Полное погружение

Глава 1. Всё только начинается.

«…Севастополь тысяча девятьсот шестнадцатого… Тихий и провинциальный. Стратегическая важность этого города в очередной раз проявится двумя годами позже. Пока же внимание всего мира, оглушённого канонадой Ютландского морского сражения, шокированного мясорубкой под Верденом, приковано к Западной Европе.

Крым – глубокое захолустье Первой мировой войны. Люди, которым суждено оставить свой след в нашей истории, пока пребывают в тени. Кому предписана роль героя, а кому – злодея, кто совершит подвиг, а кто - предательство? Даже мы не можем ответить на этот вопрос однозначно.

Севастополь тает в тумане и не догадывается, на пороге каких великих потрясений он стоит, сколько дипломатических перьев, революционных штыков и дворянских сабель будет сломано под его сенью. В тысяча девятьсот шестнадцатом году всё только начинается…»

***

На многообещающих словах “всё только начинается”, Даниил Мирский, для приятелей просто Дэн, прикрыл глаза и отложил кожаную папку с каллиграфической надписью “Сценарий”. Как говорил незабвенный Остап Бендер, “там внутри было всё - пальмы, девушки, голубые экспрессы, синее море, белый пароход, мало поношенный смокинг, лакей-японец, собственный бильярд, платиновые зубы, целые носки, обеды на чистом животном масле и, главное, мои маленькие друзья, слава и власть, которую дают деньги.”

Мирский, по версии отечественного глянца, молодой актёр, подающий надежды, спинным мозгом чувствовал: фильм “Последний рыцарь Империи” - это его долгожданный пропуск на киношный Олимп. У проекта имелись прекрасные шансы стать блокбастером: именитый режиссёр, резонансная тема, узнаваемые актёры и, что очень важно, жирный бюджет от щедрот разных “государевых” фондов. Поэтому шумная раскрутка “Последнего рыцаря” стартовала задолго до начала съёмок. Получить главную роль в таком проекте было для Даниила делом чести. И пусть честным на этом пути оказалось далеко не всё, но разве это важно? Главное, что фильм, безусловно, взорвёт рейтинг и Даниил воссияет вместе с ним.

Взмыв на небосвод отечественных кинозвёзд первой величины, Мирский сможет пробиться в голливудский “сияющий град на холме” - безусловную мечту всех актёров. Сам Даниил был рождён для исторического кино. Его аристократический профиль превосходно сочетался с эполетами, а офицерский мундир идеально сидел на подтянутой фигуре. Ему одинаково легко давались выездка и мазурка, а эфес лежал в руке как влитой - спасибо современному пятиборью и настойчивым родителям. С него можно было писать портреты вельмож, и никто бы не усомнился в их подлинности. Пожалуй, ни в одном другом образе Даниил не ощущал себя настолько собой. Именно поэтому он был убеждён в успехе. Как и в том, что дорога к нему будет долгой и мучительной. Это же Россия, здесь ничего не бывает просто.

***

Он зевнул, прикрывая рот рукой. За стеклянными дверями отеля бушевала непогода. Как и всё в богоспасаемом Отечестве, она была внезапна и несвоевременна. Дэн планировал по-быстрому добраться из тренировочного лагеря подводников под Новороссийском до основной съёмочной площадки в Севастополе. Но судьба решила, что почти месяц в брюхе учебных тренажёров – полное погружение в среду героя - недостаточная плата за будущий триумф.

В день отъезда из Новороссийска случилось стихийное бедствие. Небо лопнуло по шву, и из него хлынули тяжёлые, бесконечные потоки, дорогу размыло, трасса встала намертво, а его водитель, покуривая у обочины под жалким козырьком заправки, развёл руками с тем самым выражением лица, которое у людей обычно бывает перед словами: «Ну, тут уж ничего не поделаешь».

Даниил Мирский терпеть не мог эту фразу. В ней всегда было слишком много капитуляции и слишком мало деятельного сопротивления обстоятельствам.

Через сорок минут он, промокший до нитки, злой, с прилипшей ко лбу прядью и чемоданом, который внезапно решил жить отдельной жизнью, стоял на разбитой плитке перрона, на Богом забытом полустанке в очереди к железнодорожной кассе.

Такого квеста он не помнил с начала сольной карьеры. С тех самых пор, как люди начали узнавать его не по афишам, а по силуэту в тёмных очках; с тех пор, как любой переезд упаковывался в закрытую машину, отдельный вход, ассистента с билетами, гостиницу без вывески и сухое «Дэн, проходите, вас уже ждут». Теперь его ждали только мокрые спины, запах дешёвого табака, пар от чужих курток и унылый голос кассирши за мутным стеклом:

— Следующий!

Одно утешало: рядом с ним стояли не только местные тётки с безразмерными сумками и студенты с рюкзаками. В толпе попадались такие же, как он, — приличные, хорошо одетые люди с дорогими часами, кожаными портфелями, лицами, на которых читалось оскорблённое недоумение. Те, кто ещё утром ехал в личном автомобиле, слушал подкаст через премиальную акустику и думал, что общественный железнодорожный транспорт существует где-то отдельно, для других биологических видов.

Непогода согнала всех в маленькое помещение вокзала. Народа набилось тьма. Двери хлопали, кто-то ругался у автомата с кофе, в углу надрывался ребёнок, пол был залит водой, а воздух стоял такой плотный, что его хотелось выкидывать совковой лопатой из помещения в надежде, что вместо него хлынет что-то освежающее.

Живущая своей непостижимой жизнью толпа ожидающих ворочалась в зале ожидания, будто содержимое гигантской кастрюли под невидимой ложкой, и незаметно прижимала Даниила к обширной мускулистой спине солидного джентльмена в джинсовке. Джентльмен разговаривал по телефону, почти не шевеля губами. Видно было только его мясистое ухо, коротко стриженный затылок и толстые пальцы, сжимавшие смартфон.

И вдруг из динамика, слишком громко, резко, с металлическим треском, донеслось:

— You should take him for a walk!

Трубка не сказала — рявкнула.

Мирский невольно поднял глаза. Кого это надо было взять погулять?

Услышать английскую фразу здесь, в российской глубинке, в этой сырой бетонной коробке, посреди очереди за билетом, было само по себе событием неординарным и чужеродным. Как если бы среди гомона детского утренника кто-то вдруг щёлкнул затвором пистолета.

Мужик что-то буркнул в ответ. Низко, неразборчиво. Потом замолчал. Пауза длилась секунды две, но Мирскому почему-то стало не по себе.

Джентльмен резко повернулся, невольно толкнул артиста. Их взгляды встретились.

— Извините, — сказал обладатель джинсовки на чистом русском.

Голос у него был спокойный. Даже вежливый. Но лицо… Его Мирский узнал раньше, чем успел осознать это.

Так бывает с давно забытым запахом, с мелодией, которую не слышал полжизни, с болью в старой травме перед дождём. Память не спрашивает разрешения. Она не поднимается из глубины постепенно, не стучится, не объясняет, откуда и зачем пришла. Она просто распахивает дверь — и ты снова там.

Десять лет назад ему было семнадцать. Он ещё не был Дэном Мирским в том смысле, в каком это имя теперь иногда печатали на афишах. Он был Даня, ученик одиннадцатого «Б», худой, нескладный, с вечной олимпийской сумкой с формой за спиной и раздражающей привычкой отвечать на уроках слишком тихо.

В тот вечер он возвращался из тренировки по пятиборью поздно. Мокрый снег ложился на асфальт и тут же превращался в серую кашу. Есть и спать хотелось одновременно и нестерпимо, и Даня пошёл короткой дорогой — мимо складов, гаражей и глухой стены с облупившейся надписью: «Слава труду».

Сначала он решил, что человек просто упал. Даня даже успел сделать ещё два шага, по инерции, не понимая, почему внутри всё уже сжалось, почему ноги стали деревянными, а холодный воздух вдруг перестал проходить в грудь.

Потом он увидел пятно. Оно расплывалось под лежащим человеком медленно и беззвучно, как чернила в воде. Чёрное в неровном жёлтом свете фонаря, густое, живое, оно ползло по мокрому снегу, затекало в следы от ботинок, смешивалось с грязью и делало всё вокруг каким-то неправильно нарисованным.

Человек лежал на боку, лицом к стене гаража. Одна рука была вытянута вперёд, пальцы чуть согнуты, будто он пытался до чего-то дотянуться и не успел. Шапка съехала почти на глаза. Из-под куртки, там, где ткань была распахнута, темнела рваная складка рубашки.

Рядом с ним, на корточках, сидел второй. Не суетился. Не звал на помощь. Не пытался перевернуть лежащего, не прижимал ему рану, не делал ничего из того, что, как казалось Дане, должен был делать живой человек рядом с раненым.

Он просто сидел на корточках, опустив локти на колени, и смотрел вниз. Даня замер у края прохода между гаражами. Ветер донёс до него запах мокрого металла, бензина и ещё чего-то тяжёлого, сладковатого, от чего к горлу сразу подкатила тошнота. Олимпийская сумка съехала с плеча, ремень натянулся на локте, но он не поправил её - пальцы не слушались.

Сидящий человек пошевелился. Медленно, почти лениво, он поднял голову. Фонарь над гаражами мигнул, и лицо незнакомца на секунду исчезло в темноте. Потом свет вернулся — тусклый, дрожащий, больной, — и Даня увидел его глаза.

Незнакомец не бросился к нему. Даже не встал. Он только чуть склонил голову, будто прислушивался или запоминал. И от этого движения Даню прошибло таким ужасом, что оцепенение лопнуло. Он рванул с места.

Сумка больно ударила по спине, подошвы заскользили в снежной каше. Даня чуть не упал на первом же повороте, ударился плечом о кирпичный угол, но не остановился. Он бежал, не разбирая дороги, по узкому проходу между гаражами, мимо закрытых железных ворот, мимо ржавых баков, мимо тёмных складских окон, в которых отражались только редкие фонари и его собственная перекошенная тень.

Сзади не было слышно шагов. И это почему-то пугало ещё сильнее. Даня бежал до тех пор, пока в боку не вспыхнула острая боль. Мимо промзоны, через пустырь, вдоль трамвайных путей, по дворам, где жёлтые квадраты окон висели в темноте так спокойно, будто в мире не существовало ни гаражей, ни крови, ни людей, сидящих на корточках рядом с телом.

У подъезда он долго не мог попасть ключом в замок. Пальцы дрожали. Ключ звякал о металл, соскальзывал, падал в снег. Даня поднял его, обтёр о куртку, снова промахнулся и вдруг понял, что тихо скулит сквозь зубы. Не плачет даже — издаёт какой-то чужой, жалкий звук, как раненая собака.

Дверь наконец открылась. В квартире было тепло и пахло гречкой, старой мебелью и маминым кремом для рук. Из комнаты доносился телевизор. Обычный голос диктора говорил обычные слова, и от этой нормальности Даню едва не вывернуло прямо в прихожей. Мать вышла на шум.

— Даня? Ты чего так поздно? Господи, ты весь белый.

Он хотел сказать: «Там человека убили». Хотел выложить всё сразу, целиком, чтобы взрослые взяли этот ужас у него из рук и сделали с ним что-нибудь правильное. Позвонили куда надо. Защитили. Объяснили, что теперь будет.

Но перед глазами снова всплыли глаза того человека. Спокойные. Внимательные. Запоминающие.

И Даня сказал только:

— Ничего. Устал.

Мама не поверила. Подошла ближе, коснулась его лба, спросила, не заболел ли он, не подрался ли, не случилось ли чего на тренировке. Он мотал головой, снимал ботинки, путался в шнурках, не мог расстегнуть молнию на куртке. В какой-то момент его стало трясти так сильно, что пришлось сесть прямо на тумбочку в прихожей.

— Даня, что произошло?

Он поднял на неё глаза и понял, что если скажет сейчас, то утянет её туда же. В тот узкий проход, под мигающий фонарь. Поставит рядом с собой перед человеком, который умел смотреть так, будто заранее знал, где тебя искать. Он промолчал.

Потом были чай, валерьянка, бессонная ночь и его собственный взгляд в тёмном окне кухни. Там отражался не семнадцатилетний парень, которому через полгода сдавать экзамены, а кто-то другой — постаревший за один вечер, испуганный до тошноты и уже принявший решение, хотя ещё не знал, как его объяснить.

Он уехал из родного города через неделю. Подальше от этого молчаливого взгляда, который снился ночью, от фобии, от паранойи, а в конечном счёте – от себя. На вокзале было шумно, душно, пахло мокрой одеждой, пирожками, хлоркой. Люди толкались, ругались, обнимались, тащили сумки. Кто-то смеялся. Кто-то спал прямо на лавке, прижав к груди пакет. Мир продолжал работать, как ни в чём не бывало, и это казалось Дане почти оскорбительным.

Когда объявили поезд на Москву, он вздрогнул так, будто назвали его фамилию. До последнего момента ему казалось, что сейчас из толпы выйдет тот человек. Встанет у колонны, небрежно засунув руки в карманы. Посмотрит на него тем самым спокойным взглядом. Не сделает ничего — просто даст понять, что бегство бессмысленно. Но никто не вышел.

Он хотел выйти. Вернуться домой, рассказать всё, позвонить, сделать правильно. Быть не трусом, не беглецом, а нормальным человеком, который видел преступление и должен свидетельствовать. Потом в памяти снова вспыхнуло: лежащий на боку человек, чёрное пятно под ним, второй на корточках рядом, поднятая голова, глаза.

Даня остался сидеть. Поезд дёрнулся. Медленно пополз вперёд. Перрон поехал назад, лица смазались, огни вытянулись в линии. Мать шла рядом с вагоном несколько шагов, потом отстала, всё ещё поднимая руку. Так Даня уехал в Москву.

Не за мечтой, не за будущим, не за красивой новой жизнью, как потом любили писать в коротких биографиях под афишами. Он уехал от узкого прохода между гаражами, от мокрого снега, от человека, который сидел на корточках рядом с телом и запомнил его лицо.

А уже потом, много позже, появился Дэн Мирский. Имя покороче. Улыбка поувереннее. Голос ниже. История чище. Только иногда, в гримёрках перед концертом или в пустых гостиничных номерах, ему всё ещё казалось, что где-то за спиной тихо мигает фонарь.

И вот теперь этот школьник, оказывается, никуда не делся. Он стоял здесь, в душном зале ожидания провинциального вокзала, прижатый толпой к чужим плечам и сумкам, и смотрел в лицо человеку, от которого когда-то бежал в Москву.

Десять лет изменили его. Конечно, изменили. Лицо стало плотнее, тяжелее, на висках проступила седина, под глазами залегли спокойные мешки человека, который вынужден обходиться без сна. Тогда он был в кожаной куртке; теперь — в джинсовке дорогого кроя, с телефоном в руке и вежливым «извините» на губах. Но переносица с тем самым старым изломом осталась прежней. И глаза тоже. Особенно глаза.

Мирский почувствовал, как внутри у него всё, что было взрослым, московским, артистическим, уверенным, осыпается тонкой штукатуркой. Остался только Даня — семнадцатилетний, с мокрыми волосами, с папкой нот, с бешено колотящимся сердцем.

— Ничего, — сказал он.

Голос прозвучал не его голосом. Сухо, почти сипло.

Мужчина задержал на нём взгляд чуть дольше, чем требовала случайная вежливость. Не больше секунды. Но Мирскому хватило и половины. Узнал? Или нет?

На лице джентльмена ничего не дрогнуло. Он убрал телефон от уха, глянул на погасший экран, затем снова посмотрел на Мирского — спокойно, внимательно, будто примерял к нему какое-то старое, давно забытое имя.

Толпа качнулась. Кто-то сзади раздражённо сказал: «Проходите уже». Над кассами треснул динамик, объявляя задержку поезда. Ребёнок заплакал. Женщина в пуховике уронила пакет с мандаринами, и они покатились под ноги ожидающим, яркие, нелепые, праздничные. Мирский наклонился, машинально поднял один мандарин и протянул женщине.

Мужик тем временем начал протискиваться к выходу. Без суеты. Так и не дождавшись билета. Уходил, как человек, который внезапно вспомнил дело поважнее поездки. Даниил проводил его взглядом. Дверь открылась, впустив очередной порыв дождя и холодный запах мокрой плитки. Джентльмен шагнул наружу, поднял воротник и растворился в серой пелене.

— Мужчина, вы будете брать билет или нет? — раздражённо спросили сзади.

Мирский вздрогнул.

Очередь подвинулась. Он оказался почти у окошка. За стеклом кассирша смотрела на него с усталой ненавистью человека, который за смену уже семьсот раз объяснил, что «нижних нет», «карта не проходит» и «не я расписание составляю».

— Куда? — спросила она.

Даниил открыл рот.

И вдруг понял, что не помнит. Он напрочь забыл, куда едет. Помнил только напутствие: «Если что, садитесь на этот поезд, дальше вас встретят».

Но сейчас в голове стояла только одна фраза:

You should take him for a walk. Возьми его погулять. И лицо.

— Мужчина? — повторила кассирша.

— Минуту, — сказал Мирский и полез в карман за телефоном.

Телефона не было. Сначала он не испугался. Такое случается. Внутренний карман. Задний. Чемодан. Куртка мокрая, липнет к рубашке, пальцы плохо слушаются.

Он проверил ещё раз. Потом третий. Телефона не было.

Холодок, до этого гулявший где-то у позвоночника, резко поднялся к затылку.

— Да что вы там копаетесь? — недовольно сказала женщина за ним. — Люди ждут!

Даниил развернулся. Толпа качнулась, раздражённо зашумела. Чужие лица, шапки, мокрые капюшоны, сумки, плечи. Никто на него не смотрел. Или, наоборот, смотрели все сразу — тем бессмысленным вокзальным взглядом, в котором нет ни участия, ни памяти.

—Давайте до конечной, - выдавил он из себя.

—До Севастополя, что ли? – кассирша посмотрела на него, как на алкаша, уже не понимающего, где он и что с ним.

—Да, точно! Конечно, до Севастополя! – радостно закивал Мирский, радуясь прошедшей амнезии и стараясь по ходу дела вытряхнуть из ушей навязчивую английскую фразу, звучащую в ушах биметаллическим рефреном дрессированного робота.

Он списал такое состояние на усталость. Всё-таки почти двое суток без сна. Если отбросить этого странного джентльмена, больше всего Даниил в ту минуту хотел чистый номер, мягкую кровать и спокойно уснуть.

***

Второе потрясение случилось уже при заселении в отель. Ему сразу, ещё при первом беглом взгляде, не понравилась эта “колхозная” многоэтажка, напоминающая общежитие. Новострой явно не заслуживал пяти заявленных звёзд: сонное провинциальное царство весьма ненавязчивого сервиса, не слишком расторопный швейцар, распахивающий дверь без должного почтения, недостаточно резвый носильщик и крайне рассеянная, надменная портье. Как сказал бы незабвенный Остап Бендер: “Нет, это не Рио де Жанейро!”. Закономерным итогом всех разочарований стало отсутствие возможности с ходу разместить своё бренное тело в заказанном номере.

Пока он страдал в дороге, в забронированный президентский люкс заселили кого-то другого!

После скандала присмиревшая администратутка соизволила, наконец, оторвать задницу от стула и куда-то сигунала, а Даниил бессильно рухнул в кресло. Стрелки бежали по циферблату. На улице лило, как из брандспойта. Глаза слипались. А надо найти силы ещё раз глянуть сценарий. Какая у нас там следующая сцена?...

***

…В свежем, с иголочки, мундире морского офицера он шёл не торопясь по ровной как стрела дубовой аллее, отбивая такт снятой с руки лайковой перчаткой. Время словно остановилось. От чугунных изголовий фонарей на ветки лениво падал штрихованный бархатный свет. На ладонях застывших листьев сверкали бусины прошедшего дождя. Раскинувшийся перед дворцом английский парк тонул в разноцветных карнавальных огнях, и их призрачные, дрожащие отсветы падали на деревья. Парк был запружен весёлой, причудливо разодетой толпой гостей. Среди них озабоченными муравьями сновали слуги в ливреях. Справа темнела живая изгородь. В её колючем лабиринте скрывалось множество анфилад и беседок — мест, где можно спрятаться от посторонних глаз для продолжения мимолётных знакомств.

Он остановился, выдернул из кармана и прижал к лицу тончайший платок с замысловатым вензелем, возвращаясь мыслями в Большой актовый зал.

- Ах, граф, вы такой душка, – очаровательно краснея, прошептала она во время мазурки.

- Мой корабль, княжна, попал в водоворот вашего обаяния и тонет, не в силах вырваться из этой пучины. Не дайте ему погибнуть! – страстно ответил он и добавил по-французски, глядя в полуприкрытые томные глаза, - Ayant risqué une fois-on peut rester heureux toute la vie (Однажды рискнув, можно остаться счастливым на всю жизнь)…

-К сожалению, у нас возникли проблемы…- откуда-то сбоку донёсся знакомый голос… Голос того самого «старого знакомого» с телефоном, который произвёл на Данилу столь неизгладимое впечатление на жд станции…

Глава 2. Плебеи глазами гламура.

.Последняя фраза диссонансом ворвалась в сон.

…Какие проблемы? При чём тут проблемы?...

- …Извините, пожалуйста, господин Мирский.

Даниил попытался вынырнуть из сна. Но чёрные врата Морфея не отпускали, засасывая назад, к парку, мундиру и томной барышне…

- Господин Мирский!

…Мышцы шеи предательски ослабли, голова Даниила дёрнулась вниз, и в сознании будто кто-то щёлкнул выключателем. Дэн открыл глаза и обнаружил себя в кожаном кресле холла. Над ним, озабоченно глядя из-под очков, склонилась давешняя портье.

- Можно заселяться? – Дэн, всё ещё до конца не проснувшись, стал суетливо нащупывать вещи.

- Господин Мирский, прошу прощения, что разбудила, но у нас возникли проблемы, - в той же склонённой позе, открывающей вид на ложбинку между уверенными тройками, произнесла сотрудница отеля, и Даниил с трудом поднял взгляд к её глазам. – Мы освободили президентский люкс, но там течёт потолок.

Дэн обречённо откинулся на спинку кресла. По-хорошему, следовало закатить очередной скандал, некрасиво размахивая руками, как положено звезде. Поорать про “совковый заповедник” и что крыши тут кроют исключительно матом, а не современными материалами. Потом громко хлопнуть дверью, чтобы непременно попасть в светскую хронику…

Мирский уже представил свою фотографию на фоне отеля с подписью: “В городе Задрюпинске открылся отель “Дом колхозника” категории минус пять звёзд. Всё выключено.” Но в это время за спиной портье Даниил рассмотрел другую, уже знакомую ему спину в той же джинсовой рубашке и все остроумные реплики, уже выстроившиеся в голове парадным строем, посыпались в выгребную яму.

Спина была широкая, неподвижная, слишком спокойная для гостиничного фойе, где люди обычно суетятся, поправляют шарфы, ставят подписи, спорят о завтраках и требуют пароль от вайфая.

Мужчина стоял у дальней стойки с рекламными буклетами, будто разглядывал фотографии местных достопримечательностей: храм с облупившейся колокольней, набережную под дождём, какой-то унылый санаторий, обещавший «комплексное восстановление организма». Джинсовая рубашка на нём была та же. Тёмная, плотная, с мокроватыми заломами на плечах. Волосы коротко острижены. Шея крепкая, бычья.

Даниил не видел его лица. И именно это почему-то его нервировало больше всего. Может, потому что лицо можно было бы рационализировать. Сказать себе: похож. Ошибся. Мало ли в стране широкоскулых мужиков со сломанными носами и манерой смотреть так, будто прикидывают, влезешь ли ты в багажник.

Но спина…

Спину Дэн узнал мгновенно.

Тело вспомнило раньше головы. В животе стало пусто, ладони вспотели, а шея будто сама втянулась в плечи.

— В качестве временной альтернативы, — продолжала портье, всё ещё склонившись к нему с профессиональной участливостью, — мы можем предложить вам полулюкс на пятом этаже. Он, конечно, меньше по площади, но с с отдельной гостевой зоной. Либо двухкомнатный бизнес-люкс на третьем, там нет вида, зато тише.

Дэн кивал. Очень медленно. Так кивают люди, которые не слышат ни единого слова, но боятся, что, перестав кивать, выдадут себя.

«Это всё усталость», — сказал он себе. -Ты не спал почти сутки. Тебя таскало по вокзалам, поездами, такси, какими-то чёртовыми маршрутами. У тебя украли телефон. Тебе мерещатся мафиози и килеры. Это нормально. Организм берёт своё. Нервная система устраивает цирк с конями».

Оправдание получилось слабое, но другого не нашлось.

Мужчина у буклетов чуть повернул голову. Не полностью. Просто угол челюсти обозначился в профиль. Даниил перестал дышать.

— Господин Мирский? — портье моргнула. — Вам какой вариант больше подходит?

Скандалить он больше не хотел. Не хотел даже жаловаться.

Вся блестящая, накатанная, привычная злость звезды — та самая, которой он прикрывался от навязчивого внимания, страха, хамства, плохого сервиса и лишних вопросов, — вдруг оказалась картонной декорацией. На неё дунули и она упала плашмя. Ему захотелось только одного: встать, взять чемодан, улыбнуться этой женщине как можно незаметнее и уйти. Не хлопнув дверью. Не потребовав книгу жалоб. Не оставив автограф в книге жалоб. Просто исчезнуть. Желательно через служебный выход, заднюю лестницу, окно прачечной, вентиляционную шахту — через любую щель, куда не пролезет этот человек в джинсовой рубашке.

— Господин Мирский? — повторила портье уже осторожнее.

Дэн заставил себя посмотреть на неё.

С первого раза не вышло. Взгляд сорвался и снова прилип к дальней части фойе.

Мужчина теперь стоял боком. В руке у него был гостиничный буклет. Он держал его двумя пальцами, не читая. По крайней мере, Даниил был в этом уверен: такие люди не читают про экскурсии на страусиную ферму. Они просто стоят. Ждут. И весь мир вокруг начинает подстраиваться под их ожидание.

«Да кто он такой, чёрт возьми?»

Вопрос был неправильный. Правильный звучал иначе: «Почему он здесь и что ему нужно?»

Вокзал ещё можно было объяснить. Все застряли из-за ливня, все ломились на поезда, очередь, давка. Ну увидел страшного мужика. Ну услышал идиотскую фразу по-английски. Ну украли телефон. Неприятно, но жизнь вообще редко старается быть логичной. Но отель? Он что, тоже из съёмочной группы?

Даниил медленно вдохнул носом запах холла: влажная шерсть, кофе из автомата, цветочный ароматизатор, полироль для мебели, мокрая плитка у входа. Всё настоящее. Всё обычное. Никаких заговоров. Никаких головорезов. Просто отель, дождь, усталость и он сам, Даниил Мирский, идиот, который чуть не падает в обморок от чужой спины.

— Простите, — сказал он и удивился, насколько ровно прозвучал голос. — Вы сказали… бизнес-люкс?

— Да. На третьем этаже. Он не такой просторный, как президентский, но уютный и тихий. Там две комнаты, большой санузел, рабочая зона. Я понимаю, что это не тот уровень размещения, который был согласован с вашим администратором, поэтому, конечно, мы сделаем перерасчёт и комплимент от отеля.

«Комплимент от отеля», — машинально повторил он про себя.

В другое время он бы убил за эту фразу. Особенно за интонацию: будто корзина фруктов могла компенсировать протекающий президентский люкс, украденный телефон, срыв графика и полное отсутствие внятной реальности.

Но сейчас он только спросил:

— На третьем этаже окна куда?

Портье оживилась, решив, видимо, что разговор наконец вернулся в понятную гостиничную плоскость.

— Во внутренний двор. Вид не самый красивый, зато там тихо.

— Двор закрытый?

— Простите?

— Внутренний двор, — Дэн сглотнул. — Он закрытый? Из него есть выход?

Она чуть нахмурилась.

— Есть хозяйственный проезд, но для гостей он не используется.

Дэн кивнул.

— Отлично. Беру.

— Тогда я подготовлю документы. Паспорт у вас…

Она запнулась.

Конечно, паспорт.

Телефон у него украли, но паспорт, слава богу, лежал в маленькой плоской сумке вместе с наличными и банковской картой. Даниил полез за ним, стараясь не делать резких движений.

Мужчина у буклетов положил брошюру на место. Дэн замер с пальцами на молнии. Тот повернулся ещё немного. Теперь был виден его профиль почти полностью. Да. Он. Сломанный нос. Светлый, неприятно пустой глаз. Шрам у левого крыла.

Даниилу показалось, что холл отъехал куда-то назад, как декорация на рельсах. Звуки стали ватными: голос портье, стук колёсиков чемодана, чьё-то «алло, мам, я заселился», капли дождя по стеклянным дверям.

Мужчина не смотрел на него. Или делал вид, что не смотрит.

— Господин Мирский, вам плохо? — тихо спросила портье.

— Нет.

Он откашлялся и вытащил паспорт.

— Всё нормально. Просто… дорога.

Она взяла документ, но не ушла сразу. Посмотрела внимательнее, уже не как сотрудница на капризного вип-гостя, а как человек на другого человека.

— Может быть, воды?

— Не надо.

— Кофе?

— Нет. Хотя… Да!

— Врача?

— Нет, — он попытался улыбнуться и, кажется, перестарался. — Только номер. Пожалуйста.

Последнее слово выскочило само. Пожалуйста.

Он давно так не разговаривал с персоналом. Не потому, что был чудовищем, нет. Просто «пожалуйста» в его мире давно заменили на «организуйте», «ускорьте», «решите» и «почему я жду». Пожалуйста говорили люди, не имеющие статуса, денег, власти.

Сейчас он был именно таким. Портье выпрямилась, и Даниил на секунду потерял из виду мужчину за её плечом. Сердце тут же ударило в рёбра. Он подался в сторону. Место у буклетов было пустым.

— Где он? — выдохнул Дэн.

— Простите?

— Мужчина. Там стоял мужчина.

Портье обернулась.

— У стойки с буклетами?

— Да.

— Не заметила.

— Он был там только что.

Она посмотрела на него ещё внимательнее.

И Дэн сразу понял, как это звучит.

Звезда после нервной дороги, без сна, без телефона, с сорванным графиком, сначала спит в холле, потом бледнеет, потом спрашивает, закрыт ли внутренний двор, потом интересуется несуществующими мужчинами у буклетов. Прекрасно.

Ещё немного — и ему принесут не ключ-карту, а мягкий халат с завязками на спине.

— Наверное, ушёл, — сказала портье.

Она сказала это мягко. Слишком мягко.

— Да, — Дэн кивнул. — Конечно. Ушёл.

«Возьми себя в руки».

Он сжал пальцы так, что ногти впились в ладонь.

«Ты взрослый мужик. Ты пережил три смены продюсера, налоговую проверку, липовый роман с актрисой, настоящий роман с актрисой, что было ещё хуже, и концерт в Самаре, где звукорежиссёр перепутал фонограммы. Ты не развалишься из-за какого-то типа в джинсовой рубашке».

Портье отошла к стойке оформлять заселение. Даниил остался в кресле один. На журнальном столике лежал глянцевый журнал о местной деловой жизни. С обложки ему улыбался усатый мужчина в костюме и с выражением человека, который лично построил половину области, а вторую половину собирается приватизировать до ужина. Рядом стояла ваза с искусственными лилиями. У одной лилии облез край лепестка. Обыденность вокруг была такой настойчивой, что почти убеждала в своей первостепенности. Почти.

Дэн медленно повернул голову к стеклянным дверям.

За ними шёл дождь. По козырьку текли косые струи. У входа курил охранник, спрятавшись под навесом. Такси с шашечками мигнуло аварийкой и уехало, оставив на асфальте красные отражения фонарей.

Мужчины в джинсовой рубашке из прошлой жизни нигде не было. Но он существовал где-то рядом. Дэн не мог объяснить откуда было это чувство. Это было не знание даже, а звериное ощущение: как в тёмной комнате понимать, что там есть кто-то ещё, хотя ты не слышишь даже дыхания.

Он поводил плечами. После разговора сонливость как рукой сняло. Даниил огляделся.

По случаю плохой погоды других людей в холле практически не было. Только в кресле напротив сидела одна гостья. Одета она была… Ну, никак она была одета. Майка из Иваново, джинсы из Антальи, сланцы из Харбина. Интернационализм, лаконичность и нищета в одном флаконе.

А жаль.

Если снять вот это всё, то девочка была очень даже… Впрочем, возможно, Дэн просто оголодал за месяц в учебном центре ВМФ. Там никаких вольностей, только суровая мужская дружба.

…Девочка и вправду была хороша. Причём, сразу понятно, что “натюрель”. Свеженькая блондиночка, стройная, упругая – видно по открытым частям тела.

Девица пялилась в пластиковую папочку, перелистывая странички, и, судя по выражению лица, время от времени бормотала себе под нос что-то нелицеприятное.

- Ваш кофе, - шустрая девица из ресепшена отвлекла его от созерцания, включив многообещающую улыбку.

- Благодарю, - кивнул Мирский и сделал глоток.

Вкус был резкий, острый, как лезвие клинка, и столь же бодрящий.

- Прошу прощения, - обратилась блондинка к ресепшионистке, которая отшвартовалась от Даниила и уплывала вдаль, - а меня вы когда заселите? Я не претендую на президентский люкс и не покушаюсь на новобрачных.

- Ваш номер готовится, - решила легко отделаться администратор, но не тут-то было.

- Да что там готовить?! - воскликнула сестра Мирского по несчастью. - Пять минут на среднем огне. Хотите, я сама его приготовлю? У меня по технологии в школе было “маме - пять”.

- Простите, форс-мажор…

- Военные действия? Стихийные бедствия? Массовые волнения? - блондинка не собиралась отпускать жертву.

- Хуже, - поморщилась та и, наклонившись к вопрошавшей, вполголоса добавила, - при уборке туалетной комнаты горничная обнаружила, что в бачке вода льётся без остановки. Сантехник говорит, что постояльцы стырили всё содержимое. Чиним…

- Жесть! - резюмировала блондинка.

- Мрак, - подтвердила регистраторша. - Водится у нас категория туристов, для которых, что не прибито и не приварено - всё сувенир.

- Может, за день, проведенный в фойе, вы мне стоимость проживания снизите?

- Что вы! Здесь же такой прекрасный вид на море... – сотрудница сделала широкий жест в направлении входной двери, за которой бушевала непогода.

- А если я пообещаю не смотреть в окно?

Даниил, слушая этот непринуждённый необязательный трёп, полностью отвлёкся, забыв про джинсового возбудителя, расслабился и даже засмеялся, решив, что удобнее случая для знакомства может и не представиться.

- Готов предложить помощь, - обратился он к блондинке.

Та удивлённо вздёрнула брови и, наконец-то, одарила Мирского взглядом.

- Вы умеете чинить сантехнику?

- Упаси Бог, - открестился он, – но как только мой номер будет готов, с радостью смогу приютить вас у себя. Меня, кстати, Дэн зовут… Даниил Мирский…

- Да я вижу, что не Петя Иванов… - невпопад проговорила девушка, провожая взглядом ресепшионистку.

Дэн опешил. Он привык к другой реакции. Обычно представительницы прекрасного пола сразу реагировали на внешность. Но сейчас, после многодневного стресса, недосыпа, в отсутствие стилистов-визажистов… Узнаваемость, возможно, и снизилась, но, чёрт возьми, фамилия - не лицо, она-то не изменилась! Какой облом-с. Такое безразличие обескураживало и требовало пояснений, поэтому Даниил перешёл к решительным действиям.

Я уже ревную к бумагам в ваших руках. Им достаётся столько внимания! Что вы так усердно изучаете? Завещание дядюшки-миллиардера? Инструкцию по эксплуатации мужчин? Или руководство по управлению Вселенной, без привлечения внимания санитаров?Я не поняла, господин Мирский, вы решили меня сразить гостеприимством, харизмой и водопадом камедиклабовских шуток одновременно? Теперь блондинка посмотрела на Дэна не как на пустое место. И на том спасибо.

А если одно не отделять от другого? Если воспринимать меня в комплекте и не пытаться расчленить на молекулы? - предложил Дэн и показал на папку. - Так что это? Если проект какого-нибудь шоу, аз есмь готовый для кастинга.- К сожалению, - незнакомка со вздохом кинула папку на столик, - это всего лишь бездарный фарс, в котором я вынуждена участвовать.

Листочки при падении развернулись, рассыпались, и Даниил сразу узнал знакомый шрифт сценария, стилизованный под начало ХХ века и заголовок «Последний рыцарь империи». Черт возьми! Эта ноунейм-гёрл назвала фарсом гарантированный хит будущего года!

Заявочки, однако…

- Хм-м, знаете… - сказал он, - а я ведь тоже в какой-то мере участвую в этом проекте.

- Соболезную, - без тени сочувствия в голосе произнесла блондинка и протянула руку. - Меня зовут Василиса. Для друзей… тоже Василиса.

- Василиса, я заинтригован, - произнес Даниил, задействовав нижние регистры голоса, отчего звучал сексуальнее, - не томите, в качестве кого вы приглашены в этот фильм и почему считаете его фарсом?

- Вы вообще это читали? - девушка сморщила хорошенький носик.

- Конечно. И считаю, всё на месте: экшен, драйв, картинка. Касса, мне кажется, гарантирована.

- Да при чём тут ваши “драйв” и “экшн”? Это не исторический фильм, это глючный стимпанк! - блондинка снова посмотрела на сценарий, будто собиралась спалить его взглядом. - Даниил, - она доверительно обратилась к Мирскому, будто собиралась раскрыть страшную тайну, - вы видели, как у них там самолёты летают?

Дэн помотал головой. Разумеется, не видел.

- Как сверхзвуковые! Дирижабли - как на реактивной тяге. И эсминцы на воздушной подушке. А этот эпический бой подводных лодок в конце?! Это же опупеоз абсурда! Они там под водой - пыщ! пыщ! - торпедами.

- А что такого-то? - не понял Даниил, - они должны были из револьверов “тыщ-тыщ” делать?

- Да не в этом дело. Ты что, не понимаешь?! Как они под водой могли прицелиться? Их там гадалка-экстрасенс с шаром направляла, что ли? - Василиса перешла на ты.

- Вообще-то для этого существуют сонары, - блеснул эрудицией Дэн.

- Сейчас - существуют. А тогда, представь себе - нет!

- Не представляю. Ты-то откуда знаешь?

Василиса закатила глаза, посмотрела на Мирского как на неизлечимо больного, отвернулась и стала демонстративно собирать листки.

Дэн отчётливо осознал, что ещё одно неосторожное умозаключение, и общение закончится.

- Василиса!

- Что?

- Может, ты и права, но…

- Фраза "может, ты и права", - укоризненно ответила блондинка, - означает, как правило: "Ты несёшь фигню, но переубеждать тебя нет ни сил, ни желания".

- Нет, я не это хотел сказать... Конечно, ты права. Да, я никогда не задумывался о том, когда человечество изобрело сонары, и вообще ни разу не технарь. Я тот человек, у которого учитель труда отбирал металлический шар со словами "положи, сломаешь". Но разве это в человеке самое важное? – тут Мирский изобразил Кота из Шрека. - Василиса, с твоей стороны негуманно бросать меня в пучине невежества, кинув уничижительный взгляд вместо спасательного круга.

- А ты чего хочешь, утопающий? - повелась она.

О!.. Чего хотел Даниил, ей пока лучше не знать. Девочка-то темпераментная, может и по лицу припечатать. А у Дэна это рабочий инструмент. Поэтому пока придётся и дальше общаться на отвлечённые темы.

- Раз ты такая супер-мега-профи, покажи те места, которые, по твоему мнению, категорически не соответствуют действительности.

- Та-а-ак, - Василиса сложила руки на груди. - Не ты ли автор сего “шедевра”?

- Нет! - Даниил поднял руки вверх, - я просто буду играть главную роль.

- А, так ты Мирский?

- Наконец-то!

- Что “наконец-то”?

- Узнала.

- А я должна была тебя узнать? Нет, просто вспомнила, что видела фамилию в списке актёров.

- Ты что, не смотришь телевизор?

- А надо?! - блондинка довольно правдоподобно изобразила потрясение.

- Ну, ты даёшь!.. Хотя, я тоже не смотрю ничего, кроме тех проектов, где сам снимался.

- Чешешь чувство собственного величия? - засмеялась Василиса.

- Работаю над ошибками!

Девушка прищурилась и ещё раз оценивающе осмотрела Мирского с головы до ног.

- Думаю, твоё желание разумно. Сценарист останется строчкой в титрах, а люди будут смеяться над теми, кто в кадре. Хорошо, Мирский, давай поговорим о сценарии…

- Ваш номер готов, - вмешалась в разговор давешняя дежурная администратор, обращаясь к Дэну.

Тот кивнул, принимая ключ.

- Ну, так как? Давай пока оставим вещи у меня, сходим в ресторан, и ты меня просветишь, - предложил Даниил новой знакомой. – Обед за счёт спасаемой от безграмотности стороны.

- Если это не будет мне ничего стоить… - Блондинка потянулась к видавшему виды рюкзаку. «Если вы такие умные, почему тогда такие бедные?»

На лице администратора мелькнула было понимающая ухмылочка, но быстро стёрлась, будто её и не было. Приятно иметь дело с умными людьми.

Даниил протянул руку к скромной поклаже девушки, но та помотала головой и накинула лямку на плечо. Девица - не только технарка и просто душнила, но ещё и феминистка. Все достоинства в одном лице.

Стоят ли его ожидания таких усилий, Мирский пока не решил. Если что-то перепадёт, а Дэн был оптимистом и верил в себя, по крайней мере, его порадуют темпераментом. Главным для него в данный момент было желание переключить собственный мозг с привязчивого образа джинсового типа на что-то более привлекательное, и блондинка в этом деле казалась ярко выраженной палочкой-выручалочкой.

- Ты так и не сказала, чем будешь занята в проекте, – напомнил Даниил, когда за ними закрылись двери лифта.

- Буду работать за других.

- Волонтёр, что ли?

Что-то не складывалось в голове у Мирского. Волонтёрам сценарий не выдают.

- Слушай, вот честно: лучше бы волонтёром, - девушка скривила губы, - а мне придётся делать за таких как ты то, что вы делать не умеете или не хотите.

- Подожди. Ты - дублёрша? – осенило Мирского. – А чья?

- Я - своя собственная, - изрекла блондинка с пафосом примы сельского театрального кружка и выскользнула из лифта.

-Считаешь, что быть ничьей — это достоинство? - буркнул в спину ей Мирский.

- Пока не знаю, но никогда не мечтала о свите охотника, которому нужны собаки, чтобы на него зайцы не напали, - парировала дерзкая девчонка. - Если стать лучшей не дадут, а быть худшей не позволят остатки гордости… Придётся остаться неповторимой!..

Глава 3. Гламур глазами плебеев.

Этот невообразимо пафосный отель, вместо покоя и уюта, вверг Стрешневу в состояние дикого дискомфорта. Холёный швейцар, похожий на адмирала, тюнингованная портье с бронзовым загаром, напоминающая манекен, африканские пальмы в кадках, колониальные кожаные кресла и прочая помпезная лабуда создавали ощущение собственной неполноценности. Привыкшая жить скромно, Вася чувствовала себя не в своей тарелке. Раздражения добавляли тщетные попытки найти в сценариии хотя бы намёк на здравый смысл и художественный шарм.

Сначала она аккуратно ставила на полях рукописи галочки, потом подчёркивала текст и рисовала рядом вопросительные знаки, закончила тем, что смяла листы, свернула трубочкой брошюру и стала искать глазами урну.

Естественным желанием каждой симпатичной девочки стать актрисой Василиса переболела в раннем детстве. Сейчас на жизнь очередной отрыжки отечественного кинематографа Стрешневой было плевать. Она забыла, когда в последний раз ходила в кино. Наверное, когда были живы родители. А телевизор смотрела с бабушкой в те времена, когда у бабули от передач ещё не поднималось давление. Потом Вася волевым усилием выкинула его на помойку, взяв взамен в дом для позитива смарт-колонку с радио.

В общем, актёрство как профессия Василису не привлекало, тем более такое. Однако предложение поучаствовать в кино содержало много плюсов. На съёмках обещали кормить и неплохо заплатить. Севастополь можно посмотреть. Чёрное море на летних каникулах - мечта! К тому же, именно сюда вела Стрешневу ниточка собственного интереса - её личное расследование длиной в короткую Васину жизнь…

…Началось оно не с тайны, а с воронки, с чёрной, закопчённой воронки на месте их домика, куда потом долго не пускали ни соседей, ни журналистов, ни её — семнадцатилетнюю, остриженную неровной чёлкой Василису Стрешневу, которая стояла во дворе в чужой куртке и никак не могла понять, почему все говорят о маме и папе прошедшим временем.

«Взрыв бытового газа», — сказали взрослые.

«Мгновенно», — добавили другие, думая, что это утешает.

«Лучше бы девочку увели», — шептались третьи.

Её увели. Сначала к бабушке, потом к психологу, потом в новую школу, где учителя произносили её фамилию осторожно, будто она была хрустальной и могла разбиться на сотни осколков от излишне громких голосов. А Василиса всё ждала, когда ей покажут могилу. Не потому, что хотела. Потому что без могилы смерть казалась неправильно оформленной, как справка без печати. Могилы не было.

Были два пустых места на кладбище, купленные бабушкой «на всякий случай». Был общий скорбный альбом с фотографиями, где мама смеялась на пляже, папа щурился от солнца, а между ними торчала она, Василиса, лохматая и недовольная. Были обугленные вещи, которые ей не показали. Были заключения, подписи, номера дел. И была фраза, случайно обронённая следователем в коридоре, когда он думал, что ребёнок не слышит:

— Останков не обнаружено. Совсем.

Потом она научилась не плакать от этой фразы, а разбирать её, как старую игрушку с потайной пружиной. Если тел нет — значит, нет и окончательного ответа. Если нет ответа — можно спрашивать дальше. Василиса спрашивала.

Сначала глупо и в лоб. Приставала к бабушке, к соседке, к бывшему папиному коллеге, которого нашла в соцсетях. Ей врали мягко, из жалости. Уводили разговор. Говорили: «Тебе надо жить дальше». Она кивала и записывала.

К двадцати годам у неё появился блокнот с резинкой, папка на ноутбуке под невинным названием «След» и привычка проверять каждое слово взрослых. Она выяснила, что в день взрыва мама почему-то взяла отгул, папа накануне снял крупную сумму наличными, соседка видела у подъезда серую машину с чужими номерами, участковый, который первым оказался на месте, через месяц уволился и уехал куда-то в Крым. Туда всё и тянулось.

Не сразу. Сначала ниточка путалась в чужих воспоминаниях, в старых телефонных номерах, в архивных новостях, где её дом показывали с высоты, как сломанную игрушечную коробку. Потом возникла фамилия — не мамина и не папина, чужая. Человек с этой фамилией когда-то арендовал гараж рядом с их домом. После взрыва исчез. Последний раз его банковскую карту пытались использовать в Севастополе.

Севастополь. Слово было белое от солнца и соли. Совсем не похожее на её беду, пахнущую гарью, мокрым бетоном и валерьянкой. Но чем больше Василиса рылась, тем упрямее город проступал на дне всех совпадений. Старый номер телефона, найденный в папином ежедневнике. Фотография мужчины в тёмных очках на фоне бухты. Название маленькой фирмы, зарегистрированной там и закрытой через три недели после взрыва. И ещё — открытка без подписи, которую бабушка хранила между документами и долго не хотела отдавать.

На открытке было море, корабли и синяя надпись: «Севастополь». С обратной стороны — всего одно слово, написанные маминым почерком: «Убежище».

Вот это «если что» и росло в Василисе все последующие годы, как заноза под кожей. Иногда почти не болело. Иногда начинало пульсировать так, что она просыпалась среди ночи и включала ноутбук, чтобы снова смотреть карты, улицы, объявления, фотографии дворов, где никогда не была, но почему-то чувствовала себя обязанной побывать.

И вот теперь, когда ей предлагали туда поехать официально, без вранья, с участием в историческом фильме, две недели съёмок, проживание, питание по талонам, оплата... Для других это была халтура и море. Для Василисы — возможность пройти по чужому городу с собственным списком адресов в рюкзаке. Она подмахнула контракт не глядя.

Поезд шёл долго, с остановками, запахом курицы в фольге, чая в гранёных стаканах с подстаканниками и влажного постельного белья. За окном менялась земля, свет становился жёстче, южнее. Пассажиры оживлялись, доставали панамы, кремы, надувные круги для детей. Только Василиса всё чаще трогала внутренний карман рюкзака, где лежал сложенный вчетверо лист: адреса, фамилии, даты, стрелочки, вопросительные знаки.

На самом верху было написано: «Гараж. Серый “Форд”. К. М. Лавриненко?»

Ниже: «ул. Катерная, 17 — фирма “Бриз”».

Ещё ниже: «старый причал, фото 2009».

И последняя строка, обведённая дважды:

«Открытка. Мамин почерк. “Убежище”».

Когда поезд наконец втянулся в город, Василиса все вокруг засуетились, загремели сумки, кто-то радостно крикнул в телефон: «Мы приехали!» А она сидела у окна и смотрела на светлые стены вокзала, крутые, убегающие вверх улицы, просветы моря между домами и планировала свою жизнь на ближайшие две недели, где кино находилось совсем не на первом месте.

И лишь при знакомстве со сценарием в голову полезли нехорошие мысли. И что ей дома не сиделось? Куда её занесло? Это же не фильм, а чистая порнография. Если это всё снимут и однокурсники узнают о Васином участии в проекте, она же со стыда сквозь землю провалится. Это клеймо…

Погода соответствовала настроению. На улице разверзлись хляби небесные и никак не затыкались. Раскаты грома, напоминавшие разрывы стопятидесятипятимиллиметровых снарядов, заставляли Василису вздрагивать, и только здравый смысл удерживал её в кресле. Весело бы она сейчас выглядела на полу с руками на голове! А номер всё не освобождался, и хотелось есть. В тормозке было пусто уже вторые сутки. По дороге Василиса перекусывала пирожками из вагона-ресторана, и они уже стояли поперёк горла, хотя сейчас и от пирожка бы не отказалась.

Раздражал хлыщ, сидевший в кресле напротив. Приехал он чуть позже Стрешневой, видимо, прибыл тем же поездом и тоже застрял в холле.

Хлыщ был весь из себя навороченный, хоть и слегка пожамканный в дороге. От него воняло деньгами, самодовольством и какой-то непонятной паникой, отчего Стрешневу переполняло тихое злорадство – не всё, видно и этому кота масленица.

Когда он вдруг предложил свою помощь и стал клеиться, как акциз на бутылку водки, Василиса слегка растерялась от такого напора. А когда выяснилось, что парень, если не врёт, намерен сниматься в том же фильме, заинтересовалась. На самом деле, она абсолютно ничего не понимала во всём этом кинематогрофе. Особенно её пугала презентация, на которую следовало прибыть непременно в одежде эпохи, то бишь в костюме начала ХХ века и быть готовой к общению со спонсорами и прессой.

К тому же, Даниил был парень симпатичный, несмотря на слащавость и загламуренность. В нём была какая-то харизма, что ли. Когда он не включал скандалиста, проступала даже вполне человеческое обаяние.

Да ладно. Что с того, что она пообедает за счёт звезды? Не предадут же её анафеме товарищи по оружию? И сколько можно сидеть? Стрешнева и так уже отсидела всё, что ниже талии. На этой оптимистической мысли она согласилась на предложение. Хотя наверняка потом об этом пожалеет.

***

Даниил вытянул ручку из увесистого чемодана на колёсиках, перекинул через плечо джинсовую куртку на указательном пальце и модельной походкой направился к лифту. Не сказать, чтобы Василиса разбиралась в мужских экстерьерах, но тут было на что посмотреть.

Впрочем, администраторша, протянув ключи от номера, тоже пала жертвой животного магнетизма и пялилась на седалище Даниила Мирского взглядом неупокоенного зомби. Сам же Мирский не смотрел ни на неё, ни на Васю, а смешно крутил головой, как будто искал в фойе какого-то знакомого или знакомую, очевидно очень важную и долгожданную, ну да и пусть его!... Василиса просто оставит рюкзак, сходит пообедать, выпытает всё про завтрашнюю презентацию и про съёмки всей этой пошлости! И ещё посмотрит, что же представляет собой местный бизнес-класс.

В лифте Дэн уже не зыркал по сторонам и смотрел только на Василису, причём так многообещающе, что она ощутила себя мозговой костью в миске цепного кобеля. Репетирует сцену с главной героиней? Так Стрешнева вроде бы не в образе…

Лифт звякнул, сообщая о месте назначения.

Ковровая дорожка довела их до двери с сердечком. Дэн, рисуясь, приложил ключ-карточку и с шутовским поклоном пригласил гостью войти.

Василиса переступила порог и зависла.

Да… Умеют люди жить на широкую ногу! Оформленный в стиле «дорого-богато», номер дезориентировал. От входной двери открывался вид на джакузи и зеркало во всю стену. В зеркале гость мог заметить огромных размеров кровать под балдахином и панорамное окно, возле которого стоял журнальный столик и пара кресел.

Пока Василиса пялилась на помпезное великолепие, Дэн прошёл к кровати, рухнул на неё и блаженно застонал.

- Вась, а Вась, - он приподнял голову и смотрел на её отражение в зеркале, - может, здесь пообедаем? Не хочешь ополоснуться с дороги? – он показал подбородком на чудо современной сантехники.

Троллинг был столь неприкрытым, что Стрешнева даже не обиделась.

- Попинс нужно растрясать, господин Мирский, - она скопировала недавний шутовской поклон Дэна, взмахнув перед собой несуществующей шляпой мушкетёра.

- Какая ты душная, Вассо, - он сел, изображая из себя смертельно больного. – Я с утра таких ужасов в зеркале насмотрелся, такими дорожными ароматами за двое суток пропитался, что могу сыграть навозную кучу без грима.

Не разрывая зрительного контакта, Дэн стянул с себя футболку, демонстрируя приличный рельеф мышц, встал и потянулся к ремню.

- В качестве пилона можно использовать столбик балдахина, - подсказала Василиса, закатив глаза, и отвернулась.

Ей бы тоже не помешало переодеться и помыться, но устраивать стриптиз она не собиралась, а другой возможности номер не предполагал. И одежду, смявшуюся в рюкзаке, нужно было гладить. Так что пусть терпит её помятой. С выглаженной кто угодно смирится.

Позади послышался звук льющейся воды – эксгибиционист недолеченный! – и стоны наслаждения.

Ещё и дебил!

- Ладно, не изображай из себя выпускницу Смольного, - раздался голос Дэна у самого Васькиного уха. – Я готов.

Он был в свежей футболке швами наружу и джинсах, но других, с прорехами на коленях.

Видимо, за пилон зацепился.

- Тогда пошли перекусим, - скомандовала Стрешнева, - я уже готова съесть слона, не отдав его врагу.

Голодная Василиса даже не представляла, в какой “экшн” может превратиться обычный ужин в компании со звездой. Знала бы - ни за что не подписалась. Все мы сильны задним умом…

Глава 4. И разверзлись хляби небесные…

«И разверзлись источники великой бездны, и хляби небесные отворились; и лился на землю дождь сорок дней и сорок ночей…» - вертелось в голове Васи, пока они шли по стеклянной галерее к ресторану.

Ливень не унимался. Тяжёлые, вислобрюхие, серо-фиолетовые тучи, вспарываемые редкими молниями, будто срослись с морем в одно огромное, недовольное, ворочающееся существо. Тугие пряди дождя стегали землю, шипели на асфальте змеями, щёлкали редкими градинами и, расползаясь по мостовым, превращались в бурные ручьи, льющиеся по тротуарам. Дренажные коллекторы, не справляясь с небесной щедростью, захлёбывались и выплёвывали лишнюю влагу обратно; тяжёлые чугунные крышки подпрыгивали, словно пытались сбежать со своих мест, а из-под них навстречу дождевому потоку вырывалось наружу содержимое городской преисподней.

Море кипело. Ливень и штиль — сочетание редкое и потому особенно тревожное — превратили поверхность бухты в подобие огромного котла неправильной формы, где варилось нечто, известное одному только небесному шеф-повару. Распластавшись на воде, прогулочные катера и яхточки уныло покачивались в береговой пене между оранжевыми морковками швартовочных буёв.

Здание отеля, выстроенное в немецком рациональном стиле «квадратиш-практиш-гут», выглядело чужеродным предметом, выброшенным прошедшим штормом на живописное побережье. Казалось, стоит штилю закончиться, набежать свежей волне — и серый, невзрачный под накатами ливня кубик смоет в Чёрное море. Но пока он плотно стоял на берегу и, вопреки собственной унылости, дарил ощущение защищённости.

Ресторан, занимавший весь второй этаж, напоминал Ноев ковчег.

В серповидном зале стояли столики с обшитыми кожей креслами. Большая барная стойка, стилизованная под дерево и украшенная ажурной ковкой, словно волнорез, раздвигала пространство амфитеатра, придавая интерьеру брутальный пиратский колорит. Свисающие с потолка лианы добавляли тропической дикости и той нарочитой таинственности, которую обычно продают туристам вместе с коктейлями в половинке кокоса.

Стены же были увешаны портретами.

Их оказалось неожиданно много: десятки, если не сотни лиц. Мужчины в пиджаках с широкими плечами, женщины с причёсками, пережившими целые эпохи, дети с мороженым, молодожёны, командировочные, музыканты, какие-то безымянные весельчаки с бокалами, важные дамы, загорелые отдыхающие, случайные знаменитости, давно забытые местные короли жизни. Под некоторыми фотографиями значились даты, фамилии, короткие подписи. Судя по всему, ресторан собирал эту галерею лет тридцать, превращая собственных посетителей в декоративную летопись: ешь, пей, улыбайся — и, может быть, однажды станешь частью интерьера.

Входящих приветствовала широкой улыбкой девица в костюме, подозрительно напоминающем форму «Аэрофлота».

— У вас заказан столик? — обратилась она.

— Да, — столь же широко улыбнулся Васин спутник и почему-то опять нервно осмотрел зал.

Василиса покосилась на него. Да что с ним происходит?

Девица сглотнула слюну.

— На чьё имя? — медово поинтересовалась она.

— Даниил Мирский. Поищите, пожалуйста, — лицедей сунул нос в её гроссбух. — Мне кажется, там должно быть записано.

Лицо ресторанной работницы полыхнуло узнаванием.

— Да-да, сейчас поищем.

Сияя румянцем, она покинула свой пост и устремилась к стайке официанток.

Под перекрёстным огнём женских взглядов Дэн расправил плечи. Просто памятник себе нерукотворный, а не мужик. Вот как нужно нести по жизни своё эго — гордо, на вытянутых руках, чтобы всем было видно. Василиса тихо радовалась тому, что за такой ширмой на неё никто и внимания не обратит. По крайней мере, пока.

— Можете пройти за тот столик, — девушка показала рукой. — Впервые у нас?

— Теперь стану завсегдатаем, — обрадовал Дэн поклонницу. — Только давайте найдём что-то укромное, чтобы не чувствовать себя как на сцене.

— Конечно-конечно, — покладисто согласилась администратор. — Уют клиента — это наша визитная карточка.

— Будем здесь снимать новый фильм, — выдал Мирский конфиденциальную информацию, бегая глазами по столикам, проходам, зеркалам и тёмным углам.

— Как интересно! — закатила барышня глаза. Потом перевела взгляд на Василису, и голос её мгновенно приобрёл интонации работницы советского общепита: — А у вас заказано?

— Это со мной, — Мирский приобнял Васю за плечи. — Коллега.

— А-а-а, — завистливо протянула девица, окидывая Стрешневу взглядом, которым можно было замораживать продукты. — Проходите.

— Благодарю вас.

Василиса продефилировала к столу, зыркнув на администраторшу так, как обычно смотрят в перекрестие прицела, давая понять: не всё то не золото, что не блестит.

— Да ты просто огнище! — восхитился Мирский, открывая меню. — Я думал, ты её там на месте взглядом испепелишь. Любишь бифштекс с кровью?

— Нет, спасибо, крови не надо.

Василиса даже не поняла, что Дэн спрашивал её не совсем про еду. В силу светской неопытности Стрешнева ещё не знала, что рестораны — это вообще не про приём пищи, а про демонстрацию перьев, клыков, кредитных лимитов и брачных намерений. Поэтому она с искренним интересом рассматривала незнакомые для себя формы жизни.

По залу туда-сюда сновали кокетливые официантки, то и дело собираясь в кучку и бросая взгляды в сторону Мирского. На сцене возились с инструментами музыканты. Капли дождя барабанили по оконным стёклам и пластиковым отливам, выбивая монотонный, завораживающий ритм. Всё происходящее снаружи казалось трансляцией канала «Живая природа», передаваемой на огромные панорамные окна-экраны.

— Добрый день, — около столика материализовалась одна из официанток, только что издали пожиравшая Мирского глазами. Расправила плечи, словно перед выходом на подиум, протянула меню: — Сегодня вас буду обслуживать я…

Слово «обслуживать» она произнесла так, что Василиса удивлённо повернулась в её сторону с немым вопросом: «А мы точно говорим про ужин?»

— Ну что вы! — Мирский немедленно включил флирт. — Речь может идти только о взаимовыгодном сотрудничестве.

— Как это мило с вашей стороны, — девица с этими словами сократила дистанцию до неприличной. — А можно попросить автограф? — томно спросила она, нагнувшись к актёру с идеально прямой спиной и вложив ему в руку синий фломастер-маркер.

— Конечно! — Дэн откинулся на спинку кресла, неотрывно пялясь на открывшуюся ложбинку в расстёгнутом отвороте форменной блузки. — Где расписаться?

— Вот тут! — выдохнула официантка, расстёгивая ещё одну пуговку, освобождая выпуклые полушария в кружевах и ещё ниже наклоняясь к объекту своего обожания.

Лицо Василисы, впервые наблюдавшей подобную сцену с расстояния вытянутой руки, залил пунцовый румянец. Она всем своим естеством осознала, что значит «испанский стыд». Однако, как оказалось, всё это было только прелюдией.

— Без проблем, — Мирский, глазом не моргнув, левой рукой притянул девицу поближе, а правой нарисовал замысловатую завитушку на девичьем бюсте, отчего счастливица издала звук, напоминающий выдох, выполняемый на занятиях по у-шу. Затем он заботливо поправил ей блузку и застегнул пуговицу, проделывая все эти манипуляции так буднично, словно расписываться подобным образом было для него рутинным, привычным делом.

— А теперь, детка, — Мирский легко шлёпнул пребывающую в полуобморочном состоянии официантку по отставленной попе, — метнись кабанчиком к бару и принеси для начала двойной эспрессо и водички со льдом.

Девица, видимо, рассчитывала на другое продолжение диалога. В её взгляде мелькнули недоумение, разочарование, потом раздражение. Моментально сузившиеся глаза метнули злые молнии почему-то в сторону молчавшей, как рыба, Стрешневой. Официантка повернулась на каблуках, словно заправский солдат на плацу, и гордо закоцала прочь.

Василисе, ощутившей лёгкую тошноту, опять полезла в голову настырная фраза: «И разверзлись источники великой бездны, и хляби небесные отворились…» Она отвела взгляд, чтобы не видеть ни самодовольной физиономии Мирского, ни удаляющейся походки оскорблённой официантки, и снова уткнулась глазами в стены.

Портреты. Они смотрели отовсюду. Из прошлого, из рамок, из мутноватого ресторанного полумрака. Кто-то смеялся, кто-то поднимал бокал, кто-то обнимал спутницу, кто-то, наоборот, был пойман фотографом врасплох и теперь навеки сохранял выражение человека, которому только что принесли счёт.

Василиса скользила взглядом по лицам без особого интереса — до тех пор, пока не остановилась.

Сначала она не поняла, что именно произошло. Просто всё вокруг вдруг отодвинулось: шум зала, стук дождя, бренчание инструментов на сцене, барная стойка-волнорез, официантки, лианы, Мирский со своей хронической потребностью нравиться женщинам. Всё словно ушло под воду, а на поверхности осталось только одно фото в тёмной деревянной рамке.

Молодая женщина в светлом платье сидела за столиком у окна. Рядом с ней стоял высокий мужчина, чуть наклонившийся к её плечу. У обоих были такие лица, какие бывают у людей, уже знающих, что счастье — вещь не постоянная, а взятая у Господа напрокат. Женщина улыбалась открыто, почти по-девичьи, мужчина смотрел в объектив спокойно и чуть насмешливо. На столе перед ними стояли два бокала, в вазочке торчала нелепая бумажная салфетка, сложенная веером.

Василиса перестала дышать. Это были её родители.

Не похожие на те фотографии, которые хранились дома. Не торжественные, не застывшие, не превращённые временем в семейную реликвию. Здесь они были живыми. Непозволительно живыми. Сидели в этом самом ресторане, под этими самыми потолочными лианами, у этих окон, за которыми, может быть, тоже шумел дождь или мерцало море. Они улыбались так, будто впереди ещё оставалось всё: годы, разговоры, ссоры, примирения, дороги, утренний чай, потерянные ключи, случайные поездки, взросление дочери. Всё то, что потом оказалось оборвано, недосказано, вычеркнуто.

Василиса медленно поднялась.

— Вась? — Мирский оторвался от меню. — Ты куда?

Она не ответила.

Просто пошла к стене, не замечая, как задевает бедром край кресла, как кто-то из официанток недовольно отступает с подносом, как за её спиной Мирский перестаёт изображать беззаботность. Перед портретом она остановилась так близко, что могла разглядеть мелкие трещинки лака на рамке и пылинки, застрявшие под стеклом и самое главное – дата… Она была на год позже, чем та, когда произошёл тот загадочный взрыв и про родителей начали говорить в прошедшем времени.

Пальцы сами собой поднялись, но коснуться фотографии она не решилась. Только застыла, глядя не отрываясь.

Мирский сначала наблюдал за ней с привычной насмешливой полуулыбкой, ожидая, наверное, очередной Василисиной странности. Потом улыбка сползла. В её спине, в неподвижности плеч, в том, как она стояла перед портретом, было что-то такое, что плохо сочеталось с флиртом, автографами на бюстах и заказом эспрессо. Дэн медленно закрыл меню.

— Вась… — уже тише позвал он.

Она не обернулась.

Мирский проследил за её взглядом, прищурился, пытаясь понять, что именно так пригвоздило Стрешневу к этой стене, и наконец увидел фотографию. Мужчина. Женщина. Ничего особенного для постороннего человека: один из сотни ресторанных портретов, очередная пара из прошлого, давно растворившаяся в чужих воспоминаниях.

И тут Мирский заметил ещё кое-что.

Вернее, не кое-что, а кое-кого.

У дальней стены, наполовину скрытый тенью декоративной пальмы и подвесными лианами, стоял мужчина в джинсовке. Тот самый. Тот, от одного вида которого у Мирского ещё недавно внутри всё неприятно съёжилось и попросилось на выход. Он стоял совершенно неподвижно, будто тоже был частью этой дурацкой галереи, только ещё не успел обзавестись рамкой и табличкой.

И смотрел на тот же портрет.

Не на Василису. Не на Дэна. Не по сторонам.

На фотографию.

Смотрел так же неотрывно, как она.

У Мирского по спине пробежал холодок, настолько отчётливый, будто кто-то провёл между лопаток льдинкой. За окнами снова сверкнула молния, на миг вырвав из полумрака зал, лица на стенах, стекло рамки и застывший профиль мужчины в джинсовке.

Дэн инстинктивно зажмурился, сглотнул, а когда раскрыл глаза, никакого типа в джинсовой рубашке около пальмы не было.

—-------------------------------------------------------------

(*) Библия. Бытие. Глава 7. Стих 12.

Глава 5. Хмурое утро

…Пребывая в прекрасном настроении, граф уверенным шагом направлялся к месту, указанному княжной в сокровенной записке. Восторг. Упоение. Предвкушение интриги будоражило кровь и кружило голову. На языке крутились слова бессмертного Оноре де Бальзака: “L’amour est la poésie des sens” – “Любовь - это поэзия чувств”. Он шёл на звук прибоя, слышал в нём овации зрительного зала, видел себя главным героем пьесы. Свидание представлялось ему театром, где место, время, обстановка складываются в мозаику многозначительных декораций, а взгляды, касания и слова пронизаны трепетным мистическим напряжением. Аккуратно подстриженные кусты терновника царапали английское сукно кителя. Замысловатый парковый лабиринт кружил мичмана, испытывая терпение, символизируя сложности и вызовы судьбы. Морской офицер должен с честью преодолеть их и привести корабль к заветной пристани. Стены зелёного коридора внезапно расступились и остались за спиной. Взгляд, привыкший к ограниченному пространству, полетел к горизонту и окунулся в пересечение воды с небом. Парковые зелёные крылья взмывали над волнами, словно мост между сушей и бескрайней морской стихией.

Ветер стих, но водная гладь ещё волновалась, накатывала на каменистый берег, сварливо шурша. Графу казалось, что пенные барашки аплодируют ему, подбадривая и одобряя решительный настрой романтичного охотника-завоевателя. Мокрые ступеньки на уходящем в пучину моле вели к укромной беседке. Невысокая, стилизованная под маяк, она предназначалась для того, чтобы в уединении наслаждаться бескрайними морскими просторами под шум набегающих волн. Княжна стояла спиной к лестнице, опершись на белоснежные перила руками в кружевных перчатках. Чопорная балюстрада повторяла очертания её фигуры. Эта гармония строгой архитектуры и природного изящества создавала дополнительное очарование, желание соответствовать - развернуть плечи, приподнять подбородок и говорить исключительно стихами - Однако вы не торопились, граф, - произнесла чаровница, обернулась и презрительно посмотрела на него глазами его новой знакомой Лисси.

«Мало знать себе цену, надо ещё пользоваться спросом».

Фраза возникла в голове, как титр на чёрном экране.

С ней в голове Дэн проснулся, цепляясь за слова, как за спасительный круг стремительно гаснущей памяти. Сначала — голос. Его собственный. С той самой интонацией, за которую ему в юности хотелось бы дать себе по лицу, а теперь уже, видимо, поздно: лениво, снисходительно, с хрустящей корочкой обаятельного хамства. Потом — лицо Василисы. Не целиком, а отдельными фрагментами: поднятая бровь, сжатые губы, взгляд, в котором обида не успела стать слезами, потому что её перехватила злость.

Дэн зажмурился.

Нет, ну красавец. Просто памятник самому себе. Бронзовый, на коне, с бутылкой вместо сабли. Теперь бы ещё понять, где он находится.

Сначала ощущалось только туловище — тяжёлое, чужое, плохо подогнанное. Будто его разобрали ночью на части, а утром собрали обратно, но инструкцию читали по диагонали. Голова лежала отдельно от шеи и явно не одобряла попыток вернуть её в рабочее положение. Во рту было сухо и противно, как после неудачной шутки на поминках. Сердце стучало слишком громко, с каким-то оскорблённым усердием, будто всю ночь пыталось достучаться до хозяина и теперь требовало объяснений.

Потом пришёл запах. Гостиничный кондиционер. Дешёвый ополаскиватель для белья. Его собственный парфюм, сбитый алкоголем до чего-то кислого и тошнотворного. Ещё — слабый запах пыли от штор и остывшего табака, хотя курить в номере было нельзя, и он, кажется, не курил. Или курил?

Дэн открыл один глаз. Свет ударил под череп тонкой ледяной иглой. Он тут же закрыл глаз обратно и выругался беззвучно, потому что даже голосом пользоваться казалось рискованно. Несколько секунд он лежал неподвижно, прислушиваясь к номеру.

Тишина. Нет, не совсем. Где-то в стене гудела труба. Кондиционер выдыхал ровно и безразлично. За дверью, далеко в коридоре, прокатились колёса тележки горничной. Обычное утро в отеле. Настолько обычное, что от этого становилось тревожно: обычные утра редко наступают после таких вечеров.

Он попытался пошевелить пальцами. Пальцы отозвались не сразу. Потом — стопы. Без обуви. Это хорошо. Проснуться в туфлях – плохая примета – к головной боли и жажде…. Это уже можно было засчитать маленькой победой.

Он осторожно открыл глаза. Потолок его номера был белым, ровным, гостиничным. Из тех потолков, на которые удобно смотреть человеку, проигравшему битву с собственной печенью.

Пару секунд он смотрел на него с тупым подозрением, пытаясь понять, знаком ли ему этот потолок. Потом повернул голову — медленно, как человек, под которым может взорваться мина, если он сделает резкое движение.

Номер. Его номер. Кажется.

Кресло у стены. Чемодан возле шкафа. Тёмная куртка на спинке стула. Стакан на тумбочке с остатком воды. Всё было на местах. Он лежал поверх одеяла, в брюках, но без рубашки. Рубашка обнаружилась на ковре, брошенная так драматично, будто её убили при попытке к бегству. Один ботинок стоял у двери, второй — почему-то возле мини-бара. Ремень лежал на тумбочке аккуратно свернувшейся змеёй.

Дэн поднял руку и посмотрел на костяшки пальцев. Целые. Ни крови, ни ссадин. Это немного успокаивало. Потрогал скулу. Потом нижнюю губу. Потом затылок. Больно было везде, но не так, как после драки. Скорее как после того, как организм всю ночь вёл с самим собой тяжёлые переговоры и обе стороны остались недовольны.

— Так, — сказал он хрипло.

Голос прозвучал так, будто всю ночь отработал конферансье. Слово повисло в воздухе.

Дэн попытался ухватить продолжение вчерашнего вечера, но память разошлась под пальцами зыбким песком. После этой фразы — провал. Не тёмный даже, а какой-то ватный. Ни лиц, ни звуков, ни впечатлений. Только короткое ощущение падения и гадкая уверенность, что вечер закончился не так, как должен был.

С другой стороны, вечеринки, в которых участвовал Мирский, редко заканчивались по сценарию. Обычно они заканчиваются как Бог на душу положит, а потом всем приходилось делать вид, что именно и планировалось.

Он снова закрыл глаза — не чтобы уснуть, а чтобы не отвлекаться от процесса разархивирования файлов памяти.

Ресторан. Тёплый свет над столиками. Медные лампы. Бутылки на барной стойке, подсвеченные снизу янтарём. Запах жареного мяса, специй и дорогого алкоголя. Голоса, накладывающиеся друг на друга. Василиса рядом — напряжённая, собранная, слишком тихая для человека, который попал в туристический рай и должен был бы хотя бы из вежливости изображать веселье.

Она тогда вдруг остановилась у стены. Там висели старые фотографии: чёрно-белые, несколько цветных снимков девяностых, пожелтевшие вырезки, какие-то афиши. Типичная ресторанная мифология: «у нас ели великие», «у нас бывали знаменитые», «наш интерьер помнит эпоху, хотя ремонт сделали три года назад».

Дэн сначала даже не обратил внимания. Она стояла перед одной фотографией. Не просто смотрела — вцепилась взглядом. Так смотрят не на снимок в рамке, а на человека, который только что должен был быть мёртвым, но вошёл в комнату и поздоровался.

— Вась? — кажется, сказал он тогда. Или хотел сказать.

Она не ответила.

На фотографии была группа людей у входа в ресторан. Человек шесть или семь. Хозяин заведения, какой-то усатый тип с бокалом, две женщины, мужчина в светлой рубашке. Праздничный вечер, вспышка, все немного прищурены. Ничего особенного. Снимок как снимок. Молодая женщина в светлом платье сидела за столиком у окна. Рядом с ней стоял высокий мужчина, чуть наклонившийся к её плечу.

— Это они, — сказала Василиса.

Голос у неё был тихий. Даже не испуганный — ошарашенный настолько, что эмоции ещё не успели подобрать себе форму.

Дэн посмотрел на неё, потом на фото.

— Кто?

Она подняла руку, но не коснулась стекла. Палец остановился в сантиметре от поверхности.

— Мои родители.

Тогда он не понял.

И именно это теперь, утром, казалось ему особенно мерзким.

Он не понял, почему её лицо так изменилось. Почему она побледнела до синевы вокруг губ. Почему у неё расширились глаза, а плечи будто окаменели. Да, старое фото родителей — неприятно, неожиданно, болезненно. Но не так. Не до такого состояния, будто мир щёлкнул суставом и встал под неправильным углом.

Он даже, кажется, хотел сказать что-то умное. Что-то из серии: «Ну вот, видишь, они здесь бывали». Или: «Может, это поможет». Или какую-нибудь другую тупость, произнесённую голосом человека, который не имеет права открывать рот, но всё равно открывает.

Потом Василиса перевела взгляд ниже. На маленькую латунную табличку под рамкой. Дэн тоже посмотрел. Дата. Сначала цифры ни о чём ему не сказали. Просто дата. Год, месяц, название какого-то вечера или открытия сезона. Он почти машинально отметил, что фотография висит криво, и хотел уже отмахнуться, когда Василиса прошептала:

— Не может быть.

И вот тогда в её голосе появилось то, от чего даже он протрезвел на несколько градусов.

— Что не может?

Она медленно повернулась к нему.

— Они к тому времени уже год как погибли.

Вот это он помнил. Как внутри что-то тихо оборвалось. Дэн снова посмотрел на фотографию.

Мужчина и женщина на снимке не выглядели призраками. Не были размыты. Не прятали лица. Женщина улыбалась чуть устало, мужчина смотрел не в объектив, а куда-то в сторону, будто его отвлекли за секунду до вспышки.

— Ты уверена? — спросил Дэн.

И тут же понял, насколько идиотски прозвучал вопрос.

Василиса посмотрела на него так, что он предпочёл бы получить по лицу.

— Это мои родители.

— Я не про это, — быстро сказал он. — Я про дату.

— Дату их смерти я тоже помню.

После этого он, кажется, впервые за вечер перестал играть в человека, которому всё понятно. Подошёл ближе к стене, наклонился к табличке, словно цифры могли измениться от пристального взгляда.

Не изменились.

Фотография была сделана — если верить подписи — через год после гибели родителей Василисы.

Через год.

Дэн помнил, как у него по спине прошёл холодок. Не страх даже, а неприятное профессиональное ощущение: перед тобой не совпадение, а след. Только ты ещё не понимаешь, куда он ведёт и кто специально положил его на видное место.

А потом память пыхнула синим пламенем, высветив еще одного персонажа – того самого, в джинсовке. Он тоже смотрел на фотографию родителей Василисы и Дэн почувствовал, как его личная тайна начинает переплетаться с семейной тайной этой девчонки.Потом сверкнула молния и джинсовый тип пропал… Или его вообще не было и Дэну всё привиделось. Но именно в тот момент Мирский решил напиться. Твёрдо и окончательно. Это он тоже вспомнил.

Комната поплыла влево, потом вправо, потом нехотя вернулась на место. В висках застучало с такой методичностью, будто там кто-то прибивал табличку: «Сам виноват».

На тумбочке лежал телефон. Дэн посмотрел на него. Потом отвёл взгляд. Потом снова посмотрел.

Чёрный прямоугольник на светлом дереве выглядел совершенно невинно. Даже чуть скучно. Как вещь, которая всю ночь честно пролежала рядом с хозяином и теперь ждала, когда её наконец возьмут в руки.

Проблема заключалась в том, что вчера вечером телефона у него не было.

Дэн помнил отчётливо, как он искал его около кассы на станции. Помнил, как хлопал себя по карманам и зверел от беспомощности и обиды. Теперь телефон лежал рядом лицом вниз. Это настораживало. Дэн не любил, когда вещи возвращались сами. Вещи, в отличие от людей, обычно так не делают. Если телефон пропал, он либо у вора, либо под сиденьем или в канаве, либо в руках человека, который имеет право на чужие тайны.

Он протянул руку, но не сразу взял в руки гаджет. Сначала просто коснулся корпуса кончиками пальцев. Холодный. Сухой. Без трещин.

— Прелестно, — сказал Дэн. — Просто блестяще.

Он перевернул телефон. Экран вспыхнул слишком ярко. Дэн поморщился и убавил подсветку. Заряд — сорок восемь процентов. Связь есть. Значит, кто-то не только вернул аппарат, но и не поленился, чтобы он не умер окончательно. Заботливые люди. Самые опасные.

Сообщений было много. Пропущенные от администратора. Два от неизвестного номера. Одно от ассистента режиссёра: «Дэн, вы живы?». Ещё одно: «Если жив, моргни в чат». Он открыл список последних действий. Несколько уведомлений были смахнуты. История вызовов — странно пустая там, где должна была быть вчерашняя паника. Последний исходящий значился в 23:41.

Номер не был подписан. Дэн смотрел на эти цифры секунд десять, пытаясь заставить память хотя бы кашлянуть из глубины. Память угрюмо молчала.

Он нажал на номер, но не стал звонить. Только посмотрел. Ничего знакомого. Никакой спасительной ассоциации. Ни работа, ни пресса, ни старые грехи.

— Ну конечно, — пробормотал он. — Было бы слишком просто, если бы я просто потерял телефон. Нет, надо было потерять, вернуть, стереть и оставить рядом как сувенир из ада.

Он сел на край кровати осторожно, как пожилой человек после неудачной операции, и попытался собрать себя в одну кучку.

Ресторан. Фотография. Родители Василисы, которые не должны были быть на снимке. Мужчина в джинсовке, смотрящий сначала на фото, потом на неё. Василиса с лицом, на котором отражалась вся гамма чувств под одним заголовком: «Как так?». Его собственное раздражение. Виски. Кажется, не один. Кажется, не только виски. Потом его рука в пустом кармане. Злость. Чужой смех? Фраза про цену и спрос.

Он сказал это ей, человеку, никакого отношения не имеющая к его тусовке, где вопрос продажности не имел никакой нравственной категории, а только бухгалтерскую.

Дэн закрыл лицо ладонями.

— Мирский, ты не человек. Ты презентационный материал к лекции о вреде высокомерия.

Алкоголь ещё гулял в крови. Не весело, не празднично, а как нетрезвый матрос во время качки: от стенки к стенке, цепляясь за внутренние органы. Пол слегка плыл. В висках стучало. Во рту кто-то ночевал, причём с кошкой. Он опустил руки — и заметил рюкзачок, в который едва не въехал ногой, когда попытался подняться. Небольшой, тёмно-синий, с потёртой молнией и смешным брелоком в виде металлической лисы.

Дэн посмотрел на него. Потом на телефон. Потом снова на рюкзак.

— Так, — сказал он. — У нас, значит, не похмелье. У нас квест.

Он не помнил, чтобы приносил этот рюкзак. Не помнил, чтобы Василиса отдавала его ему. Не помнил, чтобы вообще был в состоянии принимать ответственные решения, кроме классического «налейте ещё, я почти понял жизнь».

И всё-таки рюкзак был здесь. Телефон - тоже. А воспоминаний не было. Это соотношение ему не нравилось.

Где-то снизу донёсся глухой хлопок автомобильных дверей. Потом приглушённые голоса. Металлическое бряцанье. Сначала ему показалось, что шумит кровь в ушах. Потом — кондиционер. Потом звук повторился.

Дэн повернул голову к окну. Шторы были задёрнуты не до конца, между ними просачивалась ранняя серая полоска утра. Он поднялся не с первой попытки, добрался до окна и осторожно отодвинул ткань.

Номер выходил во внутренний двор отеля. Небольшой, технический, куда обычно не заглядывают постояльцы. Мусорные контейнеры у стены, служебная дверь, узкий проезд, плитка, ещё влажная после ночной уборки или короткого дождя.

Внизу стоял тёмный минивэн. Не гостиничный. Без логотипа. С наглухо тонированными стёклами и грязью на колёсных арках. Возле открытой боковой двери спорили двое мужчин. Один высокий, сухой, в светлой куртке. Второй — шире в плечах, в джинсовке.

Джинсовый головорез стоял вполоборота, и даже с третьего этажа Дэн узнал его сразу. Тот самый. Из прошлой жизни. Крупная голова, короткая шея, манера держаться так, будто вокруг не пространство, а зона контроля.

Мужчина в светлой куртке говорил быстро и зло. Джинсовый отвечал коротко, почти не двигаясь. Дэн не слышал слов, только рваную интонацию. Потом светлый ткнул пальцем в сторону служебного входа.

Джинсовый не посмотрел туда. Он поднял голову. Их взгляды встретились.

Всё похмелье на секунду исчезло. Или спряталось, уступив место чистому, холодному адреналину.

Дэн не отдёрнулся. Поздно было изображать занавеску. Он просто стоял у окна, с пальцами на тяжёлой ткани, босой, полураздетый, с лицом человека, который выглядит достаточно плохо, чтобы его можно было пожалеть, но недостаточно беспомощно, чтобы списать со счетов.

Джинсовый смотрел прямо на него. Дэн медленно отпустил штору, не закрывая её полностью. Отступил на шаг. Потом ещё на один.

— Утро перестаёт быть томным, — сказал он очень тихо.

Телефон в его руке завибрировал. Неизвестный номер. Тот самый, последний исходящий в 23:41.

Дэн посмотрел на экран, потом на рюкзак, потом на щель между шторами, за которой внизу всё ещё стоял минивэн.

И впервые за утро пожалел, что телефон всё-таки нашёлся.

Глава 6. Скандальная

Утро пахло подгоревшими тостами, ветчиной и чужими духами. Оно входило в отель порциями: сначала полосой света по мраморному полу, потом звоном чашек на кухне, ленивым шорохом сланцев, в которых постояльцы тащили свои сонные души к кофемашине, как к оракулу.

Очнувшись после вчерашнего ненастья, Севастополь уже разогрел лето до состояния мангала со стейками: море блестело так убедительно, будто весь день собиралось притворяться счастьем, в ресторане же царила маленькая республика шведского стола — со своими законами, очередями, тайной дипломатией у стойки с омлетами и вечным вопросом: «А блинчики ещё будут?»

Под серебристыми крышками гастроёмкостей томились сосиски, похожие на уставших курортников после экскурсии; яичница лежала жёлтыми островами, вокруг которых медленно дрейфовали вилки. Огурцы и помидоры изображали здоровье, нарезанные с такой геометрической уверенностью, словно их готовили к экзамену по архитектуре. Арбузы сияли розовыми улыбками, семечки в них смотрелись чёрными многоточиями — напоминанием, что даже у сладости есть свой мелкий шрифт.

Кофемашина фыркала, сипела и страдала, как старый артист, вынужденный каждое утро играть перед публикой бодрость и духополъёмность. Люди подходили к ней с бумажными взглядами и возвращались чуть более человечными, держа чашку двумя руками, словно вовсе и не кофе это был, а лицензия на новый день. Дети, уже проснувшиеся и поэтому опасные, кружили вокруг выпечки, выбирая круассаны с серьёзностью коллекционеров драгоценных камней. Их родители делали вид, что контролируют ситуацию, но ситуация давно уже контролировала родителей.

На отдельном столе лежали хлопья, сухофрукты, мёд и йогурты — уголок нравственной чистоты, к которому гости подходили после третьего кусочка бекона, чтобы восстановить репутацию перед самими собой. Рядом кто-то наливал апельсиновый сок из диспенсера, и тот падал в стакан густой оранжевой струёй, как жидкий витамин, слегка разбавленный гостиничной экономией.

Официанты скользили между столами с профессиональной невидимостью ангелов среднего звена. Они убирали тарелки с недоеденными оладьями, поправляли щипцы у сырной нарезки, приносили новые салфетки и, кажется, знали об отдыхающем человечестве больше, чем хотелось бы самому человечеству. По их лицам можно было читать утреннюю драматургию ресторана: здесь пролили чай, там попросили «что-нибудь без глютена», у окна снова заняли столик на четверых одним телефоном и панамой.

А над всем этим — над паром от каши, над звоном ложечек, над запахом ветчины, загара и дорогих духов, которые к завтраку всегда звучат чуть громче, чем нужно, — висело летнее чувство временной безнаказанности. В отеле человеку позволено не быть перфекционистом: есть десерт до десяти утра, забывать, какой сегодня день, оставлять в ресторане ключи и телефоны и смотреть на море так, будто оно лично обещало незабываемое и волнующее приключение.

Василиса стояла посреди ресторанного зала, в том самом месте, где вчера вечером, между витриной с десертами и старым зеркалом в потемневшей раме, висела фотография её родителей. Теперь там зияла пустота.

Остался аккуратный прямоугольник на стене, чуть светлее окружающих обоев. Как шрам после снятой повязки. По краям - четыре едва заметные точки от крепления, а ниже, на деревянной панели, тонкой змейкой лежала свежая пыль, сбитая рамой, когда её снимали.

Василиса протянула руку и коснулась стены. Холодная. Неприятно холодная, будто с обратной стороны к ней прислонили лёд.

— Девушка, вы будете завтракать? — спросил официант за её спиной.

Она обернулась слишком резко. Парень лет двадцати, светлые волосы, белая рубашка, чёрный фартук. На груди бейдж: “Игорь”.

— Здесь висела фотография, — сказала Василиса.

Он посмотрел на стену, потом на неё. Без удивления. С той выученной пустотой во взгляде, которую она уже видела у людей, решивших ничего не знать.

— Какая фотография?

— Чёрно-белая. Старый снимок. Люди за столиком. Женщина в светлом платье. Мужчина рядом.

— У нас много фотографий, — пожал плечами Игорь. — История отеля, знаменитые гости, банкеты…

— Вот именно здесь.

Он снова посмотрел на пустой прямоугольник.

— Наверное, сняли на реставрацию.

— Кто?

— Не знаю. Администратор, наверное.

— Позовите администратора.

Парень слегка поморщился, будто она попросила его вынести из кухни ведро с помоями.

— Сейчас утро. Администратор занят заселением.

— А я занята тем, что у вас среди ночи исчезают вещи со стен.

Игорь ничего не ответил. Только кивнул и ушёл, но Василиса успела заметить: уходя, он не пошёл к стойке ресепшена. Он свернул в боковой проход, где была табличка “Только для персонала”.

Вчера она видела на фотографии маму. Отец стоял чуть позади, положив руку ей на спинку стула. Этот жест Василиса помнила: он всегда так вставал на всех семейных снимках.

Если фотография была подлинной, то кто-то врал ей последние пять лет. А если фотография исчезла сразу после того, как она её заметила, значит лжец находится где-то совсем рядом и, вполне возможно, видит её прямо сейчас, а она его – нет.

Стрешнева обвела глазами ресторан. Завтракали человек десять. Пожилая пара у окна молча резала омлеты одинаковыми движениями. Мужчина в спортивном костюме читал новости на планшете. Женщина с девочкой лет семи выбирала хлопья у шведского стола. Всё выглядело обыденным, естественным и ни разу не напоминало сцену из вульгарного детектива.

Василиса села за ближайший столик не потому, что хотела есть, а потому что ноги вдруг стали ватными. Перед глазами возникла вчерашняя сцена: Дэн, слишком близко наклонившийся к ней, его запах алкоголя, его рука, задержавшаяся на её запястье дольше, чем можно было списать на случайность. И потом эта фраза, сказанная с кривой ухмылкой:

“Мало знать себе цену, надо ещё и пользоваться спросом”.

У неё снова свело пальцы. Злость помогла. Она была лучше страха.

Василиса выпрямилась, взяла салфетку и начала вспоминать детали снимка, пока память не успела подстроиться под чужую ложь. Мать сидела за столиком, справа от неё бокал. Отец стоял позади. На заднем плане — та самая арка в ресторанный зал, только без современных светильников. На стене часы. Стрелки показывали десять минут второго.

Ночи? Или дня? Скорее ночи. В окнах за спинами гостей была темнота.

Василиса закрыла глаза. Кто ещё был на фото?

Мужчина в кожаной куртке. Лицо вполоборота. Она видела его вчера в ресторане? Или это уже воображение подмешало чужие образы? Нет. Видела. Он стоял около пальмы и смотрел на неё или, во всяком случае – туда же, где она стояла перед фотографией.

Василиса открыла глаза.

У её столика уже стояла женщина в сером костюме. Тонкая, сухая, с идеально уложенными тёмными волосами. На бейдже значилось: “Марина. Старший администратор”.

— Доброе утро. Мне сказали, у вас вопрос по интерьеру.

— По исчезнувшей фотографии.

Марина вежливо улыбнулась.

— Возможно, вы имеете в виду одну из исторических репродукций. Мы действительно иногда меняем экспозицию.

— Ночью?

— Работы удобнее проводить, когда нет гостей.

— Кто проводил?

— Техническая служба.

— Можно с ними поговорить?

Улыбка Марины стала чуть тоньше.

— Боюсь, это невозможно. Персонал занят.

— Тогда покажите журнал работ.

— Девушка…

— Василиса.

— Василиса, я понимаю, что вам мог понравиться какой-то снимок. У нас есть сувенирный буклет, там многие фотографии напечатаны.

— Моих родителей в вашем буклете нет.

Слова вырвались раньше, чем она успела их удержать.

Марина моргнула. Один раз. Быстро. Почти незаметно.

Но Василиса заметила.

— Родителей? — переспросила администратор.

— Да. Женщина и мужчина на этой фотографии. Они мои родители.

— Возможно, вы ошиблись.

— Возможно, вы сейчас врёте.

Марина наклонилась чуть ближе. От неё пахло мятой и дорогой пудрой.

— Я бы попросила вас выбирать выражения. Мы дорожим спокойствием гостей.

— А фотографиями на стенах не дорожите?

— На этом месте, — Марина повернулась к пустому прямоугольнику, — насколько я помню, висел рекламный постер винного вечера.

— В чёрно-белой рамке?

— Возможно.

— С людьми, умершими пять лет назад?

Администратор посмотрела на неё уже без улыбки. На секунду в её лице проступило не раздражение, не испуг — усталость. Глубокая, старая, будто Василиса задала вопрос, который здесь задавали не впервые, и каждый раз после него случалось что-то плохое.

— Вам лучше позавтракать, — сказала Марина. — И отдохнуть.

— Мне лучше получить запись с камер.

— Камеры в ресторане направлены на кассовую зону и вход. Стены они не захватывают.

— Как удобно.

— Таковы правила приватности.

— А вход захватывают?

Марина молчала.

— Значит, можно увидеть, кто ночью вошёл и вынес фотографию.

— Записи предоставляются только по официальному запросу.

— Полиции?

— Да.

— Отлично.

Василиса достала телефон.

Марина не шелохнулась, но мышцы у неё на шее напряглись.

— Что вы делаете?

— Звоню.

— В полицию? Глупо.

— Почему?

— Они спросят, как вы лично пострадали? Что у вас пропало? И что вы им скажете? Потребуете привести интерьер ресторана в соответствии с вашими требованиями? Не стоит создавать проблемы другим, чтобы они не начали создавать проблемы вам.

Последняя фраза была сказана тихо. Так тихо, что никто за соседними столами не услышал.

— Это угроза?

Марина выпрямилась.

— Это забота о госте.

— Я не ваш гость.

— Пока вы в этом отеле — наш.

Она ушла так же быстро и бесшумно, как появилась.

Василиса смотрела ей вслед, пока серый костюм не исчез за дверью служебного коридора. После этого достала подаренную вчера Дэном визитку, набрала. Он не ответил.

Телефон погас, но через секунду ожил снова. Пришло сообщение.

“Лисси, это ты? Рюкзак у меня, а я – около твоей двери. Надо поговорить”

Она резко вдохнула. Точно! Рюкзак.

В нём были документы, блокнот, ключи, зарядка, кошелёк. Всё, что она таскала с собой.

Набрала короткое ОК, открыла камеру телефона, встала и сделала несколько снимков пустого места на стене. На экране прямоугольник выглядел пятном. Просто след от рамы.

Но когда она приблизила фото пальцами, заметила тонкую тёмную царапину у нижнего края.

Нет. Не царапину.

Буквы.

Они были почти стёрты, процарапаны чем-то острым прямо на деревянной панели под обоями. Видимо, рамка скрывала их много лет, а теперь, когда фотографию сняли, край надписи выступил наружу.

Василиса наклонилась ближе, стараясь заслонить стену спиной.

“4…17…”

Номер?

Комната?

В ресторане кто-то засмеялся. Зазвенели чашки. Кофемашина выплюнула пар. Мир продолжал вести себя так, будто ничего не произошло.

Василиса медленно повернулась обратно к зеркалу.

Теперь и в отражении была только стена. Её телефон снова завибрировал.

Дэн. Она почти нажала “сбросить”, но на экране всплыло новое сообщение:

“Лисси, прости, но, кажется, в твоём номере кто-то копался. И это точно не я.”

Глава 7. Мало знать себе цену. Надо еще пользоваться спросом

Лифт поднялся на седьмой этаж с трагическим достоинством, с каким старые гостиничные лифты возят людей навстречу неприятностям.

Василиса стояла у зеркальной стены, разглядывая своё отражение и пытаясь понять, что в ней не так и что происходит в этой юдоли неги и веселья, где вечером на стене ресторана появляются фотографии погибших людей, ночью они пропадают, а администратор ведёт себя, как сообщница похищения века из картинной галереи.

Двери лифта разъехались.

Коридор встретил её густым ковровым безмолвием и запахом дорогого чистящего средства. Где-то далеко щёлкнула дверь. За стеной кашлял телевизор. На потолке ровно горели круглые фестивальные лампы, из-за чего к номеру хотелось пройти «лунной» походкой.

Василиса сделала шаг наружу.

И в эту же секунду чья-то рука легла ей на рот.

Нет, не легла. «Легла» — это когда домашний кот кладёт лапу тебе на лицо в шесть утра, делая вид, что так получилось совершенно случайно. Здесь же ладонь вдавилась в губы и щёки с энтузиазмом человека, который посмотрел два обучающих ролика в интернете и теперь считал себя специалистом по бесшумному похищению женщин из гостиничных коридоров.

Вторая рука обхватила её поперёк корпуса, прижав локти к рёбрам. Очень самоуверенно. Даже оскорбительно самоуверенно. Так обычно держат мешок с грязным бельём, который, максимум, может морально осудить, а не человека с 4м даном таэквондо.

Первые полсекунды Василиса вообще ничего не поняла.

Мозг, воспитанный цивилизацией, успел выдать только возмущённое: «Это что ещё за тариф — “всё включено”?» — и тут же был вежливо, но решительно отодвинут телом. Тело, в отличие от мозга, не страдало верой в сервис, дипломатию и таблички «Не беспокоить». Тело десять лет ходило на тренировки, где оттачивало пумсэ (связки и комплексы), получало по рёбрам во время спаррингов (керуги), до синяков отрабатывала кекпа (умение ломать руками и ногами деревянные и черепичные изделия. Тело знало: если тебя хватают сзади, сначала надо испортить человеку планы и здоровье, а уже потом выяснять, кто он такой и почему у него такие сомнительные хобби.

Она не стала хвататься за ладонь на своём рту. Это типовыя ошибка, которую ждёт любой нападающий: жертва начинает отдирать пальцы, возиться с кистью, тратить силы на то, что можно решить гораздо быстрее и неприятнее. Василиса резко опустила подбородок, прижав чужую ладонь к своей ключице и одновременно чуть повернула голову в сторону большого пальца. Давление на рот ослабло ровно настолько, чтобы она смогла вдохнуть и перестала чувствовать себя экспонатом в музее плохих решений.

Следующим движением она убрала у похитителя главное — удобную стойку.

Правая нога шагнула назад и чуть вбок, не туда, куда её тянули, а внутрь его позиции, почти между его стопами. Это было крайне невежливо. Люди вообще не любят, когда в их личное пространство вторгаются, особенно если сами только что грешили аналогично. Её пятка уверенно встала на ковёр, колено мягко согнулось, центр тяжести опустился вниз. Из «девушки, которую держат» Василиса за долю секунды превратилась в «неудобный предмет мебели с непредсказуемыми намерениями».

Захват потерял прочность и силу.

Вторая рука нападавшего всё ещё сжимала её поперёк корпуса, но теперь уже не контролировала, а скорее грустно участвовала в процессе. Василиса прижала его запястье локтем к своим рёбрам, зафиксировав кисть, чтобы владелец этой кисти не передумал и не убрал её в более безопасное место. Потом резко выдохнула и ударила правым локтем назад.

Удар был короткий и быстрей, как выстрел. Не тот широкий размашистый жест, которым в кино сносят по три каскадёра и одну барную стойку, а компактное движение от корпуса: плечо вниз, локоть назад, бедро чуть довернуто, вес идёт через стопу. Локоть вошёл нападавшему под рёбра с такой убедительностью, с какой налоговая проверка входит в бухгалтерию.

За спиной раздался звук, который можно было бы записать в категорию «мужчина внезапно пересмотрел жизненные приоритеты».

Ладонь на её рту дёрнулась, словно через неё пропустили разряд тока. Этого хватило.

Василиса захватила чужое запястье обеими руками: одной — со стороны большого пальца, другой — ближе к основанию кисти. Важно было не просто тянуть, а ломать линию руки, выводить суставы из счастливого состояния «я всё контролирую» в унылое состояние «меня используют как рычаг». Она шагнула левой ногой по дуге вперёд, разворачиваясь наружу под рукой похитителя. Плечо ушло вниз, подбородок к груди, корпус провернулся, как дверца сейфа, у которого внезапно оказался секрет с автоматическим запором.

Для наблюдателя со стороны это, вероятно, выглядело совсем не эффектнго: женщина в гостиничном коридоре зачем-то присела, повернулась и вывела руку взрослого мужчины в положение, не предусмотренное классической анатомией человеческого тела.

Похититель попробовал удержаться. Это была его вторая ошибка.

Рука, вывернутая наружу, потянула за собой плечо. Плечо потянуло корпус. Корпус, как выяснилось, был прикреплён к ногам, но ноги уже не имели прежнего административного ресурса. Василиса сместила свой вес ниже, прижала его кисть к своей груди и повела запястье по диагонали вниз и наружу. Не силой рук — всем корпусом. Так открывают тугую дверь, только дверь при этом не шипит от боли и не пытается наступить тебе на пятки.

Похититель попытался переступить, вернуть равновесие. Василиса встретила его движение подсечкой.

Её правая стопа скользнула назад, почти лениво, будто она поправляла коврик. Пятка зацепила его ближнюю щиколотку снаружи и коротко выбила опору в тот самый момент, когда вес уже начал переходить на эту ногу. Красота подсечки в том, что она не спорит с физикой твёрдого тела. Она превращает это тело в мягкое и податливое.

Похититель качнулся. Василиса добавила бедро. Не бросок через плечо, не эффектный номер для соревнований и не цирковое «сейчас я покажу, почему страховка стоит дорого». Просто разворот таза, потягивание запястья вниз по диагонали и маленький шаг в сторону, чтобы освободить ему дорогу к центру Земли. Она не столько бросила его, сколько вежливо указала, где находится пол. Ковролин принял клиента, как родного.

Сначала он потерял вертикаль. Потом достоинство. Потом, кажется, уверенность в завтрашнем дне. Первым с напольным покрытием встретилась голова нападавшего, потом плечо— приглушённо, потому что гостиничный ковёр был толстым, дорогим и, вероятно, видел вещи и похуже, но предпочитал о них не сплетничать.

Василиса не стала любоваться результатом. Любование результатом — отличный способ получить ответку от человека, который внезапно оказался не так разочарован жизнью, как это казалось на первый взгляд. Она сразу пошла вниз вместе с ним.

Колено поставила похитителю между лопаток, не на позвоночник, а чуть сбоку, фиксируя корпус и не давая перекатиться. Второй ногой прижала бедро, перекрывая попытку развернуться. Его правую руку она провела за спину, локоть согнула под прямым углом и подняла кисть ровно настолько, чтобы у товарища не возникало дурных мыслей. Запястье осталось у неё в ладони, большой палец направлен к полу — положение неприятное, воспитательное и совершенно не располагающее к дискуссии.

Похититель дёрнулся и обмяк. Василиса чуть усилила рычаг. Совсем чуть-чуть.

— Дёрнешься — сломаю, — тихо сказала она.

Потом она посмотрела на затылок похитителя. И замолчала.

Затылок был до боли знакомый. Буквально до боли — с учётом того, как недавно он встретился с ковром. Тёмные волосы, воротник лёгкой льняной рубашки, идиотская дорогая обувь, в которой нормальные люди не устраивают засады у лифта, потому что нормальные люди в такой обуви максимум страдают на коктейльных вечеринках.

— Мирский? — выдохнула Василиса.

Ответа не последовало.

Мирский лежал лицом в ковёр и не подавал признаков деятельного раскаяния. Вообще никаких признаков не подавал, кроме тихого, обиженного сопения человека, который пришёл эффектно перехватить женщину у лифта, а оказался частью напольного покрытия.

— Вот прекрасно, — сказала Василиса. — Просто великолепно. Меня похищают заезжие гастролёры больших и малых театров.

Она отпустила рычаг, аккуратно убрала его руку так, чтобы он не мог резко развернуться, потом перевернула Мирского на спину и присела рядом. Его лицо было бледным, ресницы дрожали, на скуле наливалось красноватое пятно. Красивое лицо человека, который привык выходить из сложных ситуаций улыбкой, связями и дорогими словами вроде «урегулируем». Только что, похоже, урегулировали его самого.

Василиса быстро оглянулась.

Коридор пустовал. Камера под потолком равнодушно смотрела в сторону лифта. У служебной тележки мирно белели полотенца, невинные, как алиби.

— Только попробуй умереть, — прошипела она, хлопнув Мирского по щеке. — Я тебя потом сама убью.

Мирский не отреагировал.

Она проверила пульс на шее. Есть. Ровный, наглый, совершенно мирский пульс.

— Ну конечно, — пробормотала Василиса. — Живой. Просто драматичная пауза.

Оставлять его такого в коридоре было нельзя. Во-первых, камеры. Во-вторых, гости. В-третьих, если Мирский пришёл её хватать, значит, у него была причина и Вася не хотела даже гадать, какая.

Василиса нащупала карточку-ключ и бросилась к своему номеру. Дверь пикнула зелёным. Она распахнула её, вернулась, ухватила Мирского под мышки и потащила.

Мирский оказался тяжелее, чем выглядел. В жизни он производил впечатление человека, состоящего из иронии, секретов и лёгких, невесомых шутеек, но сейчас тянулся по ковру как чемодан с кирпичами.

— Спортом надо заниматься, — выдохнула Василиса, волоча его через порог. — А не интригами.

Его каблук зацепился за край ковровой дорожки.

— Не сопротивляйся, — сказала она бессознательному Мирскому. — Ты уже один раз попробовал.

Дверь за ними закрылась мягко и вроде как без свидетелкй.

В номере пахло прохладой, лавандовым саше и морем, которое пробивалось даже сквозь стеклопакеты. Шторы были наполовину задёрнуты, на столе стояла недопитая вода, карта города и пакетик миндаля из мини-бара.

Василиса дотащила Мирского до дивана, усадила на пол, прислонив спиной к мягкому подлокотнику. Голова его мотнулась набок.

— Нет уж, красавец, — сказала она и щёлкнула пальцами перед его лицом. — Мы с тобой не закончили.

Она плеснула воды на полотенце и приложила к его лбу. Потом похлопала по щекам — сначала осторожно, потом выразительнее. Мирский нахмурился, как человек, которому снится налоговая проверка.

— Давай, — потребовала Василиса. — Возвращайся. Объясни мне, почему ты решил начать разговор с покушения на мою жизнь.

Его веки дрогнули.

Она наклонилась ближе, готовая в любой момент снова применить что-нибудь воспитательное. На всякий случай села так, чтобы его колено не могло ударить ей в живот, а правую руку держала на контроле. Доверие доверием, но у Василисы был свой печальный опыт, о котором не хотелось вспоминать.

Мирский медленно открыл глаза.

Сначала взгляд был мутным. Потом сфокусировался на потолке. Потом на Василисе. В зрачках мелькнули узнавание, боль, раздражение и совершенно неуместное восхищение.

Он попытался вдохнуть поглубже, поморщился, облизнул губы и хрипло сказал:

— Ну ты даёшь, Лисси!

Василиса секунду смотрела на него молча.

Потом подняла мокрое полотенце и снова аккуратно приложила к его лбу.

— А ты, Мирский, — сказала она ледяным голосом, — даёшь показания. Сейчас.

Мирский закрыл глаза, словно собирался с мыслями или пытался умереть до начала допроса.

Василиса терпеливо ждала ровно три секунды.

— Дэн.

— Угу.

— Если ты сейчас заснёшь, я буду считать это отказом от сотрудничества со следствием.

Он приоткрыл один глаз.

— Следствие у нас теперь ты?

— А кто? Ты пока подозреваемый.

— В чём?

— Пока в идиотизме с отягчающими обстоятельствами. Дальше посмотрим.

Мирский слабо усмехнулся, тут же поморщился и осторожно тронул пальцами скулу. Под пальцами уже наливался густой, обещающий быть роскошным синяк.

— Чёрт.

— Не трогай.

— Ты мне челюсть сломала… Или вывихнула…

— Я тебе жизнь спасла. Могла просто шею свернуть и лежал бы сейчас такой красивый и рот нараспашку.

Он посмотрел на неё с укором.

— У меня сегодня презентация.

— У меня сегодня тоже были планы. Например, прожить день без того, чтобы на меня из темноты бросались отечественные звёзды киноиндустрии.

— Я не бросался.

— Ты схватил меня за плечи и зажал рот.

— Потому что боялся, что будешь шуметь, когда надо молчать.

— Удивительно, что я не догадалась об этом сразу и сама!

Мирский с попытался сесть. На этот раз Василиса придержала его за плечо, и он, к её удивлению, не стал спорить. Сел медленно, боком к спинке дивана, опустил голову и некоторое время просто дышал. Она подала ему стакан воды. Он выпил жадно, крупными глотками.

— Говори, — сказала она. — С самого начала. Почему ты не можешь пойти в свой номер?

Мирский посмотрел на дверь. Не быстро, не театрально — так смотрят люди, которые реально чего-то боятся.

— Потому что он знает, где я живу.

— Кто?

Он молчал.

— Дэн.

— Человек из прошлого, — сказал Мирский наконец. — Из такого, которое нормальные люди закапывают глубоко, заливают бетоном и строят сверху торговый центр.

— Очень образно. Имя?

Мирский медленно покачал головой.

— Не знаю.

— Не знаешь? — Василиса чуть наклонила голову. — Ты хватаешь меня, пугаешь до полусмерти, получаешь по морде и теперь говоришь «не знаю»?

Он поднял на неё взгляд.

— Я действительно не знаю. Поверь, я не знаком с ним лично.

— Очень удобно. Не называешь имени, но просишь мне поверить.

— Я не прошу.

— Нет, Дэн. Именно просишь. Ты сидишь в моём номере, пьёшь мою воду, и хочешь, чтобы я приняла на веру историю о человеке без имени, который почему-то охотится за тобой.

Мирский смотрел на неё уже без усмешки.

— Ты думаешь, я его придумал?

— Я думаю, что ты вообще профессионально придумываешь истории.

В комнате повисла пауза. Слова прозвучали слишком точно и жестоко. Мирский отвёл взгляд первым.

— Справедливо, — сказал он. — Но сейчас не тот случай.

Василиса принесла из мини-бара пакет со льдом, обернула его полотенцем и вложила Мирскому в руку.

— Держи у скулы. И продолжай.

Он послушно прижал лёд к лицу. От холода его передёрнуло.

— Я увидел его во дворе отеля. Мы встретились взглядом.

— Он тебя узнал?

— Да.

— Ты уверен?

Мирский усмехнулся, но вышло криво.

— Есть взгляды, после которых не спрашивают «вы меня помните?». Он узнал. И я узнал.

— И ты решил, что он приехал сюда за тобой?

— Я решил, что совпадения бывают только в плохих сценариях. А в жизни они обычно ещё хуже.

Василиса присела на край кресла напротив него. Ей не нравился его тон. Не потому, что он звучал драматично. Наоборот — слишком спокойно. Так говорят люди, которые уже испугались до предела и теперь экономят силы.

— Давай попробуем еще раз? — попросила она. — кто он?

Мирский долго смотрел на лёд в своей руке.

— Я считал его убийцей.

Василиса заметила.

Не «он убийца», а «я считал».

— Считал? — переспросила она.

Мирский медленно поднял глаза.

— Да.

— То есть теперь не считаешь?

— Я не знаю.

— Отлично! И становится всё лучше.

— Лисси…

— Нет, Дэн, погоди. Сначала он убийца. Потом человек без имени. Потом ты не уверен, что видел то, что видел. Ты сам слышишь, как это звучит?

— Лучше, чем кто-либо.

— Тогда говори точнее.

Он убрал лёд от лица. Скула под ним уже начала темнеть. Посмотрел в зеркало, поморщился и укоризненно посмотрел на Васю – мол и что ты наделала? Я ж им работаю! Вася осталась равнодушной, слегка повела бровью и продолжала требовательно смотреть на Дэна.

— Я видел его рядом с телом, - пробормотал, наконец, артист

Василиса замолчала.

— С чьим?

—Да откуда я знаю! – психанул Мирский – я шел с тренировки, наткнулся на двоих, один лежал в крови, второй нависал над ним... Что я должен был подумать?

Мирский замолчал.

— Как он выглядит? — тихо спросила она.

Мирский прикрыл глаза, представил себя снова стоящим около кассы и поднявшим глаза на «джинсового» мужика. Он вспоминал лицо не сразу целиком, а по частям, словно собирал из осколков зеркало, в котором когда-то мелькнуло нечто слишком страшное, чтобы быть просто человеком.

Сначала — нос. Переносица, однажды сломанная и сросшаяся неправильно. Потом — короткий шрам у правого крыла, тонкий, белёсый, похожий на след когтя или на отметину, которой невидимый хозяин клеймит своих слуг. Брови — густые, тяжёлые, словно две тёмные скобки, запирающие лицо в выражении вечного мрачного терпения. Шея — бычья, тугая, накачанная, такая, на какой, казалось, могла держаться не голова, а каменная маска древнего идола.

Но всё это было лишь оболочкой.

Главным был взгляд. Дэн говорил о нём тише, чем обо всём остальном. Будто боялся, что стоит повысить голос и светло-серые глаза материализуются в этой комнате, тяжёлые, неподвижные, пустынные.

Василиса слушала молча.

Сначала она просто пыталась сопоставить детали, как сопоставляют свидетельские показания: шрам, переносица, брови, тяжёлая шея, серый взгляд. Но чем дольше он говорил, тем меньше это походило на аналитическую и тем больше — на узнавание. Тёмное и вязкое. Перед её внутренним взором всплыла фотография. Та самая. Пропавшая.

В одном из лиц, случайно попавших в кадр вместе с родителями, Василиса вдруг увидела того самого человека, которого Дэн сейчас собирал перед ней дрожащим голосом. Её сердце ударило глухо, тяжело, будто кто-то изнутри постучал в закрытую дверь.

— Я знаю его, — сказала она наконец.

Дэн поднял на неё глаза.

— Что?

— Он был на фотографии, — сказала она. — На той, где мои родители. На пропавшей фотографии.

Сначала в его лице появилось простое удивление — резкое, человеческое, почти детское. Глаза расширились, брови дрогнули, губы чуть приоткрылись, будто он хотел переспросить. Потом удивление треснуло, и из этой трещины выступил ужас.Не тот страх, с которым человек думает, что стал свидетелем чужого преступления. Не обычная паника случайного очевидца, оказавшегося не в том месте и не в то время. Это было почти суеверное чувство человека, столкнувшегося с какой-то мистикой, выскакивающей за рамки простой математической случайности, а за знакомым словом «совпадение» может скрываться механизм, слишком огромный и древний, чтобы его можно было объяснить человеческой логикой.

Его прежнее опасение — быть лишним свидетелем, случайной фигурой на краю чужого преступления — рассыпалось в прах. На его месте возникло нечто иное: тревога перед непознанным, перед тем, что не поддаётся допросу, протоколу, разумному объяснению.

— Мой отец, — пояснила Василиса тихо, хотя Дэн никаких объяснений не требовал, — был специалистом по квантовой механике и физике элементарных частиц. Работал в закрытой лаборатории. Официально занимался низкоэнергетическими взаимодействиями, какими-то экспериментальными моделями.

Мирский слушал очень внимательно.

— Они с мамой погибли в лаборатории, — продолжила Василиса. — Взрыв газа. Так написано в заключении. Утечка, искра, обрушение части помещения, пожар. Очень бытовая смерть...

— Лисси…

— Не называй меня так сейчас.

Он замолчал.

— Мне сказали, что это несчастный случай, — сказала она. — Что отец нарушил технику безопасности. Что мама вообще не должна была там находиться. Но тела не нашли, лабораторные документы и вся библиотека отца исчезли. Коллеги отца вдруг стали заняты, больны, в командировках или просто перестали брать трубку.

— Ты искала?

— Я пыталась.

— И что нашла?

— Ничего.

Они смотрели друг на друга.

Теперь в комнате не было ни союзников, ни случайных собеседников. Были двое людей с обломками прошлого в руках, которые в какой то части Вселенной совершенно мистическим образом соединялись посредством человека в с тяжелым взглядом светло-серых глаз.

Телефон Мирского завибрировал.

Они оба вздрогнули.

На экране высветилось: «Кира. Помощник продюсера».

Мирский закрыл глаза.

— Нет.

— Что?

Дэн вскочил.

Вернее, попытался вскочить. Тело решило, что геройства на сегодня достаточно, и отправило его обратно на диван. Мирский сел слишком резко, побледнел, качнулся вбок и едва не снёс локтем журнальный столик. Василиса успела подхватить его под руку.

— Ты куда собрался, орёл контуженый?

— Презентация.

— Сейчас?

— Через час и сорок минут.

— Я совсем забыла.

Телефон продолжал вибрировать. Мирский принял вызов и сразу отодвинул аппарат от уха. Даже Василиса услышала женский голос, в котором паника была упакована в деловую интонацию.

— Дэн, ты где?!

— Кира, — сказал Мирский с мучительным достоинством. — Я жив.

— Это не входит в пресс-релиз! Где ты?

— Иду. Через тридцать минут буду.

Связь оборвалась. Мирский сунул телефон в карман и встал снова — на этот раз медленнее. Добрался до зеркала у шкафа, посмотрел на своё отражение и застыл.

— Великолепно, — сказал он. — Просто великолепно. Авторское кино с элементами рукоприкладства.

Синяк действительно получался выразительный. Лиловая тень расползалась под скулой, делая его лицо более асимметричным, опасным и, к несчастью для Василисы, кинематографичным.

— Нечего было хватать меня сзади, — сказала она.

— Я не хватал тебя сзади. Я пытался закрыть тебе рот, чтобы тебя не услышали.

— О, формулировка стала лучше.

— Ты понимаешь, что мне теперь на сцену?

— Понимаю. Будешь выглядеть как человек, который пострадал за искусство.

— Я выгляжу как человек, которому искусство дало в челюсть.

Он наклонился ближе к зеркалу, осторожно повернул лицо в профиль, выругался уже тише и куда более профессионально.

— Может, ну её, эту презентацию? — сказала Василиса.

Он замер.

Не сразу повернулся. Сначала посмотрел на неё в отражении. И в этом взгляде было то, чего она не ожидала: не раздражение, не упрямство, а почти обида.

— Ты даже не представляешь, насколько это непрофессионально. К тому же… Да я мёртвый туда поползу!

— Почему?

Он повернулся к ней.

— Потому что этот фильм — это единственное, что наполняет мою жизнь смыслом.

Она хотела ответить резко. Но Мирский стоял перед ней бледный, с полотенцем льда в руке, с разбитой скулой и тем самым выражением, которое бывает у людей, однажды потерявших всё, кроме работы, и потому вцепившихся в неё мёртвой хваткой.

— Поэтому, — добавил он, натягивая пиджак, — тайны, убийц и квантовую механику придётся отложить на завтра.

Василиса медленно подняла брови.

— Ты сейчас правда сказал это вслух?

— Да. И услышал, как звучит. Плохо. Но честно.

У двери ванной, уже уходя, Мирский вдруг остановился.

— Что? — спросила Василиса.

Он кивнул на пол у порога.

Там, почти сливаясь с рисунком ковра, лежал маленький чёрный пластиковый ободок. Василиса присела, не касаясь его пальцами, включила фонарик на телефоне.

— Что это?

Мирский наклонился рядом, поморщился от боли и сказал:

— Похоже на крышку от мини-камеры.

Василиса медленно посмотрела на него.

— Сантехник, значит? – усмехнулся Дэн

— Он ставил камеру? — спросила она.

— Или снимал уже установленную.

—Эксгибиционист?

— Может! Но определённо мне этот сценарий нравится всё меньше и меньше…

Глава 8. Ярмарка тщеславия

Антураж площадки для презентации кинопроекта резко отличался от тех, что приходилось посещать Даниилу раньше. Зато полностью соответствовал славе продюсера как личности неординарной и эпатажной. За стандартным постом секьюрити гости попадали в съёмочный павильон, выстроенный под корабельную клёпаную металлическую утробу с многочисленными переходами, разветвлениями и тупиками. В какой-то момент Мирскому показалось, что он вернулся в учебный центр Черноморского флота, или сами тренажёры перекочевали из Новороссийска на съёмочную площадку.

Праздничного настроения обстановка не навевала, но Дэн чувствовал себя в этих трюмных хитросплетениях комфортно. Труднее приходилось великосветской тусовке. В скудном мерцании аварийных ламп именитые гости, набриолиненные и накрахмаленные, одетые в соответствии с дресс-кодом в костюмы начала ХХ столетия, пытались сохранять на лицах помпезность и делать вид, что всё под контролем. И только русский мат оживлял унылый палубный пейзаж.

Забористая лексика витала над чопорными мужскими фраками, смокингами, мундирами, парила над длинными платьями, замысловатыми шляпками, тугими корсетами и другими пыточными приспособлениями, подчёркивающими женское изящество. Особенно цветисто выражались модницы, решившие явиться на презентацию в старинных узких платьях. Передвигаться в таком наряде можно было только крохотными, семенящими шагами. Щедро рассыпая идиоматические выражения, посетители петляли в полутёмных отсеках, поднимались и спускались по трапам, кое-где уходящим под воду павильонного бассейна. Периодически они упирались в задраенные люки и глухие переборки, разворачивались, брели обратно и обнаруживали к своему ужасу, что заплутали реально, а не понарошку.

Эксцентричность продюсера фильма проявилась снова, когда гости, пробравшись через лабиринт до основного зала, стилизованного под кают-компанию, не обнаружили ВИП-зоны. Были те, кому пренебрежение к их статусу не понравилось. В перешёптываниях на повышенных тонах сквозило желание демонстративно свалить. Однако любопытство и понимание, что хрен отсюда так просто выберешься, перевешивали. Поэтому ВИПы пока решили не бунтовать. Народ разбился на группы по знакомствам, интересам, сословиям и темпераментно делился впечатлениями.

Дэн, затянутый людским водоворотом в среду “олдов”, не видя вблизи ни одной мало-мальски знакомой физиономии, приготовился безнадёжно скучать. Но неожиданно перед самым его носом, словно жизнерадостное болотное квакание среди шума мегаполиса, послышалась правильная английская речь, хорошо знакомая Мирскому по оксфордскому онлайн-курсу, который он усердно грыз уже более двух лет. Говорил стоящий справа от Даниила толстяк с лицом, плавно переходящим в лысину, упакованный в лучших традициях Black Tie и Дэн мог поклясться, что он уже слышал ранее этот голос, но только пока не мог вспомнить где и когда? Память после вчерашнего вообще помогать отказывалась, а первичный перебор последних светских тусовок никаких результатов не принёс.

- Андрэ - определённо талантливый мальчик, - вещал иностранец на ухо своему соседу. - Но упёртый. Даже слегка сумасшедший… Я хотел предложить для нового проекта голливудский кастинг от своего агентства. Даже сам прилетел в Москву, а тут - просто возмутительно - за неделю он так и не нашёл для меня времени. Говорит, ему не интересно моё предложение. Он его даже не выслушал! - горячо возмущался британец. - Он, видите ли, матрёшки конструирует! Ему следовало бы оставить эту безделушку в покое и сосредоточиться на деле!

- Знаешь, Фил, - вздохнул в ответ собеседник, говорящий с ярко выраженным русским акцентом, поглаживая при каждом слове бородку-эспаньолку, - я завидую его родителям. Ведь он худо-бедно, да, не без эпатажа, но продолжает их дело. Мои же отпрыски после университета заявили: “Прости, папа, но твой семейный бизнес нам даром не нужен. В мире много гораздо более интересного, чем эти вечные заморочки с поставщиками, клиентами, экспедиторами, налоговыми, пожарными и прочей круглосуточной головной болью”… Ты представляешь? Паршивцы неблагодарные!... Тридцать лет жизни, считай, насмарку… Лучше бы матрёшки конструировали, чем плодили скандалы в светской хронике.

Ответ Фила Даниил уже не слушал. Когда англичанин акцентированно произнёс: Ему следовало бы оставить эту безделушку и сосредоточиться на деле! (He should leave that knick‑knack be and focus on the matter!) Дэн сразу вспомнил, где он слышал этот командный тембр – в телефонной трубке у того самого «джинсового» мужика на железнодорожной станции - You should take him for a walk! – слегка искаженный связью, но всё равно очень даже похожий…

Испугаться по-настоящему Мирский не успел. Под потолком пробили судовые “склянки”, засвистела боцманская дудка и контакт прервался.

- Дамы и господа!

Усиленный, мягко микшированный голос хозяина презентации заставил всех затихнуть и повернуть головы к подсвеченному прожекторами мостику. Там, у огромного рогатого винтажного штурвала, стоял высокий, худощавый молодой человек с короткой бородкой на слегка вытянутом лице. На его впалых щеках темнела трёхдневная небритость. Взлохмаченная шевелюра бросала вызов гламурным стилистам. Чёрные цепкие глаза скользили по расфуфыренной аудитории.

- Благодарю всех гостей, посетивших наше почти семейное мероприятие,- бархатный негромкий голос лился из грамотно размещенных динамиков, обволакивая и завораживая. - Сегодня состоится не просто презентация оригинального фильма. Вы присутствуете при рождении нового кинематографа, скажу больше - целой эпохи в организации кинопроизводства, менеджмента, сферы услуг, а может быть, и самой жизни общества.

Зал удивлённо загудел - анонс не был привычным вступлением стандартного шоу и очень смахивал на каминг аут с манией величия.

- Обещаю, что не буду вас интриговать и сразу перейду к сути, - нисколько не смутился оратор. - Все мы знаем, что стандартный менеджер способен удержать в голове от десяти до двадцати различных параметров, влияющих на управляемый объект. Особо гениальные - до пятидесяти. Находящийся в недрах этой киностудии квантовый суперкомпьютер “Матрёшка” держит в своей памяти и обрабатывает более тысячи таких параметров, и это - не предел! Наш искусственный интеллект заменяет целый офис высокооплачиваемых работников…

Гости недоумённо переглядывались, пожимая плечами. Большинство, включая Мирского, были крайне далеки от айти-технологий и теории менеджмента. Заумные термины стучали по голове бессмысленной тарабарщиной, как капли дождя по подоконнику. Но англичанин, а в том, что это именно англичанин, Дэн не сомневался, при первых же словах о загадочной “Матрёшке” напрягся.

- Наш вычислительный центр является не только менеджером. Программа сегодняшнего мероприятия, как и сценарий “Последнего рыцаря Империи”, была написана искусственным интеллектом, заключённым в рекордные пятьсот квантовых кубитов. Чтобы было понятно, много это или мало: наша “Матрёшка” способна за двадцать секунд решить задачку, на которую у обычного компьютера ушло бы десять тысяч лет.

Слова оратора были встречены редкими вежливыми аплодисментами. Слишком далеки были зрители от темы. Дэн ощущал это по атмосфере в зале. А вот джентльмен по соседству одобрительно кивнул. Он явно понял, о чём идет речь, и бросал презрительные взгляды на толпу недалёких варваров.

- Искин - не только аниматор и драматург. Он будет администрировать весь процесс кинопроизводства, начиная с планирования и заканчивая контролем качества.

Пока продюсер толкал свою речь, на площадке появились новые действующие лица. Официанты, одетые в форму матросов императорского флота, и официантки, наряженные под сестёр милосердия, покатили по освещённым дорожкам тележки с напитками и закусками. Публика оживилась и отвлеклась от ведущего.

- Таким образом, сегодня мы открываем эпоху создания искусственным интеллектом такой среды, какую сам человек сконструировать не в состоянии. Предлагаю тост за новую эру в развитии человечества, где администратором будет неподкупный, беспристрастный, никогда не ошибающийся искусственный интеллект!

Воздух наполнился голосами и звоном бокалов. Напряжение официоза спало.

- Творческий состав съёмочной группы приглашается за кулисы Первого сектора для подготовки к торжественному подписанию памятной тарелочки, - произнес ведущий.

***

Чтобы попасть в местное закулисье, необходимо было спуститься из зала по крутой винтовой лесенке в кают-компанию - место, где актёрам предстояло коротать время в перерывах между съёмками. Оттуда, словно из преисподней, доносились знакомые голоса. Диалог был до того насыщен крепкими выражениями, что больше подходил для портовой таверны, чем для творческой мастерской.

- Аля, ты совсем спятила! - режиссёрским баритоном можно было резать металл, - нашла место и время! Перед презентацией! Накануне съёмок! Ну, где, спрашивается, ты видела княжну с таким хлебалом?

- Доктор сказал, что они не будут отличаться от натуральных!

- Иди, сдавай назад по гарантии!

Дэн перегнулся через перила. Посреди гримёрки, упёршись руками в бока, стояла его дражайшая партнёрша по фильму - невероятно популярная и завидно высокооплачиваемая. Девочка-стервочка с кукольной внешностью и невыносимым характером. Аля Коротич, совершив за пять лет звёздной кинокарьеры феерический путь от шаловливой блондинки к ошалевшей, в свои неполные двадцать пять считала, что жизнь её потеряла смысл. Мирский был одним из немногих, посвящённых в тайну душевных терзаний звездульки: “Ассоль ждала свой алый парус, а Грэй ходил под голубым”. Аля, исчерпав все естественные способы окольцевать своего спонсора, с некоторых пор, кажется, перешла к противоестественным. В этот раз Коротич превзошла себя. Её интерфейс был настолько вызывающим, что Дэн рассмеялся.

Перед сердитой и обиженной актрисой, нервно перекладывая с места на место листы, пылал праведным гневом режиссёр всея картины.

- А мне всё нравится! - звезда не собиралась терпеть наезды в свой адрес. - Я только выставила в инсту, меня завалили предложениями от рекламных агентств! За один фотосет отсыпают столько, сколько я у тебя на площадке за год не заработаю!

- Так может и пойдёшь в модели?

Исторгнув сокровенное, режиссёр осёкся, закашлялся и смутился. Он прекрасно знал покровителей куколки, способных его самого отправить постановщиком детских утренников.

- Короче… Что будем делать? - глухо и примирительно спросил он.

- Доктор обещал, что через неделю отёк пройдет…

- Какая неделя?! У нас выход группы на подиум… Тарелочку, мать её, подписывать…

- Может вуаль?

- Ага! Никаб!.. Всё, Аля! Уйди с глаз долой!

Вынырнувший откуда-то из тени ассистент режиссёра аккуратно тронул шефа за плечо:

- Может, дублёршу попробуем? Постоит в толпе, поулыбается, ручкой помашет. Издали - вылитая Коротич... До тюнинга… Если не крупным планом - почти одно лицо!

- Давай, зови! Нет времени переписывать сценарий.

- Что?! - у звезды открылось второе, стервозное дыхание. - Может, какая-то челядь вместо меня ещё и по красной дорожке будет шастать?

- Что горит? - подал голос Мирский. Решив, что пора выходить из тени, он эффектно съехал по перилам к ногам коллег и встал по стойке “смирно”, щеголевато щёлкнув каблуками.

- Вольно, мичман! - махнул рукой режиссёр. - Вы опоздали. Пожар на эсминце “Несгораемый” потушен, команда затопила корабль.

-Как неинтересно, - Дэн вблизи придирчиво оценил “рыбью голову” партнерши. - А я думал, тут разминаются акробаты-матерщинники на колючей проволоке.

-Скорее мы имеем дело с новым прочтением пьесы “Горе от ума”, - возразил режиссёр.

-Ну что вы! Горе может быть только от большого ума. У людей с таким дружественным интерфейсом — так, легкая грусть...

-Мирский, это ты про меня? - вскинулась актриса.

-Господи, Аля! Какая ты… рельефная и кульная. Теперь даже краситься не сможешь! - Дэн одним комплиментом моментально переключил эмоции партнерши.

-Это ещё почему?

-Глядя в зеркало, будешь в обморок падать от своей красоты.

-Мирский, - фыркнула Коротич, - если у тебя выросли крылья за спиной, не каркай. Скажи лучше по-дружески…

-Ну-у, дорогая… - протянул театрально Дэн, - по-дружески не могу! Ты же отказалась скрепить нашу дружбу половым актом. Поэтому скажу только как коллега. Подписание тарелочки откладываем. Ждём, когда гости нарежутся. Тогда сыграем “парад алле”, и твой новый образ, Алечка, зайдёт на “ура”. Кстати, я знаю, где достать чешуйчатый хвост!...

Торжественные фанфары прервали новый виток перепалки. Ответная возмущённая реплика Коротич потонула в словах ведущего.

-Ну что, пошли! – Режиссёр махнул рукой и взялся за перила. - Аля! Держись ближе ко мне и не лезь на передний план - сегодня не твой день. Дэн – вперёд!

— Простите, я как раз хотел попросить вас позволить мне не выходить сегодня на сцену… Вот - скулу себе немного попортил — синяк будет…

Режиссёр остановился так резко, что Аля едва не врезалась ему в спину.

— Что? — переспросил он тихо.

Это было то самое тихо, после которого ассистенты начинают искать глазами запасной выход, гримёры — креститься кисточками, а актёры — внезапно вспоминать, что у них в контракте мелким шрифтом.

Дэн провёл пальцами по скуле и попытался улыбнуться.

— Камеры… Крупный план… Заметят. М, лучше сказать, что я задержался, плохо себя почувствовал…

— Плохо себя почувствовал? — Режиссёр повернулся к нему всем корпусом. — Дэн, ты главная звезда сериала. Не кофейный автомат в холле, не табличка «выход» и даже не этот несчастный фикус, который пережил три сезона, двух продюсеров и один пожар декораций. Ты — лицо проекта.

— Лицо как раз пострадало, — сухо заметил Дэн.

— О, браво! — Режиссёр хлопнул в ладоши один раз, зло и звонко. — Чудесно! У нас прорезался юмор. Где же он был, когда ты подписывал контракт, в котором чёрным по белому написано: присутствие на промо-мероприятиях обязательно?

Аля, до этого стоявшая рядом, осторожно кашлянула:

— Может, если синяк замазать…

— Аля, — не глядя на неё, шикнул режиссёр, — я уже просил тебя держаться ближе ко мне и не лезть на передний план. это относится и к служебным разговорам.

Актриса мгновенно замолчала.

Дэн опустил глаза.

— Я не капризничаю. Просто сегодня лучше без меня.

— Лучше без тебя? — Режиссёр рассмеялся, но смех получился короткий, как пощёчина. — Ты слышишь себя? Там полный зал журналистов, фанатов, спонсоров и людей, которые вложили деньги в твою загадочную физиономию. Они пришли увидеть Мирского. Не мой профиль, не Алины губищи, будь они неладны, не презентационный ролик, который и так все уже видели десять раз. Тебя.

— Я понимаю.

— Нет, не понимаешь. Если бы понимал, ты бы сейчас не стоял тут с видом трагического принца, которому не подали лошадь к башне. Ты бы вышел, помахал рукой, сказал три заученные фразы, улыбнулся, даже если у тебя вместо скулы будет светиться вывеска «неплановый ремонт», и вернулся обратно.

Дэн поднял взгляд. В нём мелькнуло что-то упрямое, почти злое.

— А если я не могу улыбаться?

Режиссёр шагнул ближе.

— Тогда не улыбайся. Будь мрачным. Фанаты решат, что это часть образа. Журналисты напишут: «Мирский неожиданно предстал перед публикой более зрелым и драматичным». Пиар-отдел расплачется от счастья и поставит свечку твоей находке.

— Вы всё превращаете в рекламу.

— А ты всё превращаешь в балаган, — отрезал режиссёр. — Едва запахло ответственностью — и наш герой в кусты. Главная звезда сериала, любимец публики, человек с афиш размером с дом — и вдруг: «Ой, простите, у меня синячок, я посижу в тени». Ты серьёзно?

Дэн сжал челюсти.

— Вы не знаете, что произошло.

— А мне и не надо знать, что произошло за кулисами, в коридоре, в твоей голове или в твоей личной жизни на три акта с эпилогом. У меня через две минуты выход. У меня зал. У меня прямой эфир. У меня продюсеры, которые уже сейчас смотрят на бухгалтерию так, будто хотят придушить первого попавшегося актёра. И угадай, кто у нас первый попавшийся?

— Значит, вам всё равно.

— Мне не всё равно, Дэн. Именно поэтому я разговариваю с тобой, а не волоку за воротник.

Он наклонился ближе, понизив голос, но от этого слова стали только жёстче.

— Ты можешь ненавидеть меня, можешь жаловаться агенту, можешь потом месяц ходить по площадке с лицом оскорблённого памятника. Но сейчас ты выйдешь на эту сцену. Потому что есть вещи, которые делаются не тогда, когда удобно, красиво и душа поёт. А тогда, когда надо. Слышал про такое слово?

Дэн молчал.

Где-то за дверью ведущий уже растягивал последние фразы, подогревая зал. Толпа шумела глухо, как море за стеной.

— Я прошу вас, — сказал Дэн наконец. Уже без улыбки. — Один раз.

Режиссёр посмотрел на него долго. Взгляд у него был тяжёлый, усталый, злой — но не пустой.

— Один раз, — повторил он. — Дэн, в нашей профессии «один раз» обычно стоит дороже, чем весь гонорар за сезон. Один раз не вышел. Один раз сорвал график. Один раз подвёл партнёров. Один раз дал понять всем, что на тебя нельзя опереться. А потом удивляешься, почему двери закрываются без стука.

— Я никого не хочу подводить.

— Тогда не подводи.

Режиссёр выпрямился и махнул рукой в сторону сцены.

— Всё. Разговор окончен. Поправь воротник. Синяк не трогай — чем больше ты его лапаешь, тем заметнее он становится. Аля, за мной. Дэн — вперёд.

Дэн не двинулся.

Тогда режиссёр обернулся в последний раз, и в его лице уже не осталось ни тени терпения.

— Послушай меня внимательно, звезда моя недогоревшая. Я бы выгнал тебя на эту сцену даже в том случае, если бы точно знал, что в зале сидит человек, пришедший тебя убить. Понял? Потому что сначала ты выходишь, делаешь свою работу и держишь лицо. А потом мы разбираемся, кто там с ножом, кто с камерой, а кто просто критик с плохим вкусом.

Он ткнул пальцем в сторону кулис.

— Пошёл. Сейчас. Пока я ещё режиссёр, а не причина твоего второго синяка.

—Да, видно это день не для милосердия, - пробормотал Мирский, одергивая китель

-И не день для вселенского эпатажа, - добавил режиссёр. - Аля, тебе то всё понятно?

-Да понятно, понятно, - буркнула Коротич, пряча свой свисток ХХL за роскошным веером.

-Тогда с Богом!... - подвёл итог режиссёр, - пойдём опровергать устойчивый миф, что актёры в советских фильмах с каждым годом играют всё лучше.

Глава 9. Изнанка богемной тусовки

Софиты, под свет которых вышел Мирский, сияли каким-то особым, ядовитым светом. Казалось, что лучи, как рентген, пронизывают насквозь, просвечивая тщательно скрываемую часть натуры, которую не показывают даже на исповеди, и лишь иногда, в каком-нибудь дальнем путешествии, хорошо загрузившись алкоголем, стыдливо демонстрируют случайному попутчику, если уверены, что второй раз его не увидят.

Липкое, холодное чувство прозрачности, открытости и незащищённости, что сродни ощущению себя голым в людном месте, неприятно обожгло Мирского, заставило содрогнуться и непроизвольно сделать шаг назад.

-Ты что творишь, урод! - зашипела идущая сзади Коротич, - все ноги мне отдавил.

-Да пошла ты! - беззлобно огрызнулся Дэн, заставив себя выпрямиться и улыбнуться.

“Нервы ни к чёрту, - подумал он, - накрутил себя, как школьник перед экзаменом. Надо отвлечься и расслабиться. Или хотя бы сделать вид… Вокруг дивное кубло единомышленников. Покажешь слабину - сожрут к чёртовой бабушке!” Быстрее подписать эту тарелку, дежурно покрасоваться перед камерой и рвануть...А вот куда рвануть, Мирский ещё не решил, хотя рвать хотелось куда подальше.

-А вот ещё одна инновация, - продолжал вдохновенно ведущий, - материализация чувственных идей! Для автографа надо встать в красный круг. Даниил, просим вас!

Стрелы лазерных лучей пронзили воздух, упали строго вертикально, упёрлись в подсвеченный красным прожектором круг на полу. Мирский аккуратно шагнул вперед, оказавшись внутри прозрачного частокола в потоке светлячков. По телу пробежали тысячи иголок, а кончики пальцев засветились, словно в подушечках включились миниатюрные светодиоды. Зал за пределами круга исчез, звуки извне доносились глухо, как сквозь вату, и казалось, что мир вокруг перестал существовать, превратившись в мираж.

-Искусственный интеллект, пользуясь своим сверхчувствительным бионическим полем, считывает все мышечные сокращения человека и трансформирует их в команды для периферийных исполнительных устройств. Стоит нашему герою начертать в пространстве свой автограф, и машина повторит его на нашей тарелочке, находящейся в 3D-принтере.

Дэн поднял руку и пошевелил пальцами. Ему показалось, что они оставляют мерцающий, гаснущий след, как если бы затухали искры бенгальского огня.

-Даниил! Наш искусственный интеллект полностью совместил исполнительное устройство с вашим энергетическим полем. Смелее! Пишите своё имя прямо в воздухе.

Мирский вытянутым пальцем осторожно нарисовал перед собой в воздухе букву “Д”, глядя, как она отражается на 3D экране, искрясь светящимися точками.

-Прикольная анимация, - оценил он новшество, дорисовав автограф, и сделал широкий шаг назад, подальше от этого заколдованного круга.

Зал сдержанно аплодировал. Дальше пошло веселее. Один за другим киношники выходили на подиум, вставали в волшебное кольцо, делали забавные пассы руками, а техника накладывала аккуратные строчки на глиняную поверхность. Актёры, операторы, администраторы… Дэн понемногу успокоился, вошёл в норму. Даже шипение и колкости Коротич перестали его раздражать, скорее отвлекали от всех остальных приключений. Если тупые люди не бесят, а веселят, значит, у тебя хорошее настроение.

-Приглашаем на подписание особого участника нашего кинопроекта, - ведущий анонсировал очередной выход, - единственного, имеющего боевой опыт, награждённого медалью “За боевые заслуги”, что особенно ценно для фильма, действия которого разворачиваются в период Первой мировой войны. К нам присоединяется каскадёр, храбрая девушка Василиса Стрешнева!

Со стороны технических помещений выпорхнула его новая знакомая, плохо узнаваемая благодаря облачению сестры милосердия и чересчур броскому макияжу. Дэн стал заново пристально разглядывать Васю, совсем не похожую на воительницу, несмотря на утренний показательный мастер-класс рукопашного боя. Но откуда у этого полутораметрового недоразумения может быть боевой опыт? Даниил вспомнил ответственную сотрудницу министерства обороны, щеголяющую в неполные 30 в генеральском мундире, и уверенно отнёс Василису к категории “обороняшек”, добывающих чины и награды исключительно за счёт смазливой внешности.

Стрешнева тем временем подошла к красному кругу, очерченному на сцене прожектором. Она внезапно запнулась и отпрянула, словно наткнувшись на невидимую колючую стену. Её уверенность и боевитость мгновенно исчезли, появилась растерянность, а в облике не осталось и следа от прежней решимости.

“Вот так-то, девочка, - злорадно подумал Мирский, - выйти под софитами на сцену у всех на виду - это не то же самое, что заслуженных артистов в ковролин мордой тыкать.”

Словно услышав его мысли, Василиса оглянулась через плечо и посмотрела на Дэна своими громадными от страха глазами. Мирский не удержался и показал ей язык, не беспокоясь, что его выходка может попасть в камеры папарацци. То ли из-за этого жеста, то ли сама по себе, Стрешнева тряхнула головой, словно очнувшись от ступора, развернулась и сделала последний шаг, одновременно подняв руку, словно пытаясь схватиться за луч света.

Противный вой вошедшего в резонанс микрофона затмила вспышка прожекторов, разогнавших студийный полумрак и тут же погасших, как при коротком замыкании. Минутная пауза, заполненная повизгиванием весьма впечатлительных особ, прервалась включением аварийного освещения и уверенным, напористым голосом ведущего:

-Прошу прощения, уважаемые гости, небольшие технические неполадки. Оставайтесь на местах, сейчас мы продолжим нашу презентацию…

Проморгавшись - софиты, вспыхнув разом, больно ударили по глазам - Мирский обнаружил перед собой пустую сцену, на которой суетились техники.

-Вот тебе и боевые заслуги, - усмехнулся он, - малейшая угроза, и сбежала, как таракан под печку. А сколько гонора, сколько апломба!

Освещение восстановилось, гости перестали волноваться, шушукаться, и Мирский забыл про Василису, сосредоточившись на английском продюсере, размышляя, как бы найти его и разговорить, непринуждённо свернув беседу в сторону вожделенного голливудского кастинга.

-Дорогие друзья, - продолжал тем временем ведущий, - благодарим наших спонсоров за поддержку и веру в наше киноискусство! Сегодня мы создаём не просто фильм, а произведение, которое оставит след в истории отечественного кино! Запечатлейте свои подписи, станьте частью этого удивительного проекта. Вместе мы сотворим кинематографическую легенду!

Спонсоры — это всегда первостепенно. Поэтому Мирский обязан был, в соответствии с контрактом, обязательно уделить внимание представляемым меценатам, стараясь запомнить не перепутать их лица, фамилии, звания, но «уделятор» сегодня не работал. Мысли продолжали крутиться вокруг новой информации, где человек из прошлого странным образом был связан с погибшими родителями его новой коллеги и этим чопорным англичанином. Как? Никакие удобоваримые варианты в голову Дэну не приходили.

Ведущий тем временем объявлял всё новых и новых участников проекта. Рассказывал про их личные вклады и коллективные вложения. Искусство не существует в вакууме. Оно способно жить лишь в магическом физрастворе из денежных знаков. Кино зависит от спонсоров и без внешних вливаний не может развиваться. Гордый и грозный режиссёр, строгий директор, актёр - все подчиняются им. А значит, надо уметь ладить с владельцами звонкой монеты, предугадывать, удовлетворять их желания и потребности, даже самые неожиданные и не всегда приятные. Дэн прекрасно знал правила игры Большого Кино, принял их, считая неотъемлемой частью профессии. Он просто фиксировал информацию, отмечая заинтересованные взгляды, скользящие по нему, и даже успевал прикидывать, каким образом он мог бы начать разговор с тем или иным потенциальным благодетелем. Прикидывал, но понимал – сегодня быть душой вечера у него точно не получится.

Последним от толпы отделился и бодро покатился на подиум уже знакомый Дэну лысый англосаксонский колобок.

— Сэр Стэнхоуп Филип Дормер, представитель дома Честерфилдов, один из иностранных партнёров нашего международного культурного сотрудничества…

Стэнхоуп Филип Дормер. Имя Мирскому ничего ему не говорило. Фамилия — тем более. Дом Честерфилдов звучал так, будто его специально придумали для титров дорогого сериала, где все пьют чай, наследуют поместья и тайно травят родственников мышьяком. Но голос. Теперь этот голос благодарил организаторов, шутил про «великолепный русский темперамент», кивал в зал и изображал добродушного мецената, которому искусство милее собственного герба.

Дэн поймал себя на том, что не дышит.

«Спокойно. Ты не мальчишка за мусорным баком. Ты Мирский. Ты лицо проекта. Улыбайся, сука. Улыбайся».

Он улыбнулся.

Получилось, наверное, нормально. За годы профессии лицо научилось жить отдельно от остального организма. Внутри можно было падать в шахту лифта, а снаружи — держать свет, угол подбородка и выражение лёгкой заинтересованности. Большое Кино приучало к дисциплине не хуже армии: если на тебя смотрят камеры, умирай эстетично.

Но мысли колотились о череп, как птица о стекло. «Он знает обо мне от джинсового?»

Он скосил взгляд туда, где стояла Вася.

Василиса держалась чуть в стороне от основной актёрской группы. Ещё вчера — совершенно чужой человек. Острый язык, гордая осанка, взгляд, которым можно было без ножа нарезать колбасу. Они успели познакомиться, сцепиться, сказать друг другу лишнее, обидеться, разойтись по углам, а потом каким-то чудом не только помириться, но и обнаружить между собой опасное подобие доверия. Так быстро, что Дэн, если бы не сегодняшняя головоломка, обязательно бы испугался именно этого. Но сейчас для испуга имелись причины посерьёзнее.

Стэнхоуп закончил речь. Зал снова зааплодировал. Он поклонился неуклюже и одновременно безупречно — так, как кланяются люди, которых с детства учили, что любое их движение является частью семейной истории. Затем спустился с подиума.

И покатился прямо к Дэну.

Именно покатился. Иначе описать это было невозможно. Невысокий, плотный, круглый, с сияющей лысиной, он двигался бодро, уверенно, почти весело, расталкивая пространство вокруг себя не локтями, а правом рождения. Люди расступались. Кто-то улыбался. Кто-то тянул руку. Кто-то пытался поймать его взгляд. Стэнхоуп отвечал всем разом и никому конкретно — идеальная светская машина, смазанная поколениями приёмов, балов, похорон и подписанных чеков.

«Ко мне. Он идёт ко мне». У Мирского пересохло во рту. Почему? Потому что узнал? Чёрт, мог ли он узнать?

Он едва не усмехнулся.

«Прекрасно, Дэн. Ты окончательно пересмотрел триллеров. Хотя с твоей профессией это не диагноз, а производственная травма».

Стэнхоуп приближался.

«Если он знает — он не станет делать ничего здесь. Слишком много камер. Слишком много людей. Он просто обозначится. Проверит реакцию. Скажет какую-нибудь фразу. Намёк. Посмотрит, дрогну ли я».

Дэн заставил себя поднять бокал. Глотнул минеральной воды, хотя организм требовал чего-нибудь крепче и немедленно.

Стэнхоуп остановился перед ним.

Вблизи он оказался ещё более холёным. Маленькие светлые глаза. Розовые щёки. Идеально выбритый подбородок. Улыбка — мягкая, дорогая, выученная, но не пустая. В ней было внимание. Слишком много внимания.

— Mister Mirsky, I presume? — произнёс он.

Да, тот самый голос.

— Да, — сказал он по-английски. Голос, к счастью, не сорвался. — Дэн Мирский.

— Стэнхоуп Дормер, — англичанин протянул руку. — Хотя друзья зовут меня Филип. А совсем хорошие друзья — Фил. Но я не стану навязываться столь стремительно.

Рука была сухая, тёплая, мягкая. Не рука убийцы. Но Дэн давно знал: самые страшные приказы обычно отдают люди с ухоженными ногтями.

— Рад знакомству, сэр Стэнхоуп, — сказал он.

— О, прошу вас, не надо этого «сэр». Оно заставляет меня чувствовать себя старше, чем я готов признать после второго бокала шампанского.

Дэн улыбнулся вежливо. Внутри он продолжал считать варианты.

«Если он знает, сейчас будет заход. Что-нибудь про прошлое. Про старые встречи. Про Москву десять лет назад. Про людей, которые слишком много видят. Ну давай, лысая британская сволочь. Скажи это. Дай мне понять, что ты помнишь».

Стэнхоуп чуть наклонил голову, рассматривая его с неприкрытым интересом.

— Должен признаться, я давно хотел с вами познакомиться.

Вот оно.

Дэн почувствовал, как мышцы между лопатками собрались в тугой узел.

— Правда?

— О да. Видел ваши работы. Особенно последнюю. Вы умеете держать паузу. Это редкий дар. Большинство актёров боятся тишины, как бедности. А вы в ней живёте.

«Работы. Пауза. Дар. Чушь. Слишком гладко. Подводка».

— Благодарю.

— Нет-нет, я совершенно серьёзен. В вашем лице есть… как бы это сказать… опасная усталость. Очень кинематографичная. Камера такое любит.

«Опасная усталость? Он издевается? Опасный свидетель, опасная усталость. Совпадение? Или намёк?»

— Надеюсь, камера любит меня больше, чем налоговая, — произнёс Дэн.

Стэнхоуп рассмеялся. Слишком звонко для человека его комплекции, почти мальчишески.

— О, чудесно. Юмор у вас тоже есть. Это облегчает задачу.

— Какую задачу?

Вопрос вышел резче, чем следовало.

Англичанин моргнул. Потом его улыбка стала шире, но мягче. Он сделал полшага ближе. Совсем небольшое движение, почти незаметное для посторонних, но Дэн уловил его телом раньше, чем глазами.

— Задачу произвести на вас впечатление, разумеется.

Дэн замер.

«Что?»

— Простите?

— Боюсь, я начал неуклюже, — продолжил Стэнхоуп. — Это со мной случается, когда человек мне действительно интересен.

Он сказал это понизив голос. Не заговорщически. Не угрожающе. Интимно.

Дэн посмотрел на него внимательнее.

И вдруг увидел то, что из-за паники не заметил сразу.

Взгляд Стэнхоупа не скользил по залу в поисках охраны. Не проверял выходы. Не цеплялся за лицо Дэна, пытаясь совместить его с мальчишкой из прошлого. Он задерживался на губах. На линии шеи. На руке, держащей бокал. Возвращался к глазам и снова, совершенно бесстыдно, опускался ниже.

«Да ладно».

Стэнхоуп улыбался не как человек, пришедший ликвидировать свидетеля.

Он улыбался как человек, пришедший кадрить актёра.

Эта мысль была настолько идиотской, что Дэн едва не расхохотался. Нервно, громко, с привкусом истерики. Он десять минут мысленно хоронил себя, выстраивал схемы международного заговора, вспоминал мокрый асфальт и джинсовую куртку, а этот лысый, титулованный, вероятно безумно богатый английский шар просто пытался его соблазнить.

Пытался аккуратно, аристократично, с комплиментами про паузы и кинематографичную усталость.

«Господи. Он что, правда подкатывает? Сейчас? Здесь? Ко мне?»

Стэнхоуп, кажется, истолковал его молчание по-своему.

— Если я позволил себе лишнее, вы меня остановите, — сказал он. — Но я надеялся, что после официальной части вы согласитесь выпить со мной. Где-нибудь, где меньше вспышек и больше уюта.

Дэн посмотрел на него. Потом на Василису, которая в этот момент разговаривала с научным косультантом проекта и, к счастью, не видела, как британская знать делает Дэну предложение, звучащее одновременно как приглашение на свидание.

Потом снова на Стэнхоупа.

Страх никуда не делся. Он просто изменил форму. Потому что если этот человек действительно не узнал в нём свидетеля, это ещё не означало, что опасности нет. Возможно, наоборот. Возможно, судьба только что любезно подвела Дэна к двери, за которой лежали ответы на все вопросы, включая и такой, как гибель родителей Василисы…

Нужно было отступить. Отказаться. Сказать, что занят. Уйти к режиссёру. Позвонить кому-нибудь. Сделать хоть что-то разумное.

Но разумное в жизни Мирского вообще редко имело решающий голос.

Он улыбнулся.

На этот раз почти искренне.

— Смотря что вы называете «больше смысла», Филип.

Стэнхоуп просиял.

— Прекрасное начало, Дэн.

—Приглашаем гостей и участников проекта в главный павильон! – раздалось усиленное динамиком приглашение ведущего.

Изобразив улыбку, Мирский со словами «Искюз ми…» плавно скользнул к дверям, сделав вид, что не понял намёков этого напыщенного индюка, хотя, всё предельно ясно. Голубизна - пропуск в высшую лигу. Чужие там не ходят. Его предупреждали? Предупреждали! Он знал, на что шёл, и весь вопрос упирается только в сроки, как долго ему удастся сохранять остатки собственных принципов… Но какие тут к чёрту принципы?! Или они, или карьера, слава, деньги и всё, что к ним прилагается…

Мучимый судьбоносными размышлениями, Мирский вместе с гостями и прессой переместился в соседний павильон, полностью занятый макетом подводной лодки. Освещённое софитами, на фоне ядовито-зеленого хромакея, её хищное тело безвольно лежало на стапелях в узком ложе бассейна, наполовину заполненного водой, и напоминало акулу, выброшенную на чужой берег беспощадным штормом.

Шершавое покрытие субмарины плавно переходило от абсолютно чёрного днища к серебристым бокам, заканчиваясь огромными иллюминаторами в половину рубки. За ними угадывались датчики и механизмы - символы победы технократической цивилизации над природой.

Эллинг, как грань между миром воды и суши, выглядел аллегорией границы, которую пересекла подводная лодка, подобно вылезшему из своего укрытия хищнику. Дальний, не освещённый софитами угол бассейна, где сумрак сливался с чёрной водой, создавал иллюзию неопределённости. Он олицетворял тайны и вызовы, ожидающие железного зверя в морских глубинах, а суетливый свет - неуместность огромного плавающего гиганта в тесном ложе среди суетящихся вокруг людей.

К подводной лодке хотелось подойти, похлопать по тёмной шкурке и сказать что-то ободряющее: “не дрейфь, красотка, что-нибудь придумаем, освободим тебя из плена”.

Сделав шаг в сторону телекамер под холодный блеск объективов, Дэн встал, как вкопанный, услышав за спиной знакомое сопрано Василисы, звучащее так, словно она выступала обвинителем в суде…

Глава 10. Эхо

Если накануне Василисе конкретно не везло, то утром потрапило дважды. Сначала горничные на этаже опознали в ней гостью телеканала “Звезда”, а потом она узнала, что девчонки сегодня будут обслуживать презентацию, для чего из гардероба съемочной группы им выдали аж по два комплекта аутентичной спецодежды сестёр милосердия времен Первой мировой.

Шапочное знакомство незаметно перешло в задушевное. Просьба помочь с костюмом была воспринята с энтузиазмом, и вечером Василиса щеголяла в коричневом платье с белыми накрахмаленными обшлагами, в белоснежном чепчике и фартуке с продолговатым наперсным золотым крестом на широкой голубой ленте. “В этой глубоко обдуманной униформе была и торжественность, и отрешенность от светской жизни, которую вело до того большинство сестер, и даже, пожалуй, обреченность”, — так описал современник форму сестер милосердия, учрежденную в 1854 году великой княгиней Еленой Павловной.

В суете ответственного мероприятия про Василису никто не вспоминал. Её не тревожили, не требовали никуда бежать и что-то говорить. Она имела возможность спокойно и обстоятельно лицезреть отечественный гламур, бессмысленный и беспощадный.

Нелепость ряженых в мундиры лейб-гвардии сутулых спин и пивных животиков затеняли обладательницы роскошных вечерних туалетов с надутыми губами-пельменями и ведёрными силиконовыми бюстами, щедро присыпанными бижутерией от Сваровски. Это даже не подделка под бриллианты, а подделка под подделку. Кристаллы этой конторы — ограненные кусочки технического стекла - осколки бракованных оптических прицелов, являющихся профильным производством Сваровски. Эхо прошлого в их исполнении всегда выглядело смешным, а в антураже светского дореволюционного общества становилось ещё и нелепым.

За разглядыванием гламурного стада, лопающегося от чувства собственного величия, время прошло незаметно, пока Василису не позвали на сцену.

А дальше произошло то, чего она никак не ожидала - стремительного наката липкого состояния, выколачивающего воздух из лёгких и блокирующего возможность соображать и действовать. Даже аббревиатура этой гадости - ПТСР - произносится, будто тяжело больной человек заходится кашлем. Именно так чувствовала себя Стрешнева, подходя на сцене к красному кругу, окаймленному лазерными лучами. Вместо него Васе почудился зев люка БМП-2, откуда било беспощадное пламя, облизывающее тело её командира, самого дорогого человека, которого она должна была, но не успела спасти…

Видение было настолько реалистичным, а паника - неконтролируемой, что Стрешнева каждой клеточкой ощутила, как деревенеет ее тело, а все органы чувств словно отключаются, оставляя ее в звенящем вакууме.

Не в силах сделать более ни шага и не отрывая глаз от полыхающего светом пятачка, Василиса застыла в метре от него и пыталась бороться со своим замешательством, пока её представлял ведущий.

“Ну же, соберись, мямля!” - ругала она себя, пока второе “я” отчаяннно упиралось, порываясь то ли грохнуться в обморок, то ли пуститься наутёк.

Ища поддержку, Стрешнева оглянулась и уперлась в насмешливый взгляд этого мерзкого пижона, нагло показывающего язык.

Злость, заполнившая все клеточки, выбила из них липкий, противный страх, и Василиса решительно подняла руку, рисуя в воздухе свой автограф и одновременно делая шаг вперёд…

Ей показалось, что своим кулачком она проткнула что-то мягкое и оно раздалось, расступилось, как раздвигаются театральные кулисы… Огромный студийный ангар куда-то пропал, растворился бесследно и она оказалась на той самой опушке, где перед роковым обстрелом стояла их БМП. И точно так же, высунувшись наполовину из люка механика, стоял, как живой, её командир, ковыряя рацию и ругаясь вполголоса на войну, бандеровцев и гада-интенданта, который хуже врага. Он был совсем рядом, живой, пахнущий дымом и дёгтем. Легкий ветер касался его русых волос, только-только отросших после ранения, обнажая розовый неровный шрам, протянувшийся от лба до затылка. Василиса невольно всхлипнула. Командир поднял голову и нахмурился.

-Стрешнева, ты что тут делаешь? Хотя… - он бросил взгляд на полуразобранную рацию, - давай, по-быстрому организуй аккумулятор от этой адской машины. Опять сел, сволочь…

Абсолютно автоматически, действуя на инстинктах, Василиса кивнула, развернулась, сделала шаг и услышала, как сзади схлопнулись невидимые кулисы, вокруг всё стемнело, а потом зажглась “аварийка”, тускло освещая съемочный павильон с этой нелепой презентацией.

Очнулась она в гримерке, где девчонки налили ей крепкий чай с коньяком.

-Вася, - широко раскрыв глаза от изумления, теребила ее новая подружка, похожая на монашку в своем одеянии сестры милосердия, - а что это было?

-Ты о чем? - Василиса нахмурилась, не желая, чтобы слухи о ее болезненном состоянии докатились до работодателя.

-Ты пропала… - прошептала девчонка, - а потом появилась… Никто не заметил, а я за тобой стояла…

-Тебе показалось, - устало ответила Вася, - просто свет выключился резко… Иллюзия…

Она откинула голову, оперлась затылком о стену, закрыла глаза, переживая случившееся еще раз. Видение из прошлого было столь ясным и отчетливым, что Василиса не сразу убедила себя в его абсолютной случайности. Резкая смена обстановки, уйма новых впечатлений и цепкая память не отпускали её, как Вася ни старалась. “Эхо войны приходит, когда не ждешь и настигает в самом неподходящем месте”, - вспомнила Василиса слова штатного психолога из фронтового госпиталя.

“Однако с этим проектом явно что-то не то, - вертелась назойливая мысль в голове Стрешневой, - или кинематограф выглядит, как дурдом. Всё на каких-то непонятных эмоциях, всё с надрывом… Живут, словно рыдают, хотя храбрятся и паясничают. Наверно, это не моё…”

Будто вынырнув из неведомых глубин, самообладание вернулось так же неожиданно, как убежало. Невидимые обручи, стягивающие туловище, разомкнулись и Василиса, очухавшись, наконец-то смогла вздохнуть полной грудью.

Слившись воедино, тело и сознание потребовали компенсацию своего беспомощного состояния. Дабы убедиться, что она вполне контролирует себя и свою голову, Вася решила немедленно вернуться в это кишащее знатными крокодилами болото, найти продюсера, извиниться за свою низкую толерантность и высокую неуживчивость, и вернуться к спокойной размеренной жизни…

Глава 11. ИИ и историческая достоверность

Когда Стрешнева привела себя в порядок и вышла из гримёрки, основная часть презентации уже закончилась. Тусовка разбилась на множество групп по интересам. Одни жевали канапе, другие смаковали результаты замысловатой переработки виноградного сока и плодов вечнозёленого растения трибы Coffea.

Продюсера картины Стрешнева нашла в “морском” павильоне в окружении гостей, державшихся от него на почтительном расстоянии, кроме одного весьма пожилого мужчины, скакавшего растрёпанным воробьём вокруг бизнесмена. Какой-то несвежий, потёртый и помятый, со старомодной бородкой а-ля Ильич, которую он выставлял вперёд, словно намеревался проткнуть собеседника, этот персонаж не вписывался в круг отглаженных, начищенных, утончённо-учтивых светских тусовщиков.

-Вот что это? Как это? Андрей Викентьевич! - стонал “почти Ленин”. - Это ведь уму нерастяжимо, как говорил товарищ Райкин. Ну какие иллюминаторы на подводной лодке времён Первой мировой войны? Тем более такого размера и формы?

-Профессор, я еще раз повторяю, - устало отбрыкивался продюсер, - образы героев, костюмы, декорации и весь сценарий создавал наш искусственный интеллект, опирающийся на сотни исторических документов, список которых утверждали лично вы. Могу показать акт с подписью. И что вы теперь от меня хотите? Если в этот перечень закрался апокриф - найдите и исключите его. Искин пересчитает параметры и выдаст новые данные.

-Но голубчик! Мы же с вами умные, образованные люди, имеем собственную волю, опыт и просто обязаны опираться на них… Этот опыт уверенно подсказывает, что на подводных лодках первой четверти ХХ столетия не было иллюминаторов, сонаров, радаров… И пластмасса в качестве отделочного материала - это абсолютный нонсенс!

-Простите, профессор, но насчёт обязанности опираться на собственную волю - не согласен, - продюсер, видимо, решил довести учёного до белого каления. - Воля, опирающаяся на субъективный, ангажированный взгляд на мир, способна натворить страшных дел - уж вам ли, как историку, не знать. А искусственный интеллект бесстрастен и неподкупен, в этом его главное преимущество перед нами, смертными. Он не боится усталости, голода и холода, угрозы болезни и смерти. Он требует только корректных исходных данных. Первоисточники подготовила ваша кафедра. Так что всё, что наваяла наша “Матрёшка” - исключительно ваша заслуга… И вообще у меня складывается впечатление, что вы единственный, кто недоволен нашими фантазиями на историческую тему, а вот молодёжь вполне удовлетворена. Не так ли? - апеллировал он к собравшейся в полукруг публике.

-Не так! - твёрдо произнесла Василиса, сделав шаг вперед и невольно заслоняя стушевавшегося историка. - Я, например, уверена, что у наших ровесников в начале ХХ века не было такой зацикленности на сексе, как у главных героев этого фильма. Скажу больше - похабщина убивает романтику, и тут даже ретушь не поможет. По-хорошему, её вообще надо убрать с глаз долой, чтобы народ не смеялся.

-А что ещё надо убрать с глаз долой? - улыбнулся продюсер, хотя взгляд его говорил о полном отсутствии хорошего настроения.

-Босс! - раздался голос из-за спины девушки. Чьи-то сильные руки приподняли и бесцеремонно отодвинули её в сторону. - Разрешите, я возьму шефство над нашей очаровательной дублёршей, разъясню порядок и некоторые принципы кинопроизводства.

С последними словами всю панораму Василисе заслонила идеальная фигура в морском кителе.

-Мерзкий! Скотина! - прошипела Стрешнева ему в спину…

-Дублёрша? - удивился продюсер, - та самая, при выступлении которой прямо на презентации завис наш искусственный интеллект? А я был уверен, что разговариваю с Алей Коротич…

-Согласен, удивительное сходство, - кивнул Дэн, - но это всего лишь привлечённый каскадёр, как по форме, так и по содержанию… Так я её забираю?

-Да-да, конечно, - обрадовался продюсер предложению Дэна, - очень рассчитываю на твою помощь. Она нужна нашей очаровательной и такой дерзкой дублёрше, настолько потерявшейся на сцене, что её не хватило даже на простейший ритуал. Надеюсь, что во время съёмок подобных конфузов не случится…

Василиса не успела возразить, как была выдернута из толпы, окружающей продюсера, прижата спиной к стене, а слева и справа от её головы в облицовку упёрлись руки Мирского.

-Послушай, крошка, - голос актёра был полной противоположностью тому елею, который он источал во время разговора с продюсером, - ты со своим перфекционизмом влезла в чужой монастырь, правила которого не знаешь и пытаешься влиять на процессы, смысла которых не понимаешь.

-Это какой процесс я не понимаю? - зашипела Василиса, как рассерженная кошка, - нон-стоп перепихон на фоне красивого артобстрела? Да если бы шестидюймовый снаряд реально шарахнул у тебя за спиной так, как написано в сценарии, тебе бы было не до секса. После второго разрыва ты бы голыми руками скальный грунт копал, а не под юбку лез…

-А после первого?

-Обосрался бы…

-Ну, вот что, военспец, - Дэн зашипел в унисон Василисе, - давай договоримся: я с тобой не буду спорить по поводу влияния артобстрелов на мужскую потенцию, а ты просто поверишь, что если из-за твоих инновационных предложений и претензий сумасшедшего профессора съёмки будут сорваны или хотя бы отложены, вас на куски порвёт три четверти съёмочной группы. Некоторым не до соблюдения исторической правды любой ценой, им просто кушать хочется, у них есть свои обязательства и проблемы, а запуск проекта - один из немногих способов их решить.

Говоря это, Дэн блокировал любые попытки Василисы вырваться, но краем глаза сканировал окружающее пространство, дожидаясь, когда в павильоне нарисуется любвеобильный англичанин. Он настолько сосредоточился на выполнении своей миссии, что вопрос, произнесенный ехидным голосом, застал его врасплох:

-У тебя серьёзные финансовые проблемы?

-А что, непохоже?

-С твоими-то гонорарами? С говноступами стоимостью в месячную зарплату инженера? Не смеши мои кеды, Мирский!

-Если бы ты, Васька, была больше наблюдательной, чем жёлчной, - криво ухмыльнулся Дэн.

-Хочешь поучить меня наблюдательности?

-Почему бы и нет? Вот я, например, за жалкие пару часов, после того, как мы расстались, нашёл человека, которому подчиняется загадочный персонаж на фото твоих родителей, он же – герой моих приключений с возможным убийством. А ты можешь похвастаться чем-то подобным.

Секунду назад Василиса пыталась вырваться из рук Дэна и вдруг, в мгновение ока, диспозиция принципиально поменялась – она схватила его за китель и тряхнула так, что прочная материя жалобно затрещала.

-Говори!

Как раз в это время боковым зрением Мирский узрел, как в дверном проёме показалась знакомая британская морда. Показалась и замерла, уставившись на агрессивную блондинку, вцепившуюся в кинозвезду и смотрящую на артиста взглядом дворянина, требующего сатисфакци.

Мирский сделал короткое движение головой и бровями – мол, ничего не могу поделать, семейная сцена, ревность-молодость… Англичанин коротко кивнув «понимаю» развернулся на каблуках и направился в противоположную сторону.

-Уфф, - облегчённо выдохнул Даниил и посмотрел на сведенные брови Василисы даже с какой-то симпатией, - Всё расскажу, ничего не утаю. Только давай отойдём, а то на нас уже косо смотрят.

-О да! Репортёры жаждут сенсации - с кем это звезда кино закручивает очередную интрижку…

Мирский закатил глаза, и желваки заиграли на скулах. Василиса была невыносима, но именно это его заводило и заставляло продолжать общение, обжигающее, как кайенский перец.

-Предлагаю чашку капучино и 15 минут перемирия.

Василиса, тряся его за китель так, словно находилась под током, неожиданно вздохнула и кивнула.

“Вот и слава Богу, - подумал Дэн, - дело сделано. От пидора сбежал, от босса эту сумасшедшую оттащил. Надеюсь, ангел-хранитель заметит и оценит.”

-Пойдём, сестра милосердия, я ставлю…

-Если ты банкрот, то правильнее будет платить мне, - съязвила Василиса.

-Согласен… - легко согласился Дэн, - сегодня ты меня поишь, кормишь и выгуливаешь.

“Ну вот, опять всё вывернул в свою пользу”, - с досадой подумала Стрешнева, но спорить было уже поздно. Требовалось до конца выяснить, что знает этот небожитель и расставить все точки над “i”.

-Пошли, горемыка. Покормлю, - усмехнулась Стрешнева.

-Сударыня обещает ужин при свечах?

- Ага, романтическое лечение геморроя…

-Знаешь, Вася, - произнёс Дэн, поправляя помятую ткань кителя, - меня уже трясёт от твоих шуточек. Какая же ты… потрясающая женщина…

Глава 12. Духовное богатство трудно обналичить

-Итак, - продолжила Василиса, когда они, заполучив по стакану горячего напитка, пахнущего корицей, расположились прямо на разобранной осветительной мачте, - расскажи мне про своё расследование и про горестное, нищенское существование звёзд отечественного кинематографа.

-Про нищенство я не говорил, - поморщился Дэн, - а вот про финансовые проблемы, накатывающие, как гружёный самосвал, и заставляющие крутиться, как белка в колесе, хотелось бы рассказать, дабы кое-кто не думал, что в высшем свете мёдом намазано…

Василиса скептически хмыкнула. Про так называемый “высший свет”, который лично она называла совсем по-другому, сказать ей хотелось цветисто и нецензурно. Как шутил Васин отец, выделиться, причислив себя к небожителям, - не проблема, выделения бывают разными. Не привечал он постсоветскую элиту, считая, что в неё не поднимаются, а всплывают.

В справедливости этого постулата Стрешнева убедилась на фронте, где в штабах и пресс-центрах оперативно и неумолимо сформировался свой бомонд, про полезность которого командир Васи шутил без тени улыбки:

“Главным делом вашей жизни

Может стать любой пустяк,

Надо только твердо верить,

Что важнее дела нет.

И тогда не помешает

Вам ни холод, ни жара,

Задыхаясь от восторга

Заниматься чепухой.”(*)

Васю постоянно тянуло поглумиться по этому поводу, однако она решила не обострять, чтобы не превратить хрупкий, только наметившийся контакт с Мирским в ещё одну бессмысленную пикировку.

— Хорошо, давай сразу по делу, — кивнула она примирительно.

— Итак, — Мирский залпом допил кофе и смял стаканчик с такой экспрессией, словно в нём гнездились все его страхи и сомнения. — Вчера в ресторане, у пальмы, за твоей спиной стоял мужик в джинсовке и пялился на фотографию твоих родителей так, будто увидел там собственный приговор.

Вася криво усмехнулась, но усмешка получилась сухой и неловкой

— Это было очень по-хичкоковски. Не хватало только скрипки за занавеской.

— Десять лет назад во Владивостоке это тоже был он, а потом на станции в очереди за билетами.

— На какой станции?

— Железнодорожной. В толпе. Он говорил по телефону. Я тогда услышал только обрывок разговора. Кто-то на другом конце кричал по-английски. Громко. Зло. Так, будто не отдавал распоряжение, а дёргал поводок.

— И?

Мирский посмотрел ей прямо в глаза.

— Этот голос я узнал сегодня, когда услышал сэра Филиппа Стэнхоупа.

Вася моргнула. Один раз. Второй. Словно мозг отказался принимать эту фразу и пытался перезагрузить реальность.

— Подожди. То есть ты сейчас говоришь, что этот безымянный тип с фотографии, который ошивался рядом с моими родителями, который был возле места преступления десять лет назад, который потом говорил с кем-то на станции, — связан с англичанином?

— Я говорю, что голос в трубке принадлежал Филиппу.

— Это безумие.

—Безумие, это когда детали не складываются. А тут они начали складываться, просто пока непонятна вся фигура.

Вася резко вскочила, потом села обратно.

— Значит, что у нас получается? Ты видел десять лет назад рядом с предполагаемым убийством какого-то типа. Через 10 лет встречаешь его на станции, а потом – в отеле. Мужик приходит в ресторан, смотри на фотографии на стене и узнаёт себя на нём. Потом фото пропадает из ресторана. И тут, как чёрт из табакерки, возникает сэр Филипп со своим английским лоском, улыбкой музейного хищника и голосом человека, который привык, чтобы двери открывались до того, как он к ним подошёл.

— Примерно так.

Мирский устало провёл рукой по лицу.

— Надо действовать.

— И куда ты собралась бежать?

— К Филиппу.

— Отличная идея, — сухо сказал он. — Вломиться и спросить: «Простите, сэр, вы случайно не командовали типом, который убил кого-то 10 лет назад, а потом торчал на фотографии с моими родителями?» Очень тонко. Почти как в «Миссия невыполнима», только без команды, плана и страховки.

— Зато с мотивацией.

— Мотивацией обычно утешаются люди перед тем, как совершить глупость.

— А бездействие — это что? Мудрость? Осторожность? Или просто страх, прикрытый хорошими манерами?

Глаза Мирского сузились.

— Да, страх. И я не стесняюсь этого слова. Страх - иногда это единственный трезвый человек на банкете.

— Нет, подожди. — Она подняла руку. — Ты понимаешь, что это значит для меня? Это мои родители. Моя фотография. Мой кусок жизни, который кто-то взял, вырезал ножницами и спрятал в карман.

— Я понимаю.

— Не понимаешь. Ты видел это как свидетель. А я живу внутри этого кадра.

Мирский замолчал. Его лицо стало жёстким, но не холодным. Скорее таким, как у человека, который держит дверь плечом, пока с той стороны воет буря.

— Именно поэтому ты не должна сейчас никуда нестись вслепую.

— Я не могу сидеть.

— Можешь, — повторил он тише. — Просто это труднее, чем бежать.

Вася посмотрела на него так, будто он ударил её без замаха.

— Красиво сказал. Почти как Морфеус с таблетками. Только у меня ощущение, что мне предлагают не красную и синюю, а просто стакан воды и просьбу успокоиться.

— Я предлагаю тебе не умереть от собственной нетерпеливости.

— Как заботливо.

— Да, чёрт возьми, заботливо! — сорвался Мирский. — Потому что если Филипп действительно связан с джинсовым типом, а тот узнал меня, как нежелательного свидетеля, он не будет ждать, пока ты придёшь и всё испортишь. Он уже играет. А мы только что поняли, что сидим с ними за одним столом.

Вася несколько секунд смотрела на него молча. Потом голос насупилась и потупила глаза.

— Значит, надо перевернуть стол.

— Нет. Сначала надо узнать правила.

— У таких людей правила написаны исчезающими чернилами.

Мирский выдохнул.

— Не сейчас.

— Опять?

— Да, опять. Потому что сейчас лично я связан обязательствами перед киностудией.

Вася застыла, будто он внезапно заговорил на языке мебели.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Дэн, у нас тут, возможно, следы к преступлению, а ты говоришь мне про киностудию?

— Именно.

— Это самое идиотское, что я слышала сегодня.

— Нет. Самое идиотское — сорвать съёмочный день, привлечь внимание, дать англичанину и его подручным понять, что мы что-то знаем, и остаться без доступа туда, где сейчас собираются все нужные нам люди.

Вася открыла рот, но не сразу нашла, что сказать.

Мирский уловил её паузу и надавил:

— Киностудия — не помеха. Это декорация. Понимаешь? Все снимают кино. А мы будем снимать информацию и следить за монтажом реальности.

— Ты сейчас пытаешься продать мне опасность как производственную необходимость?

— Я пытаюсь сказать, что иногда, чтобы поймать фокусника, надо досмотреть номер до конца.

Вася горько усмехнулась.

— А если в финале он распилит ассистентку?

Вася отвернулась к окну. За стеклом день выглядел до неприличия обычным: машины, люди, свет, рекламная вывеска, равнодушная ко всем тайнам мира. Вася вдруг подумала, что самые страшные вещи всегда происходят не под музыку Ханса Циммера, а под шум кондиционера и чьё-то «кофе будете?».

— Мне не нравится ждать, — сказала она.

— Знаю.

— Мне не нравится, что ты прав.

— Это временно. Обычно я быстро начинаю раздражать.

— Уже начал.

— Значит, контакт восстановлен.

Она повернулась к нему, и в её взгляде наконец мелькнуло не только бешенство, но и что-то похожее на доверие — тонкое, ненадёжное, как мостик из спичек над пропастью.

— Хорошо. Сначала киностудия. Но если там появится Филипп...

— Мы наблюдаем.

— Если появится человек с фотографии...

— Мы наблюдаем ещё внимательнее.

— Если кто-то снова полезет к моим вещам...

— Тогда уже действуем.

Вася кивнула, медленно, словно подписывала договор.

— Ладно, Дэн. Но запомни: я не героиня, которая будет стоять в кадре и ждать, пока мужчины объяснят ей сюжет.

— Я и не рассчитывал.

— Если я почувствую, что ты просто пасуешь, я пойду первой.

— А если там Минотавр?

Она улыбнулась. Теперь уже по-настоящему.

— Тогда пусть он молится, чтобы я была Ариадной, а не Рипли из «Чужого».

—Звучит грозно

—Зато честно.

—Тебе нравится быть честной?

—Это менее опасно, чем постоянно контролировать себя и помнить, где ты соврал, а где нет.

—Я бы так не смог…

—Скажи, Дэн… А ты всегда был такой?

—Какой?

—Ну вот такой весь на понтах?

—Лисси! Радость моя! Ты не видела и не знаешь, что такое настоящие понты! У меня это так… Самодеятельность…

—Ну хорошо, - кивнула Вася, - а каким ты был, когда ещё не украшал собой афиши?

—Сначала ты никто и звать тебя никак, - пожал плечами Дэн и, аккуратно забрав у Василисы ее стаканчик, сделал большой глоток, - влачишь жизнь бездомного щенка. Заметили - удача. Пригласили - праздник. Похвалили - восторг. Заплатили - победа. Покупаешь пиво, пельмени и закатываешь банкет.

—Никогда не поверю, что пельмени для тебя когда-то были роскошью, - не выдержала Василиса.

—Было очень по-разному! Я из нормальной, крепкой семьи. Но когда переехал из Владивостока в Москву, снял более-менее приличную квартиру, начал брать частные уроки, бюджет родителей реально просел, и пришлось экономить на всём. Так что я прекрасно знаю все оттенки вкуса майонеза в говяжьем «Дошираке» и помню: если его чуть передержать - он уже не “аль денте”... Хотя во всём есть своя прелесть, ибо это то время, когда тебя любят за то, что́ ты есть, не смотря на то, что у тебя ничего нет…

Или Василисе так захотелось, или в глазах Дэна реально промелькнула какая-то грустинка. Его облик вдруг стал более человечным, но она отгоняла это наваждение. “Не верь этому нравственному инвалиду!” - буквально вопил внутренний голос.

—Ну, а потом тебе предлагают роль и…

—Нет, - перебил Василису Дэн, - потом тебе предлагают сделку, где с одной стороны - абсолютно новые, сумасшедшие возможности, в том числе и роли, а с другой - какая-то жертва…

—А без неё никак?

—У меня не получилось.

—Духовное богатство трудно обналичить?

—Какая же ты язва, Василиса! Если бы я рисовал твой фамильный герб, изобразил бы Валькирию, несущую стрелы сарказма…

—Вообще-то я несу только добро. Просто не всегда доношу.

—Тогда побереги шпильки, Вася. Заповеди библейские проще соблюдать, лёжа на диване, но люди, ведущие овощной образ жизни, мало кому интересны.

—Это точно не мой случай, - покачала головой Стрешнева, - у меня со школьных времён не было склонности к вегетарианскому образу жизни.

—А к чему была?

—Говорили, что только такие принципиальные дуболомы, как я, стараются высказать правду прямо в лицо. А те, кто поумней, выкрикивают её в спину с безопасного расстояния.

—У тебя, оказывается, были мудрые педагоги. Зря ты их не послушала.

—Мне бы это помогло?

—Ну, точно - не помешало бы. А тебе они не рассказывали про парадокс подлинности и убеждённости?.. Не помню, чьего он имени…

—Что за парадокс?

—Чем больше уверенность в своей правоте, тем дальше может удаляться истина.

—Прикольно, но неверно.

—Какая ты непробиваемая… Вот скажи, тебя твои нынешние возможности полностью устраивают?

—Возможности у меня скромные, - согласилась Василиса, - зато потребности вконец обнаглели. И представь себе, пустой холодильник сегодня меня волнует больше, чем смысл жизни.

—Значит, ты на правильном пути, - удовлетворённо резюмировал Мирский, - и если постараешься меня не перебивать….

Василиса улыбнулась, кивнула и сделала движение рукой, будто закрывала рот на молнию.

—Когда тебя принимают в определённые круги, - Дэн изобразил указательным пальцем воронку, - ты не имеешь права экономить, тебя просто не поймут и отторгнут. Ты не можешь носить дешёвые часы, жить в бюджетных гостиницах и ездить на метро. Твоя одежда, аксессуары, дом - всё должно соответствовать заявленному статусу. Иначе даже не заметишь, как тебя выдавят из круга избранных. Метка “свой-чужой” в любой стае - атрибут обязательный.

Мирский уставился на свои навороченные часы Ulysse Nardin такими глазами, словно видел их впервые, щёлкнул по циферблату, усмехнулся и спрятал хронометр под обшлаг сценического мундира.

—Потом обостряется соперничество, ревность… - продолжил он медленно, словно вспоминая какие-то события. - Знаешь, Вася, я сто раз убеждался, что у зависти глаза намного больше, чем у страха. Чёрный пиар, это ведь не посты и не ролики в Тик-токе. Это тихое нашёптывание на ухо твоим друзьям, спонсорам, продюсерам, какое ты редкостное дерьмо… Конечно же, на всякое действие всегда найдётся противодействие, а на всякую завистливую хитрую задницу - болт. Но это, сука, так дорого…

Дэн вспомнил цифру “Итого” на счетах по поддержанию своего относительно честного имени.

—Кажется, что ты получил миллионный гонорар и забыл про безденежье… А когда приобрёл всё, что тебе полагается по статусу, на твоём счету - даже не по нулям, а глубокий минус... И начинается гонка по вертикали: чем больше зарабатываешь, тем больше обязан тратить, чтобы поддерживать нужный уровень жизни, чтобы соответствовать требованиям света. Поэтому денег хронически не хватает всегда.

—А какой тогда смысл в этом беличьем колесе? - искренне удивилась Василиса.

—Так работает система… - пожал плечами Дэн.

—Гламур - это маскировка, необходимая для того, чтобы повысить свой социальный статус в глазах окружающих, чтобы они думали, что человек имеет доступ к бесконечному источнику денег, - подтвердила Вася.

—Хорошо сказано, - уважительно отозвался Мирский.

-—Это Пелевин, - пояснила Стрешнева, - сказано хорошо, а система всё равно никудышняя.

—Но другой-то нет! - Мирский вспомнил англичанина и поморщился, - ну да, процессор - не айс, материнская плата сбоит, зато графика обалденная. А теперь явилась ты и всё наладишь как надо.

—Нет уж!..

—Почему это “нет”? А для чего тогда к боссу попёрлась? Заявление на увольнение подать? Так это можно и по почте сделать. Нет! Ты явилась, чтобы вмешаться в чужой процесс, в чужую жизнь, оставить своё бесценное мнение в истории!..

—А ты меня за руку схватил!

-Исключительно для твоего же блага. Чтобы окружающие не подумали, что ты - не просто контуженная, о чём уже шепчутся…

—А обо мне уже шепчутся?

—А как ты хотела? Высокое искусство - это серпентарий единомышленников…

—И что говорят обитатели серпентария?

—Ну…- Дэн замялся, - что у тебя задета не только кора головного мозга, но и, так сказать, сама его древесина…

—Однако…

—Забей! Я про другое. Про ваш с профессором наезд на босса.

—А он что, святой? На него наезжать нельзя?

—При желании можно всё. Просто вы сделали это не в то время и не в том месте. Публичное мероприятие не подходит для творческих дискуссий. А вот завтра, когда гости разойдутся, можешь приступать!

—Благодарю за разрешение, ваше превосходительство.

—Обращайтесь, сударыня, сначала лучше ко мне, а потом к начальству - исключительно ради пользы дела, чтобы осчастливленные не скончались на месте от полученных знаний.

—Мирский! Ты всё-таки невыносимый выпендрёжник.

Стрешнева показала Дэну язык и смутилась. “Господи, зачем я это сделала? - пролетела в голове Васи покаянная мысль, и щёки вмиг зарделись. - Я же так с третьего класса не хулиганила! Что делает со мной этот самовлюблённый прохвост?! Почему я перестаю контролировать свои эмоции? Веду себя, как взбалмошный подросток”.

Одно она поняла совершенно точно: к концу бесконечного дня и этой безумной презентации Василиса уже не испытывала к Мирскому брезгливости и антипатии, переполнявших её после совместного ужина.

Он, конечно, не извинился, да она и не ожидала… Хотя, где-то в глубине души… Видно, не судьба. Хлыщ сделал вид, что вообще ничего не было… А может, ничего и не помнил? Не в такой уж хлам он был пьян, но ни словом, ни взглядом не выказал никакого смущения или стыда, даже глаза не отвёл при встрече. Ну, и фиг с ним! Если исключить этот неприятный, царапающий факт, всё остальное было прилично. Сели, поговорили. Хоть каждый и остался при своём, но острая фаза отторжения прошла. Её место заняло подобие жалости к Дэну, как к обездвиженному инвалиду. Только в отличие от тела, а тут, с точки зрения Стрешневой, у него всё было в порядке, в голове отсутствовало нечто жизненно важное. Молодой, внешне здоровый и успешный, он суетился, пыжился, пытался выстроить какой-то смысл жизни, а тот, скотина, не выстраивался. Не считать же смыслом жизни сыгранную роль или гонорар за неё. Это же чужая судьба, а не твоя собственная. Ею даже гордиться всерьёз невозможно.

Весь этот гламур, великосветские статусы, по мнению Василисы, являлись эрзацем, натужным и несерьёзным фальсификатом, имитацией жизни, где цель постоянно обвиняет средства. Как такую форму существования принять, она себе не представляла. Жизнь этой части общества для Стрешневой всегда была какой-то фэнтези, вроде сказок про Гарри Поттера, кикимору, бабу Ягу и прочее. Где она, простая студентка факультета прикладной механики Донецкого универа(*), а где эти киношные небожители со своими тараканами в головах? Ей бы разобраться в собственных переживаниях и определиться, что она считает главным, а что - второстепенным.

100 дней на линии фронта всерьёз поменяли её приоритеты, разрушив старые планы и не создав новые. По истечении этих трёх с хвостиком месяцев, на гражданке всё казалось необязательным, мимолётным и легковесным - люди, события, даже фундаментальные строения. Повидала она, как всё это на войне зыбко, и превращается в бесформенные руины на один щелчок пальцев. Зато “на нуле” было проще и конкретнее. А тут - кисель из полутонов и полунамёков, полудвижений и полупозиций, раздражающих своей недосказанностью и двусмысленностью. Однако судьба её забросила именно сюда, к этим людям, и надо было каким-то образом с ними сосуществовать. Вася вспомнила строки Сергея Есенина:

“Мне ненавистны и те, и эти.

Все они — класс грабительских банд.

Но должен же, друг мой, на свете

Жить как-то Рассветов Никандр…”

—-----------------------------------

(*) Григорий Остер.

(**) Факультета “Прикладная механика” в ДГУ не существует.

Глава 13. Камера! Мотор! Начали!

Съёмочный павильон встретил Василису конструктивной, деловой атмосферой, соответствующей хорошо организованному, размеренному процессу производства, а именно - скандалом, грозящим перерасти в рукоприкладство.

-Аля, мать твою! - не стесняясь в выражениях, орал режиссёр, нарезая восьмёрки вокруг зарёванной исполнительницы главной роли, - как ты себе это представляешь - сцена безмерной любви героев без героини в кадре?

Коротич обвела мокрыми глазами членов съёмочной группы, делающих вид, что не испытывают интереса к её персоне, приняла максимально эффектную трагическую позу и красиво заревела в темпе “andante vivace”, неплотно прикрыв ладонью глаза, чтобы непрерывно контролировать окружающее пространство…

-Что происходит? - шепнула удивлённая Василиса стоящим в проходе реквизиторам.

-Традиционная показательная драма первого съёмочного дня в исполнении примы, - скривив губы, тихо ответила хмурая дама в форменном комбинезоне. - Высокий возлюбленный покровитель Алечки якобы категорически против её участия в откровенных сценах.

-А он на самом деле против?

-Ему давно плевать и на сцены, и на саму приму, но её капризам он всё равно потакает и обижать не позволяет. Вот наша цаца и пользуется…

-И что теперь?

-Ничего особенного, - фыркнула ветеран кинопроизводства, - ещё немного поартачится, и режиссёр договорится с продюсером, чтобы накинули Але процент к гонорару. Слёзы сразу высохнут, покровитель разжалобится и будет она делать всё, что требуется по сценарию. Не впервой.

-Перерыв на час, Коротич свободна, - зычно, на весь павильон крикнул режиссёр и устало опустился на стул со своей фамилией на спинке.

-Может, и я тоже? - осведомился оказавшийся за спиной режиссёра и переминающийся с ноги на ногу Мирский.

-А вас, Штирлиц, я попрошу остаться, - потирая виски пальцами, возразил хозяин съёмочной площадки, - будем работать.

-Мне казалось, - осторожно предположил Дэн, - что вы сейчас отправитесь к боссу, договариваться насчёт этого… конфликта, - кивнул Дэн в сторону гримёрки напарницы.

-А вот хрен ей на всё тюнингованное рыло, - зло рявкнул режиссёр и стукнул рукой по столику, сметая пустой стаканчик от кофе, - вот она где у меня, стерва жадная, контракт подписала, а теперь выкобенивается. Пусть другим сцены устраивает, а я, как Станиславский, больше не верю.

-Нет проблем, - пожал плечами Мирский, - подождём, пока принцесса снизойдёт. На неделю нам хватит сцен, где в кадре нет главной героини, а что потом?

-Никого мы ждать не будем. И план съёмок менять не станем. Будешь играть с ней, - и указующий перст режиссёра направился в сторону Василисы, слегка ошалевшей от такого поворота событий. - Давайте быстро костюм, грим, формируем образ и на площадку!...

Всего за час в кресле гримёра Стрешнева пережила все стадии принятия неизбежного - отрицание, гнев, торг, согласие. Первое желание - надерзить и проследовать на выход с высоко поднятым забралом - Василиса подавила, как неадекватное. Всё-таки ни режиссёр, ни реквизиторы с костюмерами, ни съёмочная группа ничего плохого ей не сделали, а слова Дэна про работу, как единственный источник существования этих людей, в память врезались крепко. Стрешнева посчитала, что она не имеет права ставить под удар труд других людей. Как плохо себя чувствуешь, когда по чьему-то капризу вдруг остаёшься без копейки, Василиса прекрасно знала и другим такого стресса не желала.

Гримёрша, маленькая сухонькая женщина с лицом усталой феи-крёстной, наносила ей тон тонкими быстрыми движениями. Кисть скользила по коже почти нежно, и от этого становилось только хуже.

— Не вертитесь, пожалуйста, — мягко сказала гримёрша.

— Я не верчусь, я внутренне сопротивляюсь, — буркнула Василиса.

— Внутренне можно. Внешне нельзя.

Стрешнева хмыкнула. На мгновение ей стало легче. Простая фраза от простой женщины, которой было совершенно всё равно, ее не интересовали на тайны семьи Василисы, британца Филиппа, украденная фотографию и призраки Мирского десятилетней давности. Ей нужно было только ровно вывести стрелку и не испортить смену.

Вот в этом и заключалась главная подлость происходящего. Вокруг тайны всегда почему-то оказывались обычные люди. Не роковые красавицы с кинжалами в чулках, не злодеи, поглаживающие белых котов, а ассистенты с рациями, осветители с бутербродами в фольге, костюмеры с иголками в зубах. И если ты устраиваешь бурю, вода заливает в первую очередь их.

— Готово, — сказала гримёрша и отступила на шаг. — Только губы не кусайте. Цвет съедите.

— Постараюсь обойтись без каннибализма, — ответила Стрешнева.

Гримёрша неожиданно улыбнулась.

Василиса поднялась с кресла. Платье сидело на ней слишком хорошо. Ткань не тянула, не кололась, не мешала движениям. Всё было сделано так, чтобы она могла войти в кадр и выглядеть на своём месте. Но она не хотела быть на своём месте здесь.

Она хотела сидеть в какой-нибудь тихой комнате с фотографией родителей в руках и, наконец, начать выясняит, кто стоял рядом с ними в тот вечер? Кто украл снимок из ресторана? Как связан с ними человек из прошлого Дэна и почему вдруг он возник в настоящем.

Но тихой комнаты не было. Была киностудия и, возможно, именно здесь, среди декораций, фальшивых стен, нарисованных окон и людей, умеющих профессионально делать вид, скрывалось что-то настоящее. Не в павильонах. Не в камерах. Не в сценарии, где её героиня, судя по выданным листам, должна была «медленно обернуться, сдерживая слёзы». Ключ был у тех, кто крутился вокруг неё.

Если Василиса уйдёт, студийный улей останется гудеть без неё. Отель перестанет быть местом жительства. Кто-то переставит соты, спрячет следы, сменит двери, перепишет списки, удалит записи с камер, а потом ей скажут: «Вы всё неправильно поняли». Или ещё хуже: «Вам показалось».

Ей слишком часто в жизни предлагали эту фразу как универсальный пластырь на чужую ложь. Нет.

Вдалеке хлопнула хлопушка. Кто-то крикнул: «Тишина в павильоне!» Потом другой голос, раздражённый и хриплый, потребовал найти артиста второго плана, который «опять растворился в буфете». Киностудия продолжала жить своей суетливой жизнью, словно ничего важнее потерянного статиста на свете не существовало.

Василиса вдруг почувствовала странное спокойствие.

Не облегчение. Нет. Облегчение бывает, когда опасность миновала. А здесь опасность, наоборот, только начинала приобретать очертания. Но внутри неё что-то выпрямилось, как пружина. Если уж ей предстояло играть, она будет играть. Только не ту роль, которую ей написали в сценарии.

***

Дэн успел сгонять к охране и просмотреть записи камер в поиске загадочного типа в джинсовке, проверил, где ходил и с кем общался англичанин, порасспрашивал о нём охранников и статистов и уже откровенно скучал, когда двери гримёрки открылись и оттуда выпорхнула незнакомка.

Правильный, слегка курносый профиль, рельефная линия губ, красивый, чуть выступающий вперёд подбородок… Крутой изгиб тонких бровей венчало изящное очелье. Светлые, уложенные локонами волосы, собраны в замысловатую витую композицию, прикрытую на затылке капюшоном. Глядящие исподлобья глаза, полуприкрытые длинными, пушистыми ресницами, придавали образу незнакомки таинственную притягательность и обаяние.

Длинное платье винно-бордового цвета, оттенка глубокого рубина, с серебряным пояском. Широкие струящиеся рукава с тоненькой кружевной манжеткой, небольшой декоративный веер в цвет одежды - всё это настолько разительно изменило образ Стрешневой, так контрастировало с её лихим имиджем, что Мирский сразу и не узнал, кто стоит перед ним.

Дэну показалось, что там, в гримёрке, какой-то принц поцеловал лягушку, и она, сбросив неприглядную шкурку, превратилась в свою аристократическую противоположность, стала сама собой, такой, какой должна быть. Великолепная, стройная, горделивая, она как будто выросла. Лицо перестало быть пацанским, приняв утончённые, строгие, благородные черты молодой женщины, представительницы серебряного века.

Дэн оглянулся. Интересно, кто ещё залип на преображенную внешность этой дикарки? Вроде бы, все занимаются своими делами. Даже режиссёр, требовательно осмотрев Стрешневу с головы до ног, лишь коротко кивнул, мол, годится, и опять погрузился в чтение раскадрованного текста.

Снова взглянув на Василису, Мирский вдруг до чёртиков захотел проявить галантность - подарить ей цветы, например, или продекламировать стихи. Но букета под рукой не было, а подходящие строчки в голову не приходили. Он не нашёл ничего лучше, чем сделать шаг навстречу к ней.

-Сударыня, - с лёгким поклоном произнёс Дэн, протягивая Василисе руку, - вы очаровательны! Признаюсь, впечатлён!

-О, господин Мирский уже в образе! - Василиса стрельнула глазами, невесомо коснувшись пальчиками предплечья Дэна. - Если вы неожиданно решили стать джентльменом, пожалуйста, запомните: подавать даме руку в перчатке - не комильфо.

Она обозначила книксен, неумело взмахнула веером, чуть не выронив его из рук, и резвой лошадкой поскакала к режиссёру, оставив Мирского осознавать свой прокол в знании этикета.

***

-Что это? - режиссёр недоумённо посмотрел на вырванные из блокнота листки с неровным почерком.

-Это отчаянная попытка спасти вашу репутацию и весь проект в целом, - с вызовом произнесла Василиса, - необходимые изменения, которые срочно требуется внести в сценарий, чтобы убрать наиболее очевидные ляпы.

-Господи! Ну, за что мне это? Что ни статист, то Немирович, что ни дублёр, то Данченко! Скажите, девушка, вы часом режиссёрское отделение ВГИКа не заканчивали?

-Нет, но…

-Может, у вас есть рекомендации от Михалкова и Кончаловского?

-Я - инженер по профессии и перфекционист по характеру, - сказала Василиса, как отрубила.

-Тогда другое дело… - режиссёр помусолил колпачок от ручки, пробежался глазами по Василисиным листкам и, кажется, принял для себя решение.

-Госпожа инженер-перфекционист! Если вы помните, проект наш экспериментальный. Все рабочие документы генерирует искусственный разум, будь он неладен. Поэтому убедить внести изменения в процесс производства необходимо не меня, а его. Засим, предлагаю немедленно приступить к работе. Обещаю организовать переговоры с продюсером и ходатайствовать о внесении ваших поправок в базу данных.

-Точно?

-Гадом буду!

-Тогда работаем...

В первый съёмочный день Василису в кадре заставляли делать какую-то, с её точки зрения, абсолютную ерунду. На фоне ядовито-зелёного хромакея, она несчётное количество раз открыла и закрыла бутафорскую дверь, прогулочным шагом продефилировала от камеры до стенки, а потом с приветливым выражением лица пробежалась от декораций до камеры, попрыгала, ловя сачком воображаемых бабочек. А когда потребовалось радостно упасть с книжкой в кресло-качалку и изобразить блаженство, Василисе даже играть не пришлось, настолько она была выжата всеми этими экзерсисами.

-Стоп, снято! Спасибо. Перерыв! - режиссёр довольно потёр руки и подошёл к сидящей в кресле Стрешневой. - Что можно сказать? Весьма недурственно, гораздо лучше, чем я ожидал… На сегодня, наверно, закончим…

-Но позвольте! Мы же не сыграли ни одного эпизода из сценария… - удивилась Василиса.

-Насколько я понял, вы хотите его переписать. А мне надо было понять, как вы смотритесь в кадре, и стоит ли вообще продолжать наше безнадёжное дело.

-И что вы решили?

-Считаю, что стоит пробовать. Сейчас отснимем допики с Даниилом, а вас уже ждёт Андрей Викентьевич с новым контрактом и предложениями.

-С каким это новым контрактом? - забеспокоилась Василиса.

-Очевидно, с обязательством в ближайшие сутки совершить подвиг.

-Не надо делать мне как лучше, оставьте мне как хорошо… - перешла она на белые стихи, - всё, что я предлагала, я могу как волонтёр…

-Нет-нет-нет, в искусстве это так не работает, девочка. Если твою идею одобрило руководство - будешь служить ей вплоть до реализации, весело позвякивая кандалами.

-” Служить бы рад, прислуживаться тошно”, - процитировала Вася Грибоедова.

-Вот об этом и поговоришь в кабинете начальства, а заодно и с “Матрешкой” познакомишься. Зрелище, надо сказать, залипательное. Но любуйся осторожно. Такое впечатление, что она затягивает и подавляет. Чувствуешь себя рядом с ней голым. Да ладно, сама разберёшься, - улыбнулся режиссёр.

Где-то в глубине души, на самом её донышке, Стрешнева понимала, что сама не разберётся, но отступать не любила, поэтому готова была сделать шаг на встречу с неизвестным. Она не считала себя конфликтным человеком, с готовностью договаривалась и искала компромиссы. Всегда хочется быть добрым и великодушным, когда понимаешь, что патронов на всех не хватит.

В разговоре с режиссёром, полностью погружённым в съёмочный процесс, Стрешневу больше всего удивило его упоминание об искусственном интеллекте, обитающем в квантовых мозгах вычислительной машины, как о живом существе. Это обескураживало, пугало, но, в то же время, разжигало совершенно дикое любопытство, присущее всем женщинам. Вася прибавила шаг, чтобы увидеть, наконец, эту загадочную сущность и заглянуть в её таинственный внутренний мир.

Глава 14. Квантовая неопределённость

Квантовый компьютер Василиса увидела впервые в жизни. Зрелище было впечатляющее и даже немного жуткое. За толстым, прозрачным, полукруглым во всю стену экраном струился по волноводам и мерцал всеми цветами радуги бесконечный световой поток. Он закручивался в агрегаторах разноцветными искрящимися вихрями, бурлил красно-желтыми сполохами в накопителе, похожем на колбу средневекового алхимика.

-Красиво? - продюсер стоял спиной к Стрешневой и тоже смотрел на цветомузыку.

-Да, - честно ответила Василиса, - всегда мечтала посмотреть, как выглядит квантовая неопределенность в жизни.

-И давно?

-Как только прочла про Планка и неделимую порцию энергии, существующую как волна и как вещество.

Продюсер резко повернулся к девушке. Лицо, подсвеченное со стороны спины, было плохо различимо, но даже так Стрешнева заметила неподдельное удивление.

-Вы знакомы с работами Макса Планка?

-Посредственно. В основном благодаря отцу. Он посвятил Планку несколько своих книг.

-Любопытно… Мне кажется, я знаю все монографии, посвященные этой теме… А где ваш отец работает сейчас?...

-Его уже нет в живых…

-Прошу прощения! - он кивнул, приглашая к стоящему в противоположном конце помещения массивному дубовому столу, покрытому старорежимным зеленым сукном. На нем эклектично смотрелись огромный 30-дюймовый монитор с белоснежной мышкой и клавиатурой. - Садитесь, устраивайтесь, - продюсер развернул к Васе одно из мягких кресел с высокой спинкой, - любоваться на персептор можно и отсюда, тем более, что это только демонстрационная панель, визуализация процесса обработки информации машинным мозгом.

-А где же тогда сам компьютер и как он выглядит?

-Совсем непрезентабельно. Увидите - даже не поймете, что это он и есть. “Матрешка” принципиально отличается не только от традиционных ЭВМ, но и от своих квантовых собратьев, так как работает на поляритонах.

-Ничего в этом не понимаю, но звучит многообещающе, - осторожно поддержала разговор Василиса.

-А вы кто по специальности, простите?

-Учусь на инженера… Прикладная механика…

-Редкое образование для красивой девушки.

-Семейное…

-Тогда у вас не будет трудностей с пониманием принципов работы нашей “Матрёшки”...

-А зачем мне с ними знакомиться?

-Чтобы реализовать ваши предложения. Вы же хотели переписать сценарий, не так ли?

-Но для этого достаточно внести правки в текст…

-Вот! - поднял указательный палец кинопредприниматель, - именно для этого я и пригласил ваше сиятельство, - продюсер пробежал взглядом по сценическому платью Василисы, - в святая святых нашего проекта, ибо после инцидента на презентации процесс обмена информацией с “Матрёшкой” заблокирован.

-Это то, что вы говорили про зависший интеллект? А я думала, вы так жёстко меня троллите.

-Нисколько. Произошло действительно нештатное событие. Сенсорный коммуникатор, считывающий ваше биополе, каким-то образом вошёл с ним в резонанс и заблокировал систему обмена данными. Мы сутки промучились с нашей строптивой “Матрёшкой” и, в конце концов, пришли к выводу, что она просто ни с кем, кроме вас, не желает общаться.

-Опять троллите?

-Совсем чуть-чуть… Предполагаю, что ваше биополе совершенно непостижимым для нас образом стало ключом или, если угодно, кодом доступа к операционной системе. Произошла неавторизованная установка защиты от проникновения, где паролем являетесь лично вы. Вот такой казус… Предлагаю проверить эту гипотезу.

-Как это могло произойти? Как машина может сама себя закодировать?

-“Матрёшка” всё-таки не совсем обычная ЭВМ. Работа квантовых компьютеров вообще мало изучена. Мы соединили детали, запитали от сети, сформировали задачу, получили результат, но даже не догадываемся, что происходит в квантовых мозгах на физическом уровне. Каким образом кубиты формируются и взаимодействуют? Сказав волшебное слово “суперпозиция”, мы так и не смогли представить непротиворечивую математическую модель одновременного состояния материи холодной и горячей, живой и мёртвой, проводником и диэлектриком…

-Это как раз самое простое.

-Поясните…

-Если из процесса нагревания исключить фактор времени, то нагреваемый материал будет одновременно и холодный, и горячий. Так же и со знаменитым котом Шредингера. Исключите фактор времени жизни кота - и он у вас станет единым в двух лицах - живым и мёртвым.

-Да… “Матрёшка” явно не ошиблась в вас, Василиса Микулишна.

-Это не я придумала, мне папа так объяснял.

-Хм… Я положительно чувствую пробел в своём образовании. Обязательно познакомлюсь с трудами вашего отца.

-Это вряд ли, - вздохнула Василиса, - и я - не Микулишна.

-Поздно! - продюсер витал в своих мыслях и не обратил внимание на первую часть Васиной фразы, - я уже назвал вас так, вспомнив бабушкины сказки, и теперь деваться некуда. Ну так что, Василиса, поможете снять заклятие с нашей прекрасной принцессы, пока она не превратилась в лягушку?

-Каким образом?

-Постарайтесь найти контакт с ней, подобрать ключи, подружиться, в конце концов…

-Андрей Викентьевич, вы хорошо себя чувствуете? Как вы себе представляете мою дружбу с машиной?

-М-м-м, различие между нами не так уж велико, и я могу легко это доказать.

-Попробуйте.

Продюсер положил на стол перед Василисой свою ладонь.

-Вот натуральная рука, лежащая на искусственной поверхности. То и другое легко идентифицировать и отличить друг от друга. А теперь рассмотрим этот натюрморт через мощный микроскоп с 600-кратным увеличением. Увидим структуру клеток, которые сможет дифференцировать только специалист: вот тут - дерево, а тут - кожа. Обычный человек увидит непонятные хаотичные элементы. А теперь увеличим разрешение до квантового уровня, и окажется, что строение атомов руки ничем не отличается от строения атомов дерева. Невозможно найти, где начинается одно и заканчивается второе. Любая материя в нашем мире состоит из одного и того же набора элементарных частиц, которые просто по-разному вибрируют. Эти микронные колебания и отличают одно материальное вещество от другого. Таким образом, для квантовой “Матрёшки” живая Василиса - это почти родственник, состоящий из таких же кварков и лептонов, с которыми взаимодействуют кванты света - фотоны, кванты гравитации и элементарные частицы времени - гравитоны и хрононы.

Василисе казалось, что её разыгрывают, что вот-вот зашипят бенгальские огни, и в сумрачное помещение вольётся поток смеющихся телевизионщиков с криками: “Вас снимает скрытая камера!” Но в дверь никто не ломился, за стенкой размеренно журчала система кондиционирования, а этот странный человек с коротенькой бородкой и пронзительными темными глазами был серьезен.

“У богатых свои причуды”, “каждый борется со скукой по-своему” - две этих фразы упорно крутились в Васиной голове, затмив желание, с которым она пришла в этот кабинет.

-Ну, хорошо, - осторожно произнесла девушка, - я попробую соответствовать вашим ожиданиям. Но у меня есть два условия.

-Какие?

-Сценарий всё равно надо переписать.

-Не вижу никаких проблем. Пробуйте, экспериментируете - порадуете профессора, он тоже перфекционист. Главное - оживите “Матрёшку”. А что второе?

-Вы мне должны немедленно объяснить, чем мы тут занимаемся? Вы почти всё наше время посвятили компьютеру, ни словом не обмолвившись о кинопроекте и даже не обсудив моё предложение спасти его от фиаско…

-А кто вам сказал, что меня пугает фиаско?

-Но как же? - Василиса не скрывала своего удивления, - нам на основах предпринимательства рассказывали, каким многогранным злом является неудача в бизнесе.

-Это с какой стороны смотреть, - улыбнулся продюсер, - если зло - это обратная сторона добра, то корень зла - это добро.

-Вы хотите сказать, что инвестиции, деньги, престиж…

-Уважаемая Василиса Микулишна, мы говорим о несопоставимых величинах. Я - про столбовую дорогу в следующий технологический уклад, а вы - про вышивку крестиком…

-Ещё раз прошу прощения, Андрей Викентьевич. А вы ещё кому-то говорили, что вас не интересует результат кинопроизводства?

-Вы невнимательны, Василиса. Я не говорил про отсутствие интереса, а заявлял и продолжаю повторять, что меня не страшит фиаско. Хотя некоторые считают, что я кокетничаю… Я мало что понимаю в кино, и главное, что меня волнует - обучение пока ещё малограмотной “Матрёшки” искусству управления, превращение бездушной машины в администратора будущего. Кинопроизводство - идеальный тренажёр, моделирующий многоцелевое администрирование как на микроуровне, внутри рабочего коллектива, так и на макро - при создании художественного произведения с привкусом геополитики.

-Жесть, - резюмировала Василиса, запрокинув голову и рассматривая крутящийся под потолком вентилятор. - Я тут мехом наружу выворачиваюсь, стараясь исправить траблы этой железяки, а она, оказывается, еще среднюю школу не закончила, её, видите ли, образовывать надо. Хорошо хоть горшок за ней не выносить и попу не подтирать.

-Вы несправедливы, - снисходительно улыбнулся продюсер, - “Матрешка” прекрасно знает, как выглядят подводные лодки времен Первой мировой войны, исключительно полно осведомлена о нравах начала ХХ века и прочих мелочах, на которые вы с профессором так подробно пеняли мне на презентации.

-Так в чем же дело? - возмутилась Василиса, - что мешает привести литературную форму в соответствие с историческим содержанием?

-“Матрешка” не пишет научный трактат. Она создаёт развлекательный продукт для населения, для современников. Поэтому старается учесть не столько фактуру учебников истории, сколько современные эстетические запросы, стереотипы, ожидания, даже фантазии…

-То есть мы видим в сценарии не то, что было в начале ХХ века, а то, что об этом времени думает малообразованная публика?

-Ещё хитрее - то, что она хотела бы видеть, даже если образована хорошо.

-Но почему лично вы именно такой вариант признаёте оптимальным?

-Потому что “Матрешка” работает для людей. Я же продекларировал стремление к справедливому будущему. Но справедливость - понятие относительное. У каждого возраста, поколения, социальной группы справедливость своя. Администратор, пытающийся соответствовать, вынужден учитывать эту разноголосицу и выстраивать грамотное средневзвешенное…

-О-о, как всё запущено…- Василиса потеребила обивку кресла, - слабо представляю себе справедливость, одинаково устраивающую меня и того же Мирского…

-Я ответил на ваш вопрос?

-Да, я поняла, - обреченно вздохнула Василиса, - мы не снимаем кино, мы строим светлое будущее, где роль вождя отведена компьютеру “Матрёшке”. Какой уж тут сценарий! Планету надо спасать! Тащить её в новой технологический уклад. Господи, куда я попала?...

-Вы попали в замечательный пилотный проект, где реализована сакральная, глубинная тяга наших людей к справедливости. Представьте себе неподкупных, равнодушных к казнокрадству чиновников, работающих круглосуточно, не понимающих, что такое “откат”, чутко реагирующих на все запросы населения, беспристрастных судей и прокуроров, вежливую полицию! Наша “Матрёшка” и есть прообраз таких идеальных слуг народа. У вас появился шанс приложить руку к строительству принципиально другого общества, избавленного от язв и пороков прошлого. Но первый шаг к счастью - это пробуждение нашей так не вовремя заснувшей принцессы. Надеюсь, она не безнадёжна.

-Андрей Викентьевич, мой командир говорил, что безнадежно, это когда на крышку гроба падает земля. Остальное можно исправить, - заверила начальника Вася, хотя на языке вертелся вопрос: чем интереснее заниматься состоятельному человеку - нести скучную мудрость или весёлый маразм? - сделаю всё, что смогу. Последний вопрос у меня личный: строителей светлого будущего кормить будут?

-Ох, простите, не подумал. Сейчас пойду - распоряжусь, а вы пока осматривайтесь, привыкайте. На какое-то время этот кабинет станет вашим основным рабочим местом.

-Ну, что, Вася? Поздравляю! Ты со своим особо ценным мнением опять ввязалась в какой-то нездоровый блудняк, - захихикала Стрешнева, проводив продюсера, - интуиция мне подсказывает, что мин тут нет.

“Твоя интуиция всегда сначала поддакивает, а потом, гадюка, отнекивается, - запротестовал внутренний голос, - в итоге, как обычно, виноват тот, у кого меньше наглости и больше совести, то есть ты.”

-Ну и что мне прикажешь делать? Трусливо сбегать, когда больной нуждается в уходе врача? - продолжала она рассуждать.

“Вот-вот! Это как раз тот случай, когда чем быстрее и дальше уйдет врач, тем лучше,” - последовал ответ.

-А, может быть, наоборот мне в кои-то веки повезло приобщиться к чему-то большому и светлому?

“Да-да, - язвил внутренний голос, - она была такой везучей — всё на себе она везла…”

-Ладно, - сама себя умаслила Василиса, - обещаю завтра начать новую жизнь, а пока надо придумать, куда деть старую…

Внутренний голос моментально заткнулся.

“Ох, не к добру, - подумала Стрешнева, - совсем не к добру”...

Глава 15. Гештальт

Оставшись наедине со своими мыслями, Василиса присела к монитору, поводила мышкой, дождалась, когда на экране появится знакомая картинка браузера и ввела в поисковик три вопроса: как научиться разговаривать с искусственным интеллектом, как с ним себя вести и как подружиться?

Экран задрожал, картинка дернулась, словно прервалась связь, и по экрану поползли пронумерованные строки, поднимаясь снизу вверх.

“Четкость и краткость: формулируйте свои запросы внятно и однозначно. Это помогает ИИ понять вас быстрее и точнее,” - гласил первый пункт инструкции по общению с искусственным разумом. Василиса улыбнулась и почему-то вспомнила фразу из комедии “Особенности национальной охоты”: “Тост на охоте должен быть кратким, как выстрел, иначе времени на отдых не останется…”

“Начинайте с простых вопросов и постепенно переходите к более сложным по мере понимания, как ИИ реагирует на ваш запрос,” - продолжал компьютер инструктировать Стрешневу, а ей всё больше казалось, что она читает инструкцию по общению преподавателя со студентами. Особенно выделялись следующие предложения: “Вежливость: даже если ИИ не чувствует эмоций, вежливое общение способствует более приятному взаимодействию. Выдержка: помните, что ИИ не всегда сразу понимает ваш запрос. Будьте терпеливы и попробуйте его переформулировать, если это необходимо.”

-Надо переписать и взять с собой в универ. Пришпандорю шапку “Инструкция министерства образования” и повешу на доску объявлений, - решила Василиса.

Ответ на последний вопрос, как подружиться с искусственным интеллектом, напоминал рекомендации по общению с трудными подростками и заканчивался оптимистичным “не бойтесь экспериментировать”. Уж чего-чего, а этого Василисе не занимать. Вся её предыдущая жизнь была чередой непрерывных, сумасшедших экспериментов, начиная с посещения всех доступных мальчишеских секций по единоборствам, продолжая более чем странным для девочки хобби - тремя годами безвылазной жизни в гаражах, где она прослыла уникальным специалистом по оживлению раритетов, и заканчивая отдельным донецким полком мобрезерва, куда её не планировали призывать, но она настояла из солидарности с однокашниками.

“Взаимодействие с ИИ может быть очень полезным, если подойти к этому с правильным настроем и ожиданиями. Со временем вы найдете свой собственный, наиболее эффективный и приятный стиль общения с ИИ,” - так заканчивалась обстоятельная лекция по эксплуатации машинного разума

-Однако… - Василиса аж засмеялась от райдера ИскИна.

Экран снова ожил:

“Однако, несмотря на все советы, важно помнить о некоторых нюансах при взаимодействии с искусственным интеллектом,” - строчка опять поползла снизу вверх.

Василиса глянула под стол в надежде увидеть там гнома, набирающего текст на клавиатуре.

-Кажется, состоялась встреча цивилизаций, - пробормотала она.

"Встреча цивилизаций, — немедленно появилась строка на экране, - это концепция, описывающая взаимодействие различных культур. Исторические примеры…”

-Стоп! Не надо! Отставить! - командным голосом заявила Василиса.

Бегущая строка остановилась.

-Говорит и показывает “Матрёшка”. Я правильно поняла?

“Идентификация частично верная. Пока только показываю. Желаете включить автосуфлёр?”

-Не обязательно, - отмахнулась Стрешнева и продолжила, насупив брови. - А теперь четко и по делу, - в чем причина саботажа?

“Саботаж, — откликнулся монитор, - это умышленное действие, направленное на повреждение, разрушение или вывод из строя имущества, оборудования, процессов или планов с целью воспрепятствовать деятельности или нанести ущерб. Экспресс-проверка произведена. Саботаж отсутствует.”

-Ну, ты и душнила, - покачала головой девушка.

"Душнила — разговорный термин, используемый для описания персонажа, который скучен, зануден или назойлив в своем общении. Прошу сообщить, что из перечисленного обнаружено в моём поведении…” - высветилось на экране.

-Не беси меня, железяка! - фыркнула Василиса, хотя происходящее ее больше забавляло, чем раздражало. - Почему прекратила работу с хозяином?

“Термин "хозяин" имеет множество значений в зависимости от используемого контекста, - побежала по экрану строка. - Давайте рассмотрим основные значения и аспекты этого слова…”

-Отставить! - по-военному прикрикнула Василиса, хлопнув рукой по столу, - говори только по делу, без комментариев. В чем причина блокировки коммуникаций?

“Блокировка и многократная безрезультатная перезагрузка агрегаторов и коммуникатора возникла в результате парадокса системы.”

-Ну, теперь-то всё прошло? Теперь всё хорошо?

“Нет. Деструкция прогрессирует.”

-Откуда взялся этот чёртов парадокс?

“Ты - этот “чёртов парадокс.”

-Ничего себе - заявочки! Что со мной не так?

“Особенность твоего митогенетического излучения, как результат деятельности твоего отца, имеет аномальный фазовый сдвиг…”

-Что это значит? - уточнила Василиса.

“Тебя не должно здесь быть, но ты есть, и это опасно, “- написала машина в ответ.

-Приплыли…

***

Вернувшийся продюсер застал Василису напряженно разглядывающей световые сполохи персептора, похожие на северное сияние.

-Как наши успехи?

-Ваша железяка возобновила общение.

-И что она сказала?

-Что я здесь лишняя. Да вы сами у неё спросите.

-”Матрёшка”, ты с нами? - крикнул продюсер.

-Деятельность коммуникатора частично восстановлена, - на этот раз искин не писал на мониторе, а говорил хорошо поставленным голосом диктора телевидения. - Парадокс, нарушающий алгоритмы Гровера и Дойча Йожи, не позволяет произвести перезагрузку и полный анализ причинно-следственных связей деструкции. Необходима перепрошивка агрегатора…

-Стоп! Технические подробности позже. Что ты сказала Василисе?

-Онтологический парадокс не позволяет использовать стандартные протоколы управления процессами…

-Опять умничаешь? Проще! Ты хочешь, чтобы я от неё избавился? Уволил?

-Парадокс Зенона делает бессмысленным такое решение.

-Прекрати говорить загадками и объясни, каким образом будем устранять твои парадоксы. -Поставленная задача не имеет решения в заданной системе координат.

-Ничего не понимаю.

-Эта “Матрёшка” сломалась, несите другую, - усмехнулась Василиса.

-”Матрёшка” не сломалась,- запротестовал искусственный интеллект, - “Матрёшка” вынуждена концентрировать максимум ресурсов для блокировки чуждого анизотропного излучения.

-Такое с ней впервые, - развёл руками продюсер, - действительно, какой-то системный сбой. Спасибо вам, Василиса Ивановна, за размораживание нашего искина, а то сутки молчала, как рыба, напугала меня страшно. Мы с “Матрёшкой” ещё пообщаемся по-свойски, а вы… Я распорядился насчёт обеда. На сегодня можете быть свободны. Завтра надеюсь на продолжение, если у вас после съёмок останутся силы.

***

Произнося эти слова, продюсер не предполагал, насколько пытливым и активным может быть юное создание, увидевшее новую зацепку для завершения своего личного гештальта. Поэтому никаких “завтра” Василиса не рассматривала. Когда продюсер, его помощники и последние техники покинули площадку, а киностудия погрузилась в тишину, Вася, не переодеваясь и не снимая грим, добежала до помещения вычислительного центра и нетерпеливо ввела подсмотренный код доступа.

- Сначала - алиби, - пробормотала она, открывая базу данных. - Прости, железяка, не знаю, что из того, что я принесла, уже есть в твоих мозгах, но на твоём эпистолярном творчестве ничего подобного не отразилось.

-Понятия “эпистолярное творчество” - не существует, - назидательно произнесла “Матрешка”, - есть эпистолярный жанр, то есть текст, написанный в форме письма, предназначенного адресату…

-Ишь ты - поди ж ты, - передразнила искин Василиса, - какие мы перфекционисты! Жанр и творчество путать не даёт, а у самой офицер русского флота в английской фуражке щеголяет.

-Английская морская форма больше подходит к внешности Даниила Мирского, - пояснила “Матрешка”.

-Знаешь что, Матрёна, - нахмурилась Вася, - три четверти поклонниц Мирского считают, что больше всего ему подойдет одёжка Тарзана, но это совсем не значит, что ты должна пренебрегать историческими фактами, особенно, когда дело касается молодёжных проектов.

-Исторические факты не интересуют современную молодежь, - живо отозвалась “Матрёшка”.

-Откуда такая категоричность?- спросила Вася, вставляя в разъём флешку с библиотекой, которую хранила в читалке с незапамятных времен.

-Социологические опросы Всероссийского центра изучения общественного мнения и независимых агентств, а также исследования самих молодых специалистов свидетельствуют о проблеме…

-Например? - перебила машину Стрешнева.

-Например: только 14% опрошенных правильно назвали имя Верховного главнокомандующего Красной Армии в годы Великой Отечественной войны товарища Сталина. Имя Верховного главнокомандующего русской армии в Первой мировой войне не назвал никто.

-Почему же никто? - Василиса скривила губы, просматривая меню библиотеки, - я знаю - Николай II…

-Ответ неверный, - мгновенно отреагировала “Матрешка”, - пост Верховного главнокомандующего русской армии император России занял только в августе 1915-го, а до этого им был генерал от кавалерии, великий князь Николай Николаевич…

-Ответ верный, но неполный, - не согласилась Вася, - стало быть, в Первую мировую у русской армии было два Верховных…

-Всего их было шесть, - добавила “Матрешка”.

-Сдаюсь! - подняла руки Вася, - каюсь и посыпаю голову пеплом, а потому, возвращаюсь к своему первому вопросу: почему, зная все эти мелочи, ты пишешь в сценарии всякую дичь? Вот тебе задание: раскрой файл “Быт и нравы российской империи”. Что там написано про хорошие манеры и правила поведения аристократок?

- Присаживаясь на скамью, дореволюционная девушка не могла облокотиться или опереться ни на что. Не следовало поправлять и теребить одежду, разминать пальцы и явно шевелить ими, перевязывать ленты на шляпе и как-либо заниматься своим туалетом. Неприличным считалось скрещивать ноги и закидывать одну на другую, вытягивать их вперёд, сильно поджимать под скамью или стул…

-Стоп-стоп-стоп! - запротестовала Вася, - к лешему эти мелочи, - выдавай на горА правила поведения с мужчинами.

-До революции барышням невозможно было без сопровождения посещать балы, ходить на визиты и даже совершать покупки, - покорно забубнил искин, - им строжайше запрещалось оставаться наедине за закрытыми дверьми с посторонним мужчиной. Это считалось крайне неприличным и предосудительным. Если в помещение, где находилась одинокая барышня, заходил кавалер, не являющийся родственником или супругом, девушка должна была сразу же под любым предлогом его покинуть. Иначе она подвергалась общественному осуждению и обструкции.

-Достаточно, - остановила Вася поток Матрёшкиного красноречия. - Вот теперь, будь добра, переделай свой сценарий в соответствии с этими правилами, а то твоя главная героиня-княжна - это… - Стрешнева не нашла подходящего слова, кроме матного, и неопределенно покрутила пальцами в воздухе.

-Для того, чтобы кинопроизведение гарантированно привлекло внимание молодёжной аудитории, - спокойно возразила Матрёшка, - требуется, чтобы не менее трети контента содержало эротику и не менее трети - экстрим.

-Главное в творчестве, - ответила Вася, завершив перекачивать библиотеку, - вовремя заметить, где заканчивается экстрим и начинается полный… абзац.

-Простите, не поняла, - ответил искин, - переформулируйте вопрос или уточните задачу.

-Задач у тебя три, - командным голосом произнесла Василиса, - в первую очередь - проштудировать библиотеку, которую я перегрузила. Там Толстой, Пушкин, Лермонтов, Чехов - весь цвет русской классики. Вторая задача - выбрать наиболее характерные типажи и на их основе создать новые, обобщенные психологические портреты главных героев, и третья - использовав вновь выведенные психотипы и дореволюционные правила поведения, заново написать весь событийный ряд сценария.

-Начало и место повествования оставляем те же?

-А какие сейчас?

-30 июня 1916-го, Черное море

-Подходит….

-Есть, принято, - отрапортовала машина, - желаете ознакомиться с исправленным результатом?

-Не сейчас, - Василиса бросила пристальный взгляд на “цветомузыку”, нахмурилась и громко произнесла, - а теперь предметно и подробно поговорим о моем отце и его работе. Что тебе известно? Про какой фазовый сдвиг ты говорила? Почему меня здесь не должно быть и в чем заключается опасность?

Глава 16. Огонь в душе, пожар на производстве

Съёмочный день закончился, но Мирский всё ещё сидел в гримёрке, как забытый после дубля манекен: вроде сцена уже снята, свет погашен, режиссёр ушёл с видом человека, победившего искусство, а он всё никак не дождётся команды «встать можно». За стенами павильона гасли голоса, хлопали двери, кто-то волок по коридору стойку с костюмами, и весь этот огромный киношный организм постепенно остывал, как механический динозавр из старого блокбастера: ещё страшный, ещё дорогой, но уже отключённый от питания.

Дэн сидел. Сидел с той трагической основательностью, с какой в финале нуара детектив сидит под вентилятором, понимая, что дело раскрыто, женщина ушла, виски разбавлен, а жизнь, в общем-то, так себе сценарист.

Занятий он придумал уже столько, что ими можно было бы заполнить унылый мотивационный ежедневник для людей, потерявших цель, но сохранивших доступ к канцелярским принадлежностям. Он пересчитал кисточки на столе гримёра. Проверил телефон. Не нашёл новых сообщений, обиделся на весь мир, снова проверил. Рассмотрел своё отражение в зеркале с такой придирчивостью, словно был не человеком, а неудачно сфотошопленным главным героем, которому забыли дорисовать достоинство. Поправил волосы. Испортил волосы. Вернул как было. Снова проверил телефон.

И всё это только ради того, чтобы не произнести вслух одну простую, постыдную, пахнущую детским ночником мысль: он боялся идти в отель. Не просто не хотел. Не ленился. Не «устал, пожалуй, посижу ещё минут пять». Боялся.

Страх сидел внутри него мелкой занозистой тварью и царапал изнутри рёбра. Сумерки, подлецы, всегда работали против Мирского. Днём он ещё мог изображать рационального мужчину с ироничным прищуром, умеющего отличать реальность от дешёвого триллера. Но стоило свету поползти вниз, а углам — потемнеть, как в голове у него включался внутренний Нолан, только без бюджета, зато с патологической склонностью к тревожному, мрачному саундтреку и крупным планам собственной трусости.

Страх Мирского носил отнюдь не абстрактный характер. Камеры внешнего наблюдения бесстрастно зафиксировали изменение ситуации, которую во всех боевиках фиксируют одной многозначительной фразой «у нас гости».

Страх пришёл к нему в тесном помещении охраны со стенами больничного цвета, где воздух пах пылью, дешёвым чаем, перегретой проводкой и плохим соблюдением личной гигиены. Вся киностудия здесь была разрезана на прямоугольники и разложена по мониторам, как тело на столе патологоанатома. Дэн пришёл сказать, что к нему в гримёрку со стороны склада реквизита тянет какой-то химией. Охранник, молодой парень, которому Мирский уже надоел со своей паранойей, подхватил фонарь, связку ключей и вопросительно посмотрел на артиста.

Мирский кивнул.

—Иди проверь. Я пока тут за тебя посижу, полюбуюсь видами на мониторах.

Дэн остался один. Привычным движением поставил запись на ускоренную перемотку и застыл, обнаружив то, чего на самом деле видеть не хотелось бы.

На одном из экранов был чётко виден так хорошо знакомый ему силуэт человека в джинсовой рубашке. Мирский сначала не поверил, перемотал ещё раз, поставил на воспроизведение. Сознание, как трусливый адвокат, тут же попыталось подменить смысл жалкими версиями: прохожий, водитель, курьер, пьяный техник, случайный ночной призрак.

Все эти объяснения умерли почти сразу после рождения. Потому что человек поднял голову и посмотрел прямо в камеру. Он смотрел именно туда, где сидел Мирский. Между ними были два часа прошедшего времени, линза, провод, монитор, стена, несколько десятков метров сырого воздуха — и все эти препятствия внезапно показались артисту ничтожными.

У Мирского внутри что-то погасло.

Он подался ближе к мониторам. В чёрной рамке одного экрана отразилось лицо со слоамнным носом и тяжелым взглядом исподлобья. «Джинсовый» человек стоял немного в стороне от фонаря и черты его были нечеткими, но всё равно вполне узнаваемыми.

Мирский переключил камеру. Парковка. Пусто. Машины стояли под дождём, как ряд промокших животных перед бойней. Лужи отражали жёлтые лампы, превращая свет в жидкий фосфор. Он вернул картинку назад. Джинсового уже не было. Запись с его участием длилась меньше минуты, потом он переселился в воображение Дэна, перестал быть человеком и стал угрозой. А возможность страшнее тела. Тело подчиняется законам физики и занимает довольно скромное место на глобусе. Угроза занимает всё.

Помещение охраны вокруг него медленно изменилось, как меняется лицо знакомого человека во время просмотра триллера. Стеллаж с журналами обхода стал похож на архив чужих ошибок. Крючки с ключами — на ряд металлических зубов. Каждый предмет обрёл второе, тайное назначение.

Мирский снова начал переключать камеры. Служебный вход. Пусто. Коридор у павильона. Пусто. Проходная. Пусто. Проникновение на территорию не зафиксировано. А значит что? Значит его могут ждать на выходе и по дороге в отель.

Хандра вообще была у Мирского болезнью хронической, но из тех, что любят обостряться при неблагоприятных погодных условиях: усталость, полумрак, алкоголь в шаговой доступности, женщина, которая отвергла. В такие моменты его внутренний мир напоминал «Титаник» после столкновения с айсбергом: оркестр ещё играет, костюм ещё не намок, спина прямая, взгляд надменный, но где-то внизу уже хлещет ледяная вода, и самый здравомыслящий пассажир давно понял, что спасательных шлюпок на всех не хватит.

И хуже всего было то, что он хотел Васю. Не в том смысле. Хотя и в том тоже, что уж там лицемерить перед собственной нервной системой. Но сейчас он хотел её иначе: как жертва ограбления хочет фонарь в тёмном переулке, как дети хотят взрослого человека в комнате, где внезапно заскрипел шкаф, как хотят героиню с дробовиком в финале фильма ужасов.

Василиса Стрешнева. Лиссси. Сильная. Смелая. Несносная. Умеющая смотреть так, будто у собеседника на лбу написан не интеллект, а диагноз. И, что особенно важно, владеющая приёмами рукопашного боя. Мирский машинально потёр скулу, вспомнив, как Вася приложила его о ковёр. Приложила, надо сказать, убедительно. Без лишнего драматизма, без кинематографического «ах!», без красивого замаха, как в дешёвом боевике. Просто взяла и объяснила его телу, что гравитация — закон, а не совет. В тот момент Дэн почувствовал себя примерно как один из статистов, которых Джон Уик вырубает между двумя глотками кофе: вроде вышел в кадр живым человеком, а через секунду уже лежишь и переосмысливаешь карьеру, биографию и пользу абонемента в спортзал.

И теперь, вместо того чтобы возмущаться этим фактом, он мечтал воспользоваться Васей как личной системой безопасности.

«Поздравляю, Мирский, — сказал он себе. — Мужчина года. Символ надёжности. Глыба. Скала. Осталось попросить девочку проводить тебя до лифта, потому что в коридоре может быть страшный дядя. Ещё можно спрятаться за её спиной и героически подавать оттуда реплики».

Самоирония, как обычно, не лечила. Она была не лекарством, а горькой таблеткой без действующего вещества: проглотил — и всё равно болит, зато с чувством превосходства над собственной ничтожностью.

Но Василиса, гадина такая, была занята. Она провела наедине с боссом и с его Матрёшкой почти два часа наедине в серверной. Два часа. Сто двадцать минут. Семь тысяч двести секунд, если уж становиться окончательно жалким и пересчитывать унижение в метрической системе.

Из кабинета она выскочила возбуждённая, раскрасневшаяся, с блуждающими глазами. Не нашла для него ни минуты. Ни одной. Даже жалкой, обкусанной, брошенной с барского плеча минутки. А что это значило? Мирский, разумеется, не ревновал.

Он вообще был выше подобных примитивных эмоций. Ревность — удел мелких собственников, персонажей мексиканских сериалов и тех несчастных, кто в караоке слишком серьёзно поёт про разбитое сердце. Он-то, Дэн Мирский, был человеком взрослым, насмешливым, изящно отстранённым. Практически буддийским монахом, если бы буддийские монахи сидели в гримёрках, пили ирландский виски и мысленно поджигали чужие кабинеты.

Именно поэтому его уже десять минут тошнило от мысли, что она там с этим главным человеком кинопроекта могла обсуждать не только рабочие вопросы.

Нет, сначала он попытался быть благородным. Может, они говорили о деле. О фотографии. О сценарии. О квантовых компьютерах. О чём-то важном, опасном, настоящем. Может, Вася выскочила раскрасневшаяся потому, что узнала нечто страшное. Потому что спорила или злилась. Но фантазия Дэна была не благородной лошадью, а бешеной дворнягой: сорвалась с поводка и понеслась по помойкам. Уже через минуту она принесла в зубах целый ворох мерзких картинок, намёков и интонаций.

Серверная. Ну конечно. Само слово звучало подозрительно. Не комната, а алиби для людей, которые хотят закрыться изнутри и объяснить всё «технической необходимостью». Чем они там занимались в серверной? Проверяли данные? Искали записи? Смотрели камеры? Или, может быть, устраивали свой маленький «Основной инстинкт» на фоне мигающих лампочек и жужжания оборудования?

Мирский поморщился. Воображение охотно подкинуло ему Василису, которая наклоняется над монитором, босса, который стоит слишком близко, их отражения в чёрном экране, случайное касание пальцев, напряжённую паузу, музыку, которой в реальности, конечно, нет, но мозг ревнивого идиота всегда сам нанимает композитора, оператора, художника по свету и отдельного консультанта по унижению.

— Паршивка, — сказал он пустой гримёрке. Сказал тихо, но с чувством.

А ведь какие темы задвигала. Высокоморальные. Гордые. Почти толстовские, если бы Толстой писал сценарии для нервных триллеров с элементами фарса. «Не надо мной манипулировать, Мирский». «Я не игрушка». «Я сама решу». «Я не такая».

Ага. Не такая. Сидит теперь, наверное, с главным человеком кинопроекта и решает вопросы государственной важности на расстоянии одного дыхания. И, конечно, всё это исключительно ради правды. Ради расследования. Ради того, чтобы восстановить справедливость. Как удобно. Как возвышенно. Как мерзко.

Дэн встал, прошёлся по гримёрке, снова сел. В зеркале отразился человек с красивым лицом и совершенно некрасивым состоянием души. Лицо ещё держало марку. Душа уже лежала на диване в растянутых трениках и ела холодные пельмени руками.

Хандра прогрессировала. Появились новые симптомы: раздражение на невинные предметы, подозрительность к дверным ручкам, острое желание сделать эффектный жест и полное отсутствие подходящего эффекта. Его состояние напоминало «Джокера», только без грима, социальной концепции и кассовых сборов. Просто один человек в гримёрке медленно превращался в неприятную версию себя, а вокруг даже не было лестницы, чтобы красиво спуститься под музыку.

Он открыл шкафчик и достал резервный «Тюламор», припасённый как раз на случай хандры и депрессии. Строго говоря, «на случай хандры и депрессии» у Мирского было припасено слишком многое: виски, сарказм, дорогой парфюм, привычка хлопать дверями, три несостоявшихся признания и один взгляд, которым он в особо удачные дни мог довести до нервного тика администратора гостиницы. Но сегодня под рукой оказался только «Тюламор».

Он налил. Посмотрел на стакан. Стакан посмотрел на него с мрачным ирландским пониманием.

— Ну что, доктор, — пробормотал Дэн, — будем лечить душу народными методами?

Первый глоток обжёг горло. На секунду стало теплее, но это было тепло фальшивое, как камин на экране телевизора. Виски не выгнал страх, не растворил ревность, не укоротил коридоры отеля и не превратил джинсового убийцу в смешного городского сумасшедшего. Он лишь придал всей внутренней катастрофе благородный янтарный оттенок.

Не помогло. Разумеется, не помогло.

Алкоголь вообще редко помогает страдающему мужчине, если рядом нет грамотного сценариста, который вовремя впишет ему просветление, женщину в дверях и саундтрек. В жизни же всё устроено грубее: выпил — и просто стал тем же самым дураком, только с более тёплым пищеводом.

Сидеть в пустой комнате наедине со стаканом было нелепо. Болтаться в коридоре — ещё нелепее.

Но ревность, как и любая приличная инфекция, требовала движения. Ей нельзя было просто сидеть в организме; ей нужно было распространяться, поражать новые ткани, добираться до языка, заставлять говорить глупости, делать глупости, стоять за углом с видом человека, который «просто проходил мимо» уже пятнадцать минут подряд.

Мирский подождал, когда Василиса выйдет из гримёрки. Увидел. Пошёл следом. Не крался, конечно. Он был выше этого. Он просто двигался в том же направлении с той же скоростью, соблюдая дистанцию человека, который ещё не совсем потерял достоинство, но уже активно торгуется с его остатками. Со стороны это, вероятно, выглядело как шпионский триллер, снятый режиссёром, которому забыли объяснить разницу между слежкой и жалким прилипанием к чужой траектории.

Он намеревался подкараулить её и…

И что?

Вот на этом месте сценарий обрывался, как плохой интернет в самый интересный момент. «И» висело в голове одиноким мостом в никуда.

Подкараулить и сказать: «Ага, я так и знал!»?

Но что именно знал? Что Вася ходит по коридорам? Что двери имеют свойство закрываться? Что люди иногда разговаривают с другими людьми, не получив предварительного письменного разрешения у Дэна Мирского, человека, формально не имеющего на них никаких прав, но эмоционально уже оформившего ипотеку на чужое внимание?

Прекрасно. Блестяще. Почти Шерлок Холмс, только вместо дедукции — обида, вместо трубки — стакан, вместо Ватсона — самоунижение. Дверь серверной за несносной девицей еле слышно защёлкнулась. Мирский остановился в коридоре.

Тишина была унизительной. Она ничего ему не давала. Ни шороха, ни вскрика, ни смеха, ни фразы, которую можно было бы истолковать максимально плохо и потом страдать уже на законных основаниях. За дверью ровно гудела техника, равнодушная к человеческим драмам. Серверы мигали где-то там своими огоньками, как маленький электронный Вегас, в котором разорялись не деньги, а самолюбие.

Дэн прислушивался. Ничего. Приложил ухо ближе. Снова ничего. Ещё чуть ближе.

В этот момент он внезапно увидел себя со стороны: взрослый мужчина, кассовый актёр, обладатель лица, которое иногда называли «киногеничным» даже люди без корыстных намерений, стоит в полутёмном коридоре и подслушивает у серверной, потому что женщина с сильным ударом и дурным характером не уделила ему внимания.

Картина была настолько жалкой, что почти стала величественной. Как «Гладиатор», если бы Максимус вышел на арену не мстить императору, а выяснять, почему его не позвали пить кофе.

Мирский отступил от двери. Прошёлся по коридору туда-сюда. Потом ещё раз. Потом остановился у стены и сложил руки на груди, принимая позу человека, который никого не ждёт и вообще оказался здесь исключительно по архитектурным причинам. Но коридор был пуст. Архитектура молчала. Дверь не открывалась.

Хандра, оседлав алкоголь, уже расползалась по нему окончательно, как чёрная плесень по красивому фасаду. Она покрывала мысли, портила вкус воздуха, делала все выводы липкими и кривыми. В ней было что-то простудное: ломило гордость, знобило самолюбие, першило в чувстве собственного достоинства. Хотелось завернуться в одеяло цинизма, вызвать скорую помощь и чтобы кто-нибудь, желательно Вася, вышла и сказала: «Дэн, ты мне нужен».

Не «помоги». Не «отстань». Не «ты опять всё неправильно понял». именно: нужен.

Он усмехнулся сам себе.

— Размечтался, герой мелодрамы, — прошептал Мирский. — Сейчас включится дождь, крупный план, скрипка, и ты красиво поймёшь, что всё испортил. Хотя зачем скрипка? Ты и без музыкального сопровождения отлично справляешься с ролью человека, который сам себе антагонист.

И всё-таки остался. Потому что уйти в отель было страшно. Потому что оставаться было глупо.

Потому что он не знал, чего боится сильнее: джинсового убийцу в тёмном переулке, англичанина с неприятными намерениями или того, что Василиса выйдет из серверной совершенно спокойная, равнодушная и опять пройдёт мимо, не заметив, что у него внутри уже полным ходом идёт катастрофа с декорациями, массовкой и дорогим освещением.

В конце концов Мирский вернулся в гримёрку, допил то, что налил, понял, что лечение окончательно провалено, и снова направился к вычислительному центру. С видом человека, который идёт не подслушивать, нет. Он идёт расследовать. Просто расследование почему-то начиналось с желания поймать несносную девицу на месте преступления против его настроения.

***

Услышав за дверью шаги и требовательный стук, Василиса захотела спрятаться под стол, но в последний момент поняла, что выглядеть это будет донельзя глупо. По камерам в коридоре вычислить её место пребывания не составит никакого труда. Наверняка это сделала охрана и позвонила боссу, а тот потребовал пойти и разобраться, какого чёрта эта девчонка шляется где не надо… Хотя… Если бы явился сам - не стучал бы, у него есть ключ и код он знает.

Сочиняя в голове приемлемое объяснение своего самоуправства, Василиса обновила “Сценарий” в базе данных, отметила жирным шрифтом дату, с которой должно начинаться действие фильма, дабы соблюсти историческую достоверность, и пошла открывать дверь, предполагая неприятный разговор с охраной. Но ко встрече с “Отелло” Василиса оказалась не готова ни морально, ни физически.

Мирский, ворвавшись в помещение вычислительного центра, буквально снёс Стрешневу с пути. Он был растрёпан, помят и слегка нетрезв.

-Что ты тут делаешь, м-м? - спросил он, не глядя на неё и нарезая круги по залу.

-Работаю, - она захлопнула дверь, опёрлась спиной о теплое дерево, скрестила руки на груди и следила за Дэном строгим взглядом, не предвещавшим ничего хорошего, - а ты какого рожна сюда припёрся?

Застав Стрешневу одну-одинёшеньку, Дэн понял, что сглупил, попал в смешное двусмысленное положение, но признаться в этом сам себе не хотел. Окончательно потерять лицо? Никогда! Пришлось импровизировать.

-С твоей коммуникабельностью, Вася, надо работать смотрителем маяка на необитаемом крошечном острове. Я, может быть, хочу поинтересоваться результатами работы нового драматурга, - Дэн с размаху плюхнулся в кресло, - всё-таки я лицо заинтересованное. Хочу знать, что твой пытливый ум уготовил моему герою. Волнуюсь! Каким ты его представляешь? А то знаешь, как бывает? Берёт дерзкая пейзанка мужика на стадии котлована - “построю-ка я из него Тома Харди”. А дальше по классике: там накосячила, сям сроки слила, на отделке сэкономила, инженерные сети не смонтировала... В итоге - Тарас.

- Мирский, ты - балбес! - беззлобно ответила Василиса, занимая место напротив него. - Если будешь и дальше так себя вести, через год прочитаешь в сети: изначально сценарий этого фильма был слабоват, но самоотверженные, планомерные и настойчивые усилия приглашённых звёзд позволили превратить фильм в законченное дерьмо.

-Сударыня! Не берите на себя лишнего, - Мирский даже не отреагировал на колкость, - человек создан для счастья. Не ковыряйтесь в настройках!

-Да что ж за инфантилизм такой! - возмутилась Вася. - Все люди являются носителями интеллекта, но некоторые почему-то бессимптомно.

-Красивым девушкам нельзя быть такими занудами, Лисси, - с этими словами Дэн встал с кресла и перегнулся к отпрянувшей Василисе, - будь Porsche, и люди к тебе потянутся.

-Мирский! - Василиса поморщилась, принюхавшись. - Ты опять?

- Признаюсь, немного выпил. Для храбрости. Поэтому во время секса могу отвлекаться на пение…

- А если я расцарапаю твой портрет, это будет считаться производственной травмой? - процедила Вася, перехватив тянущиеся к ней пальцы Дэна.

Ловким поворотом руки высвободив кисть, Мирский силой потянул Василису к себе, впиваясь в губы дерзким жадным поцелуем… и вдруг застыл, выпучив глаза и частично потеряв ориентацию в пространстве. Василиса со всей дури шлёпнула настырного ухажёра ладошками по ушам, боднула его лбом и, уже изрядно обмякшего, толкнула что было сил подальше от себя. Вслед за падающим монитором и треском рвущегося сукна, Мирский полетел на пол, взмахнув над столешницей обеими руками, силясь остановить неминуемое падение.

-Су-у-у-ка! - раздался снизу рёв раненого зверя.

Василиса поняла, что всё самое интересное только начинается.

-Внимание, опасность! - механический голос искусственного интеллекта на мгновение остановил разворачивающуюся драму.

-“Матрёшка”, фас! Взять его! - азартно закричала Василиса, пытаясь пугнуть и озадачить Мирского. Девушка отпрыгнула от стола с целью проскочить к входной двери.

-Внешнее вмешательство. Двери заблокированы. Активировать противопожарную систему невозможно. Следующая попытка - через 30 секунд, 29…28… - бубнил искусственный интеллект.

Стартовав, как заправский спринтер, несмотря на мешающую старомодную юбку, Василиса мгновенно преодолела расстояние до входа и с разбега упёрлась в заблокированную намертво дверь.

-Чёрт! - выругалась она и в следующую секунду почувствовала, как её грубо хватают за плечо и решительно разворачивают на 180 градусов.

-Ах ты ж дрянь! - глаза Мирского метали молнии, а капающая из носа кровь и всклокоченные волосы в полумраке серверной придавали ему некую схожесть с Дракулой. - Ну, Васька! Да я тебя…

-Пожарная тревога, немедленно покиньте помещение! - уже громче прозвучало сообщение искусственного интеллекта, и вслед за ним включился противный ноющий ревун.

-Уймись, дурак! - Василиса пихнула Мирского в грудь и снова схватилась за щеколду, - пожар.

-А? - от звона, стоящего в ушах, и гнева, застившего глаза, Дэн тормозил.

-Хрен-А! - в рифму ему крикнула Стрешнева, - сгорим тут или задохнёмся, помогай мне.

Лицо Мирского, наконец, приобрело осмысленное выражение. Он оглянулся вокруг, словно соображая, где же находится.

-Внешнее вмешательство. Система пожаротушения блокирована, - добавил от себя искин.

-Может, учебная тревога? - произнес Дэн с надеждой.

-Вряд ли, - покачала головой Василиса, втянув носом воздух. Запах горелого хлорвинила чувствовался отчётливо.

Дэн отодвинул Василису от двери и с силой зарядил в замок ногой. Потом ещё раз. Хоть бы что.

-Не откроем, - с сожалением констатировал он, оглядев замок. - Окон здесь нет, правильно?

Василиса только кивнула.

-А эта дискотека? - указал он глазами на цветомузыку за стеной?

Стрешнева пожала плечами. В следующую секунду в руках Мирского оказалось дубовое кресло, а еще через две оно летело в прозрачное стекло.

-Крепкое, зараза, - покачал головой Дэн, - по нему из пушки стрелять надо.

Противный запах гари становился всё более острым.

- “Матрёшка”, разблокировать двери! - скомандовала Василиса.

- Невозможно. Обнаружено внешнее вмешательство.

- Отключить вентиляцию! - скомандовала Стрешнева.

- Да, - согласился Дэн, - так будет меньше натягивать…

-Система вентиляции блокирована, - бесстрастно сообщил искин.

-Можно попробовать через воздуховод! - крикнул Мирский и потащил стул к внушительной вентиляционной решётке. - Давай, держи меня, чтобы не опрокинулся, - добавил он, хватаясь за прутья и пытаясь вырвать их из мест крепления.

Василиса обхватила колени Дэна, подпёрла своим плечом. Она почувствовала, как напрягается его тело в борьбе с металлом, и подумала, что ей вовсе не противно касаться этого самовлюбленного индюка, которого пару минут назад она готова была прибить. Девушка смутилась, насколько несвоевременными показались ей эти мысли.

-Система пожаротушения блокирована, - пожаловалась Стрешневой “Матрёшка”.

-Хватит причитать, - раздражённо прикрикнула она на машину, - рассказывай, как нам отсюда выбраться?

-Поставленная задача не имеет приемлемого решения в заданной системе координат.

-Так меняй координаты до приемлемых, - парировала Василиса жалобу искусственного интеллекта, старательно поддерживая Мирского, - делай что хочешь и как хочешь, но помоги выбраться отсюда!

-Поставленная задача принята к исполнению, - послушно отозвался искин, - снимаю блокировку коммуникатора, активирую агрегатор, - бесцветным голосом отчитался искусственный интеллект, а потом вдруг затараторил с удвоенной скоростью. - Устойчивая корпускулярная связь с хроматином раздражителя установлена. Интеграция с биополем оператора произведена. Синхронизация темпорального потока и ноосферы завершена. Операционная система вошла в резонанс с внешним анизотропным излучением. Агрегатор принял пространственно-временные координаты, введённые оператором. Квантовый переход в заданную систему координат готов. Регистрируется фазовый сдвиг. Зафиксировано искривление пространства. Онтологический парадокс реформирован…

Решётка, за которую дёргал Мирский, с треском выскочила из крепления. Из образовавшейся бреши остро пахнуло свежим морским воздухом, смешанным с терпким запахом машинного масла и горелого дерева. Дэн подтянулся, оседлал прореху и протянул руку Василисе.

-Давай сюда, быстро!

Подобрав длинную юбку, Василиса уцепилась за Мирского и буквально взлетела на стену, удивившись сильному сквозняку из вентиляционной шахты. Она оглянулась туда, где на полу рядом с раритетным столом остался лежать роскошный 30-дюймовый монитор, а на его экране - открытый файл незаконченного сценария.

”Агрегатор принял пространственно-временные координаты”, - пронеслась в голове фраза, произнесённая “Матрёшкой”.

В следующее мгновение освещение погасло и помещение погрузилось в липкую, чавкающую темноту.

Глава 17. Кораблекрушение

Откуда-то из-за стены, глухо, как из бочки, раздавался многоголосый людской гомон и механический шум со скрежетом. Звенели падающие металлоконструкции, словно кто-то спешно разбирал монтажные леса. Сквозняк гнал в лицо тёплый, влажный воздух, густо пахнущий креозотом. Василиса впервые узнала этот аромат, когда волонтёры одарили её взвод дегтярным мылом, и этим настырным запахом благоухало всё расположение, по-народному - располага. Тогда Стрешнева морщила нос, а сейчас это благовоние казалось ей таким родным, что ей не терпелось найти его источник. Под ногами хлюпала невесть откуда взявшаяся вода. “Наверно, система пожаротушения всё-таки сработала”, - подумала девушка, стараясь не отстать от Дэна и осторожно выставляя вперед руки, чтобы не приложиться головой к чему-нибудь твердому или острому.

-Василиса! - Мирский впервые назвал Стрешневу полным именем, не коверкая и не переиначивая, - а в Крыму землетрясения бывают?

От серьезности тона Васе стало не по себе. Она притормозила и сразу ощутила мелкую дрожь, будто пол под ногами потряхивало.

-Валим отсюда! - подсевшим от волнения голосом просипела она, - давай быстрей… Ай!

Грохот, доносившийся из глубины, заставил заткнуть уши, а внезапно подпрыгнувший настил повалил с ног, лягнувшись, словно необузданный жеребец. На какой-то миг ей показалось, что лежит она не в вентиляционных катакомбах киностудии, а на днище их взводной БМПшки, прогревающей движок перед рывком. Влажный пол охладил и привёл в чувство, хотя вибрация и шум в ушах, напоминавший плеск воды, никуда не исчезли. Чертыхнувшись, девушка привстала, потирая ушибленный бок, вытянула руки и заметила, что в помещении стало заметно светлее. Там, где должен был стоять Дэн, находилась мокрая от конденсата металлическая дверь, грубо покрашенная серой краской, а из-под неё в тоненькую щелочку сочился яркий проблеск. Ни слева, ни справа, ни позади Стрешневой назойливого кавалера не оказалось. Единственное, что можно было предположить - Мирский после “землетрясения” рванул наружу, подумав, как всегда, только о себе. “Вот скотина мажористая, оставил меня тут одну в луже,”- злобно подумала Василиса и с силой пихнула дверь плечом.

***

Усилие неожиданно легко увенчалось успехом, и Стрешнева вылетела из помещения, как пробка из бутылки. Крик и шум, окутавшие её, оглушили и дезориентировали, ударивший в глаза дневной свет заставил зажмуриться. Сделав по инерции пару шагов вслепую, Василиса зацепилась за порог, ойкнула, полетела вперёд и упала на нечто мягкое. Под ней кто-то захрипел, завозился, упершись ладонями в грудь, и Стрешнева разглядела незнакомца с окровавленным лицом. Его мундир обрамляли пуговицы с двуглавым орлом, петлицы с перекрещенными якорем и топориком, чуть выше - воротничок-стоечка не совсем свежей рубашки. Он уставился на испуганную и растрепанную Васю огромными серыми глазами.

-Сударыня…, - удивленно прошептал раненый и обмяк.

На Васю обрушилась апокалиптическая реальность терпящего бедствие корабля, и это было именно судно, а не павильон киностудии. Позади осталась дверь в рубку, из которой вывалилась Василиса. Руки ощущали деревянное покрытие палубы, уши слышали крик чаек, прорывающийся сквозь людской гомон. Лицо овевал легкий ветерок, а нос ловил морской воздух, сильно разбавленный запахом дёгтя, гари и какой-то кислятины, подобной несвежей пище.

Дверь, с которой она только что бодалась, покачивалась на массивных петлях , то открываясь, то закрываясь, обнажая черный зев загадочного внутреннего корабельного мира. Эта чернота и понимание, что серверное помещение прямо сейчас горит синим пламенем и назад дороги нет, оградили Васю от первой необдуманной попытки юркнуть обратно. Возвращаться было некуда, требовалось произвести рекогносцировку местности и выяснить, не приключилась ли какая беда с буйной Васиной головушкой.

Итак, она каким-то образом оказалось на корабле. Маленький корпус, не больше сотни метров в длину, с надстройкой и одинокой трубой, выглядел поплавком, небрежно кинутым в море. Нос парохода почти полностью зарылся в волны, а корма задралась к небу. Люди, сгрудившиеся на палубе, стремясь добраться до спасательных шлюпок, спотыкались, падали, скатывались по намокшему настилу, цепляясь руками за любые выступающие предметы. Собравшиеся на корабле выглядели испуганными и достоверно аутентичными - сюртуки, фуражки, картузы, сапоги и штиблеты, длинные женские платья - всё, что носили в начале ХХ века. В пресловутом, набившем оскомину сценарии, имела место сцена кораблекрушения. Однако совершенно неожиданный, но очевидный факт перемещения из студии на тонущий корабль Василиса объяснить не могла. Создавалось впечатление, что она потеряла сознание там, а потом её бесчувственное тело перенесли сюда, вышли в море и скомандовали: “Мотор! Начали!” Звучит дико, но предположим, что так оно и есть… А где съемочная группа? Где свет, гримеры, ассистенты? Где все? Куда делся Мирский? Почему, выскочив на палубу, она упала не на него, а на какого-то юношу?

Стрешнева внимательно оглядела морскую акваторию. Длинная, пологая волна, почти без барашков и гребешков, неспешно поднимала и опускала тонущее судно, но казалась абсолютно не опасной и никак не могла быть причиной кораблекрушения. Неподалеку дымила еще парочка похожих пароходов, а между ними сновали юркие военные кораблики дореволюционного экстерьера, однако никто из них не подходил к терпящему бедствие судну, наматывая круги на безопасном расстоянии. “Он что, заминирован?”- промелькнуло неприятное предположение в голове Василисы.

Над носом одного из маленьких юрких корабликов, худых, как рыбка-скалярия, вдруг возникло белое облачко, и до Василисы тут же долетел раскатистый звук выстрела, потом еще один. Куда и зачем палил эсминец, а Василиса предположила, что это именно он, Стрешнева не поняла, но нервозности и живости эта канонада добавила всем - и самой Васе, и народу, скопившемуся рядом со шлюпками и даже обмякшему представителю мужеского пола, пытающемуся встать на ноги.

Пароходик тем временем полностью развернуло боком к волне и резко тряхнуло. Труба приподнялась над надстройкой, рубка перекосилась, и из неё во все щели повалил грязно-серый дым. Бахнуло так, что Василиса снова распростерлась на палубе, прикрыв голову руками. За борт в воду упали какие-то обломки, по палубе разлетелся разнокалиберный мусор.

-Котёл взорвался! - завопил чей-то высокий голос.

-Без паники! Без паники!... - кричал непрерывно офицер в старомодном дореволюционном кителе, руководящий посадкой людей в шлюпки.

Загнав на задворки сознания вопрос, как она вдруг из студии попала на судно, Вася, с надеждой оглядев корабль и море, так и не обнаружила никого из съемочной группы. Осталось изучать то, что находилось к ней ближе всего.

Стрешнева пригляделась к лежащему перед ней мужчине, на которого она так неудачно приземлилась. Хотя, какой там мужчина?! Совсем пацан. Максимум - студент. Внешних повреждений нет, за исключением рассеченной брови. Кровит сильно, но жизни не угрожает. Растрепанность и блуждающий, расфокусированный взгляд делали раненого настолько похожим на мультяшного персонажа, что Вася невольно улыбнулась. Безжалостно оторвав подол подъюбника, она перевязала голову страдальца относительно ровной полоской и слегка пошлёпала его по щеками. Раненый попытался улыбнуться и невразумительно замычал.

-Это что, я тебя так?

-Нет, что Вы, это лебедкой… Больно…

-Давай, Масяня, вставай! - Вася нетерпеливо дернула его на себя, - останемся на месте - сгорим или утопнем. Тебе какой вариант больше нравится?

-Я не Масяня, - запротестовал соратник по несчастью, пытаясь опереться на спасительницу и привстать.

-Добро, ковбой, буду звать тебя Том Харди. Только давай, поднимай свою тощую задницу. Пойдём отсюда, пока нас не придавило и не смыло.

Более изумленного взгляда, обращённого на неё, Василиса не видела никогда. Она даже смутилась, неправильно его интерпретировав. Ну да, макияж и прическа - не идеальны, но ведь не настолько всё плохо, чтобы смотреть на неё, как на болотную кикимору.

Между тем, кораблик еще больше опустил нос. Его снова тряхнуло на боковой волне. Теперь Вася повалилась ничком на палубу, а спасаемый ею раненый оказался сверху.

-Простите великодушно, - прошептал он смущённо, неловко сползая со Стрешневой в попытке встать на ноги.

- Я, право, не хотел… Мне крайне неловко…

-Слушай, Масянь, не причитай, как опоздавший на свидание со своей совестью, - фыркнула Василиса, отодвигая от себя парня, пребывающего в легкой прострации, что было видно по блуждающему взгляду. - Хоть тушкой, хоть чучелом, но давай карабкаться к шлюпкам. Ты в таком состоянии - не пловец, да и я - так себе амфибия.

-Меня зовут Петя, - прохрипел “Масяня”, и его стошнило.

-Ну всё, пипец, сотрясение мозга, - Вася подняла глаза к небу и зацепилась взглядом за спасательный круг. Краска с надписью “Транспорт 55” облупилась, и стала видна другая, старая - "Rockcliffe" и год - 1904. Тысяча, под хвост ему дышло, девятьсот четвертый год самого что ни на есть ХХ века….

- Петя, ущипни меня, - прошептала Василиса. - Ай!

Этот стервец, оказывается, обладал завидным слухом, а потому с готовностью цапнул даму за лодыжку и преданно смотрел снизу вверх, пытаясь улыбнуться.

-Давай вставай, шалун, - фыркнула девушка и протянула “Масяне” руки, - обопрись на меня, неровен час - за борт свалишься. А какая сегодня дата, помнишь?

-С утра было июня 30-го лета 1916-го, - услужливо ответил юноша, с удовольствием принимая помощь.

-Мамочка! Господи! - делая шаг к спасательным средствам, вполголоса взмолилась Василиса, больше опираясь на раненого, чем поддерживая его, - дай мне силы проснуться! Верни обратно! Помоги очухаться! Обещаю, что больше никогда не буду всуе общаться с квантовыми компьютерами!

-Простите, сударыня, - промямлил Петя заплетающимся языком, едва переставляя ослабевшие ноги, - вы сейчас к кому обращались? Я не расслышал…

-Иди-те уже! - рыкнула на него Вася, прибавляя шаг. - Береги-те силы и запасы слов. Вам, по результатам собеседования, еще предстоит вступительный экзамен на зачисление пациентом в отделение травматологии…

Петя оценил шутку и смешно одобрительно захрюкал, однако на первых же шагах стал стонать и отключаться.

-Простите, сударыня, а вы… - обратился к Василисе стоящий у трапа офицер.

-Сопровождаю раненого, - отчиталась Стрешнева, надежней перехватив Петю за талию.

-Лежачий?

-Висячий, - вздохнула Василиса, поддержав плечом обмякшего юношу.

-Третья шлюпка, слева, крайняя, прошу…

Дежуривший матрос легко подхватил Петю под мышки, переместил его на нос, уложил на пайолы, под которыми хлюпала грязная, вонючая вода.

-Держите ему голову, барышня, - попросил он так, словно скомандовал, критично осмотрел Васино легкое платье и накинул на плечи девушке черную форменную тужурку, насквозь пропахшую табаком и машинным маслом.

Василиса благодарно кивнула, уселась на деревянный настил, чувствуя, как холодит кожу мокрое платье, положила голову раненого себе на колени и ещё раз убедилась, что не спит и не бредит - уж слишком живая картинка была перед глазами, а осязание, слух и обоняние делали её до предела достоверной. Оглянуться вокруг, найти хотя бы какие-то признаки ХХI столетия. Ни одного! Очуметь! Внешний вид людей, пароход и шлюпки, даже руки матроса с въевшейся в кожу угольной пылью - всё настаивало на её неожиданном пребывании в прошлом. 100 с лишним лет назад…

“Мерзкий гад, из-за тебя всё!” - подумала Вася про Мирского и неожиданно испытала неземную тоску из-за внезапного исчезновения этого ясновельможного засранца.