Полотно жизни

Глава 6

6.

Музыка - есть воспоминание. Когда Георгий включал, какую нибудь песню он переносился в то состояние, что творилось в душе у него в то время, в то первое прослушивание композиции. Он помнил, какое чувство обуяло его в те моменты. Был ли холод, было ли тепло, а может, грустно было или наоборот радость в глазах играла, покой был или встряска душевная, неразбериха, срач творился, бардак в комнате жизни или же вечный уют, теплота, эмоциональный порядок. Ну, а сейчас повзрослел и послушал, сею песню, услышал – что - то новое, стал ностальгировать по тому былому ушедшему времени, просыпанному сквозь пальцы, и лишь память, связанная хоть как то с песней возвращает его в те минуты, дни, года. Снег ли в окно летел, или же жара стояла на дворе. Может и дождь лил, капли по стеклу, по крыше бьют неугомонно, вот она печаль с приходом осени. Или же зима отступает, прощается с февралем. Весна. Пора любви, но внутри, ни капли даже ее не ощутимо. Взрослеешь потому что, не пылает больше огонек жизни, вернее пылает, но не так как прежде, еле видимо, еле освещает путь твой, силы иссякают у огня, а капли дождя те еще пытаются его затушить, тем самым мешая разгораться, вскоре потушат, и н чему будет гореть, да и незачем.

Ну, с музыкой - понятно. А воспоминание тогда что это? Видимо, - это какой - то отрезок нашей жизни, который более нам значим и насыщен. Тем больше их, тем меньше мы грустим, вспоминая их и будто переживая это заново не так остро, только в своем воображении, включая механизмы памяти и запуская шестеренки мозгового процесса. Те естественно крутятся, создают взаимодействие между другими шестеренками, вместе они - сила. Знаешь, Георгий, я так мало слышал от людей таких слов как - ты сможешь, у тебя все получится, будто веры в тебя нет никакой, и поддержки тоже нет. Только указывают, как жить. Делают для тебя то, что ты не просишь, да и не попросишь никогда. Захочешь - возьмешь. Не захочешь, не надо даже и предлагать, сам возьму, когда надо будет. Не просит человек, не надо даже и лезть. Говорить - оставьте меня, оставляйте, иначе будет только хуже. Контроль не приведет к хорошему, а только заставит быть несамостоятельным в дальнейшем пути своей жизни.

Так вот, думаю Георгий, не надо переиначивать и менять что то, гнаться - зачем то, оставьте и примите и тогда природа найдет для вас выход, откроют все пути вам.

Ты что наслушался всякой всячины от просветителей, целителей, гуру, что так бредить стал? Откроются пути вам.. Что это вообще - такое? Пути эти? Невозможно их открыть, ведь они возникают под ногами того кто куда то идет, движется. Никакого пути не откроется, если будешь сидеть вот так и нечего не делать, носу не совать, да глаз не высовывать, поглядеть, что да как. Георгий снова замкнулся. Такое бывало нечасто, как ему казалось. Нечасто, но метко. А, может быть и часто, для кого как. Ему не хотелось ни с кем входить в контакт общения. Он снова потух, но разгорался, как только чувствовал свою нужность этому миру. Как только было с кем пообщаться, особенно с женским полом и завидовал тем, кто очень в этом преуспел. Он не был обласкан их вниманием, потому жаждал любви от них, но как - то не срасталось, ему хотелось и дарить эту любовь, ведь все мы так жаждем быть любимыми, чем любить, потому так легко даем себя любить, это, наверное, главное и самое значимое, что вообще есть на свете. Вот что Георгию так хотелось, он видел в этом смысл. И ценил эту любовь, как ему казалось больше чем все остальные. Может, время не пришло, или же не нужно этого пока, с собой надо разобраться, видимо так.

Георгий высунулся в окно, глотнул свежего воздуха, хотя раньше он высовывался туда, чтобы выкурить очередную сигарету. Но теперь он не курит, он завязал. И надеется, что надолго. Конец февраля. Заметно потеплело. Прямо видел Георгий, что солнце то весеннее обуяло эти просторы земли. Так тепло и светло. Будто и не зима совсем.

Поразительно как люди быстро забывают друг - друга. Вот, недавно, вроде ты общался с каким либо человеком, - прошло мгновение и уже ты стоишь один, или не стоишь, идешь. И вот разбрелись все по своим домам и у каждого свой ад и рай внутри. Только решать тебе кого ты кормишь ангелов или демонов своих. Да и речи не ценят, не искренне стали мы Георгий. Не поговорить бы - о высоком, о животрепещущем душу в нас. Пусты разговоры стали. О сокровенном не говорим. О пустоте той, о смысле человека о грусти его боимся сказать, потому что слабыми не хотим показаться. Кому захочется нытье твое слушать, а тем более обсуждать то самое нытье жизни. И истины мало. Ночью кажется, что мир такой, и надо жить, и путь краткий, о смерти вспоминаешь, что не вечны часы. Завтра начну жить. А днем живешь, как и жил, не меняя нечего, так легче, удобнее, привычно. Будто есть все и нечего больше не хочется. А хочется, да и перехочешь, так же как и захотел. Потому что время надо на то потратить и силы на то, что ты захотел, да прибудет это, или не прибудет, раз сидишь, сложа руки в думках своих. Они Георгий привыкли так, а тебе оставаться с самим собой страшно. Уединение грызет, как мыши в полу дыры. И никто нигде не ждет. Уйти некуда. И ищешь ты человека, дабы стать нужным, приходишь к нему, общаешься с ним, после он надоедает тебе, устаешь ты от этих людей, и хочешь быстрее убежать от него, сил набраться в тишине. Но потом и тишина с пустотой надоедает. Хочется вылезти с берлоги и повторится все вновь, пока дело любимое не найдешь свое и занят им не будешь, тогда и мир побоку, просто будешь делать свое дело и жить себе поживать, а люди сами потянутся и обретешь ты все чего захочешь и найдешь ты её. Свое самое сокровенное, самое настоящее, самое любимое. Вот написал Георгий, и легче стало Георгию. Очистился. Будто на исповедь сходил в храм к - Всевышнему. И не гложет больше так сильно, что изнутри рвало и вырывалось, да вырвалось, но не до конца. Не все излил, не все убралось с души моей. Долгий путь еще предстоит к очищению. Да и думаю Георгий нельзя человеку очиститься полностью. Очищен - полностью бывает только мертвый человек. Да и не человек это уже, был, когда то им, когда жив был, а сейчас мясо да кости ненужное некому, да и закапывать только не нужное, выкидывать в мусорную корзину земли. И каждый станет семенем этим, обнимет землю святую и память останется лишь о вас как плоды, а пока живы те с кем вы имели общение на протяжении жизни. А какими плоды будут решать - только вам. Думаешь, Георгий это так важно, что останется после тебя, какое мнение ты о себе оставишь, думаю, всем по боку. И никому ты не сдался, ведь не был пойман, или просто напросто не был вором. Какими мы уйдем важно - только нам. Наша жизнь, наше мучение. Наша радость и наша горечь. Если не ты, то кто?

Глава 1

1.

Чистые как любовь матери к ребенку - он изливал речи, понятые лишь им самим в его собственном пустом как желудок бездомного, мире. Изредка, конечно он наполнялся. То было полотно жизни, но пока не истерзанное кистями и полностью готовое к использованию. Это полотно, - так же желает не быть потрепанным каким – нибудь пустозвоном и жалким трутнем думающим, что у него талант марать холст. Мы – все не без греха, но не было бы нас греху, и прилипнуть к некому было бы. Это ты к чему сейчас? А к тому, что одно без другого жить существовать да поживать не может. Каждому нужен кто – то, а этому кому – то нужен или нужно что – то еще. Вот так вот, в общем, мир и вращается, недаром стоять на месте означает затухание - смерть, а движение, словно лампочка в темноте, но со временем ее нужно менять, потому и останавливаемся, чтобы вкрутить. Георгий замешкался, каждый мыслительный процесс вел его в лабиринты того самого мозга. Мысли метались, одна за другой, не давая вдохнуть этот ледяной воздух, смешанный с гарью улицы разбитых как фонарей надежд. Холод колол глаза, обжигал кожу, оставляя покраснение как временное клеймо мороза. Он знал кто – то ждет его там на том берегу этой удивительной и полной загадок земле.

Он был не очень приятной наружности, а его левый глаз почти не двигался, а зрачок не реагировал на свет. Зато правым он видел все и всех так отчетливо, как будто держит это в руках перед самым носом. Часто, как будто щекоча бороду, он обдумывал и выдумывал, решал и не решался, жил и существовал, смеялся и горевал, глядел в оба и не глядел вовсе и наконец, преобразовывал свои мысли в буквы, слетающие с трескающих как искры над костром губ. Пока его шаги мерили снежные тропы, хрустящие как чипсы, что может думать человек, бредя куда – то. Да что хочешь, и что захочет он. Уйма мыслей, иногда даже страшных склоненных к каким – то не добродетельным помыслам.

Ты без сигарет не представляешь жизни да? Всякий раз он задавал себе этот вопрос, перед тем как вынуть пачку, распечатать, достать, дунуть в фильтр и поджечь той самой зажигалкой бик. Пейте соки и нектары -красовалась надпись на ней. Как раз настал этот момент, он ждал его, наверно больше чем встречи с тем самым – берегом его жизни, к которому он идет уже так долго и стремительно. Вот он огонек души вознесся над совестью. Фонари зажглись, заиграла музыка на порванных струнах. Засверкали цветными алмазами огоньки гирлянд в окнах громадных домов. Ожили мертвые, открыли крышки гробов своих и двинулись навещать родных своих. И дым окутал Георгия броней смерти, как кутают новорожденного полотенцами и простынями. В общем, в тряпье разных сортов, что лежит под носами. Или не кутают вовсе, от чего ты испытываешь на себе первый холодок в эти первые секунды начавшей отсчет жизни. А сердце твое - таймер, только с годами оно становится немного не тем. Поношенным, с царапинами на экране, с изувеченной панелью, а так же видны сбои в работе даже не вооруженным глазом Георгия. Таймер больше не хотел ему показывать циферки, тем более реагировать на всякий вид клацаний кнопочек исхудалыми и сухими как ветки деревьев - пальцами.

Вскоре нежный и волшебный, спокойный и одинокий зимний вечер сменился жуткой метелью. Его силуэт уже был еле заметен на этом белом полотне жизни как на картине всего – происходящего, бушующего, искрящего в ней, медленными и точными мазками кисти, нанесенными на холст смерти. Силуэт подавленного угрюмого, но живущего еще на этом свете идущего к берегу той мечты, давно утонувшей в водах глубокого океана, но питающий надежду что когда – нибудь он станет не просто так марать полотно своей бумаги и станет тем, кем хочет быть.

Глава 2

2.

Тот самый мост - ведущий к мечте простирался через тонны нарисованного пейзажа, где кисть – это человек, а внутренний его мир – полотно. Полотно, на котором нарисован его характер, отображена душа в его глазах как холмы в зеркалах заднего вида мчащегося четырех колесного монстра.

Как думаешь – важно ли мечте, как ты прибудешь к ней? На колесах ли, или же на своих двоих доберешься, но испачкаешься, покалечишься. И вообще, думаешь, что ты доберешься до нее целым и невредимым?

Георгий молчал. Он любил помолчать и только впитать в себя те слова эмоции людей и для многих был нем. И, по крайней мере, он знал, что это его внутренний голос общается с ним и нечего ему отвечать если попусту. Вот ты много говоришь – я вижу. Ну и что, а я молчу много, мысли лучше излагать получается у меня только в письменном виде. И, вообще, не люблю я диалоги с людьми, да вы их и не увидите. Людей ведь мало на свете только тела - копии копий, они все одинаковы. Вам просто кто – то внушил, что именно так должны выглядеть люди. Ну, видите вы оболочку фигуру человека, построенного именно так, как и загадывал видимо именно Всевышний. Смотрите вы, зреете природу вокруг дома, осадки какого либо вида в зависимости от времени года. Ощущаете все, чувствуете, питаетесь, ходите вокруг да около, маетесь, а места не находите, а мечта тонет в водах тех самых, пробивая лед океанов в этот зимний период. Почему океанов? Да потому что мечта то она - большая, и размер естественно должен быть подходящий. Мечта – это уже само слово по себе должно значить что – то большое виданное в воображение, но пока не виданное глазами собственными, а не просто поглядеть помяться и уйти как ни в чем не бывало. И будто не было нас здесь, не существуем мы, и не любили никогда, не чувствовали всеми пятами ту жизнь, которая пройдена, и не умирали, потому что нечему там умирать, людей то нет на свете лишь существа земные с отрезками дарованные нам чьи свойства кончаться и угасать.

Внутренний голос на время умолк пока Георгий дремал в фургоне, мчащем его к своей мечте, сквозь бури и метели слов, играющих на выдуманной бумаге своего поседевшего со временем ума. Ему снилось, как он уже хватал ее за горло и душил, но душил с любовью и азартом души, что достиг ее и не остался в стороне. Не особо бежал за ней, а медленно шел, и неважно, сколько ушло времени, годы пройдут не зря, или пройдут мимо. Полотно так же чувствует бесталанность данного персонажа, но тот продолжает насиловать и насмехаться, как подобает не художнику, а скорее помешанному на своей идее злодею создать, то – или иное, что не означает - талант, а просто помешательство всех отделов обезумевшего мозга.

Георгий только собрался открыть окно фургона, но пригляделся через лобовое стекло. Вдали летела стая птиц так складно, что даже слова так не собирались порой в предложение. А ковыляло одно за другим - хромые, что – то выражающие, но безмолвные – слова. Плясали на полях они, красовались, завывая о боли, о грусти, одиночестве, или же о радости, пока что неведомой Георгию. Угрюмость прижилась к лицу его, стала родной, роднее самых родных на свете, нынче живых – наверное. Он сам же не знает совсем. Вот который год уже один, будто вечно в этом фургоне и едет к мечте своей, берегам своим, - не существующим выдуманным и только в уме они у него и крутятся берега эти. Песочные берега - то видимо. А что бывают и другие берега? Ну да как на том чертовом озере - болотом мы его зовем. Не скажешь совсем, что там песок располагается. А на песке этом мусор всякий разбросан куда не ступи кругом то фантик от конфеты то пакетик целлофановый или еще хуже стекла от разбитых бутылок того и гляди в оба. Гляди да не заглядывайся, а то можно и того. Поглядел, отвороти взгляд - не заостряй внимание, а если уж заострил, то действуй.

Внимание как раз – таки Георгий заострил. Не успело орудие остыть, а он в бой уже рвется. И заиграла музыка вечная, затрепетало сердце мужское из оркестра коронарных сосудов. Явилась она. Муза. Богиня слова, властительница пера, - утонченного, изящного, живого, так и бросались предложения на холст этой белой как снег - бумаги. Но снег, то не простой, а перо, то не перо вовсе. И зашмыгали ноздри впуская эту дрянь и неслось через весь организм вдохновение налитое – тяжелым вещественным и фальшивым экстазом. И был он ближе к мечте своей пока длилась ночь и не слышал он стрелок часов не чувствовал времени и не ощущал себя в себе не существовало его, но он был. Скорее лишь тело, а душа там между Раем и Адом второпях выбирала, отправить ли на небо или оставить на земле обетованной – пусть помучается чуток. То есть, для тебя жизнь – мучение? Или как? Ну, совсем нет. Просто бывают же моменты, ну знаешь - такие, как будто не на том месте, не то делаешь, не тем занимаешься, - хочешь другое, а хотеть мало, нужно что – то делать. Но думаешь – вдруг, если сделаю, а выйдет попусту, - не заметят, не поймут вот и ворочаешься постоянно, вроде хочешь, но сомнения терзают.

Наутро Георгий был сам не свой. Ходил всюду, еле шевеля своими двумя, и не обмолвился ни с кем даже. Провожал тишину. Сопровождал пустоту молчанием. Умирал и возрождался. Копошился в уме. Глядел за садом мыслей. Шиворот да навыворот все у него там. С ног да на голову перевернуто. За что ни возьмись – все из рук валится. Может оно так загадано кто знает.

Георгий, а что ты любишь? Люблю я, призадумался он чуток, и отвечать стал голосу своему - значит, что внутри него сидит и не хочет наружу соваться. Ночь люблю, когда красиво - люблю. Зимнее время года - люблю. Когда снег падает - люблю, тогда и окрашивается жизнь белым. Единственное, слово это не “люблю”. Какое - то оно сомнительное, не вечное, исковерканное, только вдумайтесь, произнесите медленно с интонацией – “люблю”!

Ну а что не любите? А тут и говорить не надо, от чего воротит, от чего хмурюсь, глаз дергается, вызывает зуд и тревогу - то и не люблю. А говорить начать об этом, если, то - это надолго. И всей жизни не хватит, всей бумаги мира чтобы выразить ту не любовь ко всему, что вижу, чувствую, боюсь, стыжусь. Глаголов всех не хватит, чтоб описать это. Да и не стоит я все - таки - думаю. И, на кой черт, ты играешь со мной так? Мой внутренний голос, что захотел взять у меня интервью? Лучше бы подсказал, куда я сигареты свои положил, а то совсем уже все квадратные метры облазал, а их нигде и нет.

Георгий пошарил по сусекам, почесал штанину, прокашлялся, и осенило его вдруг. Вернулась память на круги своя. Заворотила в потаенный мозговой отдел последних часов жизни. И вспомнил он, куда задевал ту заключительную пачку и побежал к ней со всех ног, будто к роднику водицы чистой испить, надышаться воздухом свежим, глотнуть эликсира бессмертия, взлететь ввысь гордой птицей, взглянуть на горы высокие, испытать радость мгновения, насладиться этим дымом мучительной смерти.

Глава 3

3.

Тучи плыли небесными судами, пока Георгий смотрел на них через заляпанное окошко темной ночи. А ночь смотрела на него, - с блеском, вдохновением, откровением и душой вывернутой наизнанку. И только горящая лампочка качалась на проводе на том месте, где когда – то была или должна была висеть люстра. День пролетел безмолвной птицей мимо тех мест, где Георгий мечтал побывать и мимо тех, где он уже бывал когда - то. Смотри, как время пролетело то, как будто и не было времени, или есть, но было и есть всегда лишь понятие – время. Становясь старше, понимаешь, что ты мог бы потратить его достаточно с большей пользой и более плодотворно, а не бросался бы им во всех и в каждого во все и в каждое. Что? Умный такой что ли? Как будто ты бросался ими правильно и с пониманием и не тратил куда попало. Пусть каждый как знает и как думает, растрачивает его, не надо переиначивать, не надо пытаться поменять этого существа людского, его время, его существование.

Георгий хотел лишь, чтобы отцепились от него. Нет его. Ушел он. Закончил житие. Отбило сердце удары свои. Остановились настенные часы. Никто – Георгий. И никому не нужен таким никем Георгий. И ухватиться не за что Георгию. И богатый мир внутренний алмазов, да чаща золота полна мира этого, а некому и некуда девать её. Лишь ты один. Да сам с собой. И нет никого на свете как будто. И привык ты, как пещерный человек жить, да поживать, проживать. Да, нужен кто – то, но боишься сказать, а говоришь, да вроде смысла и нет. И вовсе уходит она. Да надолго не задерживается в жизни. А, что ты хочешь, Георгий? Сам не знаешь, да плечами жмешь. Много чего хочу – то, но для этого надо что – то делать, а лень. Мечтаю лишь, хорошо, что - живой еще да на свете этом прибываю. Хотя сам не уверен, что хочу еще прибывать. Давят слишком стены, а выйду, тогда мир простирается, запах свободы этакий, - бежать охотно, а некуда. Тогда и вовсе грустно становится. А, вы говорите – люди. Да, какие к черту, люди! Нет их! Они как динозавры – вымерли давно. Ну, или, допустим – не люблю я их, потому их для меня - нет.

Ну как не люблю, полюбить то я могу, девушку - например. Но она не человек, она – любовь и что – то больше чем просто человек. Красота что – ли. Некий сплав цветовых гамм радуги, за который хочется ухватиться держать, не отпускать, повисеть на ней, пробежаться, созерцая свой мир в ней и будущий путь уготованный пройти – вместе, будто находя смысл собственного бытия.

У Георгия перехватило дыхание. Из бурных волн эмоций он вынырнул, как будто из бассейна, едва задыхаясь. Сон уже не кутал его мозговой центр и был готов обнимать глазами черноту комнаты.

Что, снова в затворника поиграть захотелось? Ни в дверь, ни в душу - ни впустишь? Ну, хоть глазком?

Георгий любил личное пространство, ну, или просто – напросто отговорка такая. На самом - то деле людей он боялся, которых для него не было. Нет людей. Вымерли люди – твердил Георгий. И земли не существовало никогда. И мир заплесневел, но не от качества, как сыр, а от жизни такой в нем безлюдной. Не питают энергии к миру, так называемые – люди, ни лелеют себя и окружающих своих, смотрят злобно, дырявят взглядом насквозь. Ну, или уж я так вижу. Наверное, где – то есть и другая жизнь, где есть эти так называемые – люди. То есть, жизнь для вас недуг? О, еще какой недуг, и многие недуги эти лечит лишь смерть. Люди, так называемые, и есть большая, неизлечимо – вечная болезнь этой огромной планеты – Земля. Кисть смерти рисует временем на полотне жизни, и когда картина готова, человек уходит, а рисунок этот, как след оставшейся после себя – остается, естественно, чем лучше картина, тем больше след он оставил.

Бродя по лесам извечно - молодой и бессмертной души Георгий намеревался отыскать там хоть капельку себя. Он всегда мерил маски, словно в гримерной находился, эмоции двигали им, руки делали то, что не хотели, а слова вылетали из уст, не согласовав их с мозгом. Кто – то живет во мне – думал он. И вот он одурманенный вовсе не пьянящим ароматом любви, или еще - какой нибудь выдумки на свете – бежал, печалился, мечтал и не о чем нибудь, а о высшем смысле своего я своей жизни своего бытия. И некуда нибудь бежал он, а к самому себе, - искал, надеялся, но вновь умирал каждый раз, как только натыкался на частицу себя.

А по легче что нибудь - не мог придумать? Или обязательно надо вот так вот все переворачивать – рождаться умирать? А когда же жить будешь, если думаешь много? Живешь. Вот и живи себе.

Георгий замялся. Внутренний голос опять начал свое колебание речевого оборота в Георгия мозгу. А, ведь, если ответить на эти вопросы может легче станет даже. Смысл ищешь? Так создай себе его сам. Внутренний голос не стихал, пока Георгий жадно курил, голос этот молвил в его бошке, тем самым не давал впасть в раздумье и тоску, во что он любил впадать, когда вдыхал в себя эти дымящие заводы. После оставлял окошко открытым, чтобы проветрить прокуренное до ужаса помещение.

Ветерок души несся по бескрайним просторам животрепещущего тела. Живого организма, где кипела жизнь этих органов изображенных на доске преподавателя медицинских наук. ОргАнами гудели пустые желудки промозглых до костей немытых людишек. Бунтовали сердца под гнетом горечи и трепетали от нежности сказанных слов, от объятий горячих, от любви, что кажется вечной, пока идет ночь, где полотно жизни заполняется с каждым мазком кисти, пропитанной медленно - идущей смертью нашего героя.

Глава 4

4.

Волны души бушевали, поглаживая берега его жизни. Корабль смерти нес Георгия к острову вечной любви блаженства и роскоши. В воображение - он представлял, как вознесется, как перешагнет тот самый мост своей мечты и больше нечего будет достигнуть, ведь предел перед носом, а самая высокая гора уже стала вершиной, на которой он таращит глазные яблоки вдаль красоты и безмолвия.

Чайник затрясся как повешенный, выдыхая пар из пластиковой ноздри. Голос и тут застал Георгия. Чаю спокойно не хлебнуть, хотя, когда это удавалось, но похоже не сейчас. Что, мечтаешь? А знаешь мечтам не суждено сбыться, если ты вот так и будешь на месте сидеть. Ходить по дому, туда – сюда, не находя место, вглядываясь в каждый метр площади своего обиталища. Да так недолго с катушек слететь. Не думал? Думал, как раз таки Георгий больше чем нужно было. На раздумывания уходила большая часть его жизни. Но делать нечего не хотелось. Сомнения перекрывали путь к действиям, и в итоге он замыкался как оголенный провод. Страх был глубоко, куда ни вступила бы – ни одна живая душа. Там лишь ветер гулял, ищущий деревья, чтобы расшатать их, потрепать ветки, словно нервы, - робкие и чувствительные, податливые от пальцев как струны любого из инструментов, что найдешь на прилавке у торговца. Музыкант души моей засыпает с пером в руках по ночам и творит. Художник просыпается и пишет сон свой кистью на полотне, а полотно чувствует ласку и трепещет о том что, наконец, оно нашло свое предназначение. Да здравствует час мой! – гудит полотно, изливаясь радостью, и чувствует весь порыв художника в тончайших и аккуратных мазках кисти его. Так робко, будто в первый раз этим воздухом дышит, а зрением ласкает так, словно скоро потеряет его, наслаждаясь каждой минутой. Вот так надо жить, Георгий! Радостно жить! Пылать каждой клеткой своей, праздник нести - по улицам, домам торговым, подъездам сырым с широкой улыбкой своей да не дано Георгию.

Голос умолк. Теперь лишь ветра порывы были слышны за окном. Ветки стучали в окна, будто прося прощения у ветра. А небо гневалось громом и молнией, а вы что думали- Он бывает только добрым и хорошим. Только свет нести да веру дарить. Но они недоумевают, что он бывает еще и плохим. Если существует - конечно же. А сколько разговоров о нем, как будто в их речах он и есть и больше нигде.

Теплый луч солнца, светящий прямо в лицо окончательно разбудил Георгия. Он откинул одеяло и сел на кровати. Протер глаза. Осмотрелся. Ну и все тоже место, все те же стены обиталища, где не хотел просыпаться, где не хотел жить. Пол как будто устал от шага моего чувствовать стопу мою. А стены устали от того же взгляда моего от одного и того же цвета глаз моих.

Птицы свели новое гнездо напротив чуть выше моего окна. И переговариваются там теперь, не умолкает их птичий гул особенно по утрам. Взбунтовались птенчики, кушать хочется. А Георгий курит вновь. Утренняя. Самая – самая. Когда в мозг чуток дает и плывешь. Приятное ощущение головокружения.

Ну а потом все привычно. Час за часом льются с неохотой в пустоту, через пустое хождение от стены к стене своего обиталища. Лишь там и есть настоящий человек. В стенах дома своего. А глоток свободы, выхода на улицу меняют его и манят куда – то далеко. Убежать, раствориться, напившись медленно – действующих ядов. Только посмотрите, какой выбор, все, что душе угодно, только купюры плати. Мигом опьянеешь, и будет тебе счастье, пока действует эта процедура. Пока по крови гуляют концентраты и химические элементы.

Пейте соки и нектары! – вспомнилась надпись на той зажигалке Георгию. Скорее на ней было что - то типа этикетки и там был нарисован хилый мужичок с бутылкой. А чуть ниже красовалась та самая надпись. Этикетку в итоге он сорвал. Почему не знаю. Захотелось просто. Но вскоре колесико зажигалки было неисправно, она мигом отправилась в мусорную корзину с легкой и худощавой руки Георгия.

Не понять, кем он был, не понять, кто он и где родился. Может и не рождался никогда. Почудилось просто. Что – то толкнуло его в этот мир. Появился он невзначай сам того не ведая. Впрочем, как и все. Да, наверное, не хотел появляться но, увы, решал не он, а за него решили два тела слившихся воедино.

Георгий помнил тот свет он видел его точно знал, что этот свет того самого появления на свет божий. Словно небеса проявили его и показали ему. Как проявляют пленку. И вылез он - кричащий, почти умирающий, еле выживший. Привет миру - говорил своей немотой и непониманием происходящего. Плачь и крики говорили за него. Но крики эти не были похожи на боязнь чего либо. Ума недостаточно чтобы осознать вот и кричим. Вылезли на свет божий же недавно, как тут не орать и не плакать. Видимо, модель мира человека уже выстроена в мозгу и потому человек не боится воспринимать этот мир, каким должен быть - это уже заложено в нем. Он видит всякого вида зверька и тянется к нему, а не отвергает его. Он шарит глазами, обнимает эту природу взглядом и ему - это нравится, ведь он не отводит и не закрывает свои яблоки. Постепенно вырастая, понимает, умнеет и начинается пробовать всякие гадости, а оставался бы ребенком жил бы просто и верил, не задаваясь вопросами что хорошо и что плохо. Но будешь глуп и слабоумен, и в рот всякое тащить будешь. А повзрослеешь, поймешь многое, смысл искать будешь, да жить -разонравится. Ни туда, ни сюда не воротишься. Раз родился – живи, иначе - никак.

Георгий понимал это, но временами потоки эмоций одолевали сознание. Мысли метались. Может, я так создан. Он не находил покоя нигде. Стал меньше смеяться, грусть застыла на лице. Молчание может и золото, но, ни тогда – когда ты боишься сказать..

Глава 5

5.

Ну не чувствую я эту жизнь днем так же как чувствую ее ночью. Нет того желания жить, нет того рывка. Георгий только хотел задрать голову в небо да видать - не судьба насладиться полетом птиц, а глядеть только под ноги, отводить взгляд от прохожих или вовсе не смотреть, а просто следовать прямо, - словно не замечая этих смертных.

Величаешь себя, идешь такой – сякой, а на самом деле ни черта за душой, хочешь кем – то казаться, а никто – ты. Снег только встряхиваешь с ботинок своих, стуча подошвами о ступени подъезда. Проходишь дальше. Поднимаешься. Газеты, квитанции всованы в дверные щели. А вон там в углу банка пол – литровая с окурками. Было такое, откроешь дверь, а там бомж храпу дает. А Георгию то не красиво же будить, ну спит человек, ну выйдет тихо, захлопнет дверь и пойдет себе. Не хотел он вмешиваться. Отстраниться любил. Помолчать. Ну лежит себе в подъезде, холодно же на улице все – таки. Зима лютая. Метелица с бураном куролесят. Снег метают, ветки гнут. В общем – то и не мешает он мне. Да пускай если так хочется ему. Его дело. Глядишь, вмешивались бы меньше в дела других, не приставали бы видать и толк бы был. Слов добрых больше говорили бы друг – другу. Глядишь, светлее бы мир стал, и люди не загнивали бы. Не черствели, не унывали. Не злились, не горевали бы. А коль говоришь,что люди такие – сякие, и все не так не сяк, ни туда, ни сюда, так и будет, коль не меняешься, а винишь мир этот. Ноют люди, а делать нечего не хотят порой для того чтобы не ныть, а жить счастливо.

Георгий глядел, как гаснут окна дома напротив. Ночь наступает. Койки расправляют, чтобы улечься и видеть сны. Или не видеть сны. Он постоянно смотрел в окно, перед тем как лечь спать. И заметил как в одном окне всегда горит светильник, до того самого момента пока Георгий не ляжет в кровать. Кто знает, может этот светильник работает всегда. Чувство такое просто. Будто его никогда не выключают. Даже днем. Потому что больно долго он горит и бывает даже до четырех утра. Когда Георгий не спит, толи мечтает, толи еще чего – то, короче говоря, размышляет. Бывает шум поезда слышен, когда только засыпаешь. Иногда надо прислушаться, чтобы услышать этот стук. Но нередко он такой громкий, будто находится так близко, а на самом деле эта дорога рельс от тебя в двадцати, а, то и в больших минутах ходьбы. Особенно громкий, мне кажется этот звук поезда в зимние времена. Да и запах гари острее чувствуешь с приходом мороза. Форточку только стоит открыть и обрушится на тебя весь гнев воздушный. В ноздри закрадется, ощупает стеночки слизистой оболочки, устроит танец завоевания крепости человеческой. Да пропадет где – то глубоко. Куда не может вступить нога человечья, а разуму неведомы такие широты необъятные. Не хватит обзора яблок глазных, чтобы ощупать даль эту. И знания такого нет, которое невозможно познать было бы.

Оратор утих. Георгий вновь услышал свой голос изнутри. Что, в ораторы что – ли заделался? Или принял опять что – то? Время от времени Георгий чувствовал, что он – псих. Когда затворником слыл. Ну, или это просто странность такая. Отвыкал от мира. Уходил. Замыкался. После покидал свой панцирь и высовывал нос на улицу. Тогда и дышал по новой. Привыкал заново. И не хотел обратно возвращаться, но иначе никак.

Внутренний голос вновь заиграл вопросительными знаками. Почему не хотел возвращаться? Что не так? Георгий время от времени боялся оставаться с самим собой. Наедине с мыслями так сказать. Человек итак одинок, зачем же еще усложнять ведь можно, где то весело проводить время, но он вынужден возвращаться сюда снова и снова. Подумай, если бы ты так не думал, что человек одинок, а, наоборот думал, что он полон жизни, и близкие рядом, и все вроде бы хорошо? Но человеку всегда будет не хватать чего – то.

А то чего так часто не хватает нам. В том числе и Георгию. Да и многим на этом свете, это, той самой любви. Без нее тебя нет. Вот есть мечта, а на кой она нужна, если любви то нет. Той самой движущей силы, без которой многое в этом мире и не произошло бы, не родилось бы.

Все, кончай, хватит! Георгий подскочил, голос этот обитавший в нем разбушевался. Неужели ты не можешь хоть раз помолчать мыслями, заткнуться, не думать! Мне кажется, тот человек, что мало говорит, тот думает много, даже больше чем много, чрезмерно. Естественно и мешкает даже перед каким – то не столь важным и значимым для него действием. А если и решается, то пропускает чересчур через себя все это и придает этому очень большее значение. Хотя, казалось бы пустяк. Лишь дутая фигура. Эмоция, раздутая до масштабов Вселенной. И своя причастность к жизни, к случившемуся столь велика, что пытаешься контролировать происходящее и изменить его. Ощущаешь свою значимость, словно ты центр этого мира, и если не ты, то никто другой, никто больше, только – ты.

Как будто на тебе остановился род человеческий, ты последний на земле, супермен, и ты должен спасти этот мир, ну или хотя бы спасти себя от зацикленности на себе и принимать все что происходит, а главное принять себя.

Как ты, Георгий? Ты меня слышишь? Едва он хотел, что - то сказать, но онемел. Он стал не чувствовать языка и еле двигал челюстью. Какое - то оцепенение, он не стал немым, но не мог произнести ни слова. Такое уже бывало с ним, когда он сильно нервничал и не мог остановить мыслей поток в своем мозгу, из - за чего клетки погибали - все быстрее, думали бы меньше, может и слабоумие не хватало - бы раньше положенного времени наши умы. Клеток все меньше. Жизнь все короче. Времени и не было - никогда, а если и было, то мимолетным, ты и был этим временем. Ты - был всем и ничем - одновременно. Никто, блуждающий нигде и никем не названный, утраченный временем и обремененный бременем своим несуществующим. Ищущий смысл, кое - как находил его, но не постигал, да и не хотел постичь. Лень - матушка играла роль и заводила так далеко, что не вылезти, не выползти самому, ведь неохотно было и выползать, так комфортнее в своем панцире было находиться. Не подавать виду, не высовывать носу. Ждать пока откроют, не тарабанив в дверь.

Не издавать ни звука, прислушиваться к шороху, к хрусту снега за окном, по которому люди быстрым шагом приближаются к дому своему, в этот тридцати - градусный мороз, да еще и в два часа ночи. Что они делают там, в столь поздний час, интересно. Этот хрустящий звук от шин, все это было так громко, видимо, наверное, ты был тем самым звуком. Георгий так громко слышал тот самый любой звук, и ему это совсем не доставляло радости. Он бесился, хотел закрыть уши. Перестать слышать. Ему не нравились даже те слова людей, что он слышал за окном, хоть и этаж был четвертый, но он слышал так близко, будто дарован ему некий, совсем отличающийся от других людей слух. И мол, должен радоваться этому, но нет. Это - проклятие. Это нервная система тормошит кармашки головного мозга. Сходит с ума. Как же выводят из себя эти звуки. Особенно гул всяких передач по ящику, где все льют и льют речи из уст своих как неугомонные, ор стоит, а Бог гневается, не предаете вы значения словам - своим, кидаете на ветер с легкого рта, с языка без костей, а удивляетесь потом течению обстоятельств ваших. Вот и даровано вам будет, по словам вашим.

Глава 7

7.

Георгий, а у тебя бывают моменты, вот думаешь - ты о человеке, а как он там поживает, что делает? Или же о людях? О живущих на свете и ушедших на свет божий. С кем общался раньше. Бывают же. О родных и близких, что было связано. Об отце, как вы проводили с ним время - будучи еще подростком. И вспоминаешь то время, и слезы наворачиваются. Да не воротишь, а многое поменял бы сейчас - многое. И это многое - сейчас так маловато и не весит ни черта. И гроша ломаного не стоит. И это многое - сейчас, совсем немного, а тогда было - всем. А слова? Что скажешь о них? Конечно, когда нибудь я буду жалеть, что говорил какие либо слова - людям. Близким - людям. В особенности - матери. И буду жалеть, когда нибудь, что не сказал чего то. Того самого - многого. Все мы поплатимся за что либо. Даже если не виновны, даже если не хотим, все равно поплатимся, заплатим за все. Даже неважно, каким ты был – хорошим или же - плохим. Но как говорят, таких - плохих или хороших - не существует. А платить будет каждый. Конечно, мне жаль и сейчас за слова те - сказанные. Но нет, Георгий, поделать ничего. Не властен он над собой иногда. Не может сдержать порыв. На самом деле - хочется испариться после сказанных мною - многих слов. Но испариться нельзя, потому нужно терпеть схватывающие боли в животе. Или чуть выше живота, пока непонятно. Вообще не знаю что - это. Георгию, временами кажется, что он - не в порядке.

Об отце все, да об отце. А о матери, что нибудь можешь сказать? Матери было слишком много, она была везде и всюду. Была очень близко. И все так одинаково. Одно - и тоже. Нечего такого вспомнить. Ну, а с отцом, как с другом. А мать, она есть - мать. Но многие его друзья разговаривали со своей матерью, как с подружками. Но не все конечно. Были и нормальные. Даже с матами и это для них было нормально. Современный мир - нынче. Ну да, использовали мат при разговоре с матерью, в речи. Просто не уделяли этому особого внимания. Не относились к этому серьезно. Ну, слова и слова. Мол, наверное, все пришло от Бога, даже - плохое, что же теперь гневаться на него. Зато, не было никаких - сделай это, сделай то, - в тоне не приказа, а скорее дружелюбия, ну не хочешь – не надо и ладно, а почему так, а не так как хочу я. Или не так как надо. Георгий слышал от нее никак тон просьбы, а скорее приказа. Просьба ведь она хочешь - выполняй, а хочешь – нет, а там было обязательным, что либо. Понимаю это - забота, но - это уже слишком.

О матери, что вспоминать то, Георгий видел и слышал ее каждый день. А вот отца - не так часто, вот поэтому и вспоминал чаще о нем. А мать - вижу итак, так зачем вспоминать моменты, связанные с нею. Чем ближе к человеку, тем больше наглеешь. Узнаешь его. Спину выпрямляешь. Когти точишь. Зубы показываешь. А дальше уже - как пойдет, или получится.

Конечно, Георгий позже ты даже скучать будешь по своей матери, будешь вспоминать эти речи, и покажется даже это все милым и совсем не таким важным, как было в тот момент. Повзрослеешь, осознаешь, поймешь. Поймешь, что многое было правильным. А это – многое – было всем. А сейчас лишь – воспоминанием.

Георгий, а ты помнишь няню? На ту, которую ты огрызался, ты и тогда был уже не в себе, наверное. Просто не так остро это ощущал, как сейчас ощущаешь, - в полном размере. Ты помнишь, что сказал ей какое - то плохое слово, обозвал ее как то, и она сказала, что больше не вернется. Мол, никогда больше меня не увидишь, сказала как будто - шутя. Но, нет. Ты так ее и не увидел после. В последующие дни. Она, наверное, тебя помнит. Вспоминает частенько - каким ты был непослушным засранцем. Хотя, может и не думает вовсе. Да, кто же знает, что с ней приключилось вообще за это время. Сколько прошло. Да, ты прав, прошло много, даже

Глава 8

8.

Небо нужно кормить звездами, - иначе оно завянет. Сколько месяцев - прошло, Георгий? Ты, наконец, начал снова писать. И что же ты делал? Ну, все те дни, пока - ничего не делал. Не писал. Видимо, только мечтал - написать. Как начать. Хотелось начать. А как начать, с какого боку подойти? С каких слов начать сие повествование? С каких это пор, - небо стало для тебя цветком? Ну, вянут не только цветы. Как ты знаешь. И любые другие растения. Почему же тогда - растение? Да, потому что мы - и есть семена. Люди - семена. И мы питаем это растение, даем ему расти вверх, все выше, и так до космоса.. Мы взращиваем это - небо смертей. Это растение разрастается, площадь увеличивается, а корни его становятся все крепче и сильнее, прямо как человек, приближённый к старости. Сейчас уже небо приобрело естественный цвет после дневного ливня. Внутренний голос Георгия был рад, что тот, - его друг принялся вновь писать. А, значит, голос этот будет сопровождать писаку до конца его временной деятельности. До конца его писанины, - никому не нужной, да и дела нет никакого, всем - не до кого. Вот, гляжу я в небо и думаю.. А что думаю? А ничего. Люди спешат, - некогда им думать. Голову поднять, всё под ноги смотрят, как бы, не упасть. Многим из них не хватает свободы, когда её нет, тогда и не размышляешь, да и не замечаешь той красоты природы вокруг. Шелест листвы. Ветки деревьев могучие. Не чувствуешь ветра, гладящего твое лицо, пытавшегося погладить кожу под одеждой. А ветер промозглый, пытается их сбить, и при всём этом они думают, что ветер - зло. Дождь. Намочит их. Дождя боятся, выйду - промокну. Или грязь, слякоть, пасмурно - плохо. Плохая погода. Чудовищная. И все на погоду валят, - боятся её. Заболеешь. Замараешься. Метель, какая - жуткая. Снегом заметёт.

Георгий, а ты курить то бросил? Или? Георгий да собирался, да вроде и бросил. Но не до - собирался. Вернее собрался, но не бросил до конца. Не завершил, так сказать не поставил точку. А только три точки вот... Мол, следует продолжение, следует... Да лень.

Знаешь, а бабушку то я любил. Вспоминал вот на днях, как мы проводили с ней время, гуляли, в карты играли даже, помнится. Сладким меня кормила, а мама ругалась потом. Был один момент такой – качался, я значит на качелях, и тут цыгане подходят, ну и бабушку побежала ко мне - отгонять цыган этих, кричала на них, забрать хотели - не хотели, не знаю, очень помню этот момент, больше не помню - ничего такого. Было хорошо. Голубцы кушал - помню, сочные такие, то, что внутри не так любил, а вот капусту даа... очень даже обожал...

Как придешь к бабушке, как наготовит, - пока не съешь, не пойдешь никуда, денег не дам. Шутила так конечно. Но, и насколько я знаю, командиршей была бабушка.

Эй, Георгий. Снова заснул в кресле своём - пока вещал речи свои. Интересно, что же снится ему? Так всегда бывало, вот заснет Георгий, тогда и внутренний голос его просыпается. И начинают вопросительные знаки бегать, что, да как, куда, и зачем.. Почему, и так далее…

Георгий, а ты не был на похоронах своей бабушки? Почему? Да, это некрасиво. Быть нечем не занятым – взять и не придти. Думаю, не выдержал бы просто, не поверил, принял близко к сердцу. Да и не хотел видеть слезы отца, если честно. Эти траурные лица. Но сейчас уже понимаю, что надо было придти, но поздно. До сих пор не могу поверить в то, что она ушла. Бывает, у отца дома ждешь, как будто бабушка сейчас пройдет мимо комнаты, или выйдет навстречу, когда ты пришел и начнет целовать в обе щеки. Спрашивать – как дела и тому подобное. Все ли хорошо.

А, вообще знаешь люди, слишком много рассказывают друг другу. Изрядно доверяют. Что – то вообще не обязательно говорить да и не надо никому. Что – то же надо оставлять себе или же при себе. Ну, смотрит человек что – то, это его интерес не надо к этому придираться, лезть. Говорите вы все много, и много лишних слов, предложений. Отчасти, пустых и никому не нужных. Общество становится болтливым. Нет разговоров, о каком - то высоком, о любви – например, но вы относитесь к ней как к плевку на асфальте. Особо не цените, легко теряете. Счастливые вы. Теряете, находите. Мне бы эту любовь, да только вот не знает никто, как я ее ценю и уважаю и как умею любить. И как дорожу ей, будь она рядом. Но никто не знает. Человек не способен прочувствовать другого человека полностью. Все мы вынуждены колебаться в этом мире. Ну, вот я это к тому что надо добиться того чтобы это “колебаться” было в кайф. Чтобы не вынуждено, а с принятием и охотой.

Где – то там рассвет разрезал небо на “до и после”. И будто бы не было никакого вчера, есть лишь сегодня. Сегодня Георгий лишь стоит жить, забыв о завтра и вчера. Но Георгий не жил вообще. Легче всего было упасть мотылём, чем воспарить бабочкой.