Половинки

Глава 1

Сюжет данной книги является вымышленным. Все совпадения с реальными людьми и ситуациями абсолютно случайны.

Всем тем, кто жив. И тем, кого уже нет.

И тем, кто будет потом... Посвящается.

Часть 1

Я не верю ни в доброго Бога,

Ни в хороший конец у сказки...

По проторенным, светлым дорогам

Я хожу не без тайной опаски.

Я не жду ни любви, ни счастья -

Я уже никому не верю.

Я боюсь в своем горе признаться

И ломиться в открытые двери...

Я боюсь ваших слов высоких!

Здесь уже ничего не поделать...

Я боюсь вас, таких одиноких...

Я боюсь своих песен несмелых.

Я не плачу - ведь высохли слезы -

Я боюсь!!! Я трясусь от страха!

Мои светлые, детские грезы

На кровавой изрублены плахе...

Задыхаясь от душного смога,

Взглядом тычась в безликие маски,

Я не верю... Ни в доброго Бога...

Ни в хороший конец у сказки...

(найдено где-то на просторах интернета)

Глава 1

Раннее-раннее утро. Солнце еще и не думало показываться из-за верхушек деревьев над прудом, только четче очертило их еще не покрывшиеся молодыми листочками силуэты на светлеющем небе. Из деревянной избушки на крылечко выходят девочка лет четырех и старушка. На сгибе локтя старушки болтается потрепанная, но крепкая еще, хотя и штопанная во многих местах любимая авоська, на дне которой виден не менее древний, потрескавшийся кошелек. Этой же рукой старушка бережно прижимает к груди маленькую плетеную корзинку, из которой виднеются горлышки каких-то склянок. И совершенно посторонней кажется лежащая сверху зеленая стеклянная бутылка минеральной воды. Другой рукой она держит худенькую, прозрачную ладошку девочки. Доведя девочку до ступенек, она велит ей сесть, как величайшую драгоценность ставит на широкие перила крылечка свою корзинку, возвращается к двери, берет с притолоки палочку и вставляет ее в дужки для замка – знак, что в доме никого нет. В двери имеется, конечно, замок, да от кого тут запираться – в деревне восемь домов, одни старухи и остались. Другое дело летом, когда понаедут к старухам дети да внуки – огородину какую в город забрать, да и тогда на замок дверь будет закрывать разве что на ночь – чтобы девку ненароком не напугали, да если снова в поселок придется отправиться – чай почти на день уходит, пока туда дошкандыбает с больной ногой, пока обратно… Десять килОметров поди и здоровому да молодому человеку не шутка, а уж ей-то, инвалидке, и подавно.

- Пойдем, Девк... – старушка осторожно спускается с крылечка, стараясь не задеть палкой, на которую опирается, держащуюся за ее юбку девочку. У старушки доброе морщинистое лицо, как будто светящееся изнутри, несмотря на возраст, все еще красивый изгиб улыбчивых, по-молодому ярких губ, четкая, красивая линия черных бровей, сходящихся над переносицей, из-под которых сверкают лучащиеся каким-то теплым внутренним светом ярко-голубые глаза. Сейчас ей на вид лет шестьдесят пять - семьдесят, но видно, что в молодости она была необычайно красива какой-то дикой, первобытной красотой. Из-под серой шерстяной шали, повязанной поверх белого простого платка, через плечо на грудь спускается длинная, толстая черная коса, в которой лишь кое-где мелькают седые прядки, перетянутая внизу простой черной резинкой. На ней теплая зеленая вязаная кофта, застегнутая на большие костяные пуговицы, «парадная» прямая черная юбка, едва прикрывающая колени – не приведи Господи, запутается в ногах, упадет – кто поднимать-то станет? Одна нога, выглядывающая из-под юбки, у нее нормальная, крепкая, а вторая кажется какой-то пародией – ножка ребенка, на которой болтается кроссовок, в пару одетому на здоровую ногу.

Спустившись с крылечка, они медленно идут по тропинке вдоль дома, и входят в яблоневый сад. Сад этот сажал еще отец старушки, он любовно растил яблоньки, холил их и лелеял. Собирал, выписывал из других городов лучшие сорта, не жалел на него ни сил, ни времени, ни денег. Сыновьям своим привил любовь к саду, научил ходить за ним, обрезать и прививать, думал, им сад-то останется, да пропали оба, сгинули в войну. На старшого в сорок первом, еще по осени, похоронка пришла – погиб смертью храбрых, сгорел в подбитом немцами танке, а о судьбе второго уж в сорок четвертом только узнал – пропал без вести, предположительно убит в апреле сорок второго – не вернулся отряд из разведки. Много детей жена ему народила, аж двенадцать человек, да кто сразу помер, кто до трех лет не дожил – голодно было в начале века, тревожно. Выжили да выросли пятеро – двое сыновей да три девки. Хотя каких три-то… Две с половиной.Середняя, Ленка, больной уродилась – с ногой у ней чтой-то было. Неправильная нога, нехорошая. Думали, помрет – нормальные помирали, а уж эта-то и подавно. Чем уж она Клавке, старшой, самой первой дочери, глянулась, не понятно. Лет четырнадцать ей тогда уж было. Ленка-то помирала ужо с голоду – лучше уж здорового парнишку годом старше выкормить, чем такую – так Клавка схватила ее, затащила на печку и не отходила ни днем, ни ночью. Сама не ела – убогую выкармливала. Нажует ей вареной картошки, свернет в тряпочку да в рот сунет. Та и сосет. Так и вЫходила. Сама чуть с голоду не померла, ноги да руки пухнуть стали, а все одно ладит – вЫхожу.

Клавке ужо под двадцать годков было, а замуж все не шла – за выкормыша своего боялась. А убогая-то окрепла, к пяти годкам бойкая да шустрая стала, умна была не по годам, а уж что красавицей писаной станет, тогда уж видно было. Одна беда – не ходила. Ползала по дому на карачках, ногу больную подволакивала. На улицу токмо Клавка ее и вытаскивала на руках. Вся деревня над ней потешалась – девке своих детей рОдить давно пора, а она с убогой таскается. Хотел было отец в церковь, на паперть Ленку снесть – старшой жизнь облегчить, чтоб свою семью завесть смогла, да Клавка грудью встала – не дам, сама с ней на паперть пойду, вас прокляну на веки вечные. Испужался тогда отец, смалодушничал – а ну и взаправду проклянет самая первая, старшАя дочь страшным проклятием – да и оставил убогую, пущай ползает, авось сама когда-никогда сгинет. Да и с едой тогда уж попроще стало, сам стал ей куски подбрасывать.

А одной жуткой осенней ночью поскребся к ним в окно человече – пустите от непогоды укрыться. Не выгонять же Божьего человека в такую бурю. Пустил. Тот ужо ко сну отходить собирался – на лавке у печки горячей отец постель ему собрать приказал – а тут убогая выползла из своего угла – проснулась от шума да возни, а Клавки рядышком не оказалось. Вот и поползла ее искать. К печке-то выползла, увидала чужого человека да замерла – что делать, не знает, Клавки-то рядом нету, защитить ее некому. А тот тоже углядел ее, еще когда ползла, сел на лавке, зовет. Тут и Клавка из сеней прибежала, увидала убогую, бросилась к ней, подхватила на руки да в угол ее прятать понесла. Насилу человек уговорил Клавку показать ему девочку. Дохтуром он оказался*. Оглядел больную ногу-то со всех сторон, покрутил, ощупал. Тады и сказал, что знает, как ногу вылечить. Ну, вылечить – не вылечить, поздно уже, года на три бы пораньше, так совсем бы вылечил, а так – хромать, конечно, будет, но не сильно.

Клавку к нему ровно приклеили. Никому до той поры выкормыша своего не доверяла – а с ним могла на полдня оставить. Да и дохтуру смышленая да бойкая девчушка приглянулась. Прожил он у них с месяц. Башмак все какой-то чудной Ленке мастерил, опосля все с ногой ейной что-то делал – мял, крутил, косточки, что выходили, вытаскивал. Девка в это время орала дурниной, а Клавка, заткнув уши, убегала из дому. И все одно обе не отходили от него. Выпрямил, выровнял ногу Ленке, в башмак тот чудной засунул, начал ходить учить. Ползать больше не давал, ходить велел. Видать, больно ей было сильно, да еще сильнее ходить хотелось, и начала она ходить. Плохо, за руки да за стенки держалась, на ногу больную едва ступала, но ходила.

Дохтур энтот, покуда Ленке ногу лечил, буквы ей все показывал, как называются, говорил, складывать их да писать учил. Смышленая девчушка, не гляди, что маленькая да убогая, схватила эту хитрую науку, начала буквы-то вырисовывать, да похоже, да читать ему. Книжка у него была какая-то, вот по ней он ее буквам-то и учил. А как уходил, Клавке показал, что с башмаком делать, когда расти девка станет, да как ходить учить, да что с ногой делать, все показывал. А Ленке книжку свою отдал, велел буквы читать да писать, а Клавке наказал в школу ее при церкви определить, чтоб грамоте там научили, значит. Наказы оставил, отцу адрес дал, по которому девочку привезти через три года надоть было, чтобы он дальше ей ногу лечил. Наказал да ушел.

Стала у Ленки нога выпрямляться да расти. Начала она ходить все увереннее, уже и на улицу сама выходить стала, с ребятишками играть. А как ненастье – с книжкой сидела, буквы с нее угольком на дощечку срисовывала. Года два прошло. Клавка про школу отцу все уши прожужжала – сама от малой набралась, начала какие-то газеты в дом притаскивать да отцу читать, когда и писать, что попросит. Все показывала, как хорошо, когда наукам мудреным обучен. Отец про школу и слышать не хотел – нашто, ежели уже читать да писать могёт. Неизвестно, может, и удалось бы Клавке уговорить его отдать Ленку в школу, да случилось несчастье.

Рано утром, когда Клавка ушла корову доить, а Ленка еще спала, отец с братьями яблони прививали. Не хватило ему реек, привой закрепить. Послал младшего, на два года меньше Ленки, за рейками. Тот прибежал, сунулся в сени – не нашел, заглянул в дом – отец в доме часто их хранил – и там не увидал. И тут упал у него взгляд на Ленкин башмак, что на полу лежал. А там реечки ровненькие, гладенькие, да много. Схватил он башмак, разломал его в сенях и отнес рейки отцу. Отец мельком подивился – незнакомые реечки, гладенькие больно, да тут же и забыл – уж шибко удобными оказались, чуть с изгибом, как раз то, что нужно.

Ленка проснулась, хвать – а башмака то ее и нету. Сперва думала, в сторону как отлетел, давай искать. Без него на ногу встать боится – авось напортит ноге, сползла с кровати на пол и на карачках ползает, ищет. Искала, искала – нету нигде башмака. Села на полу и ревет, что делать, не знает.

Так и застала вернувшаяся Клавка свою любимицу – на полу, ревущую, с неодетой ногой. Насилу выпытала, что случилось. Посадила ее на кровать, тож башмак искать кинулась. Туда, сюда – нету башмака. На улицу бросилась – братьев с отцом искать. Подбежала и спрашивает, не видал ли кто? Мож, убрали куда?

Тут-то отец и вспомнил про реечки-то чудные… Понял, что за реечки ему сын-то принес. Схватил малого за шкирку, встряхнул:

- А ну, Сашка, сказывай, откель реечки брал?

Сашка все и рассказал… Схватилась Клавка за голову, завыла. А что теперя сделаешь? Такого башмака им ни в жисть самим не смастерить. Воротилася в дом, слезы утирает. Взяла нож отцовский, палочки, обточила их, Ленке к ноге тряпкой примотала… Да разве заменишь башмак-то? Ленка ревела-ревела, а к вечеру-то и вспомнила, что дохтур отцу адрес-то оставил.

Клавка к отцу, как с работы возвернулся:

– Давай адрес дохтура и деньги, повезу девку в больницу, пущай он ей новый башмак сделает.

Отец ни в какую:

– Нету денег стока, да и как ты поедешь – пачпорта ни у ней, ни у тебя нету. А без пачпорта куды собрались?

Клавка все не отстает:

– Тады сам вези! У тебя пачпорт выписан.

Отец убеждал-убеждал ее, дуру – зря токмо деньги стратим, уж два года прошло, нетути там ничего. Мож, и дохтур до туда не дошел вовсе, сгинул. Куды ехать-то? Чай, в большой город собралася, а то сильно далече. А ну как сгинут совсем обе дорогой?

- Нет уж, дома сидите. Никуды не пущу.

Спорил-спорил, даж рогатиной огрел пару раз – не отстает Клавка. Как заведенная, ладит – дай адрес, что дохтур оставил. Сдался отец – принялся бумажку ту с адресом шукать. Искал-искал – нету нигде бумажки. Весь дом с Клавкой да с матерью перевернули – нету бумажки, как не было. А без бумажки как ехать? Куды? Поревели девки, да успокоились. А что поделаешь? Видать, судьба у обеих такая.

_________________________ *В конце 19 - начале 20 века начинающие врачи часто ходили по дорогам, по глухим деревням (чаще это были женщины, т.к. получить практику для женщины-врача в то время было практически нереально, но встречались и мужчины) с целью набраться практики и заработать денег на открытие собственной клиники. Зачастую месяцами жили на полном пансионе у пациентов и их родственников. В случае интересных и сложных случаев лечили людей за крышу над головой и кусок хлеба – набирались опыта.

Глава 2

Глава 2

Ленка потихоньку приноровилась без башмака ходить, а года через три у ней снова косточки вылазить начали. Да и нога расти перестала. Чем старшей становилась, тем виднее было. Клавка случая не упускала брату напомнить, что должон сестру по гроб жизни на руках носить – его вина, что калекою осталась. А тот и сам вину свою чуял. Ни в чем отказа Ленке не было. Отец ему, как малому, самый сладкий кусок – он Ленке несет. Как Ленка на улицу – Сашка первый провожатый. А кто зубы оскалить посмеет в сестрину сторону – так по шее настучит, что обходить будут десятой дорогой. Дрался за сестру страшно, до крови дрался. Никому не спускал. Даж на мать окрысился, едва руку не поднял, когда убогой назвать посмела.

Крепко они с Ленкой сдружились. Ленка зла на него не держала, любила брата. И благодарна была ему безмерно. Неразлучными стали обои – и по возрасту почти равны – на два года брат токмо меньше. Тож его баловала. Клавка ей сахару али ягод каких притащит – она брата зовет, пополам поделят и обои съедят. Так и жили. Ленка грядки полоть – Сашка с нею полет, Сашка яблони обрезать али яблоки собирать – и Ленка тут же с им возится. Где один, там и другая. Сашка за рыбой наладится – обои червей наберут, обои с утреца на речку топают. Ленка-то быстро ходить не могла – Сашка под ее шаг приноровится, да с ей и идет. А чтобы с ребятами побегсти – ни в жисть не побегит, сестру не оставит. Так их по деревне и стали звать – неразлучники. Посмеивались, конечно, да сильно не зубоскалили – боялись. Сашка хоть и малой был, да больно горячий. Крепким пареньком рос, сильным. Кулаки у него дюже тяжелые были. Парней старшей себя бивал так, что седьмицу дома отлеживались. Только на сестер не смел даже глянуть сердито. Клавкино слово законом было, а уж ежели Ленка что скажет – расшибется, но выполнит.

Матери ихней внуков бы уж няньчить давно пора – а она на сносях оказалась. Подивились чуду такому – последнего то, Сашку, почитай уж десять лет, как народила. Когда растить дите-то? Помирать уж скоро. Ну куды деваться? Родила девку. Чуя, что долго ей ее не ростить – помрет, старая уж, баловала ее без меры. Никого из детей своих так не любила, как Олечку свою. Только для нее и жила. Все ейные капризы по первому писку исполнялися. Не дай Бог дитятко любимое заплачет или взглянет не так. Других детей-то и вовсе замечать уж перестала. Клавка взрослая совсем, только пустоцветом живет – ни мужа у ней нету, ни детей. Старшой сын, Колька – уж о тринадцати годах, он с отцом все, по пятам за ним ходит, да по девкам ночами бегает. Ленку она вовсе не признавала – вечным укором та ей была, забыть не давала, как помирать ее в младенчестве на лавке бросила. А Сашка тож с ней неласковым был – с Ленкой да Клавкой все не расставался. Потому и стала Олечка ей отрадой, радостью на старости лет.

На ту пору, когда мать совсем уж на сносях Ольгой была, у одного мужика в соседней деревне – килОметров семь до ней было, совсем рядышком – жена в родах померла. А мальчонка живым остался. Схватился мужик за голову – чё делать с парнишкой, не знает. Надоть похоронами заниматься, жену хоронить, а на руках дите голодное без матери надрывается. Побежал по соседям – научите, чё с им делать-то, как выхаживать? На беду, на ту пору в деревне кормилицы не оказалось. Либо на сносях бабы, либо детки сиську уж бросили. А как его накормишь, без сиськи-то? Полдня бегал мужик по деревне, помощи просил, покуда в одном доме не вспомнила молодая жена про Клавку – она из Клавкиной деревни была, знала, что та сестру-калеку выходила, когда мать от ей отказалась. Бросился мужик за Клавкой. Прибежал в деревню, отыскал дом, где она жила, вломился, бухнулся на колени – спаси мальчонку, только на тебя вся надёжа. Семья уж вечеряла на ту пору. Хотел было отец его за стол посадить – расскажи, мол, мил человек, кака така у тебя беда случилася, да только отведай с нами, не побрезгуй. Сверкнула Клавка на отца глазами, ложку бросила, встала и пошла к двери, бросив только:

– Где мальчонка? Показывай, куды идтить надоть?

Пришли, а мальчонка в остывшей избе рядом с мертвой матерью уж на крик изошел весь, не кричит ужо, чуть попискивает только. Велела Клавка мужику печь истопить, воды принесть. Сама сбегала корову надоила – второй день скотина уж не кормлена да недоина была, орала в хлеву, насилу Клавка с ей справилась. Нагрела молока, свернула тряпку, как Ленке сворачивала, макала в молоко да малому сосать давала. Накормила так-то с горем пополам, накупала. Уснул мальчонка – наорался сильно. Только не долго спал – скоро снова орать принялся. Клавка снова его кормить…

Стали они с ним обои маяться – парнишка день и ночь орал. Мишка уж тож его кормить приноровился, на Клавдию глядючи. Только никак не налаживался мальчонка – хирел на глазах, гореть в лихорадке начал, уж чуть попискивал. Клавка день и ночь с рук его не спускала, вЫходить все хотела. Ужо и сахар в молоко ему подсыпАла, и кашу варила, в ступке растирала, через тряпицу пропускала и кормила – думала все, голодный он. Ничто на пользу не шло. Промаялись они с им так седьмицу, а на девятый день от родин помер мальчонка, прибрала мать его к себе. Поплакали Клавка с Мишкой над им, да схоронили.

Вернулась Клавдия домой. Стала по-прежнему жить, только нет-нет, да вздохнет, да слезу утрет украдкой. Крепко ей парнишка к сердцу прикипел. Да и мужик тот забыть не давал – захаживать стал, мальчонку все вспоминал свово, душу ей тиранил. Клавку с той поры как подменили – ходит по дому молча, на Ольку даж не взглянула ни разу, чуть что – в крик бросается. Только с Ленкой по-прежнему ласковой была, даж еще ласковей стала, вовсе ее от себя отпускать перестала.

Спустя год тот мужик к Клавке свататься пришел. Отец обрадовался, не знал, куды и усадить гостя дорогого – не чаял уж старшУю-то замуж отдать. А Клавка в слезы – куды она от Ленки-то пойдет? А Ленка уж большая стала, понимает все, тринадцать годков как-никак. Гладит Клавку по голове, уговаривает. Видит, что сестра из-за ней от своих детей отказаться хочет. Сашка тут тож подлез, клялся, что сестру в обиду не даст, пуще прежнего заступаться станет. И Ленку к ней водить обещался, а надоть – дак и на закорках донесет. Уговорили, в общем. Зажила Клавка своей семьей.

Шли годы. Сашка с Ленкой свое обещание свято блюли. Как седьмой день, еще потемну, взявшись за руки, к Клавке шли. Та уж ждала их. Пирогов им напекет, щей в печке запарит, вкусностей разных за те дни накопит им. Мишка тож их привечал всячески. Покуда Ленка с Клавдией шепчутся, он Сашку с собой тащит да все показыват ему, как дерево резать – плотником он знатным был, таки кружева из дерева вырезывал – дух захватывало. Ленка с Сашкой тож гостинцев им притаскивали – намедни рыбы наловят али грибов да ягод наберут, а по зиме яблок зимних да моченых с отцовского саду. А как народилась у Клавдии дочь первая – Надежда – дак пореже захаживать стали, не до них ей сделалось. Но все одно – раз в месяц, а то и два – энто обязательно. У ней же впервые чудовинку увидали – стекляшка, а свету дает, как солнышко днем. И сама светит, ни керосину, ни спичек не надоть. Елетричеством называется. Попервой, как Клавке елетричество-то сделали, чуть не через день к ней бегали, на чудо поглядеть. А опосля уж попривыкли, снова, как и прежде, раз в месяц ходить стали.

Глава 3

Глава 3

Места неподалёку от Ленкиной деревни красивые были. Река, протекавшая совсем рядом с деревенькой, километрах в двух от нее неожиданно расширялась, образуя широкий пруд, почти правильной круглой формы, посередине которого был остров из нанесенного рекой песка. Медленно омывая островок ласковыми волнами, река текла дальше. Местные ребятишки прозвали этот пруд за особую форму Баранкой.

Баранка была окружена светлой березовой рощицей, в которой в начале лета была пропасть земляники, а по осени землянику сменяла необычайно крупная и сладкая брусника. Деревенские ребятишки любили бегать на Баранку купаться, а девки ходили туды по ягоды. За березовой рощицей начинался сосновый бор. Сосны в ём были удивительно ровные, высокие, как на подбор. И вот энто-то местечко и облюбовал каким-то чудом проезжавший мимо высокий гость из области. Очень уж ему приглянулся звенящий сосновый бор. Так приглянулся, что даж машину остановить велел и вышел подышать воздухом, напитанным ароматом сосновой хвои, прогретой горячим летним солнышком. Дышал, дышал, да додышался до березовой рощицы, за которой уловил стальной блеск воды. Пошел средь березок к блеснувшей воде, срывая по пути крупную, перезревшую землянику, сочащуюся сладчайшим нектаром. Выйдя из-за берез, поразился открывшейся его глазам картине. Спустился к берегу пруда, прошел по чистому речному песочку, помахал приветливо рукой притихшим ребятишкам, ловившим рыбу, и ушел.

А месяц спустя наводнилась Баранка людьми, рощицу с прудом обнесли где бетонным, где железным забором, заурчали моторы мудреных машин. Через год в сосновом бору выросло белоснежное здание, в три этажа, с огромными окнами, с колоннами, что и двоим не обхватить, широкими порожками и просторной верандой, обрамленной резными каменными перилами. А еще через месяц Ленку приняли в новый дом отдыха для высокопоставленных чинов горничной.

И потекла жизнь своим чередом. Благодаря дому отдыха, электричество дошло и до забытой в лесу деревеньки, поля, простиравшиеся с одной ее стороны, распахал колхоз, с другой стороны лес прорезался широкой дорогой, выложенной бетонными плитами, тянувшейся аж до самого дома отдыха.

Глава 4

Глава 4

Ленка работала в доме отдыха, Сашка устроился на новый завод за поселком подмастерьем, прикупил на заработанные деньги (да и отец с Колькой подмогли, конечно) лисапед, Кольке же опосля армии пришлись по душе трактора в колхозе. Клавдия с Михаилом перебрались жить в поселок из своей деревни, Олька пошла в школу – кажное утро Сашка отвозил сестру на лисапеде в дальний поселок, который теперя уж городом именовать начали, а опосля смены забирал. Мать по прежнему души не чаяла в своей Олечке, и все, что удавалось заработать ей либо отцу в колхозе, выручить на поселковом рынке или в доме отдыха от продажи яблок из отцовского саду - все неизменно тратилось исключительно на Ольку. Отец по-прежнему, и даже больше, чем прежде, занимался садом. Сад разрастался, молоденькие яблоньки начинали давать первые плоды, а уже подросшие яблони требовали неусыпного ухода – то подпорку подставить под тоненькие покуда веточки, чтобы не обломились под тяжестью налившихся яблок, то по весне обкопать, порыхлить земельку возле стволов, чтобы воздух к корешкам пустить, то полить их в летнюю засуху… Много работы в саду было.

В тот жаркий летний полдень отец, как всегда, ковырялся в своем саду, лавочку налаживал, чтоб было где посидеть, отдохнуть. Услыхал какой-то шум за плетнем, окружавшим сад, какие-то возгласы, плач, бабьи причитания. Пошел поглядеть, чтой-то там стряслось такое, отчего бабы вой подняли, и, выходя из сада, столкнулся с запыхавшейся, растрепанной Ленкой, не ко времени с работы прибегшей. Испуганная, хватающая ртом воздух, увидев отца, она стянула съехавший с головы платок, едва выдавив из себя:

- Война началась, отец… Фашистская Германия напала нынче утресь… Мужикам всем на сбор явиться велят. Ой, что же будет-то теперя? – и, сев на землю у ног отца, уткнувшись в платок, заплакала.

К вечеру вся семья собралась в саду. Невеселые то были посиделки… Мать утирала концом платка воспалившиеся от слез глаза, кутая в шаль сидящую подле нее притихшую Ольку. Надя и Гриша с испуганными глазами жались к непривычно молчаливой Клавдии, ища защиты от чего-то страшного в материнских руках. Николай, высокий, статный, с прямым серьезным взглядом серых глаз, опершись спиной на ствол яблони, нервно стругал ножом какую-то палочку. Сашка, крепкий, коренастый, с копной непокорных темных кудрей на голове, которые не брал ни один гребешок, что-то тихонько шептал положившей ему на крепкое, надежное плечо голову Ленке, привычно теребя кончик ее черной, как смоль, косы. Михаил, прижимая к себе, укачивал на руках годовалую Настеньку. Отец, сгорбившись и опустив голову, разглядывал конец палки, на которую тяжело опирался…

Война.

Какое страшное, жестокое слово… За ним – боль и слезы, смерть и голод. Могильным холодом веет от этого слова. И сейчас, в душный летний вечер, и взрослые, и дети зябко поеживались от этого холода, шедшего изнутри, сковывающего все чувства и мысли. И только страх, беспощадный, животный страх, передававшийся от взрослых к детям, заставлял всю семью сбиться в кучку, попытаться согреться, избавиться от этой липкой ледяной паутины.

Отец слишком хорошо помнил прежнюю войну, войну начала века. Помнил разруху, помнил голод, помнил глаза умиравших детей. Его детей. Семерых схоронил. Померли кто от голода, кто от болезни. И виной тому война. А тогда он был с ними. Работал не разгибаясь, берег кажную копейку, сквозь снег и дождь ходил пешком в большой город в надежде добыть хоть какую-то еду, выторговать, обменять последнее на кусок хлеба, на кулек муки, на мешок картошки. И нес этот мешок на себе всю дорогу, все четыре дня пути, берег пуще глаза, пуще жизни, потому как в нем была не картошка. В нем была жизнь его жены и детей. А сколько померло? Сколько молодых, невинных душ загублено? Сколько деток не родилось? Сколько пролито материнских слез по всей стране? И не сосчитать… И вновь… Война. Вновь слезы матерей, вновь голод, вновь смерть.

Отец медленно обвел затуманенным от непрошенных слез взглядом свою семью, останавливаясь на каждом из детей, вспоминая.

Клавдия. СтаршАя, первая дочь. Высокая, выше Сашки. Крепкая, статная, с тугой русой косой, уложенной вкруг головы. Настоящая русская красавица, сильная, взрослая женщина. Она родилась спустя год, как он взял жену. Как он радовался ее рождению, как, смеясь, ловил ее пяточки, бойко расшвыривающие пеленки… Счастливое, почти беззаботное время. Будет ли ей под силу поднять одной троих малых детей? Уйдет Мишка на войну, кто их кормить станет? А ежели не вернется? Что с ими будет? Выживут ли?

Николай. Николаша. Николенька. Первый выживший сын. Любимый сын. Надежда и опора. Вон он какой вырос. Красавец. Выше отца на голову, светловолосый, с серьезным умным взглядом лучистых, чуть с прищуром серых глаз. Стройный, со скупыми, отточенными движениями словно выточенного из драгоценных пород дерева смуглого загорелого тела. Между ним и Клавдией тринадцать лет. Тринадцать лет и семеро схороненных детей – пятеро сыновей и две дочери. Тринадцать лет и море слез. Голод и война. Последний кусок, отданный жене – лишь бы молоко не пропало, лишь бы вЫходить, выкормить хоть одного сына… Года-то идут. Они с женой моложе не становятся, и одному Богу известно, будет ли ему еще раз дано счастье взять на руки сына? Живого сына. Будет ли, кому передать дом, выстроенный своими руками перед женитьбой, землю, начинавший зарождаться сад? Потому и отдавал последнее, потому и Ленке, родившейся год спустя, в самый что ни на есть голодный, лихой год, помирать позволил – ради сына, ради надежды, ради будущего… Выжил, вырос, возмужал Николенька. Все чаяния отца оправдывал. Жениться вон собрался. По осени сватов хотели засылать… Видать, не судьба отцу внуков от сына дождаться. Воротится ли с войны? Жив ли будет?

Ленка… Ошибка природы. Калека. Красива, аж дух при взгляде захватыват. Стройная, тонюсенькая, росточком махонькая, но до того ладная вся… Покудова сидит, глаз не отвесть. Но тока до той поры, покамест не встанет. Встанет – и все ейное убожество на виду. Да только и это не остановило одного офицерчика, в доме отдыха который отдыхал. Ужо вон пятый раз наезжал отдыхать за год, и все к Ленке клеился, аж в самую Москву забрать хотел, лечить там да жениться. Отец и мечтать не смел о таком счастье. Хоть за кого бы замуж отдать. А тот офицер… Тож воевать таперича пошел, жив ли будет? Да и с убогой что станется? Нынче дом отдыха работать не станет, как жить будет?

Сашка. Александр. Настолько разные они с Николаем, как земля и небо. Полная противоположность Кольке. Невысокий, крепкий, кудрявый, черноволосый, с озорным пронзительным взглядом синих глаз, которые не один десяток девок до греха довели. Только у него да у Ленки еще глаза синими оказались. Но у Ленки глаза теплые, спокойные, как небо, в них ласково сверкают мириады светлых огоньков, покорных, добрых, нежных, а у Сашки в глазах бесенята скачут. Как взглянет своим бесшабашным взглядом, и сразу на душе весело делается, ноги сами на приключения спешат. Вечный заводила, забияка. Уж лет пятнадцать ни одна драка в деревне без него не обошлась. Повсюду отметился. Вона и горбинка на носу – сломал ему нос в жестокой драке Толька Мулик. На семь годков старшей Сашки-то… Да только Сашка в долгу не остался. Аж две седьмицы Толька глаз раскрыть не мог, а фонарями себе дорогу полных два месяца освещал. Девки над Толькой, почитай, с полгода гоготали – малой побил. Мать Толькина и по сей день сквозь зубы здоровкается, а уж сколько годков-то кануло… Сашка да Ленка... Неразлучники. Что так свело их, таких разных, что и дня прожить друг без друга не могут, на работу идтить – и то едва расстаются. Была б их воля, и на работе б не разлучалися. За всю жизню даж на день ни разу не расстались. Только на сеновал по девкам Сашка ее не таскал за собой, а так везде вместе. Как какой кипиш по деревне – неразлучники виной. И чё только не творили – то стог сена подожгут да пляски возле него с курьими перьями в башке устроят, то в побелке вымажутся, глаза да рот углем подведут, в простыню закутаются и стукнут кому в окошко посередь ночи, то в трубы свистулек повставляют – как печь топить, так вой по усей деревне подымается, то чертями вырядятся да народ пужают, то курей али гусей зерном пьяным накормят… И где только самогон брали, черти? Уся молодежь да детвора за ими гуртом бегала – ждали, чего еще они выкинут. Не раз и не два Сашка бит бывал отцом за свои выходки, да только все без толку. Не знал отец, что не того неразлучника лупит, кого надоть – заводилой-то да главной придумщицей Ленка была. Как-то теперя разлуку обои перенесут? А ежели Сашка не вертается? Ох, горюшко-горе…

Олька. Меньшая, последняя дочь. Еще четыре-пять годков, да заневестится, в сок войдет. Да будут ли ей женихи-то? Чтой-то ждет ее? Как у ней жизнь сложится? Одному Богу ведомо…

Страшно и горько отцу. А изменить ничего не может. Потому и сжимаются дрожащие кулаки, да катится по морщинистой щеке слеза от бессилия…

Глава 5

Глава 5

Стали без мужиков жить учиться. Тяжко пришлось. Ленка с Клавкой на завод пошли работать, гильзы штамповать, Надежда за братом с сестрой приглядывала, Ольку в колхоз председательша новая вытребовала. Мать попробовала было с ей спорить – куды дите на работы гонишь, да быстро сдалась, как та её врагом народа обозвала да пригрозила куды надоть пожалиться.

На завод да в колхоз собрали баб да ребятишек со всех окрестных деревень. По такому случаю председательша ажно четыре подводы с лошадями выдала, чтобы, значит, баб с ребятами собирать да отвозить.

А в сентябре завод эвакуировали куды-то на север, многие бабы детей похватали в охапки да за заводом поехали. Спужались, что фронт все ближе и ближе подходил, уж и канонаду вечерами слыхать стало, да фрицы бомбили пару раз. А об зверствах фашистов ужо все были наслышаны.

А Советская Армия все отступала. Каждый день в сводках по радио передавали: «после тяжелых кровопролитных боев Советская Красная Армия оставила город N». И каждый день все бежали домой – не принесла ли почтальонша весточку от сына, брата, мужа – хоть знать, что живой. И все больше приходило серых плотных бумажных прямоугольничков, в которых была стандартная надпись: В бою за Социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, убит там-то и тогда-то, похоронен там то. И все больше и больше появлялось баб в черных платках.

В сентябре же пришла и первая весточка от Сашки. Сколько было радости, ликования! Как сестры вырывали друг у друга серый солдатский треугольник, исписанный неуклюжими каракулями практически неграмотного Сашки! Как целовали его, щедро поливая слезами радости! Живой! Хоть один весточку прислал, хоть один точно жив! Ольку послали за Клавдией с детями. И когда вся осиротевшая семья собралась, Ольке, как самой грамотной, было наконец-то поручено прочесть письмо.

Олька встала перед всеми и принялась медленно разбирать написанное:

«Здравствуйте, мои родные! Пишу вам с фронта. У меня все хорошо, добрался до поля боя нормально, жив, здоров, чего и вам желаю. Так что не тревожьтесь обо мне. Бои идут упорные, фриц прет напролом, но мы держимся, и скоро попрем его в шею с нашей земли.

Очень скучаю по вам.

Леночка, сестренка моя родная, как ты там без меня? Не забижают там тебя? Ежели кто обидеть посмеет, скажи, Сашка с фронта воротится, головы враз пооткручиват! Ты не слухай никого, моя родная, ты у меня самая лучшая!

Леночка, милая, как там Клава? Как Наденька, Гриша? Настенька небось уж бегать начала? Как же я по вам скучаю! Так бы и полетел к вам, ежели б крылья были! Как отец, мать? Лен, ты там отцу с садом-то подмогни. Старый он уж, не соберет яблоки-то. Ольке тож привет передай, пущай школу не пропускает. Здеся мало хто грамоту разумеет, знашь, как плохо. Даж весточку домой послать не могут, что живы.

Лен, как Колька, не знашь? Где он? А Мишка? Ежели чего узнаешь о них, отпиши мне, ладноть? Хоть бы знать, что живы обои.

Леночка, сестренка, ты не грусти токмо! Я совсем скоро ворочусь и все станет по-прежнему!

Твой брат Сашка».

Олька в полной тишине, прерываемой лишь тихими всхлипами обнявшихся Ленки с Клавкой, медленно и очень аккуратно сложила письмо и протянула серый треугольник плачущей Ленке, а сама уткнулась матери в живот и разревелась.

Это первое и единственное письмо от брата Лена хранила всю жизнь. Со временем серый солдатский треугольник поистрепался, поистерся на сгибах, начал рассыпаться. Сперва с сыном, а позже с внучкой она не раз подклеивала его тонюсенькими кусочками бумаги, а когда внучка подросла, они обклеили уже совсем рассыпающееся письмо скотчем. Слова в письме уже почти и не разобрать было, да этого и не требовалось. Ленка знала его наизусть, каждую буковку, каждую черточку.

Глава 6

Глава 6

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой!

С фашистской силой темною,

С проклятою ордой.

Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна.

Идет война народная,

Священная война!

(Священная война - Вставай, страна огромная. Музыка: А. Александров Слова: В.Лебедев-Кумач. 1941.)

С этой песни теперь день начинался и ею же заканчивался. Она звучала набатом, будя в сердцах людей что-то, что заставляло их, одуревших от бесконечного страха и душевной боли, засыпающих на ходу, забыть обо всем, кроме Победы, кроме Родины, кроме Фронта. Все, что делалось, делалось ради Победы. Ради Победы в октябрьскую слякоть отправлялись на подводах мешки с зерном и выкопанной картошкой в город, на военные склады, ради Победы матери бросали малых детей на немощных старух и шли в продуваемое всеми ветрами здание колхозного склада, где до кровавых мозолей пряли шерсть и вязали теплые носки для солдат, ради Победы женщины управляли тракторами и комбайнами, ради Победы мальчишки садились на козлы и возили в город продовольствие для армии, ради Победы едва передвигающие ноги старики солили грибы и мочили яблоки для фронта. Дело нашлось и старым, и малым.

В конце октября заплаканная Олька молча протянула вернувшейся из колхоза Ленке серый прямоугольник и ушла в комнату, откуда донеслись ее рыдания. Уже зная, что это, Лена боялась прочитать имя, стоявшее в «похоронке». Один из братьев убит. Одного брата больше нет. Кого? Сердце сжало ледяной рукой предчувствия, дыхание перехватило. Она стояла, держась рукой за горло, привалившись к нетопленной печи, и пыталась найти в себе силы взглянуть на листок, прочитать имя брата.

Наконец, стянув дрожащей рукой с головы мокрую насквозь шаль, она поднесла листочек к глазам. Неровно написанные строчки прыгали и расплывались. Наконец, ей удалось собрать разбегающиеся буквы в строки и прочитать по слогам: Ваш сын … красноармеец … Павлов … Николай Иванович … Листочек выпал из дрожащей руки, и Ленка со стоном, вырвавшимся из истерзанной, измученной души, сползла по печке, шепча искусанными в кровь губами: «Господи… Слава Тебе, Господи… Он жив… Это не Сашка… Спасибо Тебе, Господи!» и, устыдившись неимоверного облегчения, охватившего все ее существо, она зарыдала, теперь уже оплакивая убитого старшего брата, твердя сквозь слезы: «За что, Господи? Почему?».

На следующий день начался исход беженцев и бомбежки. В основном беженцы шли через поселок – о них рассказала прибежавшая с детьми Клавдия, но проходили и через деревеньку. Шли с малыми ребятами на руках, мокрые, грязные, холодные. Просили пару горячих картошин детям, но зайти в дом, обогреться, отказывались. Спешили убежать, скрыться от наступающего ужаса. Рванулась было и мать, но Клавдия быстро остудила ее пыл:

- И куды собралася? Малую загубить захотела? Нешто и впрямь надеешься пёхом от самолетов уйтить? А отец? Его на закорках несть собралась?

А отец молчал. Впервые в жизни он был беспомощен, как ребенок. После известия о смерти сына отец слег, и с тех пор ни разу не встал, не сказал ни слова. И мать осеклась, осталась.

А потом пошли солдаты. Отступающая Советская Армия. Шли отупевшие, осунувшиеся, обросшие, кто в крови, кто в бинтах. По пути заходили в дома, забирали все, что могли найти при быстром осмотре съестного, уводили упирающихся коз, жалобно мычащих коров, ловили поросят, курей, уток, гусей, сворачивали им головы, молча кидали в мешки и шли дальше. Ну хоть жителей не трогали, и на том спасибо. Шли аж два дня и две ночи. Опосля их как Мамай по деревне прошел. Бабы ревмя ревели – как зиму прожить? Чем детей кормить теперя? И что с ими-то станется?

Ближе к ночи, уж спать укладывались, раздался тихий стук в окно. Клавдия вышла поглядеть, кого там еще Бог принес посередь ночи, и увидала очень высокую, худую женщину с узелком и с мальчиком лет шести на руках.

- Меня Полина зовут, а сына Валентин. Болен он крепко. Пусти переночевать, да дай сыну еды немного, если не жалко.

Клавдия только дверь шире открыла и отступила в сторону, пропуская гостью в дом. В доме, при свете, оказалось, что мальчик не спал, а был без сознания.

- Болен он, – повторила Полина, уловив взгляд Клавдии. – Ты не думай, не тиф. Простыл крепко.

Сестры засуетились. Нагрели воды погорячей, принесли лохань, приготовили постель. Покормить мальчика не удалось – в себя он так и не пришел. Но хотя бы одели в сухое да в теплую постель положили.

Полина с благодарностью помылась и переоделась в сухую одежду. Платья Клавдии оказались ей коротковаты и слишком широки – все ж таки выше ее сильно да худющая, как палка. Но выбирать не приходилось. Полина выстирала свои вещи и вещи сына, развесила сушить на печке и, аккуратно похлебав жиденький суп из чудом сохранившейся картошки с морковкой, приправленный подмерзшей лебедою, пошла к сыну.

Ночью мальчик пришел в себя, метаться в лихорадке принялся, отца звать. Полина то и дело выбегала на улицу с миской за холодной водой – сына обтереть, хоть чуть жар унять. А с рассветом в дорогу начала собираться. Проснувшаяся Клавдия удивилась:

- Куды энто ты?

- Я ночь просила переночевать. Ночь прошла. Спасибо вам за все. Дальше пойдем с Валечкой.

- И чего удумала, а? Больное дите она куды-то в холод такой потащит! Уж ноябрь небось, снежные птицы полетели. Нешто тебя гонит кто?

Полина присела на табуретку, горестно сложив руки на коленях и опустив рано поседевшую голову. Цельную минуту молчала, а потом подняла повлажневшие глаза на Клавдию:

- Куда? Не знаю… Некуда мне больше идти, только вперед. Из Устилуга я сама. А там речка Буг – граница с Польшей, теперь уже с Германией. Была. Сюда с сыном к подруге погостить приехала, давно собиралась. Оттуда война началась. Нет больше Устилуга. И мужа больше тоже нет – пограничник он был, лейтенант Лопатин, как раз его гарнизон на границе стоял. Сперва, как война началась только, домой рванулась, да куда там… Потом за сына страшно стало – только он у меня и остался. От немцев побежала. Далеко мы с Валей убежать успели, да только вот куда бежим – одному Богу ведомо. А теперь вот и Валечка простудился. И немец нагоняет. Зима уж снегом грозит, а вещей теплых и взять негде. Видно, не уберечь мне сына. Муж снится уж какую ночь, зовет нас. Или хоть Валечку отпустить к нему просит…

По ввалившимся щекам Полины две слезинки прочертили первые дорожки, а за ними и другие часто-часто закапали на сжатые на коленях худые, костлявые руки. Полина плакала беззвучно. Даже не плакала. Не могла. Только слезы сами текли из глаз, подернутых пленкой такой неизбывной тоски, такого внутреннего, глубоко запрятанного где-то в самом дальнем уголке души непереносимого горя, что Клавдия содрогнулась.

- Ты знашь что… Ты поживи покамест с нами, пущай мальчонка-то поправится, окрепнет, а там видно будя. Изба большая, места всем хватит. Живите покуда.

Полина подняла на нее удивленный, растерянный взгляд:

- Мне нечем заплатить тебе за жилье и еду. Разве только… - Она медленно подняла правую руку, с болью в карих, измученных глазах сняла с безымянного пальца тоненькое золотое колечко, на секунду крепко сжала его в кулаке, и протянула на раскрытой ладони Клавдии. – Разве только это… Больше у меня ничего нет.

Клавдия непонимающим взглядом уставилась на обручальное колечко, лежащее на чуть подрагивающей узкой аристократической ладошке, горько улыбнулась, своими теплыми руками сжала ее ладонь в кулак, спрятав в нем колечко.

- Так я вроде плату с тебя не спрашивала. Живите, места хватит. Прокормимся как-нибудь. Авось Боженька подмогнёт как-никак. А колечко спрятай. Сыну отдашь, как жениться станет. Хоть такая памятка об отце ему останется.

Клавдия встала и ушла в сени, показывая, что разговор окончен. Полина долго еще неподвижно сидела на табуретке, строгая, прямая, с высоко поднятой головой. Даже слишком высоко. Видать, слезы в глазах удержать хотела, не дать им вылиться наружу. Да только не смогла. Непослушные слезинки катились и катились из глаз нескончаемой рекой…

А потом пришли немцы…

Глава 7

Глава 7

Заслышав рычание мотоциклов, стрекот автоматов и лающую немецкую речь, Клавдия быстро засунула детей в подполье, наказав им строго-настрого сидеть тихо и даж дышать через раз, что бы ни случилось. Сонные, испуганные, ничего не понимающие дети послушно спустились в подполье и там затихли.

Клавдия быстро заправила постели, засунула поглубже в печь чугунок с картошкой, велела матери сидеть на печи тихо и тревожно оглядела избу. Отец по прежнему лежал на Колькиной кровати, куда его уложили опосля того, как удар с им случился; Полина сидела подле сына, держа его за руку и гладя по взмокшим от жара темным слипшимся волосам, как всегда строгая и очень прямая, будто шест проглотила; Ленка, бледная, как полотно, сидела в ногах у отца с веретеном в дрожащих руках. Видимо, удовлетворившись беглым осмотром, Клавдия налила в лохань еще не нагревшейся воды и принялась за стирку.

Громкая немецкая речь резанула по ушам, застучали сапоги по мерзлой земле, коротко тявкнул автомат, взвизгнула и замолчала навсегда заходившаяся диким лаем собака. Распахнулась дверь, и в избу ввалились пятеро немцев с автоматами наизготовку и быстро разошлись по избе, заглянули на печку, пустили несколько очередей под кровати, пораскрывали сундуки. Один подошел к кровати, на которой лежал больной Валечка, взглянул на метавшегося в бреду мальчика и направил на него автомат. Вскрикнув, Полина ничком бросилась на сына, закрывая его своим телом.

- Нет, нет! Не стреляй!!

- Hinweg mit dir! (Пошла прочь!)

- Нет! Нет! Не стреляй, прошу тебя! Оставь его!

То ли немец попался миролюбивый, то ли решив, что пострелять он завсегда успеет, а на кухне интереснее, оглянувшись, он выпустил очередь поверх головы Полины и, захохотав, присоединился к своим соотечественникам.

Видимо, испугавшись поднявшейся в доме стрельбы, в подполье заплакала Настенька. Немец услыхал детский плач и навел автомат на стоявшую подле стола Клавдию:

-Wer sind Sie versteckt? Hol sie da raus! (Кого ты прячешь? Доставай их оттуда!) – он красноречиво повел автоматом в сторону подпола. - Schnell! (Быстро!)

Клавдия продолжала стоять, опустив голову. Немец нажал на курок. От очереди, выпущенной возле головы Клавдии, жалобно звякнув, рассыпалось стекло в окне.

- Well? Schnell! Schnell!

Поняв, что спрятать детей не удалось, Клавдия открыла подпол.

- Оля, вылазьте. Давай мне Настеньку.

Дети, озираясь, выбрались из подполья и испуганно прижались к Клавдии, пытавшейся успокоить кричащую Настю. Немец, снова что-то пролаяв и так и не дождавшись ответа, опустил ствол автомата в подполье и принялся поливать его длинными очередями. Убедившись, что живого там уже никого не могло остаться, он опять с улыбкой направил автомат на Клавдию.

Снова прогрохотали сапоги, и в избу вбежал еще один немец. Видимо, этот был старше по званию, потому что первые пятеро, увидев его, вытянулись в струнку и, щелкнув каблуками, выбросили руку вперед в знак приветствия.

- Was ist denn hier los? Wer gefeuert? Es war ein Auftrag nicht, um die Zivilbevölkerung zu berühren. Sie haben die russischen Soldaten gefunden? Helmut, ich bin für eine Erklärung warten! (Что здесь происходит? Кто стрелял? Был приказ не трогать местное население. Вы нашли русских солдат? Гельмут, я жду объяснений!)

- Dort, Offizier! Russische Soldaten hier. Aber diese Frau war im Keller von Kindern versteckt. (Есть, господин офицер! Русских солдат здесь нет. Но эта женщина прятала детей в подвале.)

- Dies ist der Grund für die Dreharbeiten? Sie sind bereits im Kampf mit Kindern, Idioten? Fünf Tage gaupvahty everyone! Raus hier! (Это причина для стрельбы? Вы уже воюете с детьми, болваны? Пять суток гаупвахты каждому! Пошли вон отсюда!)

- Dort, Offizier! (Есть, господин офицер!)

Все пятеро немцев, снова щелкнув каблуками сапог и выбросив вперед руку, быстро выбежали вон из избы. Старший немец, посмотрев на Клавдию и прижавшихся к ней дрожащих детей, медленно огляделся, увидел край одеяла, свисающего с печки, сдернул его оттуда и протянул Клавдии.

- Девочка будет больна. Здесь холодно.

Клавдия, ожидавшая от немца чего угодно, но только не заботы о детях, удивленно взглянула на него. Немец протягивал ей одеяло. Автомата у него в руках не было.

- На! Здесь холодно.

Так и не дождавшись ответа от Клавдии, немец бросил одеяло на пол, быстро оглядел замерших Полину и Елену и продолжавшего метаться в бреду Валечку, и вышел.

Еще не веря в то, что все остались живы, Полина и Елена бросились к Клавдии. До сих пор им не было видно ее, поэтому, выбежав из-за перегородки, они замерли, как вкопанные. Перед ними стояла абсолютно седая, постаревшая на десять лет женщина с остановившимся взглядом. От прежней, живой и подвижной хохотушки Клавдии не осталось и следа. Полина, первой придя в себя от увиденного, сделала шаг вперед, ласково попросив:

- Клава… Дай мне девочку, пожалуйста.

Словно оттаяли, услышав звуки женского голоса, дети. Олька медленно, будто во сне, вышла из-за спины Клавдии, взглянула на Полину, и, переведя взгляд на стоящую за ней Ленку, всхлипнув, бросилась к сестре, обняв ее за шею. Гриша выпустил материнскую ногу и сел на пол, Надя всхлипнула и крепче прижалась к матери, на руках Клавдии завозилась и вновь зашлась в плаче маленькая Настенька.

Взгляд Клавдии начал приобретать осмысленность. Она, покачнувшись, с трудом сфокусировала взгляд на Полине, перевела его на Ленку, гладившую по голове рыдавшую Ольку, медленно закрыла глаза и без чувств осела на пол. Полина едва успела выхватить из ее ослабевших рук плачущую Настеньку.

Глава 8

Глава 8.

Приведя в чувство Клавдию, Лена и Полина оставили ее сидеть с Валей, сами засунули испуганных, тихих детей к матери на печку, нанесли дров, растопили печь, кое-как забили досками ставни разбитого окна, затянув изнутри его одеялом. Постепенно изба нагревалась, дети, приходя в себя, затеяли на печке какую-то игру. Жизнь продолжалась.

В деревне было нереально тихо. Не кудахтали куры – не было больше ни кур, ни петухов, не лаяли собаки – ни одной собаки в деревне не осталось. Не играли на улице дети – никто в здравом уме не выпустит сейчас свою кровинушку из дому. Даже немцы притихли – разошлись по оставленным жителями еще при эвакуации завода домам, топили печи, грелись. Деревушка будто вымерла. От этой непривычной, давящей тишины еще страшнее казался гул пролетавших самолетов и еще громче была слышна канонада где-то к северу.

Первое время люди старались не выходить из домов, но жизнь берет свое. Нужна вода, значит, хочешь – не хочешь, а на колодец идти придется, нужны дрова – значит, бери салазки, старших детей, топор и в лес за дровами, голод животы подводит – значит, надо еды какой-никакой добыть, опять выходи либо на огород – картошку мож какую пропустили, покуда копали, либо зерна горсточку удастся найти на жнивье, покамест снегом еще не засыпало. Попервой-то чуть не бегом передвигались, как мыши, лишь бы не углядел кто, а опосля пообвыклись, осмелели.

Странное существо человек. В какие условия его не помести, ко всему привыкнет, приспособится. Привыкли и к немцам. Жителей деревушки немцы не трогали, но и не выпускали дальше леса. Частенько со стороны поселка и соседней деревни доносились выстрелы, а в первые дни оккупации было видно зарево пожара. Изредка появлялись слухи о расправах над жителями, о жестоких изнасилованиях, о том, что женщин и детей куда-то увозят с концами… Но нормальной связи с поселком и соседней деревней не было, радио тоже молчало, и люди жили в постоянном тревожном ожидании.

Отряд, разместившийся в деревушке, вроде санитарного был. Сюда привозили больных и раненых немцев, кого-то лечили здесь – если просто болен, или раны не тяжелые, кого-то, оказав первую помощь, отправляли дальше в тыл. Увидев, что жители голодают, немцы за еду предложили стирать бинты, топить им печи, заготавливать для них дрова и готовить им пищу. Женщины с радостью согласились – все лучше, чем глядеть, как дети от голода помирают. Да и немцы их не обижали – больных немецкий дохтур лечил, кому уколы ставил, кому порошки какие-то давал, а Маньке Болотной вон даж живот резал. Возле Валечки сколь вечеров просидел.

Мальчишка помирал, дышать перестал, хрипеть начал. Напуганная Полина, отбросив все страхи и предубеждения, бегом бросилась к немецкому дохтуру, у которого намедни бинты стирала, схватила его за руку и, не зная, как ему объяснить, как попросить у него помощи, просто потащила за собой, со слезами умоляя:

- Помоги, миленький! Ну помоги ему! Пожалуйста! Я тебе бинты день и ночь стирать буду, только сына спаси!

Немец, поначалу ошалевший от такого напора, глядя на слезы изможденной, убитой горем женщины, вдруг смягчился. Пошел за Полиной. А та, боясь, что он передумает, не выпускала его руку и все быстрее тянула его за собой, порой переходя на бег, оскальзываясь, падая и тут же вставая, не замечая ни боли в разбитой о какой-то камень коленке, ни крови, текущей из расцарапанной о колючий осенний лед руки.

Подтащив его к кровати мальчика, Полина наконец-то выпустила его руку, и, опустившись на колени возле сына, посмотрела на немца умоляющим взглядом.

- Помоги, прошу тебя… Спаси его…

Немец, быстро скинув шинель, приподнял бесчувственного, хрипящего мальчика, повернул ему как-то голову, начал куда-то жать, поглаживая по спинке и что-то ему говоря, иногда встряхивая ребенка за плечи. Постепенно Валечка стал дышать ровнее, ставшие фиолетовыми губы начали розоветь. Положив мальчика обратно на постель, он жестами попросил бумагу и карандаш. Ему дали. Быстро накарябав непонятными значками записку, он сунул ее Полине и подтолкнул к выходу.

Поняв, что немец хочет, чтобы она ему что-то принесла, Полина побежала обратно в ту избу, где расположился их лазарет. Прибежав, она вошла в дом и протянула записку сидевшим за столом немцам. Один взял, прочитал, нахмурился, что-то резко спросил. Оробевшая вдруг Полина покачала головой:

- Я не понимаю тебя…

Немец долго-долго сверлил ее взглядом, потом развернулся, вынес из-за перегородки черный чемоданчик, снова уставился на нее. Полина переминалась с ноги на ногу, боясь, что немец сейчас передумает и просто застрелит ее, но он, снова что-то сказав, протянул ей чемоданчик. Другой немец подал ей … курицу. Полина ошарашено перевела взгляд с курицы на немца и обратно на курицу, не решаясь взять ее. Немец встряхнул курицу и сунул ее ей в руки, что-то добавив сквозь смех. Находившиеся в избе немцы загоготали. Тот, который вынес ей чемоданчик, развернул ее за плечи и, смеясь, толкнул в спину, прогоняя. Полина бросилась бежать.

Дохтур же, получив от Полины то, что просил, велел ей разрезать курицу пополам и поставить половину варить, а сам занялся Валечкой и отцом. Сделал обоим какие-то уколы, растворил в ложке и влил в рот порошки. Отцу из темной склянки накапал резко пахнущей жидкости и тож в рот влил. Опосля, как курица сварилась, заставил слить с нее воду в миску, ножку оторвал и протянул Настеньке, остальное отдал детям. Бульон взял и показал Полине, как кормить бесчувственного сына, тож велел и отца также кормить. Оставил нужные порошки, склянку с лекарством для отца, разложил все по кучкам, и ушел.

Ганс – так того дохтура звали – стал приходить сам кажный день, по утру и к вечеру, ставил уколы отцу и Валентину, через день приносил курицу, чтобы больных кормить. На третий день, как Ганс его лечить начал, Валечка пришел в себя, пить попросил. Ганс, вечером осмотрев пришедшего в себя мальчика, довольно улыбнулся, погладил его по голове, достал из своего чемоданчика темно-коричневый квадратик и дал Вале, жестом показав, что его нужно съесть. С той поры он всегда давал мальчику такие квадратики, называя их «шоколад». Иногда давал шоколад и младшим детям. А вскорости и отцу полегчало. Начал говорить, двигаться пытаться. Ганс велел его сажать, шевелиться заставлял, есть самому. Ругался на сестер сильно, когда видел, что они кормили отца. Ганс особенно тянулся к детям, пытался общаться с ними – видимо, сильно скучал по своим – у него был сын примерно возраста Валечки и дочь 3-4 лет. Была у него и фотокарточка детей, которую он всегда носил возле сердца.

В феврале сорок второго Советская Армия перешла в наступление. Немцев теснить начали. Снова стали бомбить где-то рядом, а то и по поселку тож доставали. Деревню не бомбили – маленькая больно, сильно в стороне, в лесу почти. А мож, и не видели ее просто.

Немцы отступать начали. Пришло время и отряду отходить, что в деревушке был. Ганс перед уходом попрощаться забежал, оставил лекарства для Вали и отца, кур аж три штуки принес, и две большущих плитки шоколада оставил. Велел мальчику каждый день по кубику давать.

Глава 9

Глава 9.

Немцы ушли. Подкармливать жителей стало некому. Начался голод. Жестокий, беспощадный. Снег еще и не думал таять, жнивье да поля под глубокими сугробами лежали, не пороешься. Живности никакой ни у кого не было, подполья тож пустыми стояли. То немногое, что оставили им немцы, как ни экономили, кончилось. Есть стало нечего. Клавдия пробовала бегать в свой дом в поселке – мож там чего из еды сохранилось? – да куда там… Только пепелище на месте дома и обнаружила. В поселке тож все голодные сидели, мерли от голода, ровно мухи. Там немцы выгребли все подчистую, часть домов сожгли, жителей кого повесили, кого расстреляли, тех, кто помоложе да покрасивше, угнали в Германию. Тем же, кто остался, совсем плохо приходилось.

Не лучше обстояли дела и в соседних деревнях.

Сестры с Полиной к роднику ходили, там снега у ручья чуть меньше было, разгребали руками снег до самой земли, а там малюсенькая крапивка росла, с пол-ногтя. Вот ее рвали, в печке запаривали да ели. Но скоро и крапивы не стало – всю повыщипали, ведь вся деревня там паслась. Зайцы тож в силки не попадали – видать, всех еще зимой повыловили да съели. Совсем плохо стало. Дети от голода ослабели, падать без чувств стали. А сосульки еще тока-тока плакать начали, далече до весны, дожить бы...

Отец сестрам в город дальний идтить повелел – говорит, не могет быть такого, чтобы и там так же голодно было. Всеж таки большой город, там и склады, и лавки, и продовольствие все какое-никакое есть. Сам бы пошел, да совсем плох, еле ноги передвигает, да ослеп еще совсем опосля удара-то.

Стали сестры решать, кому в город идти. Олька маленькая – не дойдет, сгинет в дороге, у Ленки нога – ну куды ей идтить, разве ж дойдет?, Клавдии тож уходить – страшно, на ей весь дом держится, случись чего – все без нее сгинут. Вызвалась Полина пойти, только за Валечкой приглядеть просила – одной и быстрее, и сподручней обернуться, да и слабенький он совсем, не оклемался еще опосля болезни, то и дело задыхается. Сестры обещались, что разницы меж детьми не будет, как за родным присмотрят. На том и порешили.

Собрали Полине в дорогу на обмен вещей теплых, шерсти тож положили, еще чего по мелочи, да и отправили с Богом. Сами ждать стали. Должна была Полина дён за десять обернуться. Покуда ждали, беда приключилась.

Ребят-то не то чтобы пускали погулять, а даже нарочно выгоняли на улицу тех, кто на ногах покамест держался – заиграются, да хоть ненадолго про еду забудут. Клавдия тож Гришу выгоняла – всеж полегче, набегается, и ивовый отвар вроде сытнее становится. И в тот день, как всегда, гулять отправила, чтоб под ногами не путался.

Собралося их четверо ребят. Играли, играли, как за деревней оказались, сами того не заметили. Ажно до самого леса забрались. А там из-под снега кустик виднеется, сплошь ягодой усыпанный. Ну, мальчишки с голодухи-то на радостях весь его и обглодали, ровно козы. А вскоре поплохело им. Едва разбрелись по домам. До утра промаялись, а к утру все четверо-то и померли.

Что с Клавкой сделалось, не передать. Трое дён над тельцем выла, покуда Ленка с матерью силой не отобрали да не схоронили. Из-за ней и тех трёх тоже по домам держать пришлось – могилу одну на четверых бабы вырыли – сил-то не было ни у кого, а земля мерзлая. Нажгут костров, землю оттают, а опосля копать, пока вновь до мерзлой не доберутся. Это уж глубже легче пошло – там земля не сильно промерзла, лопатам поддавалась.

Как схоронили Гришу, Клавдия слегла. От всего отказывалась, вставать тож не хотела, на все один ответ был – оставьте меня, ничего мне не надо. От воды, и то отказалась. На счастье, Полина вернулась. Еды кой-какой принесла, зерна, муки, даже сала шмат гдей-то раздобыла. Вот она Клавку-то и подняла. Как узнала про Гришу, всплакнула, конечно, а опосля выгнала всех из дому, тоже Валечку одела и на улицу отправила, и заходить не велела, покуда не позовет.

Долго они о чем-то шептались, да только опосля того встала Клавдия. Правда, молчала всё, ну Полина трогать ее запретила напрочь. А дён через пять обои собралися да вновь в город ушли.

В энтот раз они вдвух долго ходили. Полина-то быстро, за восемь дён обернулась, а тут как ушли обои, так и сгинули. Почитай, аж цельных три седьмицы их не было. Дома уж оплакивать их начали, думали, совсем сгинули обе. А они воротилися. Да не пустые. Меда гдей-то жбан раздобыли, зерна немного, картошки. А еще двух зайцев живых притащили, двух курей с петухом да поросенка малого. Как живыми-то донесли! А самое главное, Клавдия ожившая вернулась, повеселевшая.

Куды они с Полиной ходили, про то обе молчали. Клавдия ток шепнула однажды Ленке, что отпела она Гришеньку-то в монастыре, по Божески теперя все…

Покуда Клава с Полиной куды-то ходили, снег сходить начал, проталинки стали появляться. В лесу сморчки пошли, вдоль плетней крапивка расти начала. Полегче стало. Курям тож крапивку рвали, да поросю. Олька с Надей за желудями ему бегали, собирали да запаривали, со сморчками мешали, тем и кормили.

А как весна-то в силу входить начала, пришла к ним новая председательша колхоза. Старую-то немцы застрелили, когда им коров колхозных резать давать не хотела, грудью встала возле коровника. Ну они по ней стрельнули да коров-то и порезали. А для острастки тех, кто на шум сбежался, тож постреляли, да еще с десяток на деревьях повесили – чтоб, значит, и мысли не было ни у кого даж малейшее сопротивление им чинить. А нынче новая председательша заявилась. Сказывать начала, что весна, поля надоть пахать, да сеять. И зерна обещалися немного с другого колхозу прислать. В общем, собирайтеся, бабоньки, да в колхоз на работу выходите. Курей в колхоз собралася забрать, да тут на неё Полина окрысилась – не дам курей, и всё тута. Долго они оралися, но курей Полина таки отвоевала. А порося все одно забрала председательша. Да девки и тому были рады, что хотя курей им оставила.

Глава 10

Глава 10.

Собрала председательша всех баб по деревням, кто жив остался, сказывала, поля пахать надоть. Вишь, для армии нашей продовольствия солдатикам надо, нето защитить нас не смогут. Ну, бабы, конечно, позубоскалили об защите ихней, да опосля-то и спрашивают:

- Как пахать-то ты хошь, Никаноровна? Ни единой лошаденки нетути. Кто плуг-то тащить станет? А трактора тож все немцы раздербанили, нам ни в жисть не починить. Дай трактора, али лошадь какую, мы тебе вспашем.

- Бабоньки, так нету тракторов-то. И лошадей тож нету. И никто нам их нынче не даст. Семян-то дали, и на том спасибо. Последним поделилися. Вот теперя их посадить надоть. С нас же за них спросят опосля!

Бабы загалдели:

- Никаноровна, в своем ли ты уме-то? Ты чтож энто, хошь, чтоб мы тебе усе поля лопатами штоля перевернули? Не будя энтого! Энтож и за весь год не перекопать!

- Ну чего лопатами-то! Вона плуги остались, бороны тож.

- Так то для лошадей плуги-то, Никаноровна! А мы чай не лошади!

- Все мы нынче лошади, бабоньки… В общем, так: поля надоть вскопать и засадить. Зерна дам. Плуги дам. Бороны дам. Вот вам весь мой сказ.

Бабы погалдели, повозмущались да разошлись по домам. А утресь, только солнышко начало подыматься, впряглись по четверо в плуги да в бороны, пятая следом шла, плуг направляла, да еще одна зерно раскидывала. Так до ночи и пахали. Почитай, аж полных две седьмицы ушло, чтобы два поля только засадить. Больше зерна не стало. Остальные поля под пары пустили. Картошку тоже сажать не стали – не было той картошки, сажать было неча. А из скотины только поросенок, что Клавка с Полиной добыли, да председательша гдей-то еще свинку раздобыла, в пару поросю, значить. Вот и весь колхоз стал в сорок втором году-то…

Бабы, конечно, с зерном-то не потерялися. Кажная и себя не обидела – детей-то, чай, кормить чем-то надоть, на одной крапиве да рыбе, что дети ловили, далече не уйдешь. Кто знает, что будет. Еще одной голодной зимы им не пережить. Потому и тянули все, кто сколько мог – хоть что возле изб посадить, хоть что вырастет, все еда будет.

По весне Полина с Валечкой в соседний дом перебрались. Брошенный он стоял, хозяева кто помер, кто в эвакуацию по осени с заводом подался. Вот Полина его и заняла. Рядышком, да окошки прям на порог сестер глядят. Плетень меж собой убрали, по меже ток палочки кой-где повтыкали, чтобы не потеряться, значит.

Курица одна, что Клавдия с Полиной принесли, наседкой оказалась, да по лету вывела девять цыплят. По осени молодок поделили меж собой, да двух и петуха в колхоз отдать пришлось – иначе председательша ну никак не отставала.

Как пришла пора урожай собирать, председательша частым гостем стала, по всем дворам ходила, все высматривала, выглядывала, у кого что повыросло, значит, и всем строго велела половину урожая в колхоз сдать, а ежели много чего народилося – то все в колхоз несть. Про солдат сказывала, про армию, что кормить надоть. Пригорюнились бабы. Какие солдаты, самим бы зиму пережить. Клавдия с Полиной ночами спать перестали, все гадали, как бы им запасы так сделать, чтоб ни колхоз, ни солдаты, ежели вновь отступать надумают, ни немцы не нашли. Сидеть снова всю зиму голодными они не желали.

Выход Ленка подсказала. Как-то ночью, как Клавка опять колобродить начала, Ленка выбралась за ней, молча поманила ее за баню, откинула в сторону ящик, в коем бересту для растопки запасали, подняла доски… А под досками яма. Энто они с Сашкой там самогон хранили, да зерно, чтоб птицу кормить, да свои причиндалы хулюганистые. Кто не знает, ни в жисть не найдет! Ну а ежели захоронку землей прикидать, дак и вовсе прекрасно перезимует. Одна беда – не большая она, много туды не влезет.

Клавдия загорелась. Энто в одну яму много не влезет, а ежели их несколько сделать? Довольная выдумкой сестры, наутро она поделилась с Полиной, и работа закипела. Копали ночами, втрех, чтоб больше никто не знал, не сболтнул кому ненароком. Ныкали туды все, что хоть как-то храниться могло – капусту, яблоки, большую часть картошки попрятали, свеклу туда же покидали, морковку. В туески зерно ссыпали и тоже прятали. Почитай, почти все запасы сныкать успели. Сколь ночей проковырялися, на тени все трое стали похожие, засыпали на ходу. Но всеж таки успели до той поры, как председательша начала по дворам с подводой ездить, урожай половинить – лошадь в колхоз она все же вытребовала.

Приехала и к сестрам. Сунулась – а половинить-то и неча… Она: «Как так? Видала ж – много было! А яблоки? У вас же сад цельный!». А сестры только руками разводят – мол, самим есть неча, вот, гляди, нету у нас ничего. Вона, яблок две корзины стоят. Хошь – бери одну, а боле помочь нечем, у самих вон сколько ртов голодными сидят. Неурожай… Некогда ходить было, все время в колхозе. Не поверила председательша, искать пошла. Самолично аж в подполье спускалася. А сестры спокойно сидят – ищи, ищи… Сказано же – нету ничего, не выросло. А что выросло, то съедено уж давно. Долго чухалася. Искала председательша, искала, все подворье обошла, везде свой нос сунула, только курями да двумя корзинами яблок разжилася, а у Полины и того не было – та только руками развела - откель, пришлая, вовсе ничего нетути… Как зиму зимовать с ребенком стану – одному Богу ведомо. Плюнула председательша да уехала – а что сделаешь, ежели найти ниче не смогла? Но благодаря захоронкам зиму нормально прожили. Еще куры где яичко снесут, зайцы тож расплодились – все мясо, в общем, отзимовали в том году нормально, не так, чтоб шиковать, не до жиру, конечно, но сыты завсегда были.

Глава 11

Глава 11.

Потихоньку жизнь в колею входить стала. По осени первый мужик с войны возвернулся – Афоня. Больной весь, израненный, без глаза, без ноги. С госпиталя его домой отправили за негодностью. Чудной стал Афоня. Умом, видать, тронулся, а мож, потому что контузило - орал он все время. Да самогон пить стал страшно. Почитай, трезвым его и не видали. Напьется, да пристает ко всем, ногу свою ищет. Шарахались от него все. Как кого увидит спьяну – так привяжется – «Ты ногу мою скрала, возвертай взад немедля!». Одна только председательша с им язык нашла. Об чем уж они договорилися, то одному Богу ведомо, да токмо опосля беседы с ей притих Афоня, из колхоза не вылазил, туды почти стрезву приходил, с тракторами возился, чинил их. Ввечеру-то, конечно, опять лыку не вязал, но баб боле не трогал, а ежели мимо проходить случалося, то бормотал:

- Ступай, ступай… Знаю, то не ты мою ногу скрала, то война проклятущая… Вот словлю ее, все перья повыдергаю!

И ведь словил-таки, окаянный. В сорок пятом, к весне уж, сосульки под солнцем плакать стали, ночью забрался Афоня в колхозный птичник. А намедни туды гусей председательша привезла. Вот одну гусыню Афоня и словил. Вытянул из птичника, под трактор залез да усе перья с ей живой-то и повыдрал, лапы ей пообламывал – войне мстил за ногу свою, значить. Да так и уснул с тою гусыней под тракторами. Уснул да замерз насмерть. Так его утресь там и нашли.

В сорок третьем почта ужо заработала, так сестрам по лету аж цельных три письма враз почтальонша принесла. Одно от Колькиного командира было – расписал, как Колька смертью геройской погиб, в танке сгорел. Вновь раны разбередил, вновь сестры с матерью поплакали. Про то письмо отцу не сказывали – побоялися, как бы сызнова удар его не хватил. А два других от Мишки были – сам-то он неграмотный был, так когой-то написать попросил. Писал, что живой, даж не ранили ни разу. Про детей все расспрашивал, писал, что скучает дюже, скоро воротится, дак зачнет Гришу учить дерево резать. Мечтал, что сын по его стопам пойдет, тож плотником станет, красоту из чурок делать будет. Клавка вновь в слезы кинулася – как Мишке сказывать, что не уберегла сына-то единого? Села уж отписывать ему, что Гриша-то помер, каяться. Хорошо, Полина углядела энто дело, давай ругать ее – нельзя писать про то, писать на фронт о хорошем надоть. Расстроится Мишка, осторожность потеряет, а то еще и мстить зачнет немцам – тут его и убьют. Его смерть-то на Клавкину совесть тады ляжет. А там уж точно хоть в петлю лезь. Отобрала у ней бумагу с карандашом, да сама письмо Мишке и отписала – все хорошо, дескать, растут дети, Настенька уж большенькая совсем, сама уж играть с ребятишками бегает, говорить стала, бойкая дюже. О Наде отписала, какая девка большая да разумная растет, помощница. В общем, все в порядке тута, воюй себе спокойно.

Немцев в сорок третьем уж далече погнали, ясно ужо было, что обратно они не воротятся. Теперя ждать стали, когда ж войне конец настанет. Только немец-то упертый был. Никак войне конец не наступал. Ужо и колхоз подыматься начал, коровы в ем появились, поросята опять же, курёнки выводиться начали. Трактора тож отремонтировали, ажно цельных два теперь работали, все подспорье немалое. Да и деревенька приростать стала – кто до родных краев не дошел, осел в пустых домах, кто с бегов возвернулся… Много чужих стало тута, пришлых.

Пришла и Марьвановна откуйда-то… Дочь ее привела. Пришла да и жить тута осталась. Дар у ей был – людей лечить могла. А сама слепая совсем. А вот поди-ж ты… Слепая-то слепая, а людей лучшей зрячих видала. Сядет так на лавке подле плетня, сидит. Кто мимо проходит, тех по имени окликает, здоровкается. А ежели болит у кого что, так подойти велит, скажет, где болит, руку положит на то место и разговариват, разговариват… А Зюзиху – тож пришлая баба была, так ту на дух не переносила. Как почует, что та идет, дак с лавки встанет да за калитку скорей. Прочих-то баб к себе зазывала, чаем поила, разговоры с ими разговаривала, а чтоб Зюзиху позвать – ни в жисть не позовет, даж не здоровкалася с ей. А ежели та вдруг заговорить с ней вздумает, только скажет – «Дай Бог тебе здоровьичка», да перекрестит ее. Зюзиха аж взвивалась. Как только Марьвановну не обзывала, матюкала ее, а та только посмеивалась да крестила ее, здоровьичка ей желала.

Вторым с войны Толик Тюрин возвернулся. Без руки, обожженный весь. Осколок в ём сидел, а доставать врачи не стали – боялись, помрет мужик. Толик-то хоть и без руки возвернулся, да веселый был, шутковал то и дело. В технике-то он и не понимал никогда, завсегда лошадником был, да все одно бабам-то с им полегче стало. Хошь и с одной рукой, да кому крышу поправит, кому окно вставит. Ток помогать просил. Где придержать, а где и вставить стекло – одной-то рукой не сподручно. Но все одно приладился, пообвык, все у него в руке горело. Справный мужик, толковый. Жаль только, пожил недолго – осколок-то быстро аукнулся. Аккурат на пятый год Победы преставился. Усей деревней его провожать пошли – любили его все, хороший мужик был, беззлобный.

Еще кой-кто возвернулся. Кто без руки, кто без ноги, а кто слепой. Да бабы им все одно рады были. Все ж мужики – помощники большие, без их в хозяйстве совсем туго было, а нынче-то вона и трактора заработали, и обувку есть кому сремонтировать, и крыши течь перестали, и все вроде на лад стало идтить. С мужиками, хоть и калеками, жисть сразу легче стала. А то, что самогон пить стали, да сильно – ну так чтож, им можно, они ж с войны, не с гулянки возвернулися.

В сорок четвертом почтальонша еще одну похоронку принесла. Тут сестры уж за Ленку спугалися – как-то она пережить смогёт, что Сашки-то больше нету? Ажно пять дён ее прятали, да, видать, плохо прятали. Полезла Ленка в сундук – что уж ей там снадобилось, уж и не упомнит сама, а тама под шалью листик. Сперва-то подумала, что энто на Кольку похоронка, погладила ее, носом шмыгнула, да уж в сторону отложить собралася, как в глаза имя бросилось – Александр. Схватила, прочла – пропал без вести, предположительно убит. Стемнело у Ленки в глазах, там же, возле сундука того, и свалилась без чувств. Там ее сестры и сыскали. Ну чего, прятаться-то уж толку-то не было, сказали отцу да матери тож. Отец Валечку позвал да в сад себя отвесть велел, там яблонькам горе выплакивал, мать тож поревела. Ленка только одна не плакала. Почитай, цельный день в углу просидела, в стенку глядючи, а опосля встала и заявила:

– Живой он. И неча тут реветь. Мертвым его никто не видал, не мог он помереть. Живой. Заплутал где, али раненый лежит, а мож, и в плен попал, но живой. Покуда мертвым не увижу, не поверю.

Так и не поверила никогда. Всю жизнь его ждала. А как солдатики опосля победы домой возвертаться стали, к каждому выбегала – не Сашка ль возвернулся? Не Сашка… Уйдет тады в сад, обнимет Сашкину яблоньку-кривульку любимую, да ревет тама. Да задумчивой стала, сурьезной больно, в глазах грусть поселилася навечно, исчез, пропал с них задорный озорной огонек, как не было. Только затаенная грусть с них сочилась, сквозила острым кинжалом, занозой в душу впивалась, тоской дикой рвала сердце при каждом взгляде. Не стало боле веселых, озорных, хулиганистых, забавных, заливавшихся смехом кажную минуту неразлучников – осталась одна только раненая, молчаливая, измученная оболочка осиротевшей половинки…

Глава 12

Глава 12.

9 мая 1945 года. Победа. Конец войны. Великий праздник. Праздник со слезами на глазах. Плакали все. Плакали от облегчения, что все закончилось. Плакали от радости, что вновь над головой мирное небо. Плакали, вспоминая пережитое. Плакали, вспоминая ушедших навсегда любимых. Плакали, видя раны физические. Плакали от боли ран душевных. Слезы были одновременно и горькие и сладкие. В каждом сердце теплилась надежда – а вдруг похоронка – ошибка? И вот сейчас откроется дверь, и в нее войдет давно оплаканный брат, муж, сын? Иногда входил… Так вернулся один из пяти братьев Муликов – Сашка. На него еще в конце сорок первого похоронка пришла. Давно уж оплакали и смирились. Первым из братьев оплакали. А он живым возвернулся! Даж руки-ноги на месте, и не контуженый! Было несколько ранений, но ведь целым вернулся! А двое других братьев, что живыми считалися, как сгинули. Ни похоронки, ни самих нету. И так повсюду. Много сгинувших было. Кого мертвыми считали, порой живыми являлися, а когой-то и по сей день не дождалися, хошь и похоронки не было.

Ждали и сестры. Ждали братьев, ждали Мишку. Всё прикидывали – ежели от Берлина добираться станут, энто сколько ж дён-то? А ежели раненые? А ежели пёхом? Похоронки-то похоронки… А надежда всё-ж таки жила в сердце. Казалось, и убитые ожить должны – Победа же! Глядя на сестер, заразившись их надеждой, их ожиданием, стала ждать и Полина. Чего? Она и сама не знала. Но продолжала ждать.

На страду, на жнивье, возвернулся Мишка. Пришел с однополчанином, тот ранен был, плохо зажившие раны воспалилися, горел в жару. Дома только Настёна была с бабкой, да дед с Валечкой в саду. Отец к Валечке привязался, заместо сынов он ему стал. Да и Валечка пристал к деду – добровольным поводырем у него сделался, на шаг не отходил, только ночевать домой бегал, а так все с дедом в саду. Интересно ему было, как яблоньки растут. Отец, хоть и не видел, но на ощупь диктовал Валентину, как за яблоньками ходить. А тот толковый парнишка, видать, талант у него был к энтому делу – с полуслова схватывал, что дед ему говорит, исполнял прилежно. Коли деду обвязка не нравилась – послушно распутывал и раз, и два, и пять, покуда не останется дед доволен. И сам ужо отмечал, когда под веточки подпорки пришла пора ставить, только спрашивал, как сделать. А как задыхаться вновь зачнёт – так дед его поддерживает, успокаивает, считает ему вдохи, как Ганс учил, дышать помогает. Так и ходили друг за дружкой – старый да малый. Утешением друг дружке были.

Настенька отца не признала – оно и понятно, годик ей едва был, когда он на войну-то ушел. Пришли солдатики и пришли. Проводила на лавку их, водицы ключевой испить поднесла.

Мишка у ней и спрашиват:

- А как звать-то тебя, девица?

- Мамка Настенькой кличет, а коли сердита бывает - Настёной.

- А где мамка-то сама?

- А нынче все на жнивье, страда ведь настала, дяденька. Надоть с полей рожь да пшеницу, да овес жать. А ты с войны идешь?

- С войны, дочка. Ну а ты чтож тут, дома одна чтоль?

- Зачем же одна… Я покамест мала, чтоб одной-то оставаться. Бабка вона в избе, с печкой возится, да деда с Валечкой в саду.

- А кто энто – Валечка? Братик твой, поди?

- Нет, он не настоящий братик. Настоящий братик-то у меня помер. А Валечка – он Полинин, вон в энтой избе они живут.

Мишку как током вдарило. Провел по лицу заскорузлой ладонью, как паутину снимал:

- Погодь, погодь, дочка… Гриша помер? Как помер? Отчего? Болел он? Али… Ужель немцы…

- А мамка скоро с полей воротится, так вона тебе скажет. А как ты угадал, что братика мово Гришей звали?

На пороге показалась бабка.

- Настёна, с кем-то ты тама беседы ведешь? Я тебя куды посылала? – и вдруг выронила из рук рушник, взглянув на гостя:

– Мишка… Сынок… Ты что-ля?

- Я, мать…

Мать обняла Мишку и расплакалась…

Покуда Клавдия с девками с полей возвернулися, мать, утирая слезы, непрестанно катившиеся из глаз, ужо успела рассказать Мишке и про Гришу, и про отца, и про Полину с Валечкой, и про Кольку с Сашкой. Мишка сидел понурясь, ничего не говоря, только самогон опрокидывал в себя стакан за стаканом.

Уставшая Клавдия, войдя в дом и увидав Мишку, замерла на пороге, прижав стянутый с головы платок к губам, всхлипнув и привалившись к притолоке. В сенях топтались, не смея шагнуть в избу поперед Клавдии, Ленка с Ольгой и Надеждой. Мишка пару минут смотрел не отрываясь на Клавдию, пораженный тем, что видит… Никак не ожидал он увидеть свою красивую, моложавую жену абсолютно седой и настолько постаревшей… Как будто и не четыре года прошли, а все пятнадцать. Но все-таки это была она, его Клава. Женщина, которой он всегда восхищался. Мать его детей, которую боготворил. Мишка встал с табуретки и развел руки в стороны. Клавдия, уронив платок, кинулась в его объятия. Мишка прижал голову рыдающей жены к себе, погладил по седым волосам:

- Будя тебе, будя… Живой я…

Опосля были долгие разговоры, рассказы о детях, о голоде, о Грише, об оккупации… О товарище, с которым пришел Мишка, все совсем позабыли. Ленка, оказавшаяся сидящей с им рядом, заметила, что он уже держится из последних сил. Помогла ему встать, проводила до комнаты, постелила ему постель. А наутро пришлось бежать за Марьвановной – вовсе поплохело мужику, горел весь, в бреду метался. Марьвановна приковыляла, что-то пошептала над им, раны его руками-то все закрывала, а опосля велела завтрева привесть его вновь к ней – сама уж не пойдет, далече ей на другой конец деревни-то топать, тяжко. Пущай сам приходит. Она ушла, а мужик заснул. Ленка, жалея его, просидела над им весь день и всю ночь с мокрой тряпкой – на лоб ему все ее клала, что б хоть чуть жар унять. Под утро и сама не заметила, как задремала. Разбудил ее он. Взял за руку, погладил:

- Как звать-то тебя, добрая душа?

- Ленка.

- Елена, значить… А меня, стало быть, Василием мамка с тятькой нарекли. Ну вот и станем знакомы. Ты, никак, сестрой Мишкиной жене приходишься? Много он о вас всех сказывал, скучал по всем дюже. Считай, с год мы с им вместе воевали, в одном окопе. Везучий, черт!! Ни пуля, ни бомба его не брали. Даж када домой уж ехали, немец поезд наш бомбить стал. Скольких насмерть накрыло, а наш вагон только перевернулся. Мишке-то, вон, глянь, пара синяков досталась, а меня почикало слегонца. А так все, кто в вагоне оставался, почитай, живы остались. А все его удача. Вот ведь как быват, Елена… Как тебя по батюшке-то?

- Иваном отца звать…

- Стало быть, Ивановна. Ну что, Елена Ивановна, чайком не угостишь ли раненого героя?

Ленка улыбнулась в ответ на его задорную улыбку, и пошла самовар ставить да печь растоплять.

Глава 13

Глава 13.

Василий веселым да рукастым мужиком оказался. Глянулась ему Ленка. Тоска в глазах ейных душу тронула. Все шутковал, льдинки в душе растопить пытался смехом-то. А Ленка улыбнется невесело, Сашку про себя вспомнит, да убегит от него в сад к кривульке плакать. А он за нею… Глядишь, и смех с оттудова доноситься зачинает. Василий-то сперва слаб был, остался раны лечить, опосля отблагодарить захотел – избу чинить принялся, да Мишке дом новый ставить помогал, а тама зима наступила – куды идтить-то? Весну остался дожидаться. А по весне пошли в сельсовет с Ленкой да записалися мужем да женой.

Мишка сразу принялся дом свой в поселке заново строить – сожгли его немцы, когда поселок-то заняли. Хорошо хоть, что Клавдия с детями перед тем к родителям убегла, не то и их бы вместе с домом спалили. Отстроил Мишка дом заново, да перебрались вместе с дочерьми обратно в поселок жить. В 46м-то завод старый, что в эвакуацию в 41м свезли, заново отстроили. Клавдия вновь на завод работать возвернулась, вновь посуду делать стала, Мишка тож туды плотником пошел. Школу в поселке сделали, четырехлетку. Надежду в энту школу определили, и Настеньку тож. Стала жисть налаживаться. Одна беда – Мишка пить начал страшно. Попервой-то не сильно пил – перед сном стаканчик, а опосля и после работы стал стаканчик выпивать, а как выходные – дак с утра зарядится. А как вырезал памятник на могилу мальчишкам – ажно два года резал, красивый памятник получился, крест, а под ним четыре пацаненка с кустика ягодки едят – так и вовсе запил. Пенсию-то его Клавдия получала, а вот с завода что заплатят – то все пропивал, а ежели не хватало – дак и из дома начал вещи таскать да продавать, а то и с себя тож одёжу продавал, лишь бы напиться до беспамятства. Так Клавдия с им и мучалась, покудова спьяну в речку не свалился да не потонул насмерть.

Как-то незаметно заневестилась и выскочила замуж Олька. Муж-то ейный военным был, лейтенантиком. Тож повоевал, да недолго, самый конец войны застал только. В городке тогда первую воинскую часть устраивали, да военное училище тож сделали, военные там появились, в форме, при погонах. Девок вечерами с танцплощадок было не выгнать – надеялись какого-нибудь военного захомутать. Али хоть какого мужика – детей-то рОдить надо, а замуж выходить не за кого – опосля войны мужиков-то куда как мало осталось. Вот и Олька тож на танцульки бегала, лейтенантикам глазки строила. Вот Лешку-то и зацепила. Погуляли вечерами маленько, да и записались мужем да женой. А едва Лешка обженился, дак его с молодой женой и отправили на границу служить, далече от родных мест. Ну Олька, знамо дело, с им поехала.

Мать разлуку с любимой доченькой пережить не смогла, да через год преставилась. Схоронили ее да стали втроем жить – Ленка с мужем да отец с ими.

Думал ли когда отец, что доживать ему с дочерью-калекой придется? Ни в жисть ему такое в голову прийти не могло. А жисть вона как повернула. Сам калекой слепым сделался, а дочь-хромоножка, кою и всерьез-то никогда не принимал, ходить за им станет. Дня не проходило, чтоб не вспоминал отец, как на паперть снесть ее сбирался, как избавиться от ей не чаял. Не раз уж прощенья у дочери со слезами вымаливал, а та все в толк взять не могла, за что он прощенья-то просит.

Полина все ж таки не выдержала, оставила Валечку на Ленку с Василием, да по весне поехала в Устилуг. Разумом-то понимала, что не найти ей там мужа, убили его в самые первые дни войны, да только сердце шептало: а вдруг? Ведь не знает он, где их и искать с Валечкой-то… Потому и рванула сама его отыскивать. Конечно, не нашла никого. От Устилуга-то и не осталось почти ничего. Походила по вновь рождающемуся городку, спустилась к речке, где застава была… Переночевала у какой-то женщины – знакомых никого не нашла, видать, всех немцы перебили али в плен угнали, да и вернулась домой. Домой. Отныне дом ее был там, где Валечка посадил свою первую яблоню, привил ее собственноручно, туда, где были ее названные сестры, роднее которых у ней, окромя Валечки, боле никого и не осталося, туда, где чуяла сердцем тепло, туда, куда звал ее неоплатный долг за жизнь и счастье сына.

Глава 14

Глава 14.

Опосля войны деревенька прирастать стала, расстраиваться. Изголодавшиеся люди к земле потянулись. Выросла деревенька, ажно 34 дома в ей стало, лес отодвинулся – повырубили его на дома да бани. Кой-кто из жителей с эвакуации возвернулся, кой-кто с соседних деревень перебрался, но больше-то пришлых было. Кто порукастее – те новые дома себе ставили, да землю с нуля подымали на огороды-то, кто послабее иль поленивее – те пустующие дома занимали. Иль в свои возвращалися. Колхоз тож помогал – землицу указывал, где дом ставить можно, отстроиться помогал – люди-то опосля в колхоз шли работать.

Колхоз тож разрастался. И скотный двор большой отстроили, и машины разные в ем появились, трактора. Целое автохозяйство стало в колхозе. Заводик небольшой поставили, чтоб, значится, масло из молока делать да продавать.

А в пятидесятых годах в городе сделали аж три воинских части, построили два больших завода, кондитерскую фабрику, больницу цельную отгрохали с родильным домом. Вырос городок, совсем большим стал. Вот тады и зачали потихоньку люди с деревень в город бежать, молодежь все больше, конечно. Квартиры там строились. А квартира – энто тебе ни воды носить не надоть, ни печку топить. Даж баня не нужна – прямо в квартире лохань большая стояла, да вода сама там лилась сколь надоть, и горячая и холодная. По первости-то в общежитиях да коммуналках ютились, зато опосля кажный отдельную квартиру получал от завода али от части воинской. Да и то, что деткам тута и школа рядышком, а в шестидесятых-то и сады детские понастроили, и десятилетка тож одна появилась. Да станция там была железнодорожная, тож на поезд садися да ехай куды тебе надоть – хошь в другой город, хошь в область.

Дом отдыха опосля войны отремонтировали, санаторием его сделали. Стали туда на отдых да на лечение военных привозить. Ленка вновь стала там работать. Василий в колхоз устроился – технику он сильно понимал, трактора любил особливо, машины. Как встанет какой трактор – в минуту определит, чего встал, да и починит его немедля. Очень уж нравилось ему технику ремонтировать. Вот и стал в колхозе за тракторами да за машинами следить, чинить их.

Ленка по первости, как с Василием поженились, всё переживала, что дома ждут его, небось, оплакивать ужо готовы. Потому летом сорок шестого отпросились обои с колхозу, да поехали к Василию в поселок. Приехали, да только рады им там не были. Мать с отцом у него еще перед войной померли, оставалось две сестры. Немцы-то до них не дошли, сестры в госпитале работали, обе замуж вышли. СтаршАя-то уж и овдоветь два раза да вновь мужа найти сумела. А жили обои в родительском доме. Как Василия увидали, да с женой, видать, подумали, что дом-то он у них забрать хочет – ему дом-то, помирая, отец завещал. Встретили неласково, дали понять, что дом ему не отдадут, даж сказали, что думали, на войне сгинул, понадеялись на то, значит. Недолго они там пробыли, Ленка домой запросилась. Василий забрал жену, пожелал сестрам счастливо оставаться да и уехал с Ленкой обратно. Боле они о его родне даж и не говаривали.

А годы не шли – летели. Выросла, заневестилась да уехала с мужем кудай-то на Север Надежда, родила ему двух сынов. Изредка наезжала к отцу с матерью с детями, но уж больно редко – раз года в три, а то и в пять лет случалося. Однажды, на юбилей Клавдии – 60 лет ей тогда сполнилось – привезла ей семерых слонов. Слоны как живые были – серые, с короткой жесткой шёрсткой, из белого шелка бивни сделаны, глазки-бусинки совсем как живые, прямо смотрят на тебя. Только не двигались сами, а так – точно живые. И все один к одному, только размерами отличалися. Первый-то большущий был, тяжеленный, его только в руках одного и держать, разве что с маленьким вместе. Второй меньше заметно, третий еще меньше, а четвертый был в аккурат то, что надоть – и не большой, и не маленький, сантиметров тридцать в длину, не легонький, ну и не тяжелый, самый слон интересный. Любила его Клавдия больше, чем других слонов – сказывала, улыбался он ей ширше, радовался сильнее. А самый последний, седьмой слон, поменьше ладошки был, а все одно такой же – с бивнями из шелка и шерсткой серенькой. Выставила их Клавдия на шкаф – почитай, весь шкаф слоны заняли - и никому трогать не позволяла – только любоваться.

Настенька по наукам пошла. В школе-то хорошо училась, хвалили ее сильно, учителка даже в город велела ей ехать, дальше чтоб учиться, значит. Глядишь, еще и в институтах окажется – большим человеком станет! Настенька и сама тянулась – семь классов школы ей мало было, дальше учиться хотела. Ну, Клавдия подергалась-подергалась, да в городок ее отправила – тама восьмилетка была, ажно восемь классов учиться можно было. Настенька туды бегом бегала, дома от книжек не оторвать было – училася. Тож с отличием закончила и восьмилетку. Тама сказывали Клавдии – дальше девочку учить надоть. Десятилетку бы закончить, а там, глядишь, и в институт податься смогёт. Только десятилетки в городке-то не было, надоть было в дальний город ехать учиться. Подумала Клавдия, с Ленкой да Полиной посоветовалась – страшно девку-то одну в дальний город пускать, мала покамест, семнадцатый годок только пошел. А ну как обидит кто? Ленка с Василием тоже поделилась, а тот, как услыхал, ее в охапку да к Клавдии бегом да как зачал их ругать:

- Вы, бабы, совсем, что-ля, сдурели? У девки голова на плечах есть, науки ей в голову вона, как птички, влетают, а вы что-жа? Сами неграмотные, ковыряетесь в земле, ничё дальше носа не видели и не знаете, и девке тож жизню сломать хотите? Не будет того! Готовь девку, Клавдия, собирай! Завтрева отпрошуся в колхозе, да трактор выпрошу на день, да свезу девку в город, в школу отдам – пущай учится! А надоть будя угол сымать – сымем! Ежели у тебя денег нету – у нас с Ленкой хватит. У ней пенсия немалая, да моя военная, да работаем обои – ничто, найдем денег. А девку учить надоть! И ты, Клавка, крылья-то ей не подрезай, не надоть. Спасибо она тебе за то не скажет. Вот тебе весь мой сказ. Собирай девку, завтрева самолично в большой город свезу.

Свез Василий Настеньку в большой город, в школу ее устроил, при школе интернат там был – в нем и оставил жить. А как десятилетку-то закончила, сызнова туды мотался, учителей ей нанимал, чтоб в институт, значит, поступить смогла. А там с институту ей уж комнату в общежитии дали, тож по углам мыкаться не пришлось. Покамест училась, за студентика одного замуж вышла, да с им по распределению и уехала на целину. С оттудова снова учиться пошла, по языкам теперя. По заграницам ездить зачала, к матери тож наведывалась – когда раз в год, а когда и раз в два года. Деток у ей не случилось – сперва не до деток было, а опосля уж поздно стало.

Олька с мужем по частям все мыкалась, из части в часть их кидали, покамест не осели они в новой воинской части недалече от родной деревни – килОметров семьдесят до ней было, ближе, чем до большого города, совсем рукой подать. Муж ейный к тому времени уж майором заделался. Народился у ей один сын. Свою машину они заимели, «Волгу». Вот и катались то и дело к Ленке да Клавдии, особливо по лету – то яичек набрать, то огородиной какой разжиться, то яблок на зиму наготовить.

Полина так замуж боле и не пошла. Одна Валечку подымала. В армию его не взяли – сказывали, астма у него, нельзя в армию-то идтить. Поплакала Полина, а опосля успокоилась – мож, оно и к лучшему. Валечка-то тихим рос, все в земле ковырялся да с яблонями своими – чудные они у него получались – одна ветка одни яблоки дает, другая – другие. На третьей яблоки посередь лета поспевают, а с четвертой токмо зимой и можно есть становится. А с пятой ветки – вообще чудовинка – груши висят! Пошел было Валечка учиться на агронома, да не смог – учиться-то в городе надоть было, а он тама совсем задыхался. Пришлось обратно в деревню неученым возвращаться. Стал в колхозе за колхозным садом приглядывать. Когда время пришло, женился, народилась у него одна только дочь. Жена-то с дочерью из городских были, там и жить предпочитали, а к нему только на выходные наезжали да на лето – отдохнуть, в речке покупаться, позагорать. Дочка-то в Валентина пошла – тож в земле поковыряться любила, но той всё больше цветочки интересны были.

Отец пожил еще. Как помер, сильно по ём Валечка горевал – привязался к деду-то, совсем он ему родным сделался, заместо отца. Василий-то его, конечно, не гнал от себя, наоборот, приваживал, в колхоз с собой брал пару раз, механизьмы да моторы ему показывал, как чего сломаться могёт, говорил. Да только не интересно то Валечке было. Не его энто – железяки бездушные. С яблоньками-то куда интересней – чего он только им ни прививал, все смотрел, что получиться могёт.

Однажды, под утро ужо, в октябре дело было, проснулся Василий от мяуканья. Лежал-лежал, кошка все не замолкает, орет под дверью. Ругнулся, встал, пошел прогонять. Вышел на порог, а тама в корзинке … младенец криком заливается. То он его плач за кошачье мяуканье принял. Ну что делать? Взял корзинку, домой отнес, Ленка от шума проснулась, тож вышла. Стоят, глядят друг на друга да на подкидыша. Первым Василий дар речи обрел:

- Лен… Ну… похож, Бог нам таким путем дитё дать решил… Оставим али в милицию несть?

Ленка достала подкидыша из корзинки. Там же обнаружилась бутылочка с молоком.

- Отец… Ты б хоть молока подогрел дитю-то. Не в приют же сдавать.

Подкидыш оказался недавно родившимся мальчиком. Лена с Василием на следующий день записали его как своего сына, назвав мальчика Виктором.

Виктор, подрастая, доставлял своим родителям немало хлопот. Очень уж озорным мальчишка оказался. Учиться отказывался наотрез, в школе появлялся, ежели отец его туда за руку отводил. Покуда мальцом был совсем, дед-то еще живой был. Садов-то детских в то время еще не было, а Ленке работать надоть было, дак Витьку с дедом оставляли. Покамест совсем мелкий был, дед с им еще справлялся кое-как, а чуть подрос - сладу с мальчишкой не стало. Никого слушать не желал. Дед-то слепой, дак он убегит от деда и пошел гулять, где хотит. А тот по деревне бегает, мальца ищет. Да разве найдешь? Он в деревню-то и ни ногой, сразу в лес убегал али на речку. И что только Василий не делал – и по хорошему с им разговаривал, и порол ремнем до синевы – толку не было. Не помогали ни ругань отца, ни слезы матери. Опосля четвертого класса, в коем Витька два года отсидел, выгнали Виктора из школы вовсе. Рассерженный Василий забрал мальчишку с собой в колхоз и запретил даж на шаг от себя отлучаться. Неожиданно для Василия, мальчишку, которого не интересовало ничего, вдруг привлекли машины.

Получив от отца обещание научить его водить, ежели выучит устройство двигателя, через месяц мальчишка мог разобрать и собрать мотор. А еще через год отцу удалось убедить Витю пойти учиться в вечернюю школу – мальчик наотрез отказывался расставаться с так полюбившимися ему машинами. Но, чтобы иметь возможность водить их, нужны водительские права. А на них учиться надоть. Пришлось Витьке сесть за парту. Учился он, конечно, через пень-колоду, на занятиях редким гостем бывал. Но все ж таки удалось ему закончить школу и поступить в училище на шофера. Там он и вовсе ходил только на специальные предметы. Но права все ж таки получил.

Начав работать, Витька вроде остепенился, за ум взялся. Мечта у него появилась – свой мотоцикл. Ради покупки оного Витька был готов работать день и ночь. Отец специально ему денег не давал – сам зарабатывай. Два года Витька пропадом пропадал в колхозе, без выходных работал, день и ночь, за любую работенку хватался, но всеж скопил на мотоцикл. А как исполнилась мечта, куда весь разум-то делся… Родители ночами спать перестали – лишь бы живым дождаться. Носился на своем мотоцикле с вечера до утра. Правда, на работу ходил – на бензин да веселую разгульную жизнь деньги нужны были, а у отца просить бесполезно – сам не даст, и матери запретит. Потому за работу Витька держался.

Мать все просила Витьку – женись, пора уж остепениться, жену в дом привесть, деток рожать. Все боялась внуков не дождаться. Да все напрасно. Одно твердил:

– Рано мне, мать, жениться. Не нагулялся я еще.

Отец ярился: «Когда ж ты нагуляешься-то, непутевый? Тридцать лет давно уж минуло, а у него только гульки на уме!». Да все без толку было. Как гонял Витька с приятелем на своем мотоцикле, так и продолжал гонять все ночи напролет.

Гонял, гонял, покуда на остановке девчонку ревущую не углядел. Опоздала на последний автобус, и теперь боялась, что в общагу ночевать не пустят – больно уж у них вахтёрша там строгая была. А где ночевать тогда? Увидал Витька зарёванное личико с потеками туши на щеках и пропал. Отвез девчонку до общаги, а на следующий день под дверями училища с букетом поздних ромашек куковал, ее дожидался.

Лизавета издалека приехала в городок. Всё лучше, чем в глухой деревне в забытой Богом республике куковать. Детдомовских-то по деревням распихивали, по колхозам. А она, вишь, не схотела. Гордая. Вот и подалася опосля школы в саму Россию. В областном центре поступить никуда не смогла, потому и поехала подальше от области, нашла училище да поступила туда. От училища и общежитие дали, и стипендию какую-никакую платили. А в город подрабатывать на завод ездила.

Витька как с ума сошел. Едва дождался, пока Лизавете восемнадцать лет исполнится, да на следующий день в ЗАГС потащил. Опосля ЗАГСа привел к родителям и заявил:

- Мать! Отец! Я женился. Вот моя жена – Лизавета.

Родители так и сели. Ну, женился – и слава тебе, Господи. Мож, за ум возьмется.

А Витька и впрямь за ум взялся. А ежели точнее, то жена за его ум взялась. Почуяв, что втрескался в нее Витька без памяти, крутила им, как хотела. Но девка умная оказалась, оборотистая. Быстро поняв, что в родительском доме ей хозяйкой не стать – Василий того не позволит, покудова жив – в доме он хозяин, Лизавета добилась комнаты в общежитии в городе. Витька по ее настоянию перешел работать из колхоза на завод – на большую машину, продукцию возить. Сама Лизавета перевелась на заочное обучение и устроилась на работу на тот же завод, в профком.

А спустя чуть меньше года, аккурат в день шестидесятипятилетия Ленки, ныне Елены Ивановны, сын ввалился в дом и сделал ей самый дорогой подарок в ее жизни.

- Мать, с юбилеем тебя! А подарок чуть позже принесу, как из роддома выпишут. Внучка у тебя сегодня родилась!

Девочку привезли через неделю. Новоявленная бабка как глянула на внучку, так и онемела от восторга. С крохотного личика на нее смотрели огромные зеленые глазищи, опушенные невероятно длинными ресницами.

- Мать… Мы это… С просьбой к вам с отцом. Присмотрите пока за Виолеттой, а то у Лизоньки сессия через три дня начнется. Не с собой же ей ее тащить…

Когда Виктор и Лизавета уехали, оставив внучку деду с бабкой, Василий обнял Лену, укачивающую на руках спящую внучку, и сказал:

- Да, бабка… А ты помирать собралась. Нам с тобой помирать никак нельзя. Нам еще вона девку на ноги поставить надоть. Как они ее нарекли-то? Виолетта чтоль? И где только имечко-то такое отрыли… Ну ничё… Одного подняли, и девку подымем. Нам с тобой не привыкать. Зато вновь с ей вместе молодыми станем!

Глава 15

Часть 2

Глава 1

Раннее-раннее утро. Солнце еще и не думало показываться из-за верхушек деревьев над прудом, только чётче очертило их еще не покрывшиеся молодыми листочками силуэты на светлеющем небе. Из деревянной избушки на крылечко выходят Виолетта с бабушкой. На сгибе локтя у бабы Лены болтается потрепанная, но крепкая еще, хотя и штопанная во многих местах любимая авоська, на дне которой виден не менее древний, потрескавшийся кошелек. Этой же рукой она бережно прижимает к груди маленькую плетеную корзинку, из которой виднеются горлышки каких-то склянок. И совершенно посторонней кажется лежащая сверху зеленая стеклянная бутылка минеральной воды. Другой рукой она держит худенькую, прозрачную ладошку девочки. Виолетта закутана в серую шерстяную шаль, повязанную поверх такого же, как у бабушки, простого белого платка, а потом крест-накрест через грудь, перекрещивающуюся на спине и концы шали завязаны узелком на животе. Таким образом, Виолетта почти полностью укутана в пушистый теплый кокон. Из-под шали выглядывает теплая вязаная кофта, явно великоватая для девочки, она спускается почти до колен, а слишком длинные рукава подвернуты на тоненьких запястьях аж два или три раза. Ну да ничего, теплее будет. Из-под кофты выглядывает юбчонка, на ногах у девочки вязаные толстые рейтузы, заправленные в яркие резиновые сапожки. Из-под платка и шали выбиваются и задорно торчат вокруг остренького, бледного, усыпанного неяркими пока веснушками личика девочки непослушные рыжие кудряшки. Ярко-зеленые, как изумруды, глаза занимают, кажется, половину этого маленького, миловидного личика.

Доведя Виолетту до ступенек, бабушка велит ей сесть, как величайшую драгоценность ставит на широкие перила крылечка свою корзинку, возвращается к двери, берет с притолоки палочку и вставляет ее в дужки для замка – знак, что в доме никого нет. В двери имеется, конечно, замок, да от кого тут запираться – в деревне восемь домов, одни старухи и остались. Молодежь-то еще, почитай, лет двадцать назад из деревни побегла, оставались старики, да помирали потихоньку. Пустела деревенька на глазах. Автобусы до нее не ходили, только до поселка, а до него еще дойти надо было – десять килОметров отмахать пешком-то. Да и в поселок автобусы из города тоже нечасто заезжали – раз в два часа, а последний в шесть вечера был.

- Пойдем, Девк… – баба Лена осторожно спускается с крылечка, стараясь не задеть палкой, на которую опирается, держащуюся за ее юбку девочку.

У старушки доброе морщинистое лицо, как будто светящееся изнутри, несмотря на возраст, все еще красивый изгиб улыбчивых, по-молодому ярких губ, чёткая, красивая линия черных бровей, сходящихся над переносицей, из-под которых сверкают лучащиеся каким-то теплым внутренним светом грустные ярко-голубые глаза. Сейчас ей на вид лет шестьдесят пять - семьдесят, но видно, что в молодости она была необычайно красива какой-то дикой, первобытной красотой. На ней теплая зеленая вязаная кофта, застегнутая на большие костяные пуговицы, «парадная» прямая черная юбка, едва прикрывающая колени – не приведи Господи, запутается в ногах, упадет – кто поднимать-то станет? Одна нога, выглядывающая из-под юбки, у нее нормальная, крепкая, а вторая кажется какой-то пародией – ножка ребенка, на которой болтается кроссовок, в пару одетому на здоровую ногу.

Спустившись с крылечка, они медленно идут по тропинке вдоль дома, и входят в яблоневый сад.

- Валь! Валька!! Ты гдей-то там?

- Ая! Туточки я. Привела Девку-то, чтоль? Али спит покамест? – из-за яблонь по другую сторону низенького, по колено, белого точеного заборчика выходит не сильно старый пока мужчина. Он высок, широк в плечах, но ходит медленно, по-стариковски, часто останавливаясь и переводя дух. В карманах широких рабочих штанов у него всегда лежит ингалятор, но пользоваться им Валентин не любит, редко дышит через него, с раннего детства привык с приступами самостоятельно справляться. Только с возрастом приступы становятся все чаще и сильнее, и все чаще ингалятор начинает появляться из глубокого, крепкого, надежного кармана.

– А! Привела… Ну, егоза, здравствуй! – и Валентин, легко переступив через низенький заборчик, присаживается на корточки перед девочкой и протягивает ей свою огромную, всю в мозолях, ручищу. Девочка, робко улыбнувшись, перекладывает книжку, которую прижимала к себе, под локоть другой руки, крепче прижимается к бабушке и вкладывает свою ладошку в его руку. На огромной, тёмной, твердой ладони Валентина худенькая детская розовая ручонка кажется совсем крохотной. Валентин осторожно сжимает ладонь, легонько удерживая в ней хрупкие пальчики засмущавшейся девочки.

- И ты не болей! Деда, а баба Поля где? – девочка встревожено вглядывается в сторону соседского дома, пытаясь через голые стволы яблонь разглядеть, стоит ли табурет подле окна, напротив ихней двери, и нет ли там случайно высокой прямой фигурки в длинной черной юбке?

Виолетта боится Полину, как не боится больше никого и ничего. Ну, если только уколов еще, но бабу Полю все равно больше. Как-то прошедшим летом отец, чтобы унять расшалившуюся дочь, не нашел ничего лучшего, как сказать девочке, что, если та немедленно не угомонится, то ее унесет и съест по маленьким кусочкам страшная и очень злая ведьма. Девочка, росшая в атмосфере абсолютного обожания, в кругу милых старушек, вечно сидящих на лавочках и вечно вспоминавших прошлое или рассказывавших девочке бесконечные сказки, будто соревнуясь между собой, кто лучше и больше ей расскажет, не боялась никого и ничего. Сказка и явь для нее сплелись и образовали волшебный мир, полный чудес, где в пруду обитал водяной, в бане жил банник, в речке плавали русалки, в болоте резвились кикиморы, а в лесу добрые берегини выращивали для нее сладкую бруснику. Потому девочка немедленно сообщила отцу, что ведьм нет, есть только баба Яга, а она никого не ест. На что отец в красках расписал ей ведьму, рассказав, что это не баба Яга, и ходит она все время в черной одежде, и мяса у нее на костях нет, только кожа кости обтягивает, и у нее длинные костлявые руки, которыми она хватает непослушных девочек и уносит к себе домой, и там их постепенно ест, отрывая от них своими когтями маленькие кусочки. Впечатлённая и напуганная Виолетта притихла. А вечером, выйдя зачем-то из дома, она столкнулась с Полиной, несшей им с бабушкой испечённые пирожки. Полина любила девочку, выросшую практически у нее на руках, и часто баловала ее различной выпечкой, которую девочка очень любила.

Полина после войны носила траур по мужу, и потому всегда была одета в черное длинное, до пят, платье. Несмотря на возраст, она оставалась такой же высокой, прямой, строгой. Годы не склонили, не согнули ее, только еще больше высушили, истончили, сделали еще строже и неприступнее.

Увидев выскочившую буквально ей под ноги девочку, Полина с улыбкой наклонилась к ней и протянула руку в попытке поймать, поддержать, не дать ребенку упасть. Девочка испугалась тянувшейся к ней в полумраке сухой старческой руки со скрюченными артритом длинными худыми пальцами. Малышка решила, что это за ней пришла ведьма, и зашлась в крике. Крича от ужаса, Виолетта отшатнулась, упав на спину, и, задыхаясь от сердечного приступа, начала отбиваться от «ведьмы» руками и ногами. Родители были на тот момент дома и, услышав истеричный визг ребенка, бросились на улицу. Отец подхватил на руки брыкающуюся и пытавшуюся вырваться в полубессознательном состоянии Виолетту, и вместе с дедом помчался на мотоцикле в больницу. В тот раз девочку едва успели спасти. Сняв приступ, ее на скорой помощи срочно отвезли в областную кардиологическую клинику. Виолетта пролежала там больше трех месяцев, после чего была выписана домой с еще более строгими ограничениями. Но с тех пор девочка начала сторониться худых людей, а бабу Полю стала бояться просто панически. И никакие уговоры ни бабушки, ни матери, никакие признания отца в том, что он пошутил, не помогали. Для Виолетты баба Поля навсегда стала олицетворением ужаса.

Другое дело деда Валя. Его девочка любила беззаветно и считала добрым волшебником. А как же иначе? У деда Вали росли волшебные деревья. А еще такие цветы, которых не было ни у кого. На деревьях у деда росли разные яблоки, сразу и красные, и желтые, и зеленые – и все на одном дереве! У них в саду тоже росли такие яблоки, только они росли на разных деревьях, а вот у деда Вали – на одном. И у него они были намного вкуснее, чем у них в саду. А еще у него росли деревья с маленькими вкусными черными ягодками. Таких деревьев больше ни у кого не было! И еще у него была вкусная черная малина. Он ее звал ежевикой. Наверное, потому, что она была колючая, как ежики. Конечно он был волшебником!

- Баба Поля-то? Дома она. Спит покамест.

- А ты ее запер?

- Ну а какжеть… Непременно запер. – Валентин, нарочито закашлявшись, прячет в кулаке невольную улыбку.

- Крепко? На большой замок?

- Крепко-накрепко. И замок самый что ни на есть большущий навесил.

Девочка облегченно вздыхает и заметно успокаивается. Она знает, что бабушка собралась идти в поселок, в магазин. Ее с собой она точно не возьмет, а значит, отправит ее к деду Вале. С одной стороны, Виолетта рада, что она целый день будет со своим волшебником, а с другой – есть большая опасность столкнуться с бабой Полей... Но раз деда запер ее крепко-накрепко и навесил на дверь большущий замок, значит, она ее не увидит! Виолетта предвкушает, как дед будет ей рассказывать такие интересные сказки о деревьях, о животных, а потом посадит ее за стол, нальет ей своего особенного чаю, положит в мисочку варенья… Такой чай умеет заваривать только дед, у бабушки так не получается. И варенье такое есть только у деда, черное, ароматное, необычное. Он частенько угощает им Виолетту, но вот так, вдвоем, сидя за столом вместе, они пьют заваренный им чай редко, потому как бабушка редко куда-нибудь уходит и оставляет ее с дедом. Виолетта, вспомнив о чае с вареньем, веселеет и облизывается в предвкушении.

Валентин, увидев, что на худеньком личике девочки расцвела улыбка, удовлетворенно кивает головой, и, не выпуская ее пальчиков из своей руки, кряхтя, поднимается во весь рост.

- Ленк, может, всёж-таки не пойдешь? Далече идтить-то… Я дён через пять на лисапеде поеду в поселок, привезу, чего надоть-то.

- Дак энто-ж когда еще будет! На выходных и Витенька с Лизой-то наехать должны, привезут все. Да токмо я ждать-то не могу нынче. Вона, последняя бутылка минералки осталась. Нынче выпьет ее, а чего я ей завтрева пить давать стану? Нет, ждать боле неча. Пойду я… Накось вот, тута лекарства все Девкины, да вода минеральная ей пить. – Лена протягивает Валентину корзинку со склянками. Когда корзинка оказывается в руке Валентина, склянки тоненько звякают. Ленка морщится и ворчит на него:

- Осторожно! Гляди, не разбей! Где я опосля лекарств возьму? Ты токмо гляди, простой воды ей пить не давай. Сказано, минералку чтоб пила. Да к Марьвановне свесть не позабудь. Аккурат пятый день нынче.

- Да помню я, помню. Ступай уж. Не дам воды. И лекарство выпьет. Ступай себе спокойно.

- Дом-то я не запирала. Молоко в подполье, в кринке, спустишься, увидишь. В печке в одном чугунке картошка, в другом щей запарила. Кашу не варила – не станет кашу-то с тобой есть. Пироги в шкаф поставила, увидишь. Ты токмо пироги ей опосля еды дай. А то не накормишь после пирогов-то…

- Найду. Найду, не боись. Наестся чего-ничего… Голодной не оставлю. Ступай ужо. Вона, солнышко уж подыматься начинает.

А солнышко и вправду начинает подниматься. Уже посветлело, зазолотились верхушки яблонь, потемнела, помокрела земля под ногами, надежно укутанная палой прошлогодней листвой, от которой идет такой приятный, терпкий пряный аромат. Так пахнут только прошлогодние листочки яблонь, у листиков берез свой запах, а у липы – свой. Под листочками, как под теплым пуховым одеялом, надежно укутанная, согретая ими, растет молоденькая травка. Скоро сгребут листву, и враз зазеленеет, возьмется за силу, разбросает по мягкому, нежному зеленому ковру яркие пятна цветов.

- Пошла… Девк, ты гляди, деда Валю слухайся! А я тебе принесу чего-нибудь из поселка. Чего принесть-то? Чего хочешь?

- Ба, книжку новую! И еще те вкусные красные шарики, их мама привозила. Купишь?

- Икру, что-ля? Ну… Ежели продавать станут, куплю. А книжку… Ладноть, поищу тебе книжку. Пошла я.

Бабушка наклоняется и целует внучку, поправляет ей под платок выбившиеся кудряшки, и, погладив по голове, уходит. Девочка тоскливо смотрит ей вслед. Как же это – бабушка ушла надолго, а ее одну оставила. Хоть и с дедом, но все же одну. Голова у Виолетты опускается, она крепче прижимает к себе книжку и вся съеживается, как будто становится меньше.

На голову Виолетты ласково опускается тяжелая рука деда. Виолетта, всхлипнув, обнимает его ногу и прижимается к нему щекой.

- Ну… А я думал, ты ужо большая выросла.

- Я большая…

- А ревёшь, как маленькая. Чай пить пойдем?

У Виолетты от удивления открывается рот. Она недоверчиво смотрит на деда снизу вверх. Чай? Вот сразу?

- С вареньем?

- С вареньем. И с пирогами. Бабушка нам там гдей-то пирогов оставила.

Глава 16

Глава 2.

Елена Ивановна торопливо идет по вихляющей, еле заметной тропинке в поселок. Редко она оставляет Девку одну. Но тащить ее с собой было неразумно. После зимы у слабенькой девочки то и дело болело сердце. Эту зиму Девка и вовсе плохо перенесла. Сильно тосковала она по погибшему прошлой осенью деду – загнал пьяный тракторист новый трактор в болото, чуть вовсе его не утопил, а Василия послали на тягаче с шофером его вытягивать. Василий трактор-то зацепил тросом, да шоферу командовал, когда тянуть, а когда и погодить. Почти уж вынули трактор, только трос возьми, да лопни от натуги, и аккурат Василию по шее. До больницы-то его довезли, да только спасти не сумели. Помер Василий. Девка-то тогда в больнице в области с сердцем опять лежала. Воротилася с больницы – а деда нету. Попервой даже есть без него отказывалась. Все окна излазила, все сараи, даж убегла однажды в поля – деда все искала. Никак понять не могла, куды дед от нее делся. Как спать укладываться – она деда зовет, ревет белугой – дед спать-то ее завсегда укладывал, песни всё ей какие-то мурлыкал на ушко. Так и засыпала в надежном кольце его натруженных, шершавых рук, крепко обняв его большую седую голову и сильно прижавшись лбом к его губам.

Мысли бредущей по тропинке Ленки возвращаются на четыре года назад, когда сын с невесткой привезли им с отцом крохотную девочку. Привезли да оставили. Как Василий ожил тогда, помолодел прямо! С работы прибегит, бегом замоченные Ленкой пеленки стирать хватается. На пруд с родниковой водой сбегает, все пеленки выполощет крепко, сушиться развесит. Тут же ведра похватает да быстрей воды носить, а опосля дров – печку топить, девку купать. Дождевой водой пользоваться Ленке не позволял – как энто, его Девку в дождевой воде полоскать, как котенка какого! Для Девки он завсегда колодезной воды притащит, благо, ноги ходят покудова. А покамест вода греется, Василий быстро перекусывал, держа на руках спящую внучку. Купал ее только сам, Ленке не доверял – вдруг нога подвернется, сронет Девку в воду, напугает еще. Лапника да веток с молодыми листочками натащит, с вечера запарит, а как купать малышку, так дно ванночки устелет запаренными ветками, да воды с них туды нальет, а опосля уж и кипятка добавляет, чтоб теплая водичка стала. Аромат хвои али березы запаренной от ванночки по всей избе расходился. Накупает Девку, да воды погорячей потихоньку ей подливает, чтоб напарилась, чтоб вся хворь, вся худОба с косточек выходила, да чтоб спала крепче. Опосля спеленает ее самолично, накормит да укачает, чегой-то тихонько ей мурлыкая. И ночами, как закряхтит чуть, немедля к ей подскакивал, Ленке вставать и не приходилося вовсе.

Всё ничего, только стала Ленка подмечать, что порой Девка ни с чего кричать начинает, да так, что аж задыхается от крика, как будто болит у ей что. Сперва думала, что животик болит – часто энто с младенцами-то бывает, да только странно ей сделалось, что Девка как закричит, дак синеть починает. Глядела она на энто неделю, глядела две, а опосля Василию сказала, что неладное чтой-то с Девкой-то деется. Василий тож стал к девочке приглядываться. А через день, как Ленка-то ему сказала, за фельдшером деревенским бегом побег. Фельдшер-то у них в деревне хороший был, Михал Иваныч. Всю войну фельдшером прошел, а опосля войны прикомандировали его в деревню, дом дали, всех жителей окрестных деревень лечить велели. Хороший фельдшер, грамотный. Старенький он уж был, на пенсии давно, а все одно продолжал лечить всех. Прибег к нему Василий, стал про Девку-то сказывать, а Михал Иваныч ему – на сердце похоже, грит, что сердце у ей больное. Схватил свой чемоданчик да к ним в избу. Поглядел ребенка, послушал, губами пошамкал, а опосля и говорит:

- Сердце у ей больное. Порок врожденный. Шумы там сильные. Как в роддоме-то не углядели? Родителям давайте сказывайте, пущай её забирают да в больницу везут, лечить надо, не то помрет, не ровен час, а вы виноваты останетесь. Смотреть надоть, что там за порок, а то, мож, еще и операцию делать придеться. Вы только не тяните, с сердцем-то шутки плохи.

На следующий день Василий в город пошел, к Витьке на работу. Отыскал там его, рассказал про Девку.У Лизаветы сессия еще неделю идти должна, решили ее не вызывать оттудова, а как приедет, дак сразу же Виолетту родители заберут да в больнице покажут. Так и сделали. Виолетту быстренько в больницу положили, лечить начали. А через месяц к Лизавете подошла молоденькая врач, что только-только попала сюда с института по распределению, да шепотом велела ей забирать девочку из больницы под расписку да везти в область, в кардиологический центр, покуда не залечили – здесь-то своего кардиолога не было, аппаратов тоже не было, даже кардиограмму снять не могли, лечили девчушку по наитию да по учебникам, не лечили, а калечили. Послушалась ее Лизавета, схватила дочку да помчалась с ней в область.

В кардиологическом центре ребенка осмотрели, сделали ей кардиограмму и снова положили в больницу, уже в области. Лечить теперь пришлось и печень тоже – посадили ей печень лекарствами горе-медики в больнице. Хотели операцию ей делать, да побоялись – была бы постарше, а так – кроха двухмесячная, сердечко у нее маленькое, боялись, что не перенесет операцию. Два месяца продержали в больнице, пока не приехал аж из самой Москвы профессор один, совсем старик. Он по всей стране ездил по кардиологическим центрам, по месяцу в каждом работал, молодых кардиологов обучал. Показали ему и Виолетту. Осмотрел ее старый профессор, и… выписал девочку домой. Только велел Лизавете переехать жить в сельскую местность, на свежий воздух, подальше от заводов, держать девочку на строжайшей диете и обязательно поить козьим молоком – очень оно полезное, лечебное. Строго запретил даже думать об операции. Если будет Лизавета соблюдать все рекомендации, и вовремя давать необходимые лекарства – может зарасти, зарубцеваться сердечная перегородка, и операция и вовсе не понадобится.

Родители подумали, и привезли девочку обратно к деду с бабкой. Была срочно куплена коза, запасались травы на зиму, в доме поселились четыре будильника – давать по часам лекарство. Василий четко следовал указаниям врачей, перестал парить девочку при купании, лично заводил будильники, каждый вечер проверяя, не позабыла ли Ленка дать лекарство, Девке же пискнуть не давал – отныне в доме ее плача слышно не было – девочку не оставляли одну ни на секунду. Родители приезжали на выходные, привозили из города все необходимое, но и они подчинялись раз и навсегда установленному Василием распорядку – однажды попробовали сделать по-своему, так отец им такой нагоняй устроил, заслышав плач Виолетты, и пригрозил вовсе не подпускать к ребенку, ежели Девку тиранить станут.

Девочка была хоть и слабенькая, но на диво подвижная и любопытная. Удержать ее на месте, едва она научилась ползать, оказалось делом нелегким. А врачи настоятельно рекомендовали покой, никаких подвижных игр, никаких резких движений, бега, прыжков. Но попробуй объяснить годовалому ребенку, что бегать нельзя! Тем более ребенку, который по определению не мог усидеть на месте и минуты – девочку интересовало абсолютно все. Дед, приходя с работы, решал проблему просто – брал Виолетту на руки и не спускал ее с рук вообще, даже за водой ходил с нею на руках и с одним ведром – вторая рука была занята вечно вертящейся и что-то быстро лопотавшей на своем языке любимой внученькой. А вот Ленке доставалось – догнать маленькую, юркую девочку на одной ноге было невозможно. В доме и во дворе не было места, где бы Виолетта не побывала – она была везде, куда только могла пролезть. В это время Лене сильно помогали с Девкой Валентин и Полина. Покуда Ленка коз доит или на выпас их отводит – они с Виолеттой сидят. А в хорошую погоду Валентин часто брал девочку и шел с ней гулять.

В год с небольшим у Виолетты случился первый серьезный сердечный приступ. Привыкшая все получать по первому требованию, лишь бы не заплакала, девочка, оставшись дома с матерью, потребовала у той дедовы наградные часы. Они были большие, черного цвета, на подставке, с перьевой ручкой и крутились вокруг оси. Дед часто давал их девочке поиграть. Ей нравилось стукать по ним ручкой и смотреть, как они вращаются. Вот их она и потребовала у матери. Мать же, решив, что часы не игрушка, дать их отказалась. Виолетта попыталась потребовать их с помощью крика. Смотреть на истерику мать не стала, и, чтобы сразу отучить девочку получать что-либо через крик, шлепнула ее. Виолетта, впервые получившая по попе, зашлась в плаче. Мать оставила ее на полу и вышла из комнаты. Встревожилась она, когда плач Виолетты стал прерывистым, задыхающимся. Увидев посиневшие губы задыхающейся девочки, мать поняла, что это уже не истерика. Быстро схватив ее на руки, Лизавета бросилась на улицу, к гаражу, в котором возился с какими-то запчастями Виктор. Девочка снова оказалась в больнице.

По мере того, как Виолетта подрастала, приступы учащались. И чем чаще они становились, тем спокойнее делалась девочка. Она уловила связь между пробежать и больно, и теперь уже все реже и реже бегала, и все чаще сидела на месте, либо играя с кубиками, либо тихонько перебирая цветы или бабушкины клубки. Однако сидение на месте ничуть не убавило ее живости. Но теперь ее любознательность и непоседливость начали выплескиваться в бесконечных «а это кто?» и «почему?». Замолкала она, только слушая очередную сказку.

Еще одной проблемой была еда. Из-за лекарств, которыми ее пичкали регулярно, девочка плохо кушала. Накормить ее было целой проблемой. Пока была совсем маленькой, бабушка с дедом сажали ее в высокий стульчик, дед шел под окно, заглядывал в него и мяукал. После чего быстро прятался. Девочка визжала от восторга, подпрыгивая на своем стульчике, а бабушка быстро всовывала ей в рот ложку с кашей. Затем дед снова мяукал, девочка хохотала, бабушка, улучив момент, всовывала ей в рот кашу. Так и кормили. Но это помогало, только пока дед был жив.

Когда дед погиб, накормить Виолетту стало практически невозможно. Все, что бы ей ни умудрились засунуть в рот, она немедленно выплевывала. После ее двухдневного голодания попробовал помяукать под окнами Валентин, но вызвал только рев и крик «Где деда?». Не получалось накормить девочку ни вареньем, ни пирогами, ни даже так любимым ею тестом. Девочка без деда отказывалась есть наотрез. Сама тоскующая по мужу, Ленка не знала, что ей делать – то ли успокаивать девочку, то ли сесть с ней рядом и плакать.

Потихоньку привыкали жить без деда. Плохо, но начала есть Виолетта. Засыпала только на дедовой подушке – обнимет ее ручонками, мордашку в ней спрячет и так и уснет. Деда больше не искала – поняла, что не вернется дед к ней больше. Только вечерами, прижавшись к бабушке, вздохнет и попросит у той песенку ей спеть, как деда пел. Да до подушки дотрагиваться никому не давала – сама по утрам положит ее аккуратно, одеялом укроет – прятала, чтоб никто не взял. Да за бабушкой стала теперь хвостиком ходить, как за дедом прежде – вцепится прозрачной ручонкой в ее юбку да так и ходит за ней, на шаг не отойдет – боялась, что и бабушка от нее исчезнет. Никуда от себя не отпускала. Бабка коз доить – и она с ней, Ленка доит, Виолетта рядом стоит, за юбку держится. Ленка теперь коз доить да кормить вставала ни свет ни заря – успеть бы, покуда Девка не проснется. Одно спасение было – Валентин. С ним хоть как-то оставалась.

Тогда же Ленка решила лечить девочку по-своему. Больницы-то особо результата не давали. Только наколят ребенка, напичкают лекарствами, да и выпишут снова домой, еще больше похудевшую да побледневшую. Вот и решила Ленка попробовать ее к Марьвановне свесть, авось та поможет. Та встретила их возле своей калитки, ждала стояла, будто знала, что к ней идут.

- Долго-ж ты, Ленка, думала. Чаво спужалась-то? Пошто Девку стокмо время мучала, а? Давно привесть ее надоть было, ужо забыли бы про болячку-то. Ладноть, хоть щас привела, и на том спасибочки. Таперя станешь водить ее ко мне кажный пятый день. Пошли со мной, Девк. Крещеная-то хоть?

- Крещеная, крещеная. Окрестили мы ее с Василием, опосля как в больницу-то первый раз поклали.

Марьвановна только кивнула, словно зрячая, взяла девочку за руку да повела за собой в дом. Обычно недоверчивая к людям Виолетта, не отходившая от бабушки ни на шаг, спокойно пошла за Марьвановной, даже ни разу не оглянувшись на Ленку. Минут через двадцать Марьвановна привела ее обратно.

- Аккурат в пятый день привесть должна Девку, слышь, Ленка? Гляди, чтоб не запамятовала!

С той поры Ленка считала дни, и каждый пятый день водила Виолетту к Марьвановне. Приступы ослабли, стали реже, девочка начала оживать, повеселела. Только зимой ей плохо было – как метель, так Девка в лёжку лежит, не напоишь, не накормишь – ото всего отказывается, сил у ей ни на что нету, только сказки говорить ей просит, да картинки в книжках разглядывает. А вьюжило в энту зиму часто, снежная зима выдалась, морозная. Но приступов особливо не случалося, а ежели и случались, то легонькие, легко сходили, дай Бог здоровьичка Марьвановне.

Углубившись в воспоминания, Ленка и не заметила, как добралась до поселка…

Глава 17

Глава 3.

Благодаря походам к Марьвановне, Виолетта ожила, стала смелее и активнее двигаться, постепенно забывая о приступах. К середине лета Ленке все чаще приходилось одергивать и успокаивать расшалившуюся девочку – бабушка боялась возможных приступов. И хотя с ранней весны Виолетта ни разу не пожаловалась даже на слабость, она все же продолжала давать ей лекарства и придумывать тихие, спокойные игры. Но удерживать на одном месте любопытного ребенка, начавшего активно познавать окружающий ее мир, полный тайн и загадок, становилось труднее с каждым днем. Вопросы сыпались из девочки, как из рога изобилия, к тому же у Виолетты начал проявляться характер - упрямый, своевольный, самостоятельный. Не получив от взрослых удовлетворяющего ее ответа на заданный вопрос, она начинала искать его самостоятельно, опытным путем. Так были порезаны бритвенным лезвием на узенькие полоски новые занавески - от девочки в очередной раз отмахнулись, когда, наблюдая за тем, как бреется отец, она спросила - а что будет, если бритвой провести по занавескам? А следом вытащены из-под наседки и разбиты высиживаемые той яйца - теперь Виолетта твердо знала, что цыплята в яйце мертвые, вовсе они там не сидят, и даже не дышат. А когда девочка, быстро-быстро махая руками, спрыгнула с крыши сарая - она решила научиться летать - Ленка всерьез испугалась, что в следующий раз Виолетта свернет себе шею, снова сиганув откуда-нибудь. Высоты девочка не боялась совершенно - это Ленка поняла, увидев ее спокойно идущей по самому краешку крыши и выискивающей место, куда спрыгнуть - как позже пояснила ей сама Виолетта, она знала, что учиться летать ей придется долго, и можно больно упасть, а падать слишком больно она не хотела, потому и выбрала местом приземления сваленное перед сараем сено - оно мягкое, и падать будет не больно.

Вот тогда-то Ленке и пришло в голову научить ее читать. Пусть ищет ответы в книжках - так безопаснее. Тем более, что книги Виолетта любила - ей нравилось разглядывать в них яркие, красивые картинки, пока бабушка рассказывала ей сказки. Правда, сразу взяться за воплощение своей идеи в жизнь Ленке не удалось - на то, чтобы учить девочку читать, требовалось много времени, а летом-то как раз его и не было - нужно было запасать сено для коз, нужно было пасти самих коз, полоть и поливать грядки, собирать ягоды, в изобилии росшие на огороде, варить варенье, а также собирать и консервировать овощи. И следить за Виолеттой. И хотя огородом и консервацией полностью занималась мать Виолетты, Ленка в это лето тоже много времени проводила там - Лизавета снова ждала ребенка, и ей было уже тяжело все делать самой.

Глава 18

Глава 4.

Наступило время покоса...

Козам нужно сено, много сена. Покос далеко, нужно пройти через весь "тот край" деревни, пройти мимо старого колодца, подняться на выпас - на дальний его край, пройти мимо Тополей, потом еще три покоса, и только четвертый - нужный. Он большущий. Когда отец его косит, Виолетта с бабушкой уходят туда на целый день, а вечером приезжает большая машина, туда грузят сухое сено и везут его домой. Отец косит всю ночь. Он уходит туда, когда вечером роса ложится на землю, и до утра там. А потом идет на работу. Покос неровный - часть покоса наверху, крутой спуск и часть внизу. Бабушка не может спуститься вниз, поэтому отец еще сырую траву вытаскивает вилами наверх. Все сено сушат наверху. Там есть кусок бобыльника - высокой жесткой травы с резными листьями и желтыми зонтиками сверху. Бобыльник отец никогда не косит - он не разрастается, и стебли у него жесткие, одеревеневшие, об него можно повредить косу, да и козы его есть не станут - он горький. Потому и растет он себе там свободно.

Рано-рано утром, солнышко еще только начинает подниматься, Ленка будит Виолетту, они берут с собой хлеб, картошку, соль, лук, яйца и кринку молока и идут на покос. Бабушка уже отвела коз на выпас, когда Виолетта спала. Когда они поднимаются на край выпаса, Виолетта плюхается на землю, стаскивает с ног босоножки, вручает их бабушке и идет босиком, сбивая с травы капельки росы. Трава такая мягкая, нежная, шелковистая. Из нее взлетают разноцветные бабочки. Ей очень хочется побежать за ними, махая руками, и взлететь, как взлетают они, порхая с цветка на цветок, ну или, на худой конец, хотя бы поймать их, но бегать нельзя. Виолетта обгоняет бабушку - бабушка не может идти быстро, а ей скучно идти медленно. На Тюринском покосе она замечает целую полянку часиков. Она торопливо шагает туда и набирает столько цветов, сколько влезает в руку, потом вприпрыжку возвращается к бабушке.

Виолетта все время куда-нибудь сворачивает. Иногда просто ходит змейкой, постоянно оглядываясь - ей нравится, что за ней на траве, покрытой серебристыми капельками росы, остается темный, ярко-зеленый след умытой росой зелени. Ноги и низ сарафана уже давным-давно мокрые - некошеная трава высокая - но ей весело, и бабушка не ругается на девочку - еще немного, и солнце начнет палить, сарафану недолго оставаться мокрым.

Наконец они приходят на свой покос. Отец докашивает внизу траву. Ленка относит еду в бобыльник - в середине кучи есть вытоптанная площадочка, там они с Виолеттой отдыхают – и бабушка велит ей нарвать лопухов. Стебли у лопухов жесткие, они плохо рвутся, и у девочки не хватает силенок сорвать самые большие и толстые, а грызть их невкусно - они горькие. Отец, видя, что дочь пыхтит от усилия их сорвать, подзывает ее и сбивает косой немного лопухов. Виолетта радостно выбирает самые большие и несет их наверх, бабушке. Бабушка накрывает ими еду, повязывает ей на голову косынку и они идут растрясать траву.

Трава лежит в таких маленьких валиках, а ее нужно разбросать, чтобы она сохла. Ой, как же здорово ее растрясать! Косынка у Виолетты очень быстро из белой превращается в зеленую! Как же замечательно пахнет свежескошенная трава!!! У нее такой сильный, приятный запах! Девочка хватает двумя руками охапку травы и бросает ее вверх. Трава сыпется на поднятое вверх лицо, на голову, на плечи! Виолетта уже вся зеленая, но ей мало. Она подбрасывает траву вверх и кружится под этим дождем. Бабушка смотрит на Виолетту, разбрасывая покос вилами, и смеется. Девочка тоже хохочет, кружась под опадающими на нее душистыми стебельками. Ей так хорошо и весело! Солнышко уже припекает, сарафан давно высох, косички расплелись и волосы болтаются свободно. В них тоже полно травинок. Она кружится так, чтобы видеть свои волосы и кричит:

- Ба! Гляди! Я русалка! Я русалка!!!

Наигравшись вдоволь, девочка уже спокойно разбрасывает покос вокруг себя, выбирая снизу еще свежие, влажные цветы. Бабушка ворчит, чтобы она не наклонялась больше, хватит уже. Виолетта собирает отложенные цветы и идет к бобыльнику. Усаживается подле него и, высунув от усердия кончик языка, плетет себе и бабушке венки. Солнце уже поднялось, в воздухе звенят кузнечики, от земли идет марево и все вокруг дрожит. Так пахнет трава! Виолетте уже жарко, и она хочет пить. Она поднимает голову от цветов, разложенных на коленях, и зовет бабушку. Бабушка тоже устала, даже успела уже один раз переворошить сено. Она идет к внучке, садится рядом, велит достать корзинку. Еда еще прохладная - лопухи не дали солнышку сильно нагреть ее. Бабушка достает все из корзинки, наливает в кружку Виолетте молока - на покосе пить из кринки нельзя, молоко очень быстро прокиснет, и тогда до вечера пить им будет нечего. Поэтому бабушка наливает его в кружку и дает девочке. Она ест такую вкусную, холодную картошку, макая горбушку хлеба в соль и запивая всё это молоком. Так вкусно! Яйца они с бабушкой делят пополам - белок Виолетте, а желток бабушке - заставить Виолетту съесть желток обычно очень непростое дело. Она его терпеть не может. Бабушка и не заставляет. Она не возражает против желтка. Наевшись, Виолетта просит бабушку рассказать ей сказку. Ленка кладет голову девочки себе на колени, и, тихонько перебирая ей волосы, выбирая из них застрявшие травинки, рассказывает ей желанную сказку. Виолетта вытягивается на теплой земле и закрывает глаза...

Девочка спит так крепко, что не слышит, когда встает бабушка и тихонько подкладывает ей под голову охапку еще недосохшего сена. Она накрывает ее своей кофтой, чтобы девочка не обгорела под солнцем, а голову прикрывает лопухом.

Спит Виолетта долго... Когда просыпается, бабушка уже начинает сгребать сухое сено в стожки, чтобы его было удобнее грузить на машину. Солнце уже клонится к закату. Они пьют теплое, почти горячее молоко, пахнущее травой, Виолетта заедает его горбушкой с солью. Бабушка торопится - еще нужно попасти коз, потом подоить их. Когда приезжает машина, там уже много людей, они сами загрузят и увезут сено, и сложат его на чердак. А Виолетта с бабушкой идут пасти коз. Девочка тоже торопится к козам - там ведь козлятки, и ее ждет веселая игра - они будут бодаться и кататься по лужку с цветами! Это так весело!

На выпасе удержать Виолетту на месте просто невозможно. Козлята, отпущенные с привязи, шалят не меньше девчушки, а той только того и надо. И если девочка честно старалась не бегать - а так хочется побежать наперегонки с козлятами - то уж кувыркаться, кататься, бороться и бодаться с козлятами в высокой, прогретой солнцем и звенящей от треска кузнечиков зелени запретить ей было уже нельзя.

Наигравшись, наевшись все степенно, неторопливо возвращаются домой. Тропинка к дому огибает небольшой прудик, берега которого сплошь заросли ивами и ольхой. От пруда веет влагой и прохладой, и козы с козлятами бегут к воде напиться. Виолетту тоже тянет к пруду словно магнитом, но ей уже давно было строго-настрого запрещено даже сходить с тропинки в его сторону. А для надежности исполнения запрета бабушка всегда брала Виолетту за руку и крепко держала до тех пор, пока они не отойдут от пруда на безопасное, с точки зрения бабушки, расстояние. Но даже тогда, идя по полю, Виолетта то и дело оглядывается на блестящую в последних лучах закатного солнца между стволами деревьев так манящую ее воду.

Глава 19

Глава 5.

Тем же летом тихо умерла Марьвановна. Ленка, узнав о ее смерти, не переставая корила себя за то, что не догадалась отнести к ней Виолетту, как только узнала о ее болезни. Марьвановны не стало, и Ленка очень боялась, что болезнь вновь возьмет свое, но теперь уже не к кому будет обратиться за помощью. И хотя врачи и отметили несомненный, потрясающий прогресс в состоянии девочки - дефект межжелудочковой перегородки почти исчез, активно зарубцовывался, зарастал, значительно уменьшилась аритмия и почти совсем исчезли сопутствующие заболевания сердца, и даже разрешили отдать ребенка в детский сад, чему бабушка решительно и категорически воспротивилась, - она винила себя за то, что здоровье внучки не было полностью восстановлено, за то, что девочка лишена возможности бегать, прыгать и резвиться, как все дети ее возраста. И если сейчас ее еще удается контролировать, то что будет, когда она подрастет? Очень скоро у девочки возникнет потребность в играх со сверстниками, она пойдет в школу, и что будет тогда? Ведь не может же она навечно прицепить Виолетту к своей юбке и не отпускать ее от себя ни на шаг.

Эти мысли со дня смерти Марьвановны не давали Ленке покоя. Никогда прежде не молилась она Господу с такой горячностью, с такой истовостью, как теперь - неустанно просила она Бога исцелить, излечить ее девочку, дать ей возможность жить нормальной, полноценной жизнью здорового ребенка.

Зарядили дожди, сменившиеся снегом. Ленка, натопив печь, сажала Виолетту на лежанку, забиралась туда сама с букварем и учила девочку читать. Обладавшая великолепной памятью, девочка быстро запомнила буквы и стишки про них, и вскоре научилась их складывать. И если поначалу Ленка упрашивала внучку почитать ей, то, по мере того, как девочка начинала понимать, о чем она читает, а не просто складывать буквы в слоги, книги все больше начинали увлекать ее, и к весне Виолетта уже часто сидела на натопленной бабушкой печке и читала очередную сказку.

Начав учить с внучкой буквы, Ленка поняла, что на печке слишком темно для чтения. Поэтому в первый же выходной она заставила сына провести туда электричество и повесить лампочку. Потом натаскала на лежанку одеял и подушек, и превратила лежанку в теплую, уютную комнатку. Лежанка была достаточно большой, широкой и с высоким потолком. Устроена она была так, что открытой оставалась только одна ее сторона, две другие примыкали к стенам дома, а четвертую сторону стеной закрывала сама печь, лишь под самым потолком оставалось не слишком большое пространство, предназначенное для сушки валенок. Последним штрихом стала занавеска на открытую часть лежанки.

Виолетта полюбила теплую, мягкую, уютную норку, и часто просила бабушку посадить ее на печку - сама влезать туда она пока еще не могла - печка была высокой, больше полутора метров от пола, и Виолетта не могла на нее забраться даже с последней приступки.

Глава 20

Глава 6.

Два месяца без молока. Кефир Виолетта не пьет - когда ее пытаются им напоить, она кричит, что «молоко плохое, испорченное, я не буду его пить!». Не помогает ни сахар, ни варенье, ни мед. Что только бабушка не изобретала! Бесполезно... Творог она тоже не ест. Ленка пыталась всовывать его в пироги тайком от девочки, но, обнаружив его в пирогах, она до них больше не дотрагивалась. Бабушка лепила вареники с творогом, их Виолетта тоже отказывалась есть наотрез. От покупного молока она плевалась... Без молока девочка чахла и худела на глазах. Ей постоянно нужен был кальций. Она пила только воду, минералку и слабый чай. И каждое утро спрашивала у бабушки:

- Ба, а козлятки уже родились?

А они все не рождались и не рождались...

В один из дней Виолетта играла с кубиками в комнате, а бабушка все время ходила в сарай. Подложит дров в печку, совсем чуть-чуть погремит чем-то на кухне и снова уходит. И вот, едва переступив порог, она позвала Виолетту:

- Девк! Подь-ка сюды! Гляди-кось, кого я тебе принесла-то!

Девочка бросилась в кухню. Возле печки, на половике, лежал махонький беленький козлёнок, весь мокрый, и дрожал.

- Козлёночек! Какой масюсенький! И у нас будет молоко!!! Ба, а почему он дрожит? Ему холодно? А почему он мокрый?

- А вот погодь маленько... Вот он обогреется чуток, и не будет трястись. А мокрый, потому как Белка его лизала.

- Почему лизала? Она его съесть хотела?

- Нашто сразу съесть? У ней же рук-то нету. Какжеть ей его приласкать-то? Токмо язык и остается.

- Она его что, целовала?

- Ну а какжеть... Конечно, целовала.

- Ба... А чего он такой тощий-то?

- А ты чаво тощая? Не ешь ничего, вона кости-то и торчат. А он еще ничё не ел. Вот станем с тобой его молочком да кашкой поить, он и станет пушистым да мягоньким.

- А он кашку любит?

- Ну а какжеть... Конечно, любит. Вот погодь денька три, поглядишь.

- А он что, три дня есть не будет?

- Какжеть не будет-то... Непременно будет. Токмо плохо пока. Да и поить его покамест молочком станем. Кашку-то раненько давать.

- Какие у него ушки! И ножки! Ба, а почему он падает? Ему больно?

- Чегой-то ему больно-то? Масенький еще, не могёт на ножках-то стоять, потому и падает.

- Хороший такой! Ба, а как его зовут?

- А вот как назовешь, так и станем кликать.

- Я придумаю ему имя?

- Ну а чтож... Конечно ты.

- Ба, а он кто?

- Как энто кто? Девк, ты чего? Козлёнок он.

- Нее.... Ба, он ведь вырастет?

- А кудыж он денется-то? Конечно вырастет.

- А кем он тогда станет? Козой?

- Да ктож его знает. Вот подрастёт, тады и поглядим, кем станет... Козой али бараном.

- Ба, а как поглядим?

- Ну как... Вот ежели у него лоб раздастся да закурчавится, тады баран, а ежели тоненький будет да гладенький, тады козочка.

- Ба, а у него зубки есть?

- А ты погляди.

- Ой, он мой палец сосет!

- Ну, ну, не балуй! Девк, не балуй! А то так и будет сосать, молоко пить не станет! Надоть, чтоб хватал, а ты сосать приучиваешь! Расти не станет!

- Ба, а давай его Бекой звать будем?

- Ну Бекой, так Бекой... Нешто есть разница, как кликать?

- Ба, а ты доить пошла?

- Да, пойду подою Белку. Ты тут не балуй. Играть с козлёнком играй, токмо пальцы в рот ему не суй. Не приучивай сосать-то.

- Не буду! Я его учить ходить стану, ладно?

- Учи, учи... Пошла я.

Когда бабушка возвращается с подойником, Виолетта немедленно сует туда нос и тут же брезгливо сморщивает его. На дне подойника вяло плещется непонятная густая серовато-белая жидкость, совсем непохожая на молоко....

- Фуу... Ба, а где молоко-то?

- А ты нынче молока-то не жди, Девк... Нынче его не будет.

- А завтра?

- И завтрева нет.

- А когда будет?

- Как будет, тебе первой дам.

- Ба, а энто что?

- Энто-то? Молозиво.

- И что с ним делать? Вылить?

- Что ты, Девк! Энто ж тебе особый подарок-то, от Белки. Что козленка ейного ходить учишь.

- Мне? Его что, пить надо?

- Зачем пить? Говорю-ж, особый тебе подарок. Как сделаю, поглядишь.

- А когда ты сделаешь?

- А вот мы печку с тобой растопим, и сделаю.

- Ты пироги печь станешь?

- Нет, не пироги.

Бабушка устраивает козлёнка за печкой, приносит ему сена. Виолетте ужасно интересно, что же за особенный подарок дала ей Белка. Она непрестанно крутится у бабушки под ногами, стараясь помочь ей, пока бабушка, едва не уронив на девочку принесенные дрова, сердито не отсылает ее в комнату. Потом бабушка растапливает печку, греет немного молозива для козлёнка, разводит его водой, и они вместе поят его из миски.

- Ба, а зачем ты его носом-то суёшь? Он же захлебнётся! Гляди, пузыри... - Виолетта беспокоится за козлёнка, он для нее теперь особенный - ведь Белка думает, что она заботится о нем.

- Не захлебнётся. Он не могёт пить еще, а так в рот попадет молочко, он и начнет его хватать... Вона, гляди, научился.

Козленок и правда научился. Он широко открывает рот, хватает жидкость и быстро, жадно пьет. Очень быстро он выпивает свою порцию и, высовывая язык, тыркается мокрым носом в уже пустую миску.

- Ба, он еще хочет! Он не наелся!

- Хватит. А иначе у него живот болеть станет. Вона, погляди, бока как раздулись. А сытости он покамест не знает. Объестся, да помрет. Попозжей еще попоим.

Она засовывает козленка за печку, а сама проверяет, натопилась ли печь, прогорели ли дрова. Дрова еще горят, углей нет, и Виолетта с бабушкой идут в комнату. Она пытается рассказать девочке сказку, но той не до сказки. Она не может дождаться, когда в печке будут угли. Виолетте интересно. Потому вопросы сыпятся из нее непрерывно, Ленка не успевает отвечать. То и дело Виолетта просит ее посмотреть, не готовы ли угли. Наконец, угли нагорают, и бабушка, пытаясь успеть ответить на все "а что?", "а зачем?", "а почему?", "а куда?", "а когда?", выливает молозиво в смазанную маслом сковородку, перемешивает с яйцом, солит его, и засовывает в печь. Закрывает заслонкой. Теперь самое трудное - ждать. Отогнать от печки Виолетту невозможно - она ловит носом незнакомый запах и то и дело кричит:

- Ба, иди, уже готово!

- Ба, ну а теперь готово?

- Ба, вот теперь уже точно готово!

Наконец, она приходит в комнату к бабушке, садится у ее ног, утыкаясь лицом ей в колени, и обиженно спрашивает:

- Всё не готово да не готово... А когда готово?

- Ну, куды торопишься, поспеха? Гляди, а то поспеешь!

Наконец, Ленка идет доставать Белкин подарок из печки. Виолетта крутится под ногами, мешаясь ей, подпрыгивает, чтобы увидеть поскорее, что там, в печке. Но печка еще высокая для нее, и, кроме верхней ее части, девочке ничего не видно, даже когда она подпрыгивает. Бабушка, боясь ударить Виолетту ухватом или уронить на нее горячую сковородку, прикрикивает на внучку, и та усаживается за стол. Но за столом она тоже подпрыгивает, табуретка, поставленная на стул, соскакивает с него, и она летит на пол. Бабушка, которая уже успела достать большую тарелку, бросает все и спешит к девочке. Но та тут же вскакивает и забирается обратно. Ленка ругается на Виолетту, и она немедленно затихает, сложив ручки. Наконец перед ней появляется тарелка с чем-то румяным, вкусно пахнущим, порезанным на маленькие кусочки и исходящим паром. Виолетта, обжигаясь, хватает первый кусок... Это не вкусно... Это очень вкусно!!!

Глава 21

Глава 7.

Весной серьезно заболела Клавдия. И Ленка, взяв Виолетту, через день стала ходить к ней. Лиза, умевшая делать уколы, перебралась жить в деревню, и теперь разрывалась между мужем, Клавдией и маленьким ребенком. Вторую дочь она назвала Надеждой, и, в отличие от Виолетты, занималась ею сама, оставляя ее бабушке лишь ненадолго, когда ей было необходимо отлучиться. Летом врачи вынесли Клавдии окончательный приговор - рак.

Виолетта Клавдию любила. Ей нравилось ходить к ней в гости. Прежде бабушка часто ходила одна, вдвоем их отвозил к бабе Клаве отец на машине, а потом забирал. Баба Клава была большой, теплой, мягкой, с большими ласковыми руками, и от нее вкусно пахло пирогами. Она всегда была очень рада видеть Виолетту, прямо с порога подхватывала девочку своими мягкими руками, крепко прижимала ее к большой груди, целовала, потом несла на руках на кухню, ставила ее на табуретку, открывала шкаф и набивала ей карманы конфетами до отказа, непрестанно целуя девочку и гладя ее по голове, совала ей в руки малюсенькую плетеную корзинку, наполненную пирогами, очень ласково разговаривая с ней и внимательно, охая, причитая, приложив к щеке руку и качая головой, слушала стихи, которые рассказывала ей Виолетта. Потом Виолетта, набрав сладостей, вприпрыжку бежала в комнату к шкафу со слонами и просила слонов. Баба Клава немедленно снимала со шкафа всех семерых слонов, вытаскивала из сундука кукол - таких необычных, тряпочных, с нарисованными глазами и ртом, и волосами из ниток, но таких нарядных и интересных, и Виолетта пропадала. Потом они с бабушкой шли на кухню пить чай, а Виолетта играла в комнате с куклами и слонами, и слоны катали кукол, а Виолетта решала, куда какой слон сейчас поедет - один ехал за конфетами, другой за пирогами, третий за игрушками...

Впервые придя к бабе Клаве, когда та заболела, Виолетта была очень удивлена. Вместо пирогов в доме пахло, как в больнице, и та старушка, которая, тяжело присев на диване, звала ее к себе голосом бабы Клавы, не могла быть ею. Баба Клава всегда была большой и мягкой, а сейчас на диване сидела какая-то чужая бабушка, намного худее ее, и пахла она больницей, а не пирогами, и не несла ее на кухню, а звала подойти к ней... Виолетта крепче прижалась к бабушке, так и не подойдя к той чужой старушке. Бабушка хлопотала на кухне, потом кормила с ложечки чужую старушку, а Виолетта ходила за бабушкой как тень, держа под мышкой четвертого, среднего слона, или тихонько играла с ним, сидя на полу перед комнатой. Входить в комнату к той чужой бабушке она отказывалась наотрез. А потом приходила мама, Виолетта оставляла слона на тумбочке при входе, и они с бабушкой садились в машину к отцу и ехали домой.

Четвертый слон поселился на той тумбочке. Его никто не убирал оттуда, и брала его только Виолетта, приходя с бабушкой. Даже когда осенью приехали дочери бабы Клавы, они не стали убирать слона обратно на шкаф, а оставили на месте. Надежда и Анастасия всячески пытались расшевелить, разговорить рыжеволосую кудрявую малышку с огромными изумрудными глазами, но девочка, крепко прижав к себе слона и опустив голову, упрямо молчала, изо всех сил прижимаясь к бабушке.

Поздняя осень... Ледяной дождь сменился серым, неприветливым, промозглым маревом. На мерзлую траву, прикрытую уже увядшей, ставшей темно-коричневой палой листвой, медленно-медленно опускаются первые снежинки и сразу исчезают, покрывая ее мельчайшими капельками ледяной влаги. Виолетта стоит перед раскрытой могилой, держась за бабушкину руку, и испуганно заглядывает в нее, вытянув шею... Какая она глубокая и сырая! Земля в ней сначала чёрная, а глубже глинистая, грязно-рыжая, мёртвая, и кое-где в нее вдавлены еловые лапы. Виолетте совсем-совсем не видно дна, такая она глубокая... Под мышкой у нее четвертый слон. Хоронят бабу Клаву. Та чужая старушка лежит в таком ящике и совсем не двигается, даже не дышит. Ящик закрывают крышкой, забыв достать оттуда бабу Клаву, и зачем-то забивают гвоздями… Гроб опускают в могилу. Его опускают долго-долго… Бабушка вкладывает девочке в руку мокрый и очень холодный комок земли. Его нужно кинуть в могилу, прямо на тот ящик с бабой Клавой. Все кидают, и Виолетта тоже должна. Ей так страшно! Девочке совсем не хочется кидать туда этот комок, но она должна... Закусив губу, Виолетта тихонько бросает его в могилу. Как ужасно стучит он по крышке гроба! Этот страшный звук громом отдаётся у нее в ушах. Девочка утыкается лицом бабушке в живот и закрывает уши руками, чтобы не слышать звука закрывающейся могилы. Бабушка поднимает упавшего слона, прижимает внучку к себе и гладит по голове, покрытой черным платком, приговаривая:

- Ничё, Девк, ничё... Энто жизнь... Ей нынче не больно ужо, нынче она с Боженькой...

Приведя притихшую, молчаливую Виолетту домой, бабушка укладывает ее спать, надеясь, что, поспав, девочка забудется, отойдет от тяжелого события. Она не жалеет, что взяла Виолетту на похороны: смерть - это часть жизни, и внучка должна понимать, что кроме радости в жизни бывает и горе, должна научиться переживать тяжелые моменты жизни. К сожалению, еще не однажды ей придется столкнуться со смертью, в том числе и смертью близких, любимых людей. Когда-нибудь, и, кто знает, возможно, очень скоро, Виолетте придется кинуть комок земли и в ее, Ленкину, могилу. Поэтому пусть учится переживать, справляться со своим горем. Пусть знает, что кроме жизни, есть и смерть, кроме счастья и радости есть горе...

Глава 22

Глава 8.

- Бабушка... Мне больно... - Виолетта пытается выбраться из-за стола, где собирала мозаику, слушая сказку. Но ей очень-очень больно, она не может вздохнуть, перед глазами плывут цветные круги и девочка падает возле стула. Бабушка, уронив веретено, бросается к ней.

- Девк, ты токмо не плачь... Потерпи чуток, моя ягодка... Потерпи... - Бабушка хватает ее на руки и несет на кровать. Боль чуть ослабевает, и девочка может вздохнуть...

- Ба, мне страшно... - грудь снова сжимает, словно железным обручем. Болит все - спина, рука, грудь... Из легких словно высосали весь воздух. Она пытается вздохнуть, но это невозможно. Вместо сердца в груди тяжеленная гиря, которая бьётся о рёбра, пытаясь выломать их. И страх... Ей так страшно!

- Ба! Ба! Где ты? Мне страшно... Ба!!!

- Я тута, моя ягодка, тута, с тобой. Не бойся. Накось вот... выпей... это лекарство... пей, Девк, пей... Господи... Да чтож это... Девк... Лежи, моя хорошая... Лежи... - Бабушка гладит девочку по лицу, по голове, отводит дрожащей рукой у нее с лица слипшиеся кудряшки...

Виолетта сквозь черный туман - такой страшный - он надвигается на нее, забирает весь воздух, бьет ее в грудь, выкручивает болью руку - сквозь него она чувствует прикосновения бабушки, которая пытается ее удержать, не дает ей метаться, бежать...

- Ба... мне больно... Ба... Где ты? Ба! Я боюсь! Ба!!! - Виолетта пытается плакать, но и так неровное, хриплое дыхание она срывает криками. Ей нужно вздохнуть, чтобы закричать, но вздох - значит боль. Сквозь шум, сквозь черный туман она пытается докричаться до бабушки. Ей страшно. Ей очень страшно... В рот вливается что-то горькое и холодное. Девочка не может дышать, лекарство мешает ей, оно льется прямо в горло, но она не может его проглотить... Она захлебывается им и пытается выплюнуть. Сквозь туман доносится:

- Пей, Девк... Пей... Да что ж это, Господи... Пей... Надоть выпить, моя ягодка... Пей, Девк! Господи, помоги! Пей!

Виолетта кашляет, и лекарство льется у нее по шее. Снова чуть отпускает... Отступает страшный туман, и она видит бабушку. Бабушка плачет. У нее дрожат руки...

- Ба... Мне больно, Ба...

Ленка снова пытается влить ей в рот лекарство прямо из пузырька. Теперь девочка его глотает. Но грудь снова сжимает болью, и страшный туман вновь надвигается на нее. Она кричит, ей больно... Так больно... Виолетта хочет дышать, она делает судорожные, хриплые вздохи... Ей так страшно... Перед глазами девочки появляется открытая могила... Для нее?

- Я не хочу! Мне страшно!!!

Могила сырая и темная... Такая глубокая! У нее нет дна. И земля холодная... Виолетта помнит. Она кидала землю в нее. Ей страшно...

- Ба!!! Ба!!! Бабушка!!! Не отдавай меня!!! Там темно!!! Я не хочу туда!!! БАААА!!!

То проваливаясь в темноту, то вновь выныривая из нее, девочка слышит тихий-тихий и такой далёкий бабушкин голос... Иногда различает слова:

- Пресвятая Дева Богородица... Дыши, Девк, дыши! Господи... Спаси дитя невинное... Потерпи, моя ягодка... Потерпи... Ты моя, моя... Никому не отдам, не бойся... Пречистая Дева Мария, заступись пред Господом...

Глава 23

Глава 9.

Лизавета, выйдя из декретного отпуска, перешла на другую работу, став председателем профкома. Узнав, что для того, чтобы ускорить получение квартиры, нужны условия похуже, чем в семейном общежитии, она отказалась от комнаты и перебралась жить к свекрови. Привыкшая все держать в своих руках и не терпящая быть на вторых ролях, Лиза быстро перекроила уклад жизни Ленки и Виолетты и всё устроила по-своему. Ленка не мешала невестке – она молодая, пусть делает, как хочет. Много ли ей, старухе, нужно? Может, ей и жить-то осталось всего ничего. Было бы из-за чего ругаться с невесткой… Только за Виолетту она заступалась, как могла, зачастую спасая девочку от неотвратимого наказания.

По-первости Виолетта была счастлива, что мама и папа теперь будут жить с ней и бабушкой. Но мать очень быстро внесла необходимые, как ей казалось, коррективы в воспитание девочки. Лизавета установила четкий режим, которому дочь отныне должна была подчиняться, ежедневно девочке давались задания, что она должна была сделать в течение дня, пока родители на работе, книги не отбирались, но считались бесполезной блажью. Придя с работы, мать проверяла, все ли было сделано, как приказано.

Изменения в привычном укладе жизни коснулись не только режима. Изменилась и обстановка в доме, и еда. Стало всегда шумно и многолюдно. Лизавета любила, когда к ней приходили гости, и теперь гости были у них почти всегда. Многих из этих людей Виолетта никогда не видела, многих даже не знала, как зовут и кто они. Поэтому девочка все чаще стала искать тихие уголки, куда забиралась с книжкой.

Не складывались у нее и отношения с сестрой. Надежда была непоседливым, озорным ребенком, шумным и общительным. Она была светловолосой и курчавой, очень похожа на мать, с очаровательными ямочками на щеках. Все, кто приходил в гости, очарованно охали, тискали и баловали миленького ангелочка, а Надежда с готовностью всем улыбалась и тянула пухлые ручки навстречу любому, кто начинал ею восторгаться. Естественно, что про неласковую и неразговорчивую Виолетту, чаще всего молча стоявшую, упрямо опустив голову и глядя себе под ноги, гости быстро забывали, что девочке и было нужно. Она тихонько хватала книжку и забивалась куда-нибудь в уголок, изо всех сил стараясь стать как можно более незаметной.

Из-за сестры ей частенько влетало от матери. Надя, как и все маленькие дети, хотела непременно ту игрушку, которой играла в данный момент старшая сестра. И, хотя у нее была точно такая же – Лизавета всегда все покупала в двойном экземпляре, строго одинаковое, даже одежду – она отличалась лишь размером – Надя всегда требовала именно то, что было в руках у сестры. Не получив желаемого, она немедленно поднимала рев. На рев неизменно прибегала мать и Виолетта получала за то, что она «жуткая эгоистка, дрянь невозможная – не может уступить маленькой!». В результате Виолетта стала молча все отдавать сестре, вставать и уходить. Все, кроме книг. За книги она готова была драться до последнего. Любая книга, попавшая в руки к Наде, немедленно превращалась в клочки бумаги. Надя не желала слушать, что ей читают – книга ей была нужна только для того, чтобы порвать. Лиза не возражала – ну порвала и порвала. Подумаешь, беда какая. И Виолетте попадало снова – уже за слезы – «лучше бы ты так сестру жалела, как за бумажкой ревешь! Что за непутевый ребенок!».

Бабушка, как могла, сглаживала обиды и осушала слезы – они собирали порванные книги, подклеивали их, убирали как можно выше и дальше… Бабушка сглаживала, но совсем не могла убрать острые углы, и постепенно Виолетта все больше и больше начинала сторониться сестры, избегать ее.

Глава 24

Глава 10.

Утром бабушка целует и гладит Виолетту по голове:

- Вставай, Девк... Пора ужо. Христос Воскресе!

В доме пахнет куличом и пирогами... Ведь еще очень рано, когда же бабушка успела их напечь? Но ведь Христос Воскресе! Значит, будет кулич! Как же Виолетта его любит! Бабушка печет кулич только один раз в году. А он такой вкусный! Христос Воскресе... Значит, кулич уже на столе и ждет Виолетту! Она открывает глаза, со смехом обнимает бабушку за шею и целует ее.

- Воистину воскресе, бабушка!!! Ба, а ты испекла кулич?

- Давно... Уж и простыть успел. Ступай, надоть разговеться.

Виолетта соскакивает с их с бабушкой кровати и босиком, в ночнушке, бежит на кухню. Бабушка, довольно посмеиваясь, идет следом. Она подлетает к столу и видит, что на столе на полотенце стоит огромный кулич, посыпанный сверху сахарной пудрой, и в него воткнута тоненькая-тоненькая свечечка, и она горит, вокруг кулича лежат красно-коричневые яйца. Виолетта видела, что бабушка их вчера варила в луковой шелухе. Рядом с куличом стоит кринка молока - точно парного! Оно самое-самое вкусное! А за кринкой большущий таз с пирогами! Она замирает перед этим великолепием. Девочка хочет все сразу - и кулич, и эти красивые яйца, и молоко, и пироги!!! Но кулич еще целый, на нем горит свечка, значит, резать нельзя... А первым сегодня надо есть кулич. Виолетта оглядывается на бабушку. У нее на мордашке такая смесь восторга, ожидания, радости и одновременно разочарования, что бабушка смеется уже почти в голос:

- Ну, куды торопишься, поспеха? Сперва Боженьку тож порадовать надоть. Вот давай-ка прочтем Отче наш... Токмо шепотом, не то мать разбудишь!

Они шепотом читают Отче наш, бабушка пальцами гасит свечку, вынимает ее из кулича и дает Виолетте:

- Накось вот, спрятай в шкаф, в захоронку...

Виолетта хватает свечку и забирается на стул, чтобы спрятать ее в захоронку - на задней стойке шкафа давным-давно отклеилась облицовочная планка, но бабушка не просит отца починить ее - туда они прячут свечки и еще она прячет туда деньги от матери, когда тихонько продаст молоко или яйца - внучку баловать. Виолетта аккуратненько ставит туда свечечку - на следующую Пасху бабушка зажжет ее снова. Когда спускается, бабушка дает ей глоток святой воды из бутылочки и наконец-то берет нож. Девочка уже подпрыгивает от нетерпения с ней рядом. Бабушка отрезает большущий кусок кулича и дает ей:

- Ну вот и дожили, слава тебе Господи... Накось вот... Токмо гляди, чтобы ни одна крошечка не упала... Негоже это! Вон, над столом ешь!

Виолетта садится на свое место за столом и, держа кулич двумя руками, быстро и аккуратно начинает его есть, следя за тем, чтобы не уронить ни крошки. Каждую крошечку подбирает со стола и отправляет в рот. Кулич вкусный, очень вкусный! На свете нет ничего вкуснее кулича! Он слегка пахнет дымом и еще чем-то необычным... Но он сладкий и мучной, поэтому Виолетте хочется пить. Держа кусочек в одной руке, другой она тянется к кринке с молоком. Бабушка сидит возле стола, подперев рукой голову, и с улыбкой смотрит, как девочка ест. Видя, что она потянулась к кринке, Ленка встает, берет кринку и спрашивает:

- Налить чтоль?

Девочка мотает головой - рот занят – она знает, что сегодня ей можно все, даже пить прямо из кринки. Бабушка подносит ей кринку и придерживает ее, пока Виолетта пьет. Молоко еще чуть теплое, с пеночкой - не такой, как после кипячения - та противная - нет, это пенка из пузырьков, она бывает только на парном молоке, она вкусная-вкусная! Съев свой кусок, девочка просит еще. Бабушка дает ей очищенное яичко:

- Накось вот, яичко тож надоть съесть. А опосля еще дам.

Виолетта быстро съедает яичко. Желток противный, она его не любит, но съесть надо всё, поэтому девочка быстро запивает его молоком. Бабушка снова дает ей кулич - уже кусочек тоненький, потому что большой она уже не съест, а оставлять нельзя. Но девочка уже сыта, и даже тоненький кусочек доедает с большим трудом. Бабушка тоже съедает кусочек кулича и яичко. На пироги Виолетта уже даже не смотрит - что пироги, бабушка будет их печь весь год, стоит только попросить, а кулич больше не сделает, как бы она не просила...

- Наелась чтоль? - видя, что девочка сползает со стула, спрашивает бабушка. - Ну вот и слава Богу!

Виолетта подходит к бабушке, обнимает ее за шею, целует. Бабушка тоже обнимает внучку, гладит по голове...

- Ну, ну... задушишь... Гляди, какая ужо большая вымахала! Прежде токмо за коленки хваталась. И волосья-то вон ужо какие длинные... Ладноть, беги умываться, да рот помыть не позабудь!

Умывальник железный, и когда умываешься, он гремит... Проснулась мать, встал отец. Все получают по куску кулича, бабушка греет суп, отец собирается и уходит в гараж - надо все подготовить в машине, чтобы ехать на кладбище. Мать будит сестру, приносит на кухню. Надя тянется к куличу, к пирогам, но мать говорит:

- Надюшенька, подожди, мой хороший, сначала нужно супчику поесть.

Бабушка отрезает малюсенький, просто крохотный кусочек кулича и сует сестре. Та хватает его и тут же запихивает в рот, оглядываясь на мать. Мать ругается:

- Мам, ну опять ты со своими причудами. Виолку небось уже напихала сладостями? Она теперь суп есть не будет!

- Ну так пущай не ест. Что за беда? Девка куличика наелась, молока напилась, яичко съела. Сытая она. Не тронь ее... Вона лучше, свою корми. Я свою накормила...

- Ох, мама... Портишь ты девку. Она и так непутевая, эгоисткой растет, а ты ей потакаешь... Ее драть надо с утра до ночи, а ты ее пирогами балуешь!

- Ничё, ничё... Не тронь девку. Вона, лиса раскапризничалась. Вон с ей лучше разбирайся...

Мать уговаривает сестру съесть суп, в итоге дает ей кусок кулича, и Надя ест суп вприкуску с куличом. Разозленная уже капризами младшей дочери, еще больше злится, что Виолетты нет за столом. Она тихо-тихо сидит в комнате, надеясь, что, кормя сестру и одновременно собирая все на кладбище, мать про нее забудет.

- Виолка!!! Да где же этот несносный ребенок? Виолка!!!

- Я уже ела, я больше не хочу!

- Ты мне еще врать будешь! Ты даже не дотронулась до супа!

- Я не вру! Я кулич с молоком ела!

- Это не еда! Быстро за стол есть суп! Опять на кладбище ныть будешь, что есть хочешь!

- Не буду! Я не хочу есть! Я ела! Сама ешь свой суп...

- Ну, дрянь, сейчас я тебе... Ты еще огрызаться со мной будешь, паразитка такая!

- Ба! Ну скажи ей!!! Я же ела уже... Я не хочу суп!!!

- Ну что вы орёте-то... Праздник такой... Лизонька, ну чего ты к ней прицепилась-то? Сытая она, не станет суп есть. Не тронь ее...

- Да ну вас обоих! Балуешь ее, потом плакать от нее будешь! С ней сейчас уже сладу нет, а что я с ней потом делать буду?

- Ну, так я ж плакать буду, не ты... Оставь ее. С ней по-хорошему надоть, по-доброму... Иди ко мне, Девк, я тебе косички заплету... Иди, моя ягодка... Не плачь... Негоже нынче плакать, нынче праздник большой. Пошто матери-то грубишь? Мать уважать надобно... Она мать... Слушать надо.

- Я не хочу суп! Я ела! И я не вру!

- Ну так ты ж не суп ведь ела-то? Значится, получается неправда... За дело попало.

- Ба, ну я же сказала ей, что не хочу есть! Это тоже неправда?

- Энто правда. Но надоть было сказать не так, по иному. А ты в крик сразу кинулась, грубишь матери, огрызаешься с ней. Негоже это... Негоже...

- Ба... Ну не грусти... Я больше не буду. Я молчать стану! Ладно? Ты только не грусти...

- Да какжеть не грустить-то... Никак вы вместе не могёте... Ну никак... Вот причешу волосья-то сейчас, ступай к матери, прощенья попроси, поцелуй ее...

- Не стану я ее целовать...

- Ох, Девка, Девка... Нету в тебе разума еще. Ласковый-то телок двух маток сосет... А ты с плеча рубишь. Язык за зубами не держится. Тяжко тебе будет, ох тяжко... Не любят люди своевольных-то да языкатых. Ой, не любят...

- Ба... Ну пойду я к ней... Попрошу прощенья... Только целовать не стану, ладно? Не грусти... Ба... Ну я же люблю тебя! Сильно-сильно!!!

Бабушка, целуя внучку и разнимая руки со своей шеи, усаживает ее обратно на стул - заплетена еще только одна косичка.

- Да знаю я... Но к матери всёж ступай, прощенья попросить у ней надоть...

На кладбище семья встречается с семьей бабушкиной сестры, бабы Оли. Их много – сама баба Оля, деда Леша - ее муж, Костя - крестный Виолетты, его жена и дочь. На первом кладбище, недалеко от городка, где живет баба Оля, Виолетта молчит, хотя есть уже хочется - туда далеко ехать, больше часа, да и там долго, все едят, ей тоже хочется, но ведь она же обещала бабушке вести себя хорошо, поэтому молчит... А на ближнем кладбище, когда все возле могил, есть Виолетте уже хочется сильно. Она липнет к Косте - он очень редко приезжает, девочка его любит, он такой хороший, и она по нему сильно соскучилась. Он берет ее на руки, она дергает его за усы, за бороду, и они вдвоем заливаются счастливым смехом. Мать замечает девочку у него на руках:

- Куда залезла, лошадь здоровая? Скоро с дядь Костю ростом будешь, а все на руки лезешь. Не стыдно? Вся задница наружу!

Виолетта обнимает Костю за шею и утыкается носом ему в плечо. Шепчет на ухо:

- Крестный, я есть хочу... Дай мне кулич, только матери не говори...

Костя целует девочку, спускает на землю, одергивает задравшуюся юбочку, берет кулич, стакан воды, они отходят в сторонку и он кормит девочку со своих рук - кулич раскрошился уже, а он знает, что Виолетта крошки кулича даже с земли будет подбирать... Поэтому держит ладони лодочкой, а она аккуратно ест над его ладонями, чтобы не уронить ни крошки. Последние крошки он со своей ладони ссыпает ей в рот. Потом приносит бутерброды. Это Виолетте все равно... Это можно есть нормально. Тут ее уже не волнует, что полетит на землю. Они смеются, он дразнит девочку, а она рассказывает ему стихи, рассказывает про какую-то свежепрочитанную книгу... Они весело болтают обо всем подряд.

- Крестный, бабушка говорит, что сегодня на кладбище идут, чтобы повидаться с теми, кто умер. Сегодня большой праздник, и они отмечают его вместе с нами. Они тут, просто мы их не видим. А мама говорит, умерли - значит умерли, мертвые не встают и не воскресают, их закапывают в землю, чтобы тело спрятать - его же надо куда-то деть, а еще иногда сжигают, и никаких духов нет и на кладбище ходят для того, чтобы всем встретиться и чтобы знать, что когда-то был вот такой человек. А если не ходить на кладбище, то и знать его не станешь, и как выглядел, тоже знать не будешь... А это история, и ее знать нужно. Ну и потому, что если забудешь убраться на могилке, то люди станут плохо о тебе говорить... Что правильно?

- Ну ты и вопросы задаешь, Цветочек... Понимаешь, малыш... Когда человек умирает, его тело действительно закапывают в землю или сжигают - тело умерло и оно больше не может расти, двигаться, болеть. Человек становится как… как кусок мяса. А если кусок мяса на неделю оставить на столе, что с ним станет?

- Оно испортится и будет вонять...

- Вот так же и человек. Он тоже начнет портиться и разлагаться. Чтобы этого не видеть, людей хоронят. Поэтому, когда человек умер, он же не может больше с нами разговаривать, играть... Поэтому говорят, что его нет. Вот скажи мне, Цветочек, Бог есть?

- Бабушка сказывала, что есть, а мама - что нет никакого Бога...

- Ну а ты как думаешь?

- Ну... Если бабушка с ним разговаривает, молится ему... И на иконах он нарисован... Если его рисовали, значит, его кто-то видел? А если его видели, значит, он есть. Но мама же говорит, что его нет!

- Понимаешь, малыш... Не все люди верят в то, что не могут увидеть, услышать, пощупать... Им нужны доказательства, чтобы поверить. А доказать, что Бог есть, наука не может. Поэтому не все верят в него... И это нормально. Вот ты любишь кашу?

- Нет...

- А я люблю. Что правильно?

- Любить кашу?

- Нет. Правильно и одно, Цветочек, и другое. Каждый имеет право на свое мнение. И ты тоже можешь что-то любить, а что-то не любить. И это правильно. Вот также и с Богом. Каждый сам для себя решает, есть Бог или нет. Ты веришь только в то, во что сама веришь. Свою веру нельзя навязать кому-то. Если Бог есть, то он у тебя вот тут, в твоем сердце. Понимаешь? Вот послушай свое сердечко. Что оно тебе говорит? Есть Бог?

- Наверное, есть...

- Тогда?

- Тогда люди ходят на кладбище в гости к духам?

- Пусть пока так. Подрастешь, поймешь. А пока думай так. Ты только никому это не рассказывай.

- Молчать? Но почему?

- Потому что... Цветочек, вот смотри... Мама верит в то, что Бог есть?

- Нет...

- Вот и многие люди тоже не верят. Скажи, а поверит мама, если ты ей скажешь, что на кладбище нужно ходить, чтобы увидеться с духами?

- Нет... Она разозлится и мне попадет...

- Вот и другие люди тоже разозлятся. Поэтому не всегда нужно говорить, что ты думаешь. Ты же не хочешь, чтобы мама сердилась?

- Тогда получается, что нужно врать? Но врать нельзя... Негоже это...

- Нет, Цветочек, не врать. Просто молчать. Не спорить, не доказывать свое мнение. Молчание - это не обман. Просто не нужно никому говорить. Понимаешь?

- И тебе?

- Мне можно.

- А бабушке?

- И бабушке можно.

- А папе?

- Папе можно, но лучше не надо.

- А маме нельзя, да?

- А вот маме не стоит, малыш... Она не верит. Она думает по-другому. Это не значит, что она плохая. Нет, она хорошая. Просто думает по-другому, вот и все.

- Ну почему она думает неправильно?

- Не неправильно, Цветочек... По-другому. Помнишь про кашу? Я люблю, а ты нет. И первое, и второе правильно. Каждый имеет право на свое мнение. Просто у нее другое мнение.

- Значит, нужно всегда молчать?

- Верно. Чем меньше ты говоришь, тем лучше.

- Зачем тогда люди вообще разговаривают?

- Ну, Цветочек… Откуда вообще у тебя в голове эти вопросы? Подумай сама. Как попросить есть? Как сказать, где у тебя болит? Что ты хочешь?

- Но ведь люди говорят не только об этом!

- Знаешь, Цветочек... Кажется, нам пора уже ехать. Нас зовут.

- Можно, я поеду с тобой?

- Нет, малыш. Я поеду домой.

- Ты не поедешь к нам? Все же к нам едут...

- Знаю, Цветочек... Но мне нужно домой. Я к тебе потом приеду, попозже. Ладно?

Глава 25

Глава 11.

Виолетте исполнилось семь лет. Пришло время отдавать девочку в школу. Лизавета, прекрасно осознавая, что девочка далеко не глупа, решила отдать ее в особенную, перспективную школу. Как раз в этом году реформировалась одна школа, и в ней создавался новый, экспериментальный класс, "гимназический", в котором планировалось обучение детей по усиленной программе. Детей в этот класс набирали по результатам вступительных экзаменов, что было неслыханно для Советского Союза.

Лизавета, работавшая уже председателем профкома в райисполкоме, очень хотела, чтобы ее дочь не только попала в эту школу - экспериментальная школа-гимназия стремительно становилась элитной, в нее были собраны лучшие учителя со всего района, она была прекрасно оборудована и оснащена, и, что для Лизаветы явилось определяющим моментом, в эту школу пошли дети всей администрации города, дети руководителей заводов и воинских частей - но и непременно оказалась в экспериментальном классе. Поэтому и Виолетта также была записана в эту школу. Экзамен в экспериментальный класс она выдержала с блеском.

Училась девочка хорошо, однако отношения с одноклассниками у нее не складывались. Одноклассников смешила ее манера разговаривать, они не понимали, почему она не бегает, а сидит на переменках с книжкой. Вдобавок, девочка не понимала некоторых слов - ей было неизвестно, что такое жевачка, газировка, а Буратино был героем сказки... Правда, этот недостаток очень быстро и легко был восполнен - благодаря тому, что родители зарабатывали довольно неплохо, в карманных деньгах девочка не была ограничена. Но улучшить отношения с одноклассниками так и не удалось - слишком велика была пропасть между городскими детьми начальников и деревенской девочкой, воспитанной бабушкой и книгами.

Проблемы у девочки возникали не только с одноклассниками. Привыкшая свободно общаться со взрослыми, зачастую отстаивая свое мнение - бабушка старательно учила внучку думать, аргументировано спорить и признавать свои ошибки - девочка не боялась высказывать свое мнение, чему учителя оказались совсем не рады. Апогеем стала история со сказкой, стоившая Виолетте хорошей порки ремнем от матери и насмешек одноклассников на долгое время.

На том уроке читали сказку про Бабу Ягу. Заданием было назвать отрицательных героев. Все дети в классе начали кричать про Бабу Ягу. Виолетта же встала и заявила, что это неправда. Она вовсе не плохая, она же помогла царевичу. И вообще, она всем помогала всегда. Учительница же сказала, что Виолетта злая девочка, и не понимает разницы между плохим и хорошим, а Баба Яга злая, она людей ела. Задетая за живое Виолетта, знавшая все сказки про Бабу Ягу едва ли не наизусть, начала спорить с учительницей:

- Неправда! Никого она не ела! Назовите хоть одну сказку, где она кого-то съела? Она хорошая! Она помогала людям!

- Виолетта! Баба Яга - это ведьма. Ведьма - плохая! Ты не боишься, что она тебя съест?

- Ведьма - это ведунья, от слова ведать. Она просто травы знала, которые людям помогают, лечат их!

- Пошла вон из класса, негодяйка! Мать в школу! Она меня еще учить будет!

После того случая Виолетта решила молчать. И молчала. Уткнется в книжку и молчит. После внушения матери она теперь боялась что-либо говорить. И даже когда ее поднимали для ответа на уроке - она старалась молчать. Или отвечала односложно. Естественно, это начало сказываться на успеваемости, что неизменно отражалось на попе Виолетты - мать была щедра на ремень, считая, что девочка, принося тройки и двойки в дневнике, просто ленится или показывает свой невыносимый характер, который, естественно, требовалось сломать.

Выручала девочку память. Даже не выучив стихотворение дома, Виолетта могла блестяще ответить на уроке - ей достаточно было прочитать это стихотворение два-три раза, и она была способна его рассказать наизусть. Кроме того, прочитав много книг, девочка обладала развитым воображением, и могла в пересказе добавить интересные подробности от себя. Сочинения ее также были неизменно интересны и грамотны.

Таким образом, круглой отличницей она не была, но с легкостью проходила все отсевы - из класса каждый год вылетали неуспевающие по экспериментальной программе. Отсев был достаточно жестким, и в результате к десятому классу из набранных в первый класс сорока двух человек осталось четырнадцать.

Глава 26

Глава 12.

Шли годы. Зиму сменяли весенние ручьи, а их – знойное летнее солнышко. За веселыми, озорными летними дождями падал мягкий, пушистый снежок. Росли дети, старели и один за другим уходили старики. Так однажды ночью тихо и незаметно умерла Полина. Одна за другой уходили из жизни милые старушки, окружавшие Виолетту в детстве. Деревенька вымирала окончательно. Зимой в ней оставалось жилыми всего лишь три двора. Валентина на зиму дочь забирала в город – совсем сдал Валентин, то и дело задыхался, без ингалятора и вовсе из дома не выходил, а в городе и больница рядом, и телефоны есть – скорую помощь вызвать, если совсем плохо станет. Опустела деревенька, лишь кое-где среди заснеженных деревьев и сухих некошеных зарослей сорной травы, занесенных снегом, поднимались редкие дымки из труб, да виднелись едва-едва прочищенные тоненькие тропки к колодцу да слабо протоптанная тропинка змейкой вилась в сторону поселка.

Лизавета, всегда стремившаяся к максимально лучшей жизни для себя и детей, выхлопотала-таки просторную трехкомнатную квартиру в высоченной новостройке и перебралась жить в город с мужем и детьми. Она изо всех сил старалась обеспечить дочерям хорошую, сытную жизнь, дать им достойное образование. Но если с Виолеттой это получалось достаточно легко - девочка была умна и начитанна, хорошо училась, то младшая дочь едва переползала из класса в класс, предпочитая книгам и тетрадям наряды и прогулки.

Вообще девочки оказались полной противоположностью друг другу. Надежда получилась низенькой, пухленькой светловолосой девочкой с серыми живыми глазами и миленькими ямочками на щеках, обещая в ближайшее время превратиться в красивую девушку, уверенную в себе и точно знающую, что она хочет от жизни. Внешне она невероятно походила на Лизавету. Впрочем, не только внешне. Она унаследовала от матери и стремление к лучшему, и любовь к деньгам, и ее безграничное гостеприимство, и отношение к книгам, как к предмету роскоши и досадным пылесборникам, от которых, увы, не избавиться.

Виолетта же, подрастая, окрепла, стала высокой, худенькой девушкой с задумчивым взглядом огромных зеленых глаз на миловидном остреньком личике, усыпанном веснушками. Ее кудри с возрастом потемнели, став светло-каштановыми с красивым медным отливом, впрочем, сама Виолетта едва ли осознавала, насколько ее густые вьющиеся волосы прекрасны, ежедневно собирая их в строгий хвостик, перетянутый простой черной резинкой. Она была всегда тиха и погружена в свои мысли либо в очередную книгу, а многочисленных гостей воспринимала как досадную помеху ее покою. Она предпочитала спокойную музыку и свечи, а книги были для нее величайшей ценностью вселенной. От матери она унаследовала необыкновенное упрямство, благодаря стараниям бабушки превратившееся в упорство. Но, в отличие от сестры, ее не привлекали ни огни вечерних «танцулек», ни красивые тряпки, ни блеск золота, ни веселые компании. Единственной компанией, которую она признавала и любила, была компания бабушки. С ней Виолетта была неизменно оживлена, весела и болтлива, выкладывая бабушке все, что накопилось на душе за неимоверно долгие пять дней разлуки.

Ленка же за это время сильно сдала. Она по-прежнему держала коз - только из-за Виолетты - отказать любимице в молоке было невозможно, но у нее уже не оставалось сил ни ходить за дровами в дровянник, ни за водой на колодец. Приезжая, Виолетта натаскивала бабушке дров на неделю на терраску и домой, приносила из колодца воды, чтобы бабушке уж точно хватило, пока ее нет. Лиза ежедневно моталась в деревню к свекрови, отвозила ей продукты и разные лакомства, чтобы мать ни в чем не нуждалась, зачастую привозя ей уже готовую еду. Переезжать же в квартиру Ленка отказывалась наотрез, несмотря на почти ежедневные просьбы невестки и регулярные мольбы Виолетты.

Глава 27

Глава 13.

Прошедшие года оставили на характере Виолетты неизгладимый след. Сильно сказалась на ней разлука с любимой бабушкой после переезда в город, да и атмосфера в школе отнюдь не радовала девочку. Еще в первом классе, твердо решив про себя молчать, она молчала. Уткнется в книгу и сидит тихонечко. Но беда

была в том, что то, что читали все, ею было уже давно прочитано и более не интересовало ее. Потому читала Виолетта то, что было интересно лично ей, а не то, что навязывала учебная программа и социум. За что и получала двойки, насмешки одноклассников, родителей в школу, порку дома и книжки про дедушку Ленина, которые она ненавидела до зубовного скрежета. Но под угрозой ремня приходилось сидеть возле матери и читать ей их вслух, глотая слезы...

А потом был грандиознейший скандал. Виолетта отказалась вступать в пионеры. Были беседы директора с матерью, ремень, и обещание свернуть ей шею и отобрать все книги, если девочка не выкинет свою дурь из головы и не станет нормальным ребенком. Для председателя профкома и ярой коммунистки отказ дочери стать пионеркой... Это было что-то невероятно страшное. В итоге Виолетта была вынуждена поехать к могиле Неизвестного Солдата и там ей повязали красный галстук. Правда, во время клятвы девочка принципиально сжала зубы и не раскрыла рта. Впрочем, этого никто и не заметил...

Потом на переменке завуч подняла у нее с колен книгу, которую та увлеченно читала, и посмотрела на обложку. А читала Виолетта на тот момент Библию. Скандал, ремень, отобранные книги, рассказы о Ленине....

Потом был Солженицын - а в ответ Карл Маркс, если про Ленина ей скучно... А в девятом классе цитата из Апокалипсиса на уроке истории (учительница истории ранее, до отмены этого предмета, преподавала историю партии) - как следствие - сожженные книги, которые мать смогла у нее отыскать во всех тайниках, и запрет появляться во взрослой библиотеке - в детской Виолетте давно уже было скучно и она туда сама не ходила.

И лихие девяностые... Разгул бандитов, стрельба на улицах и похороны «сильных мира сего». Похороны бандитов и нуворишей впечатляли - через весь город гробы несли на руках, а всю дорогу устилали красными гвоздиками. И страшные рассказы дома...

Прошедшие годы изменили не только людей. Изменился город, изменилась страна. Шла полным ходом перестройка, прекратила свое существование коммунистическая партия, упразднялись профкомы и профсоюзы, по стране шагала безработица. Люди стремительно нищали, на улице начали появляться бездомные - бомжи, на вокзалах и остановках старики просили милостыню. Вновь начали открываться церкви, и вчерашние атеисты теперь неистово клали поклоны во вновь отстроенных храмах. Прилавки магазинов теперь ломились от заграничных товаров в ярких обертках, но у основной массы людей не было средств на их покупку. Деньги стремительно дешевели. Первыми появились новые купюры номиналом в 50 рублей, за ними в сто рублей, потом деньги вообще поменяли, появились тысячи, их снова меняли, и снова... Но на фоне прогрессирующей нищеты начали появляться и явные богачи - дельцы нового времени. А с ними вместе объявились и бандиты - любители легкой наживы.

Городок, в котором теперь жила Виолетта, был не очень большим, но весьма интересным с точки зрения добывания денег: два крупных завода, мебельный заводик, военное училище, небольшой аэродром за городом, семь воинских частей, пять из них превратившиеся в закрытые военные «секретки». Правительственная «подземка», на случай ядерной войны, тянулась как раз под городом. Расположен был этот стратегически важный населенный пункт аккурат между двумя крупными городами.

Если учесть, что мэр принадлежал к одной бандитской группировке, а прокурор - к другой, городом, как таковым вообще никто не занимался. Занимались лишь дележкой лакомого куска и наглым воровством государственного, да и не только, бюджета. Милиция была практически парализована, там хватало и своих оборотней в погонах. Когда-то хорошие дороги давно пришли в негодность, транспорт почти не ходил, везде царили разруха и запустение. Средь белого дня легко можно было наткнутся на наркоманов, алкоголиков, да и бандиты не стеснялись... По городу стало опасно ходить. Подростков в школу часто провожали взрослые. Нарваться на перестрелку - в порядке вещей, и это уже давно никого не удивляло. А как стемнеет - на улицу старались вообще не выходить – жизнь дороже.

Подросткам и детям категорически запрещали садиться в лифт с кем-либо - опасно. Конечно, гулять ходили. Если что - убегали по крышам - тогда чердаки и выходы на крышу еще не запирались, кодовых замков тоже не было, про домофоны даже не слышали. Подростки всегда знали, где можно спрятаться. На каблуках старались не ходить - кроссовки или ботиночки, хорошо держащиеся на ногах. Должно быть удобно убегать… Даже если девочки одевали юбки, то исключительно узкие мини, чтобы при беге в ногах не путались. Зимой и осенью носили легкие курточки на молнии или кнопках – что бы расстегнуть и снять одним движением, иначе не во всякую дыру пролезешь, да и родители три шкуры спустят за испорченную, утерянную вещь. Гулять отпускали только толпой - заходили друг за другом, при этом родителям давались обещания, что проводят. И провожали, и сдавали с рук на руки.

Секса в СССР не было, в захолустном городке, естественно, тоже. Подростки и знать не знали об этой стороне жизни. Слышали, конечно, об изнасилованиях... Взрослые объясняли крайне расплывчато, стараясь как можно больше запугать родное чадо. На вопрос - а что сделают? отвечали - вот когда сделают, узнаешь. На всю жизнь запомнишь. Дети боялись… Виолетте тоже было страшно. Но более подробных разъяснений взять оказалось неоткуда, так как с бандитами и босяками одноклассники девочки не общались - они учились в элитной школе, гордо именующейся теперь гимназией, в экспериментальном предвыпускном классе, и в голове была только, ну почти только, одна учеба.

В гимназии эксперимент проходил весьма успешно – ученики этого класса должны были пройти первые два курса институтской программы еще в школе. Кроме этого, планировалось, что все они выйдут из школы, владея профессией – мальчики, имея водительские права и диплом слесаря, девочки - с дипломами секретаря-референта. Учились целыми днями - уроки начинались в семь десять утра и продолжались до пяти - шести часов вечера. По выходным и один день в неделю все работали.

Виолетту в классе не любили - прежде всего из-за того, что была "неправильной" - рассуждала не так, как они, предпочитала книги фильмам и никуда не ходила гулять - либо к бабушке ездила в деревню, либо сидела дома и училась. Зимой девчонок забрасывали снежками, причем по-серьезному. Обычно учителя разгоняли эти "драки", и все было нормально. Но однажды…

Глава 28

Глава 14.

В тот вечер Виолетта задержалась в школе - клавиши старенькой механической печатной машинки были очень жесткие, и сил не хватало их продавить – ее оставили после уроков отрабатывать печать мизинцем. Тогда еще часто учеников оставляли после уроков, если они с чем-то не справлялись. Соответственно, Виолетта осталась одна, одноклассницы ушли домой без нее. Уже было темно, семь часов вечера, и она была испугана и зла, пальцы болели от клавиш... И уроков было столько задано... Девочка представляла, как она пойдет одна, пешком, по темноте через весь город, через заброшенный стадион, лесопарковую зону, где они с девчонками уже не раз убегали, через безлюдную плотину, где сильно избили и едва не задушили одноклассницу... В общем, ей было жутко.

Получилось так, что из школы Виолетта вышла в тот момент, когда там топтались стайкой мальчишки, видимо, поджидая еще кого-то перед тем, как пойти домой. Естественно, они не смогли промолчать и спокойно пропустить мимо себя одиноко идущую девчонку-заучку. Они начали прохаживаться по поводу того, что ту оставили после уроков, она, естественно, огрызнулась, слово за слово, кто-то первый кинул снежок… девочка ответила и совершенно случайно попала другому мальчишке в глаз, что и послужило толчком для атаки. Подростки принялись забрасывать девочку снежками. Били серьёзно, со всей силы. Виолетта упала, порвала колготки, из сумки высыпались учебники и тетради. А мальчишки, словно озверев от беспомощности жертвы, уже и не пытавшейся отвечать им, продолжали свое избиение. Разбили ей нос, губу... Руки Виолетты кровоточили от снега - перчаток не было, она их потеряла еще осенью, а новые мать не покупала - толку-то ей покупать, все равно потеряет...

Сергей, как обычно, возвращался с работы. Он жил в общежитии квартирного типа для военнослужащих, стоявшем сразу за школой. Обходить всю территорию школы, огороженную забором, ему было неохота, поэтому обычно он срезал дорогу, проходя через двор учебного заведения. Сергей часто задерживался на работе, ведь дома его никто не ждал. Единственное живое существо в квартире, кроме него — фикус Анатолий на подоконнике. В этот вечер, как и всегда, Сергей шагал домой, тихонько насвистывая себе под нос простенький мотивчик. Но в школьном дворе, вопреки его ожиданиям, было отнюдь не безлюдно.

Подойдя ближе, он увидел, как мальчишки с криками и улюлюканьем беспощадно забрасывали снежками сидящую на земле девчонку. Она старательно прикрывала руками лицо и плакала. Чертыхнувшись, Сергей бросился на помощь несчастному ребенку. Отвесив пацанам пару увесистых затрещин и пообещав переломать им ноги, он быстро разогнал стаю «шакалят».

Заметив в полумраке, как сквозь поцарапанные пальчики девочки сочилась кровь из разбитого носа, капая на голубую курточку и оставляя там темные пятна — Сергей снова матерно выругался. Вокруг девочки валялись промокшие учебники и тетрадки, аккуратно обернутые в яркие обложки. Голые, ободранные коленки, выглядывающие сквозь дыры капроновых колгот, красовались ссадинами и свежими синяками. Присев на корточки, Сергей попытался остановить кровь из разбитого носа. Он, ласково что-то приговаривая, оторвал дрожащие руки девочки от лица, и задрал ее голову вверх. Уговаривая не бояться, он набрал в ладони снега, приложил к переносице, но кровь не унималась, а девочка вся дрожала. То ли от холода её так колотило, то ли от пережитого стресса, но и сидеть на промерзлой земле было далеко не безопасно для здоровья.

Молодой человек растерянно огляделся; в здании школы одно за другим гасли окна. Видимо, сторож выключал кем-то забытый свет в классах. Тускло моргнув, заработал фонарь—кобра над воротами школы, освещая часть улицы. Мимо торопливо семенил тощий пес.

Сергей вздохнул. Сунув жертве недавнего избиения в руку комок снега и велев прижимать его к разбитому носу, он быстро собрал в сумку разбросанные тетради, и, поставив девчонку на ноги, повел ее к себе домой.

Изначально Виолетта никуда идти не соглашалась, твердила, что ей срочно нужно домой, но стоило дойти до фонаря и немного себя осмотреть, как предложенная незнакомцем помощь показалась не такой уж и опасной. Пока шли, кровь из носа капать перестала, но видок и правда был жутковатый. Войдя в чужую квартиру, Виолетта испугалась и вновь попросилась домой, но Сергей, включив в прихожей свет, повернул ее лицом к зеркалу... Он аккуратно стянул с девочки куртку, отправив умываться всхлипывающую гостью, а сам отправился на кухню. Когда та вышла из ванной, он осмотрел ее мордашку на предмет повреждений. Не найдя серьезных ран, Сергей легонько дернул ее за каштановый локон и улыбнулся.

- Садись пить чай. Вот сахар. Только нос свой не трогай, а то кровь опять пойдет. А я пока смою пятна с твоей куртки. А то родителей напугаешь, заикаться еще начнут. Ты и так вон какая красивая домой нарисуешься.

Отстирав с курточки кровь и высушив ее утюгом, Сергей заметил, как шмыгающая носом девочка пытается соединить края огромной дырищи на колготках. Он быстренько сбегал к соседке, выпросив у той новые «капронки». Приведя девчонку в порядок, как мог, взглянул на часы и присвистнул от изумления. Часики показывали десять вечера.

- Так, подруга, срочно домой! Родители тебя уже небось в розыск объявили! Время десять ночи! Ох, и влетит же тебе!

- Не объявили… Мать работает на заводе во вторую смену, только в двенадцать домой придет. Сестра в больнице, отец тоже работает до поздней ночи. Никто не узнает.

- Узнает, не узнает, а домой пора. Опасно гулять ночами. Ты где живешь?

Услышав название улицы, Сергей задумчиво почесал затылок. Идти предстояло пешком на другой конец города, в район с ну очень бандитской репутацией.

- Однако… В веселеньком райончике вы устроились. Тем более пора идти. Одевайся, пошли.

- Ты что, пойдешь меня провожать? – увидев, что Сергей тоже одевает бушлат, удивилась Виолетта.

- Нет, я тебя одну среди ночи через лесополосу отправлю, чтобы тебе там не только нос разбили, но и еще чего похуже сотворили. Давай сюда сумку. И на варежки, одень, не май месяц на улице.

Прошел примерно месяц. Дело шло к Новому году, была оттепель. Виолетта оставалась рисовать стенгазету к празднику. Её «звёздочка» уже собрала все материалы, и Виолетте оставалось закончить оформление стенгазеты до конца и вывесить её. Мурлыкая себе под нос какую-то веселую песенку, она вывесила законченную работу на стену в ряд с уже висящими, от других классов, полюбовалась на сверкающую в свете ламп шубку Снегурочки, и в прекрасном настроении выбежала из здания школы. И опять нарвалась на мальчишек... Снова зазвучали насмешки в ее адрес и полетели безжалостные снежки.

Сергей подходил к воротам школы, когда девочка начала кричать и отчаянно отбиваться от обнаглевших забияк. Он заорал на малолетнюю шантрапу, кинулся на защиту... Мальчишки, словно крысы, прыснули во все стороны наутек. Пока добежал, кроме взъерошенной Виолетты больше никого не было. Пацаны разбежались. Подошел, спросил, все ли в порядке. И только тогда узнал девочку, которую отбил в начале зимы.

- Ну привет, подруга! Знаешь, похоже, что у тебя поразительный талант нарываться на одни и те же неприятности. Видимо, нравится ходить с разбитым носом, — улыбнулся — Давай сюда сумку. Пошли, провожу домой, а то опять кто-нибудь нос разобьет. Как хоть зовут-то тебя, атаманша? Я ведь тогда даже имя твое забыл спросить — усмехнулся Сергей, забирая из руки девочки портфель.

- Я не атаманша… А зовут Виолеттой.

- Ого! Это кто же тебя так назвал?

- Мама.

- Ясно. А ты чего со школы так поздно возвращаешься? На продлёнке, что-ли?

- Ты что! Какая продленка? Я в десятом классе уже. Просто мне нужно было закончить стенгазету. Мы всей «звездочкой» ее целую неделю делали. Было бы обидно, если бы не успели до конкурса… Потому и задержалась. А тебя как зовут?

Пока шли до ее дома, Сергей успел рассказать, что служил здесь в армии, в одной из воинских частей, потом остался работать в той же воинской части. Рассказал, что всегда примерно в это время возвращается домой - работает до пяти часов, пока доберется, пока с друзьями поговорит. Как-то так получилось, что они договорились о том, что он будет провожать Виолетту до дома. Так и повелось. Очень часто он встречал девочку со школы - вернее, она ждала его на порожках, правда, ее уже не трогали - конечно, придет этот военный, по шее даст не по-детски, вроде уже под защитой. Иногда он говорил, чтобы завтра не ждала - у него дежурство. Гулять вместе не ходили - только провожал домой и все. Как под конвоем, только Виолетте было с ним интересно болтать о том о сем. Мать, конечно, не знала - узнала бы, убила на месте. В общем, тайком.

Если бы Сережку спросили, что заставляет его дважды в день мерить шагами весь город, провожая доверчиво вложившую в его большую ладонь свои маленькие пальчики девчонку с забавными каштановыми кудряшками, задорно выбивавшимися из-под шапки, на девять лет моложе себя, вряд ли он смог бы это объяснить. Поначалу скованная, постепенно девочка оттаяла, и теперь, топая с ним домой, без умолку болтала, забавно копируя учителей и одноклассников, рассказывая ему то о том, что произошло за день в школе, то о прочитанной книге, то о своем любимом коте. И, глядя в ее необыкновенные зеленые глаза, искрящиеся смехом, он забывал об усталости, накопленной за день работы, о холодной пустоте, ожидающей его дома, и сам, словно юнец, заливался беззаботным хохотом. Глядя на Виолетту, кружившуюся под крупными хлопьями снега, на душе взрослого мужчины становилось тепло и легко.

Глава 29

Глава 15

В это воскресенье Виолетта с бабушкой были дома вдвоем. Как обычно, позавтракали пирогами с молоком, потом пошли заниматься делами. Каждая своими. Бабушка пошла поить и кормить коз, Виолетта возила дрова на терраску, чтобы ей не нужно было за ними ходить в дровяник на улицу - бабушка уже совсем стала старенькой, и ходить ей было очень тяжело, поэтому девочка старалась как можно больше принести всего в дом, что бы бабуле было полегче. Воды навезла в субботу, на сегодня оставались только дрова и приготовить еды. Виолетта собиралась наделать ей «ежиков». Хватило бы дня на три, а потом, среди недели, девочка планировала вырваться к ней хоть ненадолго.

Девочка привезла дрова и разгружала их, складывала на терраске - дома уже было некуда, могли загореться от случайной искры. Бабушка выглянула наружу и велела внучке идти варить рис - вода уже закипела.

- Ба, я сейчас дрова сложу, и потом приду. Засыпь сама или пусть кипит.

Бабушка рис варить не умела - он у нее почему-то всегда слипался, вот она и отказалась, велела Виолетте идти и варить самой, а она пока разберет дрова.

- Ниче, Девк, ниче... Это ж не ходить. Просто поперекладывать-то могу, чай не совсем безрукая ышчо. Ступай.

И Виолетта пошла. Только засыпала рис, бабушка зашла домой. Плохо зашла... Ее шатало. Сильно. Она едва не упала у порога. Испуганная девочка бросилась к бабушке.

- Чтой-то мне плохо, Девк... Дай карвалолу...

Виолетта помогла ей дойти до стола и дала пузырек с карвалолом. Блин... Дался ей этот рис! Как будто позже на десять минут сварить не могла! Бабушка никак не могла открыть пузырек, с раздражением сунула его внучке в руки:

- Открой... Не могу...

Виолетта тоже не смогла открыть сразу. Она крутила эту проклятую крышку изо всех сил, срывая ребристой поверхностью кожу на пальцах. Но та никак не желала поддаваться. Наконец, крышка сдвинулась с места. Виолетта дрожащими руками накапала карвалол, подала стаканчик. Бабушка выпила и вдруг как-то страшно захрипела... у нее пошла изо рта пена... И она стала падать на бок. Испуганная девочка дергала бабушку за руку, звала ее, захлебываясь слезами, но та не отзывалась. И даже не хрипела уже. Виолетта растерялась. Пятнадцатилетняя девчонка понятия не имела, что ей делать. Как помочь бабушке? Куда бежать? Кого звать? Баб Нюра! Точно! Но чтобы ее позвать, нужно было бежать через несколько домов, на другую сторону деревни. Это долго. Как же Виолетта так надолго бабушку оставит? Но позвать баб Нюру нужно, вдруг она сможет помочь бабушке? Виолетта же совсем-совсем не знает, что ей делать! Девочке страшно, очень страшно… Она боится и отойти от бабушки, оставить ее хоть на минуту, но и оставаться с ней одна она тоже боится. Вдруг бабушка умрет из-за того, что она никого не позвала на помощь? Наконец Виолетта решилась и, что бы срезать путь, девочка бросилась бежать через сад, огородами.

Она бежала, спотыкалась, падала и вновь, не замечая ссадин, подымалась и продолжала бежать, крича изо всех сил, звала баб Нюру. В отчаянии, сквозь слезы, девочка кричала так, что соседка услышала ее крик у себя дома. При законопаченных на зиму окнах. Услышала и вышла на порожек.

- Баб Нюр! Баб Нюр! Бабушке очень плохо! Быстрей!!! Быстрей!!!

Баб Нюра, в чем была, даже и не подумав закрыть входную дверь, бросилась к соседям. Когда пожилая женщина наконец-то добралась до соседского дома, девочка сидела на полу, в полном отчаянии сжимая руку неподвижной бабушки, и рыдала взахлёб. Баб Нюра посмотрела на лежавшую на стульях Ленку, и велела девочке бежать к Тюриным - у них был аппарат для измерения давления. Ей не нужен был тот аппарат – она все равно не умела им пользоваться. Соседка хотела хоть ненадолго убрать девочку из дома, чтобы хотя бы понять – жива еще Ленка или нет. Виолетта стрелой выскочила из дома и в свитере, без куртки, помчалась на другой конец деревни, к Тюриным. Вылетая с проулка, она столкнулась с матерью - та приехала из города и шла домой. На бегу, даже не притормозив, Виолетта крикнула матери, что бабушке очень плохо, и баб Нюра послала за аппаратом. У Тюриных дрожащей от страха Виолетте пришлось минут пять объяснять бабе Тосе, что она не знает, что с бабушкой, но ей очень нужен аппарат... И мать там, и баб Нюра... Вышедшая на шум тетя Галя, дочь бабы Тоси, одернула пытавшуюся поподробнее расспросить девочку мать и протянула ребенку аппарат. Примчавшаяся обратно Виолетта влетела в дом в тот момент, когда мать с баб Нюрой тащили бабушку в комнату. Голова у бабушки свесилась на грудь и безвольно болталась, а ноги волочились по полу, сгребая в кучу самотканные половики. Виолетта вскрикнула и выронила аппарат, прижав ко рту кулаки и глядя на бабушку расширенными от ужаса глазами... Мать, резко повернувшись на вскрик Виолетты, рявнула:

- Что стоишь? Бегом за скорой! И теть Галю с собой возьми, тебе не поверят!

Виолетта бросилась за теть Галей, обратно к Тюриным. Пока та одевалась, Виолетта все время ее торопила - быстрей, быстрей! Бабушке же плохо! А бежать далеко... Очень далеко. В деревне телефона не было. Единственное место, откуда можно было позвонить - это КПП на дальней от деревни окраине соседнего посёлка. Чтобы срезать путь, бежать надо через поле, а это километров десять-одиннадцать... Наконец, вышли. А тетя Галя идет... Виолетта ее торопит, а она идет, не бежит. Тогда девочка бросила ее и побежала одна. Бежала быстро, как только могла. Снег мешал, девочка падала, вставала и снова бежала. Ей было страшно. Страшно, как никогда в жизни.

Прибежав на КПП, Виолетта бросилась к телефону. Дядька, который там сидел, начал прогонять ребенка, требовать кого-нибудь из взрослых. А где же Виолетта ему взрослых сейчас возьмет? Тетя Галя еще, наверное, даже до моста не добрела. Кое-как, со слезами, уговорила его позволить вызвать скорую помощь. Вызывает, а ей не верят! Требуют взрослых. Виолетта пыталась дать трубку этому дядьке, а он не берет - ничего, говорит, не знаю. Девочка уже ревет белугой, умоляя их приехать поскорее, а они не верят ей. Наконец, дядька пожалел зареванную девчонку и взял трубку. У него там что-то спрашивают, а он говорит:

- Да не похоже, вроде... Девчонка и правда испугана, ревет вон стоит.

После этого он снова дал трубку Виолетте, и на скорой сказали, чтобы девочка сидела на КПП, они сначала за ней приедут, а потом поедут к бабушке, чтобы, если что, сдать девочку родителям. Виолетта пыталась им кричать, что она не врет, что бабушке очень плохо, и пусть они едут сразу к ней, не нужно ехать за Виолеттой, она сама добежит – слишком далеко ехать, слишком много времени на это уйдет. Они из города приедут за ней сначала - километров пятнадцать по нечищеным дорогам, по снегопаду, заберут ее, потом обратно в город, через весь город и с другой стороны в деревню - от города еще километров двадцать. Это так долго!!! А сразу в деревню намного быстрее. Но Виолетту не послушали и велели ждать.

Девочка вышла на улицу и ждала... Ей показалось, что она ждала целую вечность! И только когда скорая уже подъезжала, стало видно теть Галю. Подождали и ее. Когда приехали, врачи осмотрели бабушку, о чём-то поговорили с матерью и та расплакалась. Мельком глянув на Виолетту, которая в нетерпении кусая кулаки топталась в стороне, мать отвернулась, пряча слёзы. У Виолетты начался приступ. После того, как приступ остановили, девочку посадили в скорую и повезли в город. Ее повезли, а бабушку не взяли! Случилась новая истерика и новый приступ. Девочке обратно что-то вкололи и сознание поплыло. Она слышала звук мотора, хруст батона, кусок которого жевала одна из медиков и разговоры. Они так в скорой разговаривали... Виолетта изо всех сил старалась не слушать их. Но... Она поняла, что бабушка умрет. Когда с замиранием души спросила у них: – Бабушка умрет? Правда? - тетка, жующая батон, ответила Виолетте:

- Что, не дождешься?

А вторая, которая с ней была, тихо-тихо сказала:

- Ну зачем ты так? Не видишь, ребенок испуган? – и уже громче, Виолетте: - Жива твоя бабушка. Выживет. Если реветь не будешь...

А Виолетта не могла не реветь... Ей так было больно и страшно! Девочка изо всех сил старалась держаться, но вечером все равно заплакала. И на следующий день, в понедельник, когда Сережке рассказывала, тоже ревела. Во вторник Сережа дежурил, и вечером, когда стирала пеленки для бабушки - отец привез пеленки и простыни, мать не отходила от свекрови - тоже не сдержалась... Разревелась. А в среду... Когда Виолетта пришла со школы... Она рано пришла... Соседка ей сказала:

- А бабка-то твоя померла. Мать в «Ритуал» приезжала. В пятницу хоронить станут.

Глава 30

Глава 16.

Виолетта не помнила ничего до похорон, не помнила сами похороны. Так, какие-то обрывки…

С того момента, как соседка сказала ей, что бабушка умерла, Виолетта не заплакала ни разу. Слезы куда-то делись. Исчезли. Ее окружила, подмяла под себя холодная пустота… Как марионетка, она бездумно выполняла указания взрослых, не осознавая, что ей говорят и что она делает. Когда взрослые не говорили ей, что делать – она сидела, уставившись в стену невидящим взглядом.

В пятницу утром девочку привезли в деревню. Едва ли Виолетта могла сказать, кто отвозил ее – отец или крестный, на машине они ехали или на автобусе… Она не знала. Не помнила. Не понимала.

В дом войти не смогла. Так и стояла на улице одна, даже на порожек не поднялась. Она не чувствовала ни холода, ни ветра, ни снежинок, таявших на ее бледном лице. Вокруг нее не существовало ничего. Она словно застряла в вязкой, душившей ее мгле. Кромешное НИЧТО заполнило все сознание девочки.

Когда бабушку вынесли из дома и поставили гроб на табуретки перед порожками, Виолетта спряталась за спинами людей, пришедшими попрощаться с покойной. Она как будто создавала из этих безликих, чужих спин щит между собой и чем-то безумно страшным… Чем-то, чего она еще не могла понять, осознать. Чем-то, что боялась прочувствовать и поверить.

В церкви, после отпевания, когда баба Оля вытащила ее из-за спин людей и подтолкнула к гробу, шипя на девочку, что она должна в последний раз поцеловать бабушку, Виолетта тихо потеряла сознание. Ее вывели на улицу. Там она и стояла, держа в руках давно погасшую свечку и глядя пустым взглядом прямо перед собой, так же, как до этого стояла в храме, глядя кому-то в спину и ничего не видя.

Когда гроб погрузили в автобус, и нужно было садиться в него, чтобы ехать на кладбище, Виолетта пришла в ужас. До сих пор остановившийся, бездумный, взгляд её испуганно заметался по лицам взрослых, велевших ей садиться в автобус, к гробу. Девочка отрицательно замотала головой и отступила на шаг, потом еще на один… Тогда кто-то взял ее за руку и попытался усадить туда силой. Виолетта вырывалась изо всех сил, упираясь в землю ногами и скользя по утоптанному снегу, шепча запекшимися губами:

– Нет… Нет… Я не пойду туда! Я не пойду!!!

Крестный, увидев сопротивляющуюся девочку, молча взял ее за плечи и посадил в свою машину.

Виолетта стояла возле головы могилы. Одна. В стороне от гроба, в стороне ото всех. Прямо перед ней была открытая погребальная яма. Девочка молча смотрела в нее. Она не ощущала холода, боли, страха, лишь усталость и желание прекратить происходящее.

Если сейчас лечь и закрыть глаза — мелькнула мысль — то весь этот кошмар закончится. Упасть... туда... вниз... и всё… и покой…

Тело девочки шатнулось, опасно наклонившись вперед, но в этот момент чья-то ладонь легла на её плечо. В руку вложили холодный ком земли.

— Кинь, — раздался голос.

Виолетта разжала пальцы. Мерзлый комок скатился в могилу и с глухим стуком ударился о крышку гроба. Застучали и другие комки, которые бросали пришедшие проститься люди.

Не в силах смотреть на то, как закрывается могила бабули, Виолетта подняла взгляд. На уровне ее глаз точно посередине могилы блестел шар. Небольшой, сантиметров десять в диаметре, он был весь соткан из света, какого-то сгУщенного и очень плотного даже на вид света. Это было не похоже ни на что. Ни до, ни после того события Виолетта ничего похожего не встречала. Шар, очень яркий, неимоверно быстро вращался и постоянно менял свой оттенок, от ярко белого, что аж глаза резало от света, до желтоватого, мягкого, тёплого и доброго. Да, именно тёплого и доброго. Это чувство, исходящее от странного явления, девочка явственно ощущала. Шар вращался вокруг собственной оси, разбрызгивая вокруг себя искры этого теплого света. Они отлетали от него, как капельки, но, отлетев, тут же гасли. От него шло легкое-легкое потрескивание. Очень приятное и какое-то родное. Хотелось кинуться к нему. Схватить. Обнять. Прижаться… Виолетта не могла отвести от него глаз. Словно зачарованная, она смотрела, ничего не видя и не слыша, кроме этого шара. Ледяная глыба, засевшая в душе, сдвинулась, словно подтаявший ледник и, скользя куда-то вниз, вся истаяла, оставив после себя много воды. Много воды… целый океан, который шумел в ушах, заглушая собой все звуки, доносившиеся из вне.

Люди расходились. А девочка всё так же стояла безмолвным столбиком, глядя в одну точку взглядом, полным любви и слёз.

Когда крестный дернул ее за руку - нужно было идти, уже все ушли, оставались только они вдвоем - Виолетта будто спустилась обратно, на землю. Она очнулась. Глянув на мужчину, она хотела показать ему шар, рассказать о нём, но… сгусток света исчез. Мужчина потянул девочку к выходу. Виолетта уперлась. Она попыталась выдернуть свою руку. Крестный тянул её к выходу, а она не желала уходить. Виолетта должна была найти этот шар! Он был ей необходим! Каждая секунда без него усиливала появившуюся боль. Боль черным саваном накрыла девочку с головой. Она рвала ее изнутри на части, резала миллиардом ножей на крохотные кусочки. И такое страшное, огромное чувство потери поселилось в душе, что стало невозможно дышать…

Глава 31

Глава 17

Проводив домой Виолетту в понедельник, Сергей весь вечер и весь следующий день не находил себе места. Как некстати это дежурство! Малышка была такой потерянной, когда они расставались. А еще эта противная врачиха в скорой… Ну разве можно такое сказать ребенку! Она же теперь даже заплакать боится. А если ее бабушка умрет? А она наверняка безнадежна, если врачи отказались забирать её в больницу. Ей же так страшно сейчас, и она так нуждается в поддержке. А он не может быть с ней, дать опору, чувство защиты. Как она одна сможет справиться с этим? Сама, без него?

В среду Сергей едва дождался пяти часов, чтобы помчаться к своей Малышке. Но на порожках школы его никто не ждал… Проторчав час на холоде, он только провожал взглядом припозднившихся учителей. Девочки не было. А потом школу и вовсе заперли. В четверг все повторилось – посмотрев, как сторож запирает ворота, парень, не на шутку встревоженный, отправился домой. Он терялся в догадках – жива ли еще ее бабушка? Ходит ли вообще Виолетта в школу? Судя по всему — нет.

Сергей не смог дождаться девочку и в пятницу…

Промаявшись все выходные, и не находя себе места от неизвестности, он в следующий же понедельник отпросился пораньше с работы, и в два часа дня занял свой пост около учебного заведения, твердо решив, что, если не увидит девочку вместе с одноклассниками, то хотя бы у них узнает, что с ней и где она.

В пять часов Виолетта вышла из школы… Сергей едва не пропустил ее, настолько она стала неузнаваемой. Мрачная, осунувшаяся тень, в балахонистой, явно большой для подростка черной куртке. Она шла одна, опустив голову, ничего не замечая вокруг себя. И таким отчаянием сквозило от этой сгорбившийся тоненькой фигурки, что Сергей передернул плечами, ощутив неприятный холодок по спине. Парень так растерялся, что в первый миг не смог даже сдвинуться с места. И лишь чуть позже, опомнившись, кинулся вдогонку.

Догнав, он взял ее за плечи и развернул лицом к себе.

- Малыш, что…

Девочка медленно подняла голову. Увидев ее пустой, ничего не выражающий взгляд, Сергей осекся. Он все понял. С бледного, осунувшегося личика на него смотрели потерявшие свою яркость совершенно безразличные глаза. Она смотрела словно сквозь него, в бездонную пустоту.

- Пойдем со мной… — забрав школьную сумку, он осторожно взял Виолетту за руку.

Девочка, не проронив ни звука, послушно развернулась и пошла с ним.

Приведя Виолетту к себе домой, Сергей снял с нее куртку и сапожки, усадил в кресло, сделал большую кружку чая, пытался с ней говорить, обнимал, задавал вопросы. Но девочка походила скорее на сломанную куклу, нежели на живого человека. Она так и сидела - не шелохнувшись, не реагируя совершенно ни на что. Сергей испугался. Казалось, что она вообще не понимает, где она и что происходит.

Он судорожно пытался сообразить, что сделать, чтобы вывести её из этого жуткого состояния. И вдруг вспомнил, что на занятиях по оказанию первой помощи их учили, что человеку в шоковом состоянии прежде всего требуется тепло. Быстро скинув с кровати покрывало, он схватил одеяло, закутал в него девочку, и, усевшись в кресло, усадил ее к себе на колени, крепко прижимая к себе. Спустя бесконечность она чуть шевельнулась, прижалась, опустив голову ему на грудь.

- Малыш… ты поплачь…

Девочка едва заметно отрицательно покачала головой.

- Расскажешь?

Виолетта молча отказалась. Тогда он еще крепче прижал ее к себе, согревая, стремясь спрятать ее ото всего мира, защитить, взять на себя хотя бы немного терзавшей ее душу боли… Вот так, укачивая её на руках, словно маленькую, он прижался губами к ее волосам. По щеке побежала скупая мужская слеза.

И с Виолеттой что-то произошло. Она словно оттаяла. Для нее это было … удивительно… как миллион обещаний… как маячок… то, что она не одна… то, что она не безразлична… то, что кому-то не все равно… Это было так важно для нее! Как будто появилась какая-то точка опоры в той бездне, в которую она провалилась там, на кладбище. Это… Это было похоже на ощущение, когда она тонула. И когда ей каким-то чудом удалось выплыть из-под той камеры, и вот тот самый первый вздох… Первый поток воздуха в горящие огнем легкие… Нечто подобное она испытала снова. Виолетта в первый раз подняла голову и внимательно посмотрела на Сергея. Она впервые так внимательно его разглядывала. Девочка с надеждой искала в его глазах что-то, только ей одной известное и нужное. Жизненно необходимое. И, кажется, нашла.

Глава 32

Глава 18.

Время, прошедшее с похорон и до девятого дня почти совсем не отложилось в памяти Виолетты. Так, какие-то обрывки, смутные картинки.

На геометрии

она вдруг увидела классную в гробу... Без волос... От ужаса девочка закричала. Была теорема о вписанной и описанной окружности.

Виолетта сидит в кресле, а Сережка подносит ей ложку к губам, уговаривая девочку поесть...

Синица на подоконнике... Такая яркая... У нее желтые-желтые перышки. И девочка с птицей смотрят друг на друга. Долго-долго... Или Виолетте казалось, что долго...

Синяя машина, из нее выскочил мужик. У мужика была кремовая замшевая куртка и большой живот, а на левом кармане на груди серебряная кнопка. На нее упал лучик, и она ярко блестела. Очень ярко. От нее отходили острые белые лучики света. Холодные... злые... колючие... Кажется, он кричал на девочку. Потому что он махал руками, куртка шевелилась, и лучики то пропадали, то появлялись снова. А она не могла оторвать взгляд от этой его кнопки.

Свеча... Белая, обычная. Виолетта зажигает ее и гасит пальцами... снова зажигает и снова гасит... и снова зажигает...

Остановка. Она стоит и ждет автобус. Подходит девятка - тот, на котором можно доехать до поселка. Дверь автобуса открывается перед ней. Девочка смотрит на открытую дверь и стоит. Дверь закрывается и автобус отъезжает. Она делает шаг назад и снова ждет. Снова подъезжает девятка. И снова она стоит и смотрит на раскрытые двери. Сколько она так встретила автобусов? Три? Четыре? Кажется, с остановки ее увел отец...

Сестра... Что она от нее хотела? Виолетта что-то ей не сделала... Она рвет ее книгу. Вырывает страницы и бросает на пол. Потом швыряет в нее обложку. Уже без страниц. А Виолетта долго-долго сидит с этой обложкой на коленях и гладит обрывки страниц пальцем...

Девятый день... Много людей. Они приходят, садятся за стол. Она их знает? Виолетта не помнит... Она не может вспомнить...

Девочка носит тарелки на стол. Зачем? Что-то говорят... Сколько лжи... Зачем? Пьют водку... Смеются... Зачем здесь эти чужие люди? Им весело... Они рады, что избавились от бабушки? Ее кто-то гладит по голове. Чужой... Снова ложь. Этому или этой "кто-то" все равно.

- Ненавижу, когда трогают мои волосы!

Это вслух? Она не помнит...

Бабушкины вещи... В них копаются. Поднимают, встряхивают, рассматривают... Забирают... Что-то из вещей мать бросает в печку. Это же бабушкины вещи!

От страшной безысходности Виолетта забивается в угол. Мать зовет. Она не вымыла посуду. Плевать. Пусть орет...

Иконы... Бабушкина сестра хочет забрать ее иконы. Виолетта выскакивает из своего угла и быстро хватает одну икону и двумя руками прижимает к груди. У девочки ее отбирают, пытаются разжать ее руки. Кто? Она не помнит... Что-то как будто взрывается внутри. Виолетта кричит, чтобы не смели:

- Не сметь трогать иконы! Это бабушкины иконы! Сволочи! Не дам!

Она кричит, кусает чужие руки, отбивается от них ногами. Вырвать у девочки икону из рук невозможно. Крестный заступается за нее и рявкает, чтобы все отстали от ребенка. Он уводит Виолетту из дома. Они в саду, на скамейке. Икону девочка так и не отпускает ни на секунду, прячет ее даже от крестного.

- Цветочек... Ну нельзя же так...

- Это бабушкины иконы! Не дам!

- Бабушке уже все равно...

- Это бабушкины иконы! Не дам! Уроды! Сволочи! Все сволочи! Ненавижу! Лицемеры проклятые! И ты врун! Ты с ними! Думаете, спрятали бабушку в яму от меня, и теперь все можно, да? Не дам! Не сметь трогать иконы!

- Цветочек... Как ты себя ведешь? Посмотри на себя... Тебе должно быть стыдно.

- Это вам должно быть стыдно! Вы все уроды! Ненавижу! И ты тоже! И тебя ненавижу! Это мне должно быть стыдно? Ты смеялся! Я видела! Тебе весело, да? Хорошо тебе теперь, да? Предатель! Ненавижу тебя!

- Виола... Жизнь ведь не кончилась. Люди рождаются и умирают. Это нормально. Это правильно.

- Что нормально? Что правильно? Закопать бабушку и собраться, чтобы хорошо провести время? Это правильно? Это правильно? Что ты молчишь? Это правильно, да?

- Бабушка умерла, Виола. Смирись с этим. Ее больше нет.

- Неправда! Ты опять врешь!

- В чем я тебе вру, Виолетта? Ты меня обвиняешь в том, что я улыбнулся, вспомнив твою бабушку. Разве это плохо, скажи? Разве плохо, что я вспомнил о ней с улыбкой? Молчишь? А ты сама, Виол? Ты же слезинки не проронила... Ты даже к гробу не подошла, чтобы попрощаться. Разве не так? Что ж ты замолчала? Кому, получается, все равно? Молчишь? Прежде, чем кого-то обвинять, посмотри на себя. Ты ни разу не заплакала. Надюшка маленькая, толком еще не понимает ничего, и бабушка с ней столько не возилась, сколько с тобой, и то она ревела, плакала по бабушке. Жалко ей ее было. А ты? Надюшка подошла, попрощалась, поцеловала в последний раз. А ты? Так кому должно быть стыдно, Цветочек? И ты МЕНЯ обвиняешь во вранье? Ты МЕНЯ называешь лицемером и предателем? Тебе не стыдно, Виола? Ты на себя-то посмотри. Хоть бы одну слезинку для приличия пустила.

- Бабушка есть... Она придет... Она не оставит меня одну… с вами.

- Бабушки больше нет. Нравится тебе это или нет, но это факт. И с этим нужно смириться. Цветочек, ее похоронили. Хочешь, я отвезу сейчас тебя на ее могилу и ты сможешь убедиться? Ты же была на похоронах. Ты видела бабушку в гробу, ты видела, как забивали гроб, ты видела, как его опускали в могилу. На веревках, помнишь?

- Это неправда! Мне это приснилось! Я сейчас проснусь и обниму бабушку!

- Не сможешь. Ты никогда больше ее не увидишь и тем более не обнимешь. Бабушка умерла, Виолетта. Это не сон. Ты же кидала землю в могилу, помнишь? Ты тоже, своими руками ее закапывала. Вот этими руками, - крестный берет ее руки и подносит ей к глазам. Икона падает на снег. Виолетта вырывается и падает в сугроб:

- Это сон! Сон! Страшный сон!

- Все! Хватит! Вставай, поехали! – крестный хватает ее и тянет к выходу из сада. Виолетта упирается. - Ну что же ты? Поехали! Я отвезу тебя на кладбище, и ты увидишь могилу. Свежую могилу. Я с нее даже снег смету и дам тебе в руку комок земли, чтобы ты вспомнила. И ты снова его бросишь. Может, тогда поймешь, что это не сон? Бабушка умерла. Она мертва. Ее больше нет. И тебе придется это признать!

- Неправда... — прошептала она еле слышно и, поджав под себя ноги, подобрала икону, крепко её обняв.

Крестный берет Виолетту за плечи и, подняв как пёрышко, сажает обратно на лавочку.

- Вот же глупая, - бормочет он раздраженно, скорее сам себе, чем Виолетте. — Ты упрямее осла и совершенно неуправляема. Да, права твоя мать, избаловали тебя сильно. Пороть чаще надо было, и был бы толк. Ну что, истеричка, успокоилась? — грубо взяв девочку за подбородок, поднял её голову вверх, так, чтобы заглянуть в глаза. — Вспомнила? Или все же прокатимся до кладбища, и я тебе там напомню?

Виолетта молчала. Она помнит... Она все помнит. И не только помнит, но и видит, словно повторяющийся раз за разом кусок киноленты. Бледные, плотно сжатые губы ребенка дрогнули, искривились, и по щекам ручьем потекли слезы.

- Ну слава Богу... Наконец-то! Поняла. Признала. Теперь оживешь. А то ходишь тут, как мумия из оживших мертвецов, народ пугаешь. Мать вон твою замучили уже расспросами, в психушку сдать тебя предлагали. А оно тебе надо? — крестный присел рядом и обнял Виолетту за плечи. — Не надо, Цветочек, не надо. Поплачь.

Они возвращаются домой. На Виолетту все смотрят, словно на привидение. Она проходит мимо них, прижимая к себе икону. Уходит в бабушкину комнату, садится на ее кровать. Здесь уже все не так... Здесь уже побывали. Кто-то спал на ее кровати. Все одновременно такое родное и уже чужое... Но все-таки больше родное. Девочка забивается в угол, выдергивает занавеску из-за спинки кровати и прячется за ней. Глупо, конечно. Но есть крохотная надежда, что не заметят. Там она просто сидит. Ни слез, ни мыслей... Ничего... Полное отупение. И падающие снежинки за окном...

Наконец, все собираются уезжать. Мать зовет Виолетту. Девочка не откликается. Мать включает в комнате свет и отдергивает занавеску. Плохое укрытие...

- Одевайся. Поехали домой.

- Я не поеду. Я останусь здесь.

- Поедешь.

- Нет.

- Я сказала, поедешь!

- Нет.

- Да что за дрянь такая! Ты долго будешь надо мной издеваться? Марш одеваться, кому говорю!

- Я не поеду. Засунете силком - выпрыгну из машины на ходу.

- Да что же это за ребенок! Бегом в машину! Иначе я прямо сейчас выбью из тебя эту дурь!

- Зачем? Убей сразу. Всем вокруг станет лучше.

- Ты не стоишь того, чтобы садиться из-за тебя в тюрьму. Долго я тебя уговаривать буду? Марш одеваться! - мать хватает Виолетту за руку и пытается вытянуть ее из угла. - Ты мне все нервы вытрепала уже... Дрянь! Да сколько же можно?

На крики в комнату заходит крестный:

- Лизавет, оставь ее. Не тронь. Пусть хоть так простится. Ничего с ней не будет. Проревется, выспится... Завтра встанет человеком.

- Я что, ее тут одну оставлю? Чтобы дом спалила?

- Вон Зинку с ней оставим. Они дружат, и Зинка постарше, посерьезнее. Она присмотрит. Пусть пошепчутся. Зина ее растормошит, отвлечет. Завтра не узнаешь!

Виолетту оставляют. С Зиной. Это ее троюродная сестра, они действительно дружат, и она старше Виолетты на два года. Все уезжают, и девочки остаются вдвоем. Зинка убирает со стола, ставит на газ кастрюлю с водой, чтобы мыть посуду. Виолетта сидит в своем углу. Зина появляется в проходе:

- Виол... Иди ко мне... Пожалуйста... Мне страшно одной. И я двери не знаю, как закрыть. Помоги мне!

Виолетта смотрит на нее из своего угла... В темноте ей видно только силуэт сестры. Она ежится, обнимает себя руками. Ей и правда страшно. Глупая... Чего она боится? Они же дома!

Виолетта выходит из бабушкиной комнаты, ставит икону на место. Как непривычно она смотрится... Она осталась одна. Остальные забрали. И лампадка не горит... У нее такой теплый, спокойный огонек...

Девочка лезет в шкаф, достает из бабушкиной захоронки церковную свечку - лампадку нельзя зажигать спичкой - зажигает свечу, а от нее лампадку. От нее разливается чуть мерцающий, теплый свет, икона оживает. Она становится ярче, глубже, объемнее. Виолетта гасит свечку и бережно убирает ее на место. Идет и закрывает дверь терраски, Зина идет с ней. Она почему-то боится оставаться одна в доме. Сестра проверяет, хорошо ли Виолетта заперла дверь. Девочки возвращаются. Зинка запирает дверь в доме на замок, а сверху накладывает крючок. Так странно... Они с бабушкой никогда не закрывали дверь на этот крючок. Но Виолетта не спорит, ей все равно... Если сестре так спокойнее, пожалуйста...

- Виолетта... Не уходи! Посиди со мной. Поговори со мной...

Зинка моет посуду, сует Виолетте чистые тарелки, она их бережно вытирает, ставит на место. Сестра что-то ей рассказывает, смеется... Наконец, все убрано на место. Зина зовет Виолетту на печку.

- Ну пойдем на печку... Пожалуйста! Виол, я не хочу спать в комнате. Я боюсь там спать! Там баб Лена умерла. И там гроб стоял. Я не хочу туда... Виолетта, ну прошу тебя! Пойдем на печку! Я тебе почитаю, хочешь?

Девочки выключают свет в доме и лезут на печку. Лежанка высокая, выше Виолетты. Там тепло и уютно. Виолетта помнит, как тут они с бабушкой учили буквы, как рождались первые слова и превращались в захватывающую сказку.

Зинка забирается к самой стене, садится там, включает свет и открывает какую-то книжку. У Виолетты на печке всегда много книг лежало. Сама Виолетта садится почти у края, обнимает ноги руками, кладет голову на колени и смотрит в стену. Зина пытается поговорить с ней, но девочка молчит. Зинка подползает к Виолетте, садится рядом и пытается растормошить ее:

- Виол... Ну поговори со мной!

- Ты почитать хотела. Читай.

- Тут много книг... Что тебе почитать?

Виолетта пожимает плечами. Ей правда все равно... Зинка берет какую-то книгу и начинает читать. Виолетта не разбирает слов, только слышит ее ровный голос.

Хлопнула входная дверь на терраске... Зина вздрогнула и замолчала. Виолетта подняла голову с колен и прислушалась.

- Дверь же заперта... Я проверила! – Зинка судорожно вцепляется в руку Виолетте.

По терраске послышались бабушкины шаги. Виолетта их ни с чем не спутает никогда в жизни. Открылась дверь в дом, бабушка прошла к печке, открыла заслонку, поворочала угли, потом нарезала козам свеклы... Свекла с грохотом падала на специальную жестянку. На девочек напал ступор. Зинка вцепилась в Виолетту и дрожала. В ведро полилась вода - поить коз. Потом бабушка взяла все это и пошла на улицу - скрипнула домашняя дверь, шаги по терраске, хлопок уличной двери...

В полуобморочном состоянии от пережитого страха Зина прошептала:

- Это была баб Лена...

Виолетту просто сдуло с печки. И с воплем «Бабушка!!!» девочка кинулась следом, но наткнулась на запертую дверь. Виолетта кричала, рвалась в эту дверь, стучала в нее кулаками... Девочка не могла успокоиться до утра, потом так и уснула на полу, у двери, прижавшись к ней, на пороге...

Глава 33

Глава 19.

После того памятного понедельника Сергей боялся оставлять Виолетту одну. Теперь, даже несмотря на дежурство, он всегда встречал ее со школы. Видя ее нежелание жить и бороться, искать новое место в этом мире, он не задавал вопросов. Он просто всегда был рядом.

Когда мать Виолетты работала во вторую смену или в ночь, они шли к нему домой, вместе готовили ужин, вместе ужинали. Он учил Виолетту готовить. Сережа терпеть не мог жареный лук и никогда не ел суп с поджаркой. Виолетта тоже полюбила такую еду, ей нравилось, что там немного жира - дома готовили очень жирную пищу.

Поужинав, они вместе делали уроки. Сережка усаживался позади Виолетты, обнимал ее своими ручищами за талию, и из-за ее плеча внимательно следил за тем, что она пишет, иногда тыкая пальцем в ошибку. Если оставалось время, они, уютно устроившись в кресле, смотрели какой-нибудь фильм. Потом Сережка провожал девочку домой.

Постепенно она оттаивала, возвращалась к жизни. Но Сергей понимал, что прежней веселой и беззаботной девчушкой Виолетта уже не станет никогда. Детство для нее кончилось. Часто она задумывалась, уходила в себя, и в такие моменты по все еще бледным щекам слезы прокладывали соленые дорожки…

Чтобы отвлечь подругу от невеселых воспоминаний, Сережка всячески веселил её, развлекал, а в хорошую погоду тащил на улицу, погулять.

В тот день, вернее, вечер, Виолетте захотелось посмотреть на звезды. Была ранняя весна, снег только сошел, да и то не везде, но деревья уже начинали распускаться. Воздух наполнился ароматами оттаивающей земли и лопающихся почек.

Виолетта с Сергеем отправились на крышу ее дома. Небо было ясное, чистое, и много звезд. Он показывал ей созвездия, рассказывая о каждом легенду. Они медленно гуляли по крыше, перешагивая через провода. Неожиданно Виолетта оступилась. Сергей успел её подхватить, но она все же порезала себе руку о торчащую железяку. Рана была не глубокая, но кровь шла сильно. Платок быстро промок. Сергей предложил отвести её домой, но Виолетта отказалась. Тогда в травмпункт, но она и эту идею категорически отвергла, сказав, что и так все заживет. Тогда парень перетянул покрепче ей ладошку, усадил в безопасном месте, а сам побежал в аптеку. Благо та ещё работала, и находилась прям возле дома.

Без него на Виолетту снова накатила тоска по бабушке. Она встала, прогулялась по крыше, пытаясь отвлечься, но вдруг поняла, что может одним махом решить все проблемы - и с бабушкой встретиться, и матери наконец-то угодить, и никому больше не мешать, и избавиться от этой бесконечной, разъедающей душу боли... Она влезла на парапет и уселась там, спустив вниз ноги. Легкий весенний ветерок развевал её кудри. Там, внизу, виднелись огни машин, фонарей, и маленькие фигурки людей — как игрушечные. Они куда-то спешили, суетились, даже не догадываясь о том, что за ними наблюдают. Залилась свистом вечерняя птаха. Мимо пролетел голубь. Виолетта подняла глаза к небу и утонула в этом океане звезд. Она размышляла о том, что, если сейчас спрыгнет вниз, то обязательно полетит… туда, к звездам. Ведь прыгая с крыши бабушкиного сарая, тогда, в детстве, она так и не научилась летать. Наверное потому, что высоты было не достаточно. А тут… Прыгнуть?

Нет - из-за Сережки... Ведь он придёт, а её нет. Он будет искать. Наверное. Хотя, зачем ему такая обуза? Из-за нее он перестал встречаться с друзьями. Вечно нянчится с ней, как с маленькой. А дома-то точно вздохнут с облегчением - от Виолетты одни проблемы. А больше она никому не интересна... Зато как бабушка обрадуется, увидев ее! Виолетта уже сползла на самый краешек... Зажмурилась…

Она не успела раскинуть руки и оттолкнуться от парапета ногами, чтобы взлететь… ее талия вдруг была сжата, словно клещами, и тело неожиданно дернули назад. Упав от резкого рывка вместе с Сережкой, они покатились по крыше. Сережка тут же вскочил, поставил Виолетту на ноги, крепко схватил чуть выше локтей и, приподняв, начал трясти, крича прям в лицо:

- Ты что творишь? Ты что собралась сделать, идиотка маленькая! Ты хоть иногда свою дурную голову включаешь? Ты вообще хоть иногда о чем-нибудь думаешь? Ты понимаешь, что ты делаешь?

Он тряс Виолетту и бесконечно спрашивал, что она творит... А она смотрела на него широко открытыми глазами. Виолетта первый раз видела его таким. Сережу била крупная дрожь. Он был весь белый, даже губы посинели. На лбу блестели крупные капли пота. Они стекали по лицу, по губам... Он был очень испуган. По настоящему испуган....

- Идиотка маленькая... - Сергей притянул Виолетту к себе, одной рукой обнял за талию, второй прижал голову к своей груди и пальцами зарылся в ее волосы. Так они и стояли... Он целовал волосы Виолетты дрожащими губами и прижимал ее к себе. Его всего колотило от нервного срыва, и он никак не мог успокоиться. Наконец, ему удалось взять себя в руки. Усевшись прям там, где и стояли, Сергей, посадив Виолетту к себе на колени, слегка отстранил её от себя и, взяв ее руки в свои ладони, спросил:

- Виолетт, зачем ты туда полезла? Ты ведь могла упасть, ты хоть понимаешь?

- Я не могла упасть...

- Хорошо, что у тебя не закружилась голова... А если бы закружилась? Ты же могла свалиться с этой долбаной крыши!

- У меня не закружится голова. Я не боюсь высоты.

- Это я уже понял. Зато теперь ее боюсь я.

- И я не могла упасть. Я хотела прыгнуть.

Сережка снова побелел...

- Что ты хотела сделать?

- Прыгнуть.

- Уууухxx... – судорожно сглотнув, он положил свою ладонь ей на лоб, потом перевернул ее и коснулся лба тыльной стороной руки. - Температуры вроде нет... Виол... А ты в курсе, что мы на крыше?

- Сереж... Ты что, думаешь, я совсем дура?

- Нет. Я выбираю между двумя вариантами - первый - что ты бредишь и просто не понимаешь, забыла, что мы на крыше самого высокого в городе дома, второй - что ты - клиническая идиотка. Какой больше нравится?

- Я не брежу и я не идиотка.

- Тогда зачем ты уселась туда? Блин, на этот гребаный парапет еще залезть же нужно! Он же мне выше пояса! Какого лешего тебя туда понесло? Тут ветрище, как в трубе! Тебя же просто сдуть могло!!! Дурочка ты маленькая! Ты… ты…

- Я к бабушке хочу...

- К бабушке?

- Угу... Серёж... Я соскучилась. Я не могу больше без нее. Мне так плохо...

- Ага... К бабушке, значит. Ну понял. Ясно. Солнце... А ты в курсе, что это называется самоубийством? В курсе?

- Какая разница, как это называется... Я к бабушке хочу.

- Угу... К бабушке... Заладила. На тот свет, значит...

- Угу...

- Ну понятно... Слушай, Виол... Но... Ты вообще понимаешь, что таким образом ты с бабушкой-то не встретишься? Ну, то есть, совсем не встретишься. Совсем никогда. Понимаешь?

- Это еще почему? Я же здесь умру, меня похоронят, как бабушку...

- Не... Не как бабушку. Ты же знаешь, что это грех большой, Виол! Ну что я тебе прописные истины рассказываю? Мы не можем распоряжаться своей жизнью, потому что она нам дана. И когда ее у нас забрать, решать не нам. Все произойдет в свое время. Ты понимаешь?

- Мне плохо без нее... - Виолетта утыкается лбом ему в плечо. Он обнимает ее, прижимает к себе...

- Какая же ты у меня еще маленькая и глупенькая... Ну что же ты творишь? Ну неужели ты до сих пор не поняла, что я тебя никому и никогда не отдам? Что ж ты такая упертая-то? Ничего ты дальше своего курносого носа не видишь! Пойми же ты наконец... ты нужна мне, понимаешь? Нужна здесь и сейчас! Ну вот как я без тебя жить буду? Балбеска ты моя маленькая...

- А как же твои друзья? Ты совсем перестал с ними встречаться…

- Ну что друзья, Малыш? С друзьями я найду время встретиться. У них тоже есть свои дела, свои заботы. У них свои семьи. Думаешь, друзья - это все? Ты глубоко ошибаешься, Виол. Всё в этом мире - это ты. Маленький, бестолковый, бессовестный, глупенький, потерявшийся бесенок... Но самый милый и очаровательный бесенок в мире. Эх ты! Дурочка.... Попробуешь повторить сегодняшний номер - лично придушу, как паршивого котенка! Поняла?

Глава 34

Глава 20.

Когда пришло время готовиться к экзаменам, Виолетта почти совсем перестала появляться дома. Измученная вечным безденежьем и бесконечными проблемами, Лиза была занята – тяжелейшая посменная работа на заводе, козы, огород, младшая дочь, не вылезавшая из больниц, не просыхавший от бесконечной пьянки после смерти матери муж… Ей было не до Виолетты, не до того, что у нее на душе, где и с кем она проводит время, во сколько возвращается домой. Все, на что хватало сил у измученной, издерганной Лизы – это проверить дневник у старшей дочери, и устало пристыдить за очередную четверку. Но в целом девочка училась хорошо, дополнительно занималась, как была уверена Лиза, математикой со старшей хорошей знакомой, Викой, о которой девочка говорила не иначе, как с восторженным придыханием. В школе ее тоже не ругали… В общем, старшая дочь в данный момент волновала мать меньше всего, чем та и пользовалась все более широко.

Как только погода позволила, Сергей забрал у друга из гаража свой мотоцикл, и теперь они с Виолеттой экономили кучу времени. Теперь он почти всегда ездил на нем, на нем же отвозил Виолетту домой, или просто катал ее по дорогам подальше от города. Девчонка полюбила железного коня – она обожала мчаться, куда глаза глядят, крепко прижимаясь к спине любимого, ловя лицом встречный ветер и жмурясь от удовольствия. Поначалу Сергей старательно сбрасывал скорость, когда ездил с Виолеттой – он тщательно следил за тем, чтобы стрелка спидометра не переползала за цифру 60, но однажды, стараясь опередить начинавшийся дождь, рванул по трассе. Ожидая, что Виолетта испугается и еще крепче вцепится в него, он был поражен, услышав за спиной счастливый вопль и хохот – маленькая ведьмочка сняла с головы шлем и, раскинув руки в стороны, вопила от счастья, подставляя лицо крупным каплям дождя и позволяя ветру играть с ее рыжевато-каштановой гривой.

Несмотря на потакание всем капризам Виолетты и откровенное поощрение всех озорных выходок девушки, Сергей очень серьезно относился к ее учебе и здоровью, одновременно мягко воспитывая в ней те качества, которые ему хотелось в ней видеть. Отругав за снятый шлем, он заставил ее как следует пропариться в ванной, чтобы предупредить простуду. Но долго быть строгим у него не получалось. Виола, сама не понимая того, вила из парня веревки.

Прекрасно закончивший десять классов, и при поступлении в институт недобравший одного балла, Сергей в свое время готовился к повторной попытке поступления, одновременно работая, когда его призвали в армию. «Откосить» у него не возникло даже мысли – отец, и оба деда с малых лет вложили мальчику в голову, что мужчина – защитник Родины, защитник семьи и отчего дома – служить обязан, потому юноша с готовностью явился в военкомат, и был отправлен на службу в одну из воинских частей, расположенных на территории городка, в котором жила Виолетта, весьма далеко от родного дома. Отслужив положенные два года, он понял, что уходить из армии не хочет — воинская служба пришлась по душе. Обратился к своему командиру с просьбой остаться на службе в этой же части. Толкового, серьезного и ответственного Сергея командирский состав части уважал, потому с трудоустройством и получением жилплощади проблем не возникло. Но с мечтой о получении высшего образования снова пришлось распрощаться, хоть и временно, как надеялся Сергей. До знакомства с Виолеттой он старательно занимался с репетиторами, надеясь в новом, девяносто пятом году все-таки поступить в вуз, но появление девочки в его жизни снова перечеркнуло все планы. Понимая, что его бюджет не в состоянии выдержать двоих учеников – он собирался в самое ближайшее время знакомиться с родителями подруги, и уже на законных основаниях, получив их согласие, вести ее в ЗАГС, едва она закончит школу - Сергей прекратил собственные занятия с репетиторами, сосредоточив все усилия на подготовке к поступлению в институт Виолетты.

Дни итоговых экзаменов за десятый класс он превратил в праздник. В каждый из экзаменационных дней Сережа брал на службе выходной и встречал девочку у подъезда. На лавочке заброшенного стадиона тщательно расчесывал ей волнистую гриву, делал два хвостика, перевязывая их специально купленными для этого случая белыми широкими лентами, завязывая у основания хвостиков два не самых идеальных, но вызывавших у девчонки неуемный восторг и необыкновенную гордость банта, и провожал в таком виде в школу. Чмокнув, по уже сложившейся у них традиции, ученицу на удачу, он мчался в магазин за тортом и так любимыми ею огромными бордовыми яблоками, накупал для нее всяких лакомств, бежал домой, накрывал стол, непременно ставя на него две праздничных свечи и кладя между ними упакованную в яркую бумагу и перевязанную тоненькой ленточкой безделушку. Потом, поминутно поглядывая на часы, торопливо шагал на рынок за цветами и обратно к школе, встречать свою ученицу.

Виолетта была счастлива. Сергей, видя это сияющее личико, готов был собрать и подарить ей все звезды с небес.

Казавшаяся со стороны прежней веселой и беззаботной девчонкой, полностью оправившейся от потрясения, связанного со смертью бабушки, на самом деле Виолетта очень тяжело переносила свою потерю. Ее веселость и радостный смех были результатом неустанных титанических усилий Сергея. Только он один знал, какой ценой достигались и эта внешняя безмятежность девочки, и ее мнимая беззаботность. Только ему одному было известно, сколько бессонных ночей провела она, укрывшись с головой одеялом и ревя от бессильной тоски в подушку, сколько слез и воспоминаний было вылито, выплакано на его плече. Но обратной стороной его усилий стала необыкновенная восприимчивость и ранимость. Для нее исчезли из жизни все полутона. Теперь весь мир делился исключительно на черное и белое, плохое и хорошее. Ранить и довести до слез ее могла любая мелочь – неосторожно брошенное слово, какая-то вещь, напоминавшая о бабушке, любое действие, место или время, неожиданно вызывавшие горестные воспоминания.

Но самое главное, чего ждал и боялся Сергей – это день рождения Виолетты. Первый ее день рождения без бабушки. Он прекрасно знал, что у них был один день рождения на двоих. И теперь Виолетте предстояло встретить свое шестнадцатилетие в одиночестве.

Ситуация осложнялась еще и тем, что этот день попадал на пятницу, а значит, Виолетта должна была поехать в деревню, как и всегда, как и прежде. Но мать ее работала на этой неделе в первую смену, и удрать из дома у девочки не будет возможности. Сережа злился на подругу, что она оттягивает момент его знакомства с родителями. Если бы он только мог быть рядом с ней! Он бы что-нибудь придумал… А теперь подруга, прижимаясь к его груди и вздрагивая от рыданий, рассказывает, что родители решили отметить ее день рождения, они готовят праздничный стол и ждут гостей — своих друзей и сослуживцев.

Как мог, Сергей утешил, уговорил девочку не делать глупостей и не сбегать из дома. Пообещал, что будет весь вечер до глубокой ночи на остановке, и если уж ей станет совсем невмоготу, она сможет ненадолго прибежать к нему. И, как оказалось, не зря ждал. Не зря боялся.

Сергей долго думал, что подарить Виолетте. Подарок нужен был такой, который будет долгое время вызывать улыбку у девочки. Он перебрал множество вариантов, загрузил друга, Димка пристал с этим вопросом к жене. Но все предложенное было отвергнуто. Однажды в апреле, задумчиво листая альбом с рисунками уснувшей Виолетты, Сережа вдруг наткнулся на рисунок – на ветке сухого дерева над развалинами дома сидят два голубка и держат в клювиках тоненькую живую веточку, явно намереваясь бросить ее протянувшей к ним руки маленькой девочке. И что-то такое было в этих голубках, что Сережа замер, разглядывая рисунок. Потом, оглянувшись на спящую девочку, тихонько вырвал его из альбома.

Отнеся рисунок Димке, Сергей принялся ждать результата. Вопреки его ожиданиям, ювелир оказался вовсе неплох, и через месяц Димка вручил другу его заказ – золотой кулончик в виде детских ладошек, образующих сердечко, на которых лежит сухая ветка с потрескавшейся корой и сидящими на ней двумя голубками, которые держат в клювиках малюсенькую веточку с распускающимися листочками. Купив для комплекта крепкую золотую цепочку, Сергей вручил Виолетте свой подарок в пятницу утром. Цель была достигнута – в глазах девочки вспыхнул восторг. Довольный тем, что смог порадовать свою принцессу, он еще раз напомнил ей о своем обещании быть весь вечер на остановке, а если ей станет грустно – достаточно взглянуть на кулончик и вспомнить, что он всегда с ней рядом. Пусть даже мысленно, но рядом.

Просидев весь вечер в ожидании в условленном месте, так и не дождавшись своей малышки, Сергей решил, что Виолетта выдержала этот день и, вытянув из кустов спрятанный там мотоцикл, собрался ехать домой, когда краем глаза заметил на дороге мелькнувшее светлое пятно. Всмотревшись внимательнее, он увидел бегущую по направлению к нему хрупкую фигурку. Бросив мотоцикл, он помчался ей навстречу. Подхватив рыдающую и задыхающуюся девочку на руки, крепко прижав к себе, Сергей понес ее к скамейке. Там, сев сам, усадил ее к себе на колени, попытался успокоить и расспросить, что произошло, но Виолетта, уткнувшись ему в плечо, лишь горько рыдала. Не добившись ответа, Сергей молча прижал девочку к себе и, гладя по голове, начал укачивать на коленях. Это подействовало, как и всегда.

Постепенно рыдания стали стихать. Осторожно отстранив от себя вздрагивающее и шмыгающее создание, Сергей еще раз попытался выяснить причину истерики. Как оказалось, мать увидела кулончик и поинтересовалась его происхождением. Виолетта ответила, что нашла его. Дождавшись ухода гостей, мать потребовала от девочки объяснений, где та взяла кулон. Получив тот же ответ, Лиза схватилась за ремень. Но под беспощадной поркой Виолетта упрямо продолжала твердить, что кулон нашла. Лизавета попыталась отобрать его, однако наткнулась на яростное сопротивление – отдавать дорогой сердцу подарок Виолетта не собиралась, за что получила еще больше. Устав бороться с девочкой, мать велела ей немедленно отнести дорогостоящую вещь туда, где она ее «нашла». Виолетта, воспользовавшись этим, бросилась бегом из дома, уже на бегу огрызнувшись в ответ на материно: «Куда собралась, дрянь? Я еще не закончила с тобой разговаривать!», что пошла относить кулончик туда, где его нашла.

С трудом разобрав сквозь плач и всхлипы этот рассказ, Сергей развернул девочку к себе спиной и поднял подол ее платья, увидев яркие даже в полумраке следы от ремня. Он матерно выругался.Встряхнув ее за плечи, почти закричал:

- Почему ты не сказала правду, Виола?? Почему ты не сказала, что это мой подарок?

- Да если бы я сказала ей про тебя, она бы никогда меня больше из дома не выпустила! Сереж, она же способна на это, я знаю! Я бы никогда больше тебя не увидела! Неужели ты не понимаешь?

- Выпустила бы! Думаешь, я так просто от тебя откажусь? Ей бы пришлось выпустить тебя!

- Сереж… Мне же только сегодня шестнадцать исполнилось! У меня еще даже паспорта нет! Я несовершеннолетняя, понимаешь? И я ничего не могу сделать самостоятельно! Пока мне не исполнится восемнадцать, я обязана ей подчиняться!!!

Сережка в сердцах вскочил и дернул Виолетту за руку:

- Пошли! Пошли домой! Я ей расскажу сейчас и про этот несчастный кулон, и про нас с тобой! А потом потребую, чтобы она написала разрешение на наш брак и заберу тебя! Пошли!

Но Виолетта, выдернув ладошку из его руки, испуганно отступила назад и, прижав кулачки к груди, взмолилась:

- Сереж, пожалуйста! Не делай этого! Не надо! Я же тебя тогда больше никогда-никогда не увижу! Сереж! Я прошу тебя!

- Виолетта, хватит! Я устал прятаться, понимаешь? Я уже давно прошу тебя познакомить нас! Виол, мне же не пятнадцать лет…

- Вот именно потому, что ты взрослый, она меня больше и не подпустит к тебе.

Спор был яростный и долгий, но Сергей все же уступил. Договорились, что кулон они будут носить по очереди, и Виола обязательно подберет момент для знакомства с родителями в ближайшее время. Проводив девочку до калитки и дождавшись, когда та махнет ему рукой из окна своей комнаты, он откатил подальше свой мотоцикл, завел его, и помчался домой. На душе было неспокойно.

Глава 35

Глава 21.

Со дня рождения Виолетты она и Сергей стали носить подаренный кулончик по очереди, как и договаривались. Это стало у них своеобразной традицией – встречая Виолетту, Сергей снимал цепочку с себя, целуя, одевал на нее, и они куда-нибудь шли или ехали. Девушке было все равно, куда, лишь бы Сергей был рядом. Потом он провожал ее до подъезда, в подъезде происходила обратная процедура - целовала и кулончик ему на шею одевала Виолетта — так они расставались. На каникулах он приезжал за ней перед работой, и они вместе ехали в воинскую часть, или на полигон - когда у них солдатики выходили лагерем... Виолетте так нравилось туда с ним ездить! Он был такой взрослый, его все слушались, он командовал. Слушались и ее, когда ей хотелось покомандовать. Она не понимала, что солдатики относятся к ней, как к ребенку, как к маленькой сестренке.Девушке необычайно нравилось возиться с оружием, стрелять по мишеням. Ну и плавать, конечно! А вечерами сидели вокруг большого костра, пекли картошку и пели песни под гитару.

Недалеко от полигона находился небольшой пруд, чистый-чистый! Вода в нем была такая прозрачная, что даже на глубине виднелись камешки. Виолетта обожала там плескаться. Сережка смеялся, глядя, как та резвилась. Ему доставляло радость слышать ее звонкий смех и видеть искрящиеся счастьем зеленые глаза. Ради таких моментов он был готов терпеть все, что угодно. Он поплавает, и выходил на берег, погреться. А Виолетта на него брызгала водой до тех пор, пока он снова не залезал обратно и не начинал ее там ловить и "топить". Набесившись, она выезжала из пруда на его плечах, пиная ногами, как лошадку. А он ржал и подпрыгивал, как норовистый конь.

На Новый год они планировали раскрыться и познакомить его с матерью Виолетты.

21 сентября 1995 года.

В 6-20 Сережка, как всегда, ждет Виолетту чуть в стороне у подъезда, чтобы не было видно из ее окон.

- Привет, радость!

- Привет, мой хороший! А где мой кулончик?

Он опускает подругу на землю, снимает с себя кулончик, и, целуя, одевает ей на шею, и они, взявшись за руки, топают в школу.

- Что сегодня снилось моей непоседе?

- Ты! В черном костюме, при галстуке, такой серьезный и торжественный!

- Что, снова я? Ах ты бандитка! Ты спишь и видишь нашу свадьбу!

- Это плохо?

- Это замечательно! Ты сегодня долго в школе?

- Сегодня четверг, производственная практика, а я уже работу написала, поэтому в час свободна!

- Здорово! Мать знает?

- Неа! Я ей сказала, что с Викой потом буду математикой заниматься, Вика подтвердит! А в восемь она на смену уходит! Так что до обеда завтрашнего дня я абсолютно свободна!

- А что будет завтра в обед?

- Алгебра седьмым-восьмым уроком. Их пропускать нельзя, ты же знаешь!

- А кто тебе сказал, что остальные уроки можно?

- А завтра нулевого не будет, потом две физры, потом биология - с Ниночкой всегда можно договориться, она меня любит, потом литература - я ничего не потеряю, прогуляв ее, ну а вот на алгебру пойти придется. Поэтому до обеда!

- Так! Значит, план действий у нас такой. Сегодня ты учишься, а я должен поехать в Третий военный городок, в подземку. Но там быстро. На обратном пути заскочу к парнишке, который хочет посмотреть мой мотоцикл, договоримся о цене. Потом на работу, отчитаюсь Васильичу по поездке, заодно созвонюсь с мужиком, договорюсь с ним машину посмотреть, ну а...

- Ты берешь машину? Ура! А какую?

- Пока «Москвич», Виол. Другую пока не получится.

- Ура! Я обожаю «Москвич»!

- Вот егоза! Значит, буду договариваться на выходной, чтобы ты тоже посмотрела. Идет?

- Конечно!

- Тогда договорились! Так... Погоди! Что у тебя за привычка перебивать? Я тут, понимаешь, наполеоновские планы строю, а она....

Виолетта, смеясь, отбегает немного вперед и изображает нахмурившегося в думах Наполеона.

- Ну подожди у меня! Мартышка! Я тебе вечером устрою! Значит так... Слушай, Малыш... А как ты смотришь на то, чтобы переночевать у меня сегодня?

- Резко положительно!

- А Надя с отцом не заложат?

- Неа! Отец бухает, мы ему вечером водки занесем, и он будет с пеной у рта доказывать, что я была дома, даже если мать меня за руку приведет. А Надька тоже не заложит, она на три дня уехала, так что у нас полная свобода!

- Отлично! Значит, я тебя встречаю в час, и мы...

- А ты успеешь?

- А ты научишься не перебивать старших?

- Ну ладно, говори...

- Спасибо, Ваше Высочество! - он отвешивает подруге шутовской поклон. - Значит, я тебя в час встречаю, мы идем обедать, потом делаем уроки, потом относим водку отцу, а потом... А потом решим, чем заняться! Как тебе план?

- Наполеоновский!

- А то! Я же великий стратег! Только... Виол... Если вдруг чуть задержусь... Подождешь? Я должен успеть, но вдруг...

- Ни за что! Прощения тебе не будет!

- Ну вот и ладушки. В школу с кулончиком пойдешь?

- Ага! Чтобы Галина Алексеевна увидела и прочитала мамочке лекцию о недопустимости ношения ювелирных изделий ученицами элитной школы!

Виолетта одевает ему кулончик на шею и целует. Он вдруг задерживает девушку в объятиях. В его глазах что-то мелькает. Какая-то тень…

- Побежала?

- Ага!

- Малыш...

- Что? Серёж... Ты чего? – Виолетта озадаченно хмурится, с тревогой глядя ему в глаза. С губ ее медленно исчезает улыбка.

- Не знаю... Ничего... – явно делая над собой усилие, Сергей разжимает руки, держащие Виолетту почти на весу, и слегка подталкивает ее по направлению к школе: - Беги, а то опять опоздаешь. В час на порожках!

- Договорились! – оборачиваясь, на бегу откликается Виолетта.

В час, как и договаривались, Виолетта ждет его на порожках школы. Сначала она стоит возле перил и, нетерпеливо подпрыгивая, высматривает своего Серёженьку за забором. Потом просто стоит, опершись на перила, и смотрит на ворота. Потом уже злится на него и стоит, повернувшись к воротам спиной. Потом садится на порожки... И ждет... ждет... ждет…

Заканчивается десятый урок. Значит, время уже четыре часа дня. Больше звонков не будет. Да где же он застрял? Вот она ему устроит, когда он явится! Виолетта начинает продумывать план мести. Но она очень волнуется, и месть почему-то не придумывается… Наверное, что-то случилось, иначе бы он так не задерживался. В голову настойчиво лезут всякие непрошенные мысли – то ей кажется, что он застрял в своей подземке, там заклинило дверь, и он не может выйти оттуда, или его оставили там дежурить, а он не может ей об этом сообщить…

Чтобы избавиться от этих навязчивых, пугающих ее мыслей, Виолетта начинает нервно ходить вдоль школы, до ворот и обратно, потом, устав ходить, снова садится на порожках. Теперь она уже волнуется по-настоящему... По ее расчетам, время уже ближе к восьми, потому что школу давно заперли. Зато теперь ей можно больше не прятаться от учителей. Девушка усаживается на верхнюю ступеньку, обхватив колени руками и, опустив на них голову, ждет. Она уже давно перестала злиться, сейчас она гадает, что же могло его так задержать...

Плеча Виолетты касается рука, и она подскакивает от неожиданности и облегчения:

- Ты где... Дима? - перед ней стоит Сережкин друг. Они, разумеется, знакомы, он тоже служит в части. Какой-то он сегодня... странный. И рука в гипсе... - Ты когда руку сломал?

- Виолетт... Ты это... Ты иди домой.

- Дим, я Сережку жду. А ты что тут делаешь?

Дима мнется, переступает с ноги на ногу, нервно теребит здоровой рукой бинт, поддерживающий загипсованную руку:

- Я... Я это... Я пришёл… Я хотел…

- Дим, а ты Сережку сегодня видел?

- Видел...

- Ну и где он?

- Он... Малыш... То есть... Виол... Ты это… Ты иди домой, а?

- Где Сережка? - к девушке в душу заползает смутная тревога... А Дима молчит... - Дим, где Сережка?

- Виол… Не жди его... Он не придет сегодня.

- Да? Какая осведомленность. И когда же он придет?

- Никогда...

На сердце Виолетты ложится черная лапа и нестерпимо больно сжимает его тревогой. Дурное предчувстие... Она уже это слышала. Только... В душе девушка уже понимает, что случилось нечто страшное. Но она боится признаться в этом самой себе. И боится услышать правду. Но… Она должна знать. Должна спросить. Должна услышать…

- То есть - никогда? Дим... Что случилось? Где Сережка?

Дима молчит и смотрит под ноги. Она хватает его за руку и трясет, даже не думая, что у него гипс и ему больно.

- Где Сережка, Дим? Где он? Где Сережка?

- В морге...

Виолетта медленно оседает на ступеньки. Где-то на краю сознания начинает вырисовываться понимание.

- Где?

- В морге...

- И... и что он там делает?

- Лежит...

Мир наклоняется и начинает переворачиваться. Нет... Неправда! Только не он... Кто угодно, только не он! Он сказал, что придет... Значит, придет! Димка дурак, и шутки у него дурацкие. Это он придумал. Этого не может быть. Это ерунда... Сознание цепляется за эту мысль. Вот гад! Чего ему надо? Сейчас Сережка придет и даст ему по шее за его дурацкие шуточки! Нашел, чем шутить!

- Дим... Ты... иди... иди. Я скажу Сережке, что ты его искал. Мы к тебе попозже зайдем...

- Виол, Сережа погиб. Ты что, не поняла?

Виолетта вскакивает, готовая врезать ему сумкой с учебниками по его тупой башке:

- Это не смешно! Ты дурак! Такими вещами не шутят! Придурок! Я все Сережке расскажу!!!

- Не поняла... Сережа умер... Виол... Прости.

Сумка падает на ступеньки.

- Нет... Неправда...

- Виол, пойдем, я тебя домой отведу.

- Неправда... Ты врешь! Ты все врешь!!!

- Виол... Мне жаль. Мы улетели в кювет. А там железяка... А он без шлема... И головой на нее. Он умер сразу. Я подбежал, а он... умер…

- нет... нет... нет.... нет.... нет!!!

Она закрывает уши руками, но это не помогает, вголове все громче и громче, звучит словно набат: он умер... его больше нет... он умер... его нет... он умер... умер...

Эпилог

Август 1996г.

Ночь была необычайно теплая и густая, словно напитанная ожиданием чего-то необыкновенного. Казалось, весь мир замер в ожидании чуда, и ночь боялась даже вздохнуть, чтобы не спугнуть то неизведанное, ожидание которого ощущалось каждой клеточкой ошарашенного открывавшейся тайной тела. Виолетте захотелось почувствовать ласку травы, как когда-то в детстве. Босая, она ступила на ковер, созданный природой, и утонула в пряном запахе ночных фиалок. Её окружило стрекотание кузнечиков. Ветра не было, но листья яблонь шептали свою колыбельную созревающим яблокам. Травка была нежной, мягкой, она мгновенно омыла ей ноги вечерней, пахнущей яблоками и ночью росой. Девушка медленно пошла по саду к лавочке, ловя в капельках росы миллиарды крохотных лун. Они сверкали, переливались и гасли, словно были частичками звезд, упавшими на землю. Постепенно она стала различать и другие звуки, которые доносились отовсюду. Робкое кваканье лягушек, звон редких, запозднившихся комаров, нежное журчание ручейка, торопящегося куда-то в дальнем углу сада... Иногда слышалось уханье совы или недовольное кряхтение чем-то потревоженной курицы. Даже собаки не осмеливались нарушить эту песнь природы, которую ткала ночь...

Перестав прислушиваться и утонув, растворившись в этой песне волшебства, Виолетта подняла голову вверх и... задохнулась от открывшегося ей океана вселенной, сплошь пронизанного искрами небесного света. В ту секунду она была уверена, что это не звезды, это ангелы со свечами в руках резвятся в волнах, густых, словно черничный кисель... Небо было так низко, что казалось, стоит протянуть руку, и ты дотронешься до него, коснешься этой неизведанной глубины, утонешь в ней. Свет звезд прочертил по всему черному бархату мириады полосок, осыпанных серебром, целовал опаленные дневной жарой, изнывающие от жажды листочки яблонь, опутывая, опоясывая их паутиной волшебства, и листочки оживали, толкались, рвались к этому свету, напитываясь его жизнью, его силой. Так пьют чистую, звенящую родниковую воду путники, истомленные жаждой, выжатые жарким солнцем и пылью дорог. Они приникают к живительной влаге, жадно хватая ее губами, обжигаясь, охая, отрываясь на секунду и снова приникая к ледяным струям... Но звезды плели свою удивительную паутину не только на земле, деревьях и цветах. Весь бархат колышущегося, дышащего полной грудью неба был опутан этой паутиной.

Спустя время из-за веток плавно выплыла королева-луна. Она была круглой, важно плывущей по океану неба в окружении свиты легких, прозрачных облачков. И сразу все притихло, склонилось перед королевой ночи. Она была яркой, и в ее мертвенном свете погас, растворился нежный, поющий свет звезд. Притихли кузнечики. Подул первый легкий ветерок, и листочки что-то вздохнули в свое оправдание. Ветер стал сильнее, воздух перестал быть густым, из ночи исчезли покой, томность и ласка. Ветер сдул с сада последние остатки томления, будя его, требуя ответа для своей королевы. Деревья, стремясь вернуться в состояние той нежности, что-то торопливо кричали луне. Луна слушала и хмурилась с каждой минутой все больше... Ветер крепчал. Теперь он уже становился злым, холодным, он гнул к земле кроны яблонь, теребил их, что-то требуя, выпытывая для своей королевы. Послышался стук первого упавшего яблока... Девушка вздрогнула, обернувшись на звук. За ним на землю упало еще одно. И еще... Ветер рвал, гнул ветки, злясь и раздражаясь все больше. Стало холодно. Замерзли босые ноги, беспрерывно омываемые ставшей теперь ледяной росой. Виолетта зябко закуталась в шаль, пытаясь согреться. Ветер рвал ее волосы, расплетая косу, неистово трепал подол белой домотканной рубашки, словно стремясь сорвать ее и коснуться обнаженной, горячей кожи, остудить, охладить ее... Он выпивал те жалкие крохи тепла, которые она так старательно пыталась сохранить. Ноги колола ставшая вдруг жесткой и колючей трава.

Стало невероятно темно... Виолетта не видела даже на шаг впереди себя. Из темноты, поглощавшей ее без остатка, стремящейся украсть, растворить в себе, то и дело выплывали пугающие силуэты... Вот от ствола яблони отделилась тень, словно облитая лунным светом. Высокая, худая, в длинном черном платье. Виолетта узнала в ней бабу Полю. Полина, молодая, стройная, ласково улыбалась девушке. Из-за другой яблони вышел седой как лунь старик, опираясь на свою палку. За ним шагнул высокий, чуть смугловатый парень с серыми лучистыми глазами. Виолетта узнала прадеда Ивана и Николая, о которых не раз рассказывала бабушка, бережно листая старый семейный альбом с пожелтевшими от времени фото. Сбоку, держа за руку маленького и очень худого мальчика, шагнула помолодевшая, счастливая Клавдия. Гриша, робко улыбнувшись, протянул Виолетте светящуюся ладошку, на которой лежали красные ягодки… Рядом, из-за соседней яблони, появился невысокий, жилистый пожилой мужчина, глядя на нее добрыми, любящими глазами. Губы Виолетты еле слышно шепнули: «Дед Кот…».

На лицо упали первые капли дождя... Они были тяжелые, громадные. Они не рассыпались по лицу легкими брызгами, как рассыпается брызгами веселый озорной летний дождичек... Нет! Они были тяжелыми и холодными. Они стекли по лицу слезами, прокладывая по нему мокрые холодные дорожки. А тени, осененные мерцающим светом, словно серебристыми столбами спускающимся с неба, продолжали появляться. С каждой минутой их становилось все больше и больше. Виолетта, напуганная, попыталась отодвинуться от них. Она сделала шаг назад, за ним другой… Но теперь сад не хотел ее выпускать! Яблони плотной стеной сомкнулись, сплелись ветвями, цепко хватая ее за распущенные волосы, упираясь в спину, крепко держа за подол длинной рубашки. Теперь, когда на ее плечи падали тяжелые капли, тени, выступающие из-за деревьев, были необыкновенно реальными, и она боялась их...

Вот из-за кривого, изогнутого, изувеченного ствола старой яблони, держась за руки, шагнули две невысокие фигуры. Хромающую молодую девушку в старомодном платье до колен сопровождал коренастый, широкоплечий парень с копной непослушных черных кудрей на голове и озорными, пронзительными синими глазами. Все существо Виолетты рванулось навстречу бабушке. Та, протянув к девушке руку, нежно погладила её по голове, убрала с лица мокрую прядь волос и, указав в сторону калитки, ведущей в сад, призывно махнула рукой. От калитки отделилась еще одна облитая лунным серебром фигура. Виолетта, не веря, смотрела на идущего к ней Сережку. Она сделала навстречу первый робкий шаг, еще один… и вдруг, сорвавшись на бег, бросилась к нему. Не смея прикоснуться к Сергею, она вопросительно смотрела в чуть прищуренные ясные серые глаза, в который раз ища там ответы на только ей известные вопросы. Сергей приглашающе протянул ей руку с раскрытой ладонью, в которой мерцал ее кулончик. Улыбнувшись, Виолетта подставила лицо струям дождя, лившимся с неба. Теперь девушка уже радовалась им, таким прохладным, отрезвляющим, смывающим испуг. Она взглянула в родные глаза, обвела взглядом медленно тающие фигуры за спиной, и вложила такую же светящуюся небесным серебром ладошку в его ладонь.

На старом деревянном крылечке с широкими перилами одиноко стоял фикус Анатолий. Казалось, что безжалостные, тяжелые капли дождя вот-вот порвут, сломают его плотные, жесткие листья, точно так же, как сама жизнь рвет и ломает судьбы людей. Но Анатолий, забытый на порожке, стойко держался.