Полночь в синем доме

Глава 1. Чужая боль. Первый день

Она всегда знала, что с ней что-то не так.

Не в том смысле, в каком люди обычно говорят это психологу, усаживаясь в кресло напротив. С ними — как раз всё понятно. С такими она работала: раскладывала по полочкам их травмы, страхи, подавленные желания. А вот с собой...

Агата поправила воротник белой блузки и бросила взгляд в зеркало в прихожей московского Психологического центра, где уже пять лет арендовала кабинет — русые волосы по плечи, модная стрижка, зеленые глаза. Внешность не яркая, но располагающая к себе. Клиенты говорили, что ей хочется доверять. Наверное, это было главным качеством в её профессии.

Девушка вошла в кабинет, проверила, всё ли готово к приёму. Кресло, столик с салфетками, диплом на стене, профессиональная литература на полке, часы с мягким ходом — никакого тиканья, чтобы не нервировать. Всё как она любила. Всё под контролем.

Агата любила контроль. Наверное, потому что в детстве его не было.

Она выросла без отца — тот погиб до её рождения, авария на производстве. Мать, которую звали Людмила, никогда не вдавалась в подробности. Они много переезжали: съёмные квартиры в разных городах, новые школы, новые лица. У маленькой Агаты всегда было чувство, что мать от чего-то бежит, но та молчала, переводила разговор, если девочка пыталась что-то выяснить. Никакой открытости в отношениях с матерью Агата не помнила. Людмила ее кормила, одевала, проверяла уроки — делала всё правильно, будто по инструкции. Но душевного тепла между ними не было. Мать была доброй, заботливой и… бесконечно далёкой.

Агата не держала обиды. Она вообще старалась не держать в себе ничего плохого — выдыхала, проживала, отпускала. Этому она учила и пациентов. Мать дала ей главное — воспитала достойным человеком. А любовь... любовь бывает разной.

Когда девушка поступила на бюджет в университет, мать словно выдохнула: «Умница, ты справишься сама». И вернулась в деревню. «Родовое гнездо», — называла она это место с сарказмом, который Агата не понимала.

Дом на Кубани, в горном посёлке с названием Глухая Щель. Место абсолютно не туристическое — глушь, до ближайшего города часа два на автобусе, который ходит три раза в день, если повезёт. Но виды там впечатляющие: горы, обрывающиеся в ущелья, туман, ползущий по склонам, как живое существо, частые дожди, от которых всё вокруг становится мокрым и зелёным — изумрудно-зелёным, с прожилками серого камня и чёрной земли. В детстве она несколько раз приезжала туда с матерью — бабка тогда ещё жила в деревне. Но Агата была слишком мала и почти ничего не запомнила. Только запах: сырой земли и сладковатой гнили, от которого щипало в носу. И ещё — синие ставни на окнах. Почему-то это врезалось в память: ярко-синие, как кусочки неба, прибитые к серым бревенчатым стенам. Бабку Лену она помнила смутно: высокая, сухая, с такими же зелёными глазами, как у нее. Это бабка дала ей имя. Говорила: «Зелёный оттенок глаз у внучки — как у камня агат. А он — мощный оберег. Будет наша девочка берегиней всего рода».

Агата вспоминала это с теплой улыбкой. Бабка Лена верила в приметы, в обереги, в силу рода. В отличие от нее. Агата верила в науку, в терапию, в доказательный подход.

Но сейчас, глядя на своё отражение, она почувствовала, как на глаза накатывают слёзы. Мать...

В последнее время с матерью творилось что-то странное. Начались галлюцинации — она могла разговаривать с кем-то невидимым, вздрагивала от каждого шороха. Память стала подводить: забывала выключить плиту, теряла ключи, однажды ушла в лес и бродила там до ночи — хорошо, соседи нашли.

Агата уговорила ее съездить в хорошую клинику. Обследование показало: депрессия, тревожное расстройство, ранняя, но прогрессирующая деменция. Врачи предлагали лечь в стационар, но Людмила отказалась наотрез. Агата не раз предлагала: «Переезжай ко мне в Москву. Я найду хороших специалистов, будем лечиться вместе».

Мать качала головой: «Нет, доченька. Моё место здесь. Я всю жизнь бежала, но не смогла...»

От чего бежала мать — Агата не понимала никогда. И сейчас, ловя своё отражение в зеркале, поймала себя на мысли, что так и не спросила. Всё откладывала…

После всех обследований мать пообещала исправно пить таблетки, и каждый вечер они говорили по телефону. Судя по-всему, обещание Людмила сдержала: голос матери стал спокойнее, она реже заговаривалась. Агата успокаивала себя: всё налаживается.

В дверь постучали.

— Войдите, — Агата взяла блокнот и ручку, «надела» привычную маску спокойного профессионала.

Женщина, которая вошла, была ей немного знакома — Ирина, тридцать пять лет, второй визит. Жаловалась на панические атаки, участившиеся в последние месяцы. В прошлый раз Агата записала: тревожность, навязчивые мысли, проблемы со сном.

Ирина села в кресло, теребя край плаща. Под глазами тени, губы обветрены — кусает, наверное. Агата отметила это машинально, как всегда отмечала детали, из которых складывался портрет человека.

— Рассказывайте, — мягко сказала Агата. — Как прошла неделя?

— Всё так же, — Ирина говорила глухо, глядя в пол. — Страшно. Всё время страшно. Просыпаюсь — и сразу страх. Без причины. Просто...

Она замолчала. Агата ждала. В терапии главное — уметь ждать.

— Муж говорит, я выдумываю, — продолжила Ирина. — Говорит, надо радоваться жизни, а я себя накручиваю. Может, он прав? Может, я сама...

Агата слушала, но в какой-то момент её будто толкнуло что-то. Внезапно, резко, как удар под дых.

Запах.

Она физически ощутила запах дыма. Едкого, горького, въевшегося в одежду. Он шёл от Ирины или извне? Агата замерла, стараясь не подать виду.

И следом — картинка. Не видение даже, так, вспышка: тёмная квартира, фигура мужчины в дверях, тяжелый взгляд исподлобья. И страх. Липкий, животный, всепоглощающий.

— ...думаю, может, таблетки поменять? — донесся голос Ирины сквозь этот морок.

Агата моргнула. Запах исчез. Но осадок остался.

— Ирина, — сказала она тихо, но твёрдо. — Скажите, у вас дома всё в порядке?

Женщина подняла глаза, удивлённая вопросом.

— В смысле?

— Я спрашиваю... — Агата подбирала слова осторожно, чтобы не спугнуть. — Отношения с мужем? Как они?

Ирина пожала плечами: — Нормально. Бывает, ссоримся, как и все.

— Он... — Агата помедлила. — Он агрессивный?

— Да нет, что вы. Обычный. — Ирина вдруг напряглась. — А почему вы спрашиваете?

Агата поняла, что зашла слишком далеко. Она не имела права лезть туда, куда клиентка не готова её пустить. Но и молчать не могла.

— Послушайте, — сказала она мягко. — Я понимаю, это прозвучит странно. Но будьте осторожны. Просто... будьте внимательны. Если почувствуете что-то неладное — не списывайте на панику. Хорошо?

Ирина смотрела на неё с недоумением и лёгким испугом. Кивнула, скорее чтобы отвязаться.

Остаток сеанса прошёл как в тумане. Агата слушала, задавала нужные вопросы, делала пометки — но краем сознания всё время возвращалась к той вспышке. К запаху дыма. К фигуре в дверях.

Когда Ирина ушла, Агата долго сидела неподвижно, глядя на дверь.

«Что это было? — думала она. — Профессиональная интуиция? Эмпатия? Или...»

Она оборвала себя. Никаких «или». Она психолог, а не экстрасенс.

Вечером Агата зашла в любимую кофейню недалеко от работы. Маленькое помещение с большими окнами, где всегда пахло корицей и свежей выпечкой.

Она взяла капучино с миндальным сиропом, села у окна. За стеклом текла обычная московская жизнь: куда-то спешили люди, светили фонари, проезжали машины, оставляя за собой шлейфы красных огней. Осень уже раздела деревья догола, и они стояли вдоль бульвара чёрными скелетами, подсвеченными снизу жёлтым светом фонарей.

За стеклом текла обычная жизнь: куда-то спешили люди, светили фонари, проезжали машины. Агата смотрела на лица и ловила себя на том, что снова чувствует.

Вон та девушка в жёлтом пальто — она только что поссорилась с кем-то по телефону, голос дрожит, но она сдерживается. Агата просто знала это, глядя на то, как девушка комкает край шарфа.

Парень за соседним столиком — делает вид, что читает книгу, но на самом деле ждёт кого-то, нервничает, поглядывает на дверь. Агата чувствовала его нетерпение, как своё.

— Прекрати, — шепнула она себе. — Ты просто эмпат. Люди с высоким уровнем эмпатии так и работают. Никакой мистики.

Она убеждала себя в этом годами. С тех пор, как впервые заметила, что может знать то, чего не говорят. В школе — угадывала, у кого какие проблемы дома. В институте — чувствовала, с кем из преподавателей лучше не спорить. На работе — читала клиентов как открытые книги, даже тех, кто годами носил маски.

Она считала это даром. Профессиональным, психологическим, никак не мистическим. Мозг — сложный орган, он обрабатывает миллионы сигналов, которые мы даже не осознаём. Микромимика, интонации, запахи, язык тела. Всё это можно считывать, если достаточно тренироваться.

Так она себя уговаривала.

Агата сделала глоток кофе, достала телефон. Лента новостей в соцсети пестрела заголовками: политика, шоу-бизнес, происшествия. Она листала рассеянно, пока один заголовок не заставил её замереть:

«В пожаре на юго-востоке Москвы погибла женщина. Подозревается муж-ревнивец».

Фото было заблюрено, но Агата узнала бы эти руки, этот силуэт из тысячи. Ирина. Та самая Ирина, которая сидела в её кабинете пять часов назад.

Чашка дрогнула в руке, кофе выплеснулся на блюдце.

— Нет... — выдохнула Агата.

Она читала дальше, лихорадочно скролля экран. Муж устроил поджог, сам выбрался, жена задохнулась в дыму. Соседи говорили, что он часто буянил, кричал, однажды избил — но она молчала, не писала заявления.

«Будьте осторожны», — сказала ей Агата. — «Если почувствуете что-то неладное...»

Ирина почувствовала. Но списала на панику.

Как сама Агата сейчас списывала на интуицию то, что происходило с ней.

Дрожащими руками она отложила телефон. Внутри всё дрожало. Она предупредила её. Она знала. Но откуда?!

— Это просто мозг, — прошептала она одними губами. — Подсознание распознаёт опасность. Так работает интуиция. Я читала об этом. Есть исследования...

Она судорожно вспоминала всё, что знала о работе интуиции. Да, мозг обрабатывает информацию быстрее, чем мы осознаём. Да, есть феномен «предчувствия», когда мы считываем угрозу на подсознательном уровне. Это не мистика, это нейробиология.

Агата вцепилась в эту мысль как в спасательный круг.

Она вспомнила другие случаи. В институте — точно угадала, какой билет вытащить на экзамене, хотя готовилась ко всем. На свидании с одним ухажёром — вдруг поняла, что надо уйти, и ушла, а потом узнала, что он колотил всех своих девушек. С квартирой — почему-то отказалась снимать ту, что так нравилась, а через месяц там прорвало трубы и затопило соседей.

Она считала это везением. Просто везением.

— Интуиция, — твёрдо сказала она себе. — У меня просто очень хорошая интуиция. Это помогает в работе и в жизни. И всё. Никакой мистики.

Агата допила остывший кофе залпом, расплатилась и вышла на улицу.

В метро было душно, хотя ноябрь уже вступил в свои права. Смесь запахов: влажной одежды, чужих духов, метрополитена с его вечной примесью металла и озона. Агата стояла в вагоне, держась за поручень, и чувствовала, как на неё давит толпа. Чужие эмоции накатывали волнами: усталость после работы, раздражение от пробок, тревога из-за нерешённых проблем, редкие всплески радости — кто-то получил хорошую новость, кто-то ехал на свидание, кто-то просто радовался, что день закончился.

Она умела это отключать. Научилась за годы — ставить мысленный блок, закрываться, как дом с синими ставнями закрывается на ночь. Но сегодня, после всего, защита будто дала трещину.

Дома её ждала пустая квартира. Тишина, только холодильник гудит. Агата бросила сумку на пуфик, включила свет и тут же заметила, что телефон мигает пропущенными.

Она достала его из кармана — и замерла.

Сообщение от матери. Отправлено полчаса назад.

«Дочка, приезжай. Мне страшно. Что-то из колодца зовет…».

Агата похолодела. «У мамы опять срыв…», — пальцы сами набрали номер. Гудок. Ещё гудок. Ещё.

Мать не брала трубку.

Она звонила снова и снова. Десять раз. Двадцать. Только равнодушные гудки в ответ.

— Мам, возьми трубку, — шептала она в темноту квартиры. — Пожалуйста, возьми...

Но трубку никто не взял.

Агата сидела на краю дивана, сжимая телефон, и смотрела на стену невидящим взглядом.

Она не знала, сколько прошло времени. Может, минута. Может, час.

За окном шумел город. А где-то далеко, в горах, в посёлке с названием Глухая Щель, из колодца кто-то звал её мать…

Глава 2. Последний разговор

Она так и просидела на диване до полуночи, сжимая в руках телефон, будто он мог ожить и зазвонить сам. В трубке давно уже звучало только тупое «абонент недоступен», но Агата продолжала набирать номер матери снова и снова, словно мантру, словно молитву, в которую уже не веришь, но продолжаешь шептать.

За окном спала Москва. Где-то внизу проехала редкая машина, фары на секунду скользнули по потолку и погасли. Тишина была такой плотной, что в ней можно было утонуть.

Агата не помнила, как провалилась в сон. Просто вдруг поняла, что уже не лежит на диване, а стоит по щиколотку в холодной воде.

Вода была черной. Не просто темной — именно черной, как нефть, как смола, как та ночь, в которую не проникает ни один луч света. Она обжигала холодом даже сквозь сон, даже сквозь пелену, отделяющую явь от забытья.

— Мама? — позвала Агата, и голос прозвучал глухо, будто из-под толщи воды.

Никто не ответил.

Она сделала шаг вперед. Еще один. Вода поднималась выше — уже до колен, затем до бедер. Холод пробирал до костей, но Агата не могла остановиться. Её тянуло вперед, к тому месту, где в темноте угадывались какие-то фигуры.

Они появились не сразу — сначала просто тени на воде, рябь, дрожание. А потом Агата увидела их: женские лица с длинными мокрыми волосами, закрывающими половину лица. Они всплывали из черноты одна за другой, тянули к ней бледные руки с обкусанными, посиневшими ногтями, и в глазах у них была та самая пустота, которую Агата иногда видела у своих самых тяжелых пациентов — когда человек уже сдался, уже ушел, уже не здесь.

— Тише, тише, — шептала Агата, пятясь назад, но вода держала крепко, не пускала. — Я не хочу... Я не...

— Агата.

Этот голос пробил толщу ужаса, как нож. Девушка обернулась.

Мать стояла по пояс в черной воде, совсем близко. Лицо белое, как бумага, глаза широко открыты, губы синие. Она не тянула руки, не пыталась схватить — просто смотрела с той самой отстраненной нежностью, с которой смотрела на дочь всю жизнь.

— Мама... — выдохнула Агата. — Что происходит? Где ты?

Мать покачала головой, будто в замедленной съемке.

— Ты следующая, — сказала она. Голос звучал ровно, без интонаций, как автоответчик. — Я не смогла убежать. Теперь ты.

— От чего убежать?! — закричала Агата. — Мама, скажи!

Но вместо ответа женские фигуры сомкнулись вокруг матери, скрывая её за пеленой мокрых волос, утягивая в черноту. Мать не сопротивлялась — только смотрела на Агату всё тем же отстраненным взглядом, пока вода не сомкнулась над её головой.

— МАМА!

Агата проснулась от собственного крика.

Она сидела на диване, вся мокрая от пота, сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумела кровь. Телефон валялся на полу — видимо, выпал из руки во сне. Агата схватила его, посмотрела на экран.

Пять утра. Ни одного пропущенного. Ни одного сообщения.

Она уже интуитивно чувствовала. Это знание пришло не мыслью — оно осело где-то под ребрами тяжелым холодным камнем. Матери больше нет.

——————————

Утренний звонок раздался ровно в девять, когда Агата уже сидела на кухне с остывшим чаем, глядя в одну точку. Женский голос в трубке представился сотрудницей сельской администрации, говорил казенно, но с сочувственными нотками:

— Агата Андреевна, примите наши соболезнования. Ваша мать... её нашли сегодня утром. В колодце во дворе. По предварительным данным, сердце не выдержало. Скорую вызвали, но было уже поздно.

— В колодце, — тупо повторила Агата.

— Да... Видимо, пошла за водой и... ну, знаете, голова закружилась. Возраст, здоровье. Вы приезжайте, документы надо оформить, похоронить...

Агата положила трубку и долго сидела неподвижно.

Странно, но слёз не было. Вообще ничего не было — только та самая пустота, которую она чувствовала во сне у утопленниц. И ещё одно — пугающее, нелогичное, невозможное — ощущение, что мать не ушла. Что она где-то здесь, рядом, за тонкой гранью, которую Агата всегда считала выдумкой поэтов и религиозных фанатиков.

— Это просто шок, — сказала она вслух. Голос прозвучал хрипло, чуждо. — Первая стадия принятия. Отрицание. Мозг отказывается верить, поэтому ищет любые лазейки, любые иррациональные объяснения. Это нормально.

Она говорила это себе как психолог — спокойно, профессионально, раскладывая собственное горе по полочкам: стадия отрицания, стадия гнева, стадия торга, стадия депрессии, стадия принятия. Она знала эту схему наизусть, сама проводила через неё десятки пациентов.

Знать и чувствовать, как оказалось на деле, разные вещи.

_________________

Сборы были механическими. Агата кидала в чемодан вещи, не глядя, потом перекладывала заново, потому что понимала: собрала черт знает что. Джинсы, свитера, тёплые носки — в горах в ноябре холодно. Чёрное платье — для похорон. Документы. Деньги. Зарядка. Ноутбук — вдруг придется задержаться, клиентов предупредить.

Клиенты... Она отправила короткое сообщение в общий чат: «Срочный отъезд, все сеансы отменяются до следующего понедельника». И отключила телефон.

Воспоминания приходили обрывками, как плохая видеосвязь.

Вот они с мамой в цирке — Агате лет семь, она впервые видит живого слона и визжит от восторга, а мать улыбается той самой отстраненной улыбкой и гладит её по голове. Холодная ладонь, механическое движение.

Вот они в парке, кормят уток у пруда. Мать купила целый батон, и Агата кидает куски, радуясь, как утки толкаются и пищат. А мать смотрит куда-то вдаль, на тёмную воду пруда, и лицо у неё становится странным — будто она видит что-то, чего не видят другие.

Вот они дома, на кухне, мать учит её печь блины. Тесто прилипает к сковородке, первый блин комом, Агата злится, а мать вдруг смеётся — редко, но тепло. И на мгновение становится близкой, настоящей.

Агата моргнула, прогоняя видения. Чемодан был забит под завязку. Она села на него, чтобы застегнуть молнию, и тут вспомнила.

Одежда матери для похорон.

Людмила сама собрала её года три назад. Приехала тогда к Агате в Москву — редкий случай, почти никогда не выбиралась из своей Глухой Щели. И сказала спокойно, будто о погоде: «Я там в доме, в комоде, в нижнем ящике, всё сложила. Платье чёрное, платок, туфли. Чтобы ты не переживала об этом, когда время придёт. Всё готово».

Агата тогда замерла с чашкой в руках.

— Мам, ты о чём?

— О том, доченька. Всему своё время. Я не вечная.

— Прекрати. Тебе ещё шестидесяти нет.

Мать только плечами пожала.

— Мне уже давно пора было. Я задержалась.

Тогда Агата списала это на странности матери, на её вечную отстранённость, на любовь к мрачным шуткам. Но мороз по коже прошёл — и запомнился.

А ещё были документы на место на кладбище. Мать говорила о них тоже спокойно, будто о страховке или сберкнижке. Когда бабку хоронили, она сразу три места в одной ограде выкупила. «Чтобы всем вместе лежать, доченька. Ты, я, бабка твоя. Рядом».

Агата помнила, как её передёрнуло от этих слов. Ей было тогда двадцать, она училась на психолога, верила в жизнь, в будущее, в то, что всё будет хорошо. А мать уже тогда... что? Знала? Чувствовала?

________________

Мысль о кладбищенских местах возвращалась к ней снова и снова, как навязчивый мотив, от которого не отмахнуться. Агата сидела на чемодане, глядя в стену, и в голове крутилось одно и то же: «Три места. Три.»

Одно для бабки — занято. Одно для матери — скоро займут. И одно — пустое. С её именем, написанным в какой-то бумажке, которую мать хранила в комоде. С её именем, которое уже выведено в реестре, вписанном в план кладбища, закреплённое за конкретным клочком земли.

Агата вдруг явственно представила этот участок: ограда, зелёный холмик бабки, свежий холмик матери и ровный прямоугольник пустой земли рядом. Ждущий. Терпеливый. Молчаливый, но от этого не менее красноречивый.

Земля знает. Она всегда знает, для кого она предназначена.

Агата вспомнила, как в детстве они с матерью проходили мимо старого кладбища в одной из деревень, где они жили. Мать тогда остановилась и сказала: «Видишь, дочка, какие холмики? Под каждым — человек. И под каждым — своя история. А земля... она не выбирает. Она просто принимает. Всех».

Агате тогда стало жутко. Она спросила: «А под нами тоже будет земля?»

Мать посмотрела на неё долгим взглядом и ответила: «Под нами — обязательно. Это единственное место, которое никуда не убежит».

Сейчас эти слова отдавались в голове глухим эхом. «Единственное место, которое никуда не убежит».

Мать бежала всю жизнь — Агата всегда это чувствовала, хотя не знала от чего. Бежала, переезжала, пряталась. Но в конце концов вернулась. Туда, где её ждала та самая земля. И своё место она уже знала — выкупила, оплатила, приготовила.

А заодно приготовила и для дочери.

Агата поёжилась, хотя в квартире было тепло. Мысль о том, что для неё «уже есть место под землёй», что кто-то уже выделил этот прямоугольник, вкопал оградку, посадил цветы, которые будут цвести каждую весну над пустотой, пока она ещё ходит по этой земле, дышит, работает, пьёт кофе по утрам — от этого становилось по-настоящему холодно...

Конец ознакомительного фрагмента.