился на задний борт обеими руками, подоспевший из воды Кузьма подставил плечо рядом, кобыла рванула постромки, и отремонтированное колесо бешено застучало по валунам.

Никита Белов остался на месте.

Он не побежал вслед за повозкой. Старый ветеран опустился на правое колено прямо посреди речной стремнины, плавно вскинул тяжелую фузею к плечу и замер на долю секунды.

Его выстрел грохнул в тот самый угол коряжника, откуда только что полыхнула вражеская вспышка.

Плотное облако белого порохового дыма заволокло речной плес. В дыму послышался отчаянный треск ломаемых веток: вражеский стрелок сломя голову бросился прочь из завала к воде, забыв о всякой скрытности.

— Руби иву! — скомандовал я.

Митроха с Устином дружно навалились на подрубленный ствол от берега, нажимая плечами со стороны воды.

Старая ива застонала, на секунду зависла на остатках древесных волокон и с оглушительным плеском рухнула поперек тропы, намертво перегородив каменистое русло всей своей густой раскидистой кроной. Дорога позади нашей повозки перестала существовать.

Дальнейшая схватка развернулась в считанные мгновения.

Один из нападавших метнулся в воду сразу же после падения дерева и принялся уходить вниз по руслу; я лишь дважды уловил в полумраке его вымокшую куртку, после чего плеск затих вдали.

Второй остался отрезан за поваленным стволом.

Он укрылся за мощным комлем той самой ивы, что мы только что обрушили, опустился на колени и лихорадочно перезаряжал свой длинноствольный мушкет.

Мы отчетливо слышали звонкий стук железного шомпола о стенки ствола.

— Заряжает, пес! — бросил Никита, торопливо вгоняя свой шомпол в дуло. — Митроха, подай патрон!

— Нету у меня, последний тебе отдал!

— Держи мой! — крикнул Кузьма, выхватывая патрон из-за пазухи.

Федька Малой в эту секунду уже бесшумно рассекал речную гладь.

Мальчишка соскользнул в воду сразу же, как только рухнуло дерево, — без приказа и без ружья, сжимая в руке один лишь плотницкий топор. Он пробирался вдоль береговой кромки по колено в воде, пригнувшись под свисающими ветвями и заходя врагу во фланг.

Я окликнул его, но паренек даже не повел ухом.

Шведский стрелок заметил опасность лишь тогда, когда мальчишка вынырнул из предрассветного пара в четырех шагах сбоку.

Сквозь редеющую завесу порохового дыма я увидел, как враг вскинул голову на плеск воды, как ствол его мушкета судорожно дернулся в сторону подростка, однако выстрелить швед не успел: шомпол намертво заклинило в дуле, а Федька уже взмахнул топором, нацелив тяжелый обух прямо в висок противника.

Швед в ужасе отшатнулся спиной в корявые ветви, выронил бесполезное ружье в воду и вскинул перед лицом пустые дрожащие руки, зажимая в скрюченных пальцах тусклый кругляш неровной свинцовой пули.

— Федька, обух! — рявкнул я, вздымая брызги и хватая мальчишку за мокрое плечо. — Живой нужен!