Полли

Глава 1

Глава 1.

Промучившись до пяти утра, Полина встала. Выпила стакан воды, достала кофемолку и непочатую упаковку кофе. Для неё утреннее приготовление этого напитка было почти ритуалом — с оттенком таинства, почти священнодействием.

Сегодня предстояло продегустировать недавно купленный сорт. Полина любила пробовать разный кофе, тонко чувствовала аромат, различала оттенки крепости и знала толк в способах заваривания. А сейчас этот ритуал ещё и помогал хоть ненадолго отвлечься от беспокойных мыслей, собраться.

Она достала из шкафчика турку. Аккуратно насыпала только что намолотый кофе, вдохнула глубокий аромат и на мгновение замерла, позволяя этому запаху вытеснить все тревоги. Потом медленно залила холодной водой и поставила на огонь, следя, как поднимается пенка.

Каждый шаг был выверен: температура, пропорции, время приготовления. Это была её маленькая защита — ритм простых, точных действий, который не давал тревоге снова захватить голову.

Сделав первый осторожный глоток, Полина чуть прикрыла глаза: горечь разлилась во рту, а следом пришло тёплое, обволакивающее послевкусие. На какие‑то полминуты мир замер, сузился до этой чашки, но этого хватило, чтобы запустить жизнь нового дня.

Недавно Полина уволилась с работы. Формально — по собственному желанию, но на деле её к этому желанию планомерно и точно подвели.

Она была менеджером отдела продаж в компании, которая торговала комплектующими деталями для сантехники. Когда начальник отдела ушёл на пенсию, никто — и Полина в первую очередь — не сомневался, что должность достанется ей. Опыт, показатели, знание продукта — всё говорило в её пользу. Но вместо этого на место руководителя взяли девушку, которая едва окончила вуз.

И ладно бы та действительно превосходила Полину по навыкам — но нет. Эта новенькая фитинги от редукторов отличить не могла, а её уже сажали руководить отделом. «Ну вот, приехали!» — горько усмехнулась тогда Полина. Позже выяснилось, что девушка была племянницей босса. Дядя решил, что начинать с позиции простого менеджера ей «не гоже», и сразу посадил её в кресло руководителя.

Степаныч, её бывший начальник, в компьютерах разбирался слабо — для него это был тёмный лес. Он не то, что в новых программах — вообще ни в каких не ориентировался. С тех самых пор, как Полина пришла на работу после университета, всю эту часть он без раздумий свалил на неё. А она всё систематизировала, настроила так, чтобы было удобно.

Степаныч был человеком старой закалки — девяностые прошёл, выжил. Работал по-своему: всё определял на глаз, а потом сверял свои прикидки с компьютерными выкладками. Если цифры сходились, подмахивал документы, можно сказать, не глядя. Если сомневался — просил Полину объяснить «на пальцах», особо не вникая в графики, схемы и бесконечные столбцы с цифрами.

Полина никогда не роптала. Пусть человек спокойно работает в преклонном возрасте, расслабится. Как говорится, первую половину трудового стажа ты работаешь на авторитет, а потом авторитет работает на тебя. Все знали, что Степаныч в программах ни бум‑бум, но с него и не спрашивали. Он умел ставить цели, добиваться результата и по-настоящему ценил способных сотрудников. Мог своим авторитетом прикрыть, позволить при необходимости уйти пораньше или отлучиться. Полина помнила, как он разрешал ей брать работу на дом, когда она ухаживала за больной сестрой. Она была ему благодарна и не роптала, когда нужно было выполнять не свою работу.

А теперь ей предлагали всё делать за эту пигалицу, которая без году неделя, а уже возомнила себя крутой начальницей и держит, как говорится, пальцы веером. Но та напрасно думала, что стоит ей сказать: «Подготовьте документы к концу дня», то всё автоматически исполнится! Ну, уж нет. Не будет Полина за неё всё разгребать.

«Это вообще не входит в мои должностные обязанности!» — сразу чётко обозначила она свою позицию. Девица тут же побежала жаловаться дяде. Тот вызвал Полину на ковёр и принялся распекать, словно нерадивую школьницу.

Тут Полина и не выдержала. Не выходя из кабинета, написала заявление на увольнение. Пусть теперь сами разбираются с поставками, комплектацией и сроками!

Ушла, как говориться «в никуда». Да, умом она понимала: сперва стоило подыскать новое место, а уж потом рубить с плеча. Но эта несправедливость так глубоко задела, что разум отступил перед обидой.

Что сделано, то сделано. А теперь — четыре проваленных собеседования подряд. И ведь ясно, что подсуетился генеральный. Её теперь не то, что начальником отдела — даже рядовым менеджером нигде не берут.

А вчера Степаныч позвонил. Он прослышал, какие страсти после его ухода кипели, и без предисловий выдал:

— Полина, я тут своему хорошему знакомому тебя порекомендовал. У них начальника отдела продаж ищут. Печки, печное оборудование… Ну, ты девка умная. Сантехнику продавала — с печками разберёшься. Завтра в девять. Адрес скину.

Лаконично, по‑деловому — как всегда. Степаныч вообще не любил лишних слов, когда дело касалось работы. Полина едва успела выдохнуть тихое «спасибо», а он уже положил трубку.

В восемь утра она была в полной боевой готовности. Строгий деловой костюм сидел идеально, папка с резюме — под рукой, макияж — скромный, но подчёркивающий черты. Она на секунду задержалась у зеркала, поймав собственный взгляд.

— Ну, с богом, — тихо проговорила она себе, и решительно вышла из квартиры.

В офисе её встретила секретарь и провела в кабинет директора. Мужчина лет пятидесяти бегло скользнул взглядом по документам, которые она положила на стол, и негромко проговорил:

— Я читал ваше резюме. Ну что ж… Я Валерия Степановича давно знаю. Доверяю ему как себе. Если он вас порекомендовал — значит, вы действительно этого стоите. Добро пожаловать в команду, Полина Анатольевна.

Он вышел из‑за стола и протянул руку. Полина, слегка смутившись, пожала её — и в этом жесте вдруг почувствовала не просто формальность, а какое‑то молчаливое обещание: здесь её готовы принять. После четырёх проваленных собеседований она и не рассчитывала на такую лёгкость, почти на мгновенное признание её ценности.

Так она была принята на должность начальника отдела продаж в металлообрабатывающую компанию.

Освоилась Полина быстро. Как и говорил Степаныч, продавать печки оказалось не сложнее, чем сантехнику — разве что терминология другая, да специфика чуть иная. Но она схватывала на лету: быстро выучила линейки продукции, разобралась в теплоотдаче, материалах и нюансах монтажа, то, какая модель лучше подойдёт под площадь и тип помещения.

Коллектив тоже быстро принял её. Люди видели, как умело она выстраивает работу: не с позиции «я тут главная», а по делу — чётко распределяла задачи. Замечали и то, с какой дотошностью она изучает документацию, стараясь не упустить ни одной детали. Ей было важно, чтобы команда начала работать как единый механизм. И с каждым днём это удавалось всё лучше.

Сегодня была очередная утренняя планёрка. За большим столом собрались начальники отделов, тихо переговаривались. Всё буднично, привычно. Ждали начала.

А потом вдруг отворилась дверь — и в кабинете все замерли. Полина сидела к двери спиной, и эта внезапная тишина обратила на себя внимание.

У всех присутствующих женщин разом изменились лица: в них проступило то самое особое выражение — умиление, радость, лёгкое обожание, будто в комнату вошёл не просто человек, а само воплощение чего‑то приятного и долгожданного. Кто‑то едва заметно улыбнулся, кто‑то поспешно поправил причёску.

Полина тоже повернула голову к входу — и замерла на миг.

В дверях стоял молодой человек. Безупречно одет — не по офисному шаблону, а со вкусом: стильно, но в рамках делового этикета. На нём были брюки свободного кроя, пиджак из мягкого трикотажа, который при всей своей непринуждённости отлично держал форму. Под пиджаком — простая футболка, без кричащих принтов, но идеально сидящая. На ногах — мокасины, лёгкие, аккуратные.

Он шагнул внутрь, окинул всё спокойным взглядом, улыбнулся и в кабинете будто стало чуть светлее. Тишина наконец рассыпалась на приглушённые приветствия, лёгкие смешки, торопливые «здравствуйте».

— Теперь можно и начинать, — произнёс Дмитрий Иванович, пожимая руку подошедшему к нему мужчине. Затем сел за стол, привычно обвёл взглядом собравшихся.

— Вот с вас и начнём, Игорь Викторович. Отчитайтесь о поездке в Среднюю Азию.

Полина была знакома со всем руководством — не знала только коммерческого директора Иванова И. В., который всё это время был в командировке. Тогда она не обратила внимания на фамилию: слишком уж распространённая.

А сейчас всё сошлось.

«Игорь Викторович…» — повторила Полина про себя, и внутри что‑то дрогнуло. Узнавание пронеслось потоком и остановилось в груди учащённым сердцебиением.

Она не знала, радоваться этому или огорчаться. Столько лет пыталась забыть ту историю, аккуратно обходила любые воспоминания, как острые углы, и почти поверила, что ей это удалось. Почти убедила себя, что первая любовь — это просто страница из юности, которую можно закрыть и больше к ней не возвращаться.

Виктор Иванов был её первой любовью. Это было нежное, трепетное чувство, вспыхнувшее, когда ей едва исполнилось пятнадцать лет. Он — взрослый мужчина, почти вдвое старше её, работал в проектном институте. К тому времени он уже был обременён семьёй с маленьким сыном — Игорьком. Её любовь, как это часто бывает у подростков, была безнадёжной, безответной. Но удивительно сладостной.

И не проходило ни одного дня, чтобы она не вспоминала Виктора. Обычно это происходило перед сном. Она представляла своего возлюбленного — и будто тонула в объятиях его сильных рук. Воспоминания о нём сплетались с фантазиями, уносили далеко от будничной суеты и убаюкивали, покачивая в своей нереальности. Ей становилось так уютно и спокойно, что она моментально засыпала, растворяясь в нежном блаженстве.

А сейчас она смотрела не просто на уверенного, собранного коммерческого директора, она смотрела на сына того самого Виктора — того, в которого влюбилась в пятнадцать, о котором грезила, кто до сих пор жил в её воспоминаниях.

Тот же разрез глаз. Та же чуть сдержанная манера держаться. Даже поворот головы, когда он кивал, соглашаясь с чем‑то, был до боли знакомым.

Игорь говорил уверенно, без лишней суеты:

— По итогам поездки удалось согласовать три контракта. Основной фокус был на поставках в Ташкент и Душанбе: наша продукция востребована, условия оказались приемлемыми. Сроки — в пределах квартала: первая партия уходит через пару недель, вторая — через шесть. Логистику уже проработали…

Он говорил спокойно, но в голосе чувствовалась энергия. Время от времени он бросал короткие взгляды то на Дмитрия Ивановича, то на экран, куда уже вывели графики.

Полина слушала, делая аккуратные пометки, а мысли уносили далеко…

Виктор был зятем одной маминой знакомой. Дом той знакомой определили под снос, а новая квартира ещё не была сдана — вот все и нагрянули к ним, чтобы переждать трудное время. Полинина мама всегда была сердобольной: никому не могла отказать в помощи и охотно подставляла плечо в беде. Так в их доме на целое лето обосновались ещё две семьи. С одной стороны — тётя Люба с мужем дядей Ваней, с другой — их дочь Валентина с мужем Виктором и малышом Игорьком. Дело было в конце мая, поэтому гостей разместили в доме, а сами хозяева перебрались в летнюю пристройку.

Виктор сразу привлёк внимание Полины. Высокий, спортивный, светловолосый, он носил очки в тонкой металлической оправе — они придавали ему интеллигентный вид. Он и правда был таким: начитанным, спокойным, много знал и умел объяснить любую тему из школьной программы — да и просто поговорить с ним было интересно.

Его жена Валентина была совсем другой. Хоть она и была на много младше Виктора, но после родов сильно поправилась и выглядела старше своих лет. К тому же у неё был низкий голос, а смеялась она резко, почти гогочуще. Да и в учёбе Валентина не преуспела — едва получила основное общее образование, не окончив школу полностью.

Они с Виктором были настолько разными, что Полина не раз задавалась вопросом: «Что их могло связывать?» Однажды она не удержалась и спросила об этом маму.

— Ошибка молодости это называется, — коротко и с каким‑то сожалением ответила та.

В то время мамины слова прозвучали слишком расплывчато. Смысл она поняла лишь спустя годы.

Виктор, как молодой специалист, приехал в их город и снимал комнату у тёти Любы. Там, под одной крышей, всё и случилось. Валентина, которой и восемнадцати ещё не исполнилось, соблазнила его. А потом быстро забеременела — и Виктору пришлось жениться. Спешно, без выбора.

Полина не сомневалась, что инициатором была именно Валентина, потому как она, будучи уже замужем, жадно искала мужские взгляды и мужское внимание. Она ловила каждое слово, каждое движение в свою сторону. И не стеснялась об этом рассказывать — даже Полине.

С какой-то странной гордостью, с бравадой, она делилась подробностями: про парня, которого проводила в армию и не дождалась, про случайную встречу, когда он вернулся, а она уже была беременна. Рассказывала в красках, будто это не история её измены и поспешности, а особая заслуга, трофей. Без тени сожаления, без намёка на вину — напротив, даже с каким-то внутренним торжеством.

Тогда Полина и возненавидела её за то, как легко она обращалась с чужими чувствами, как гордилась тем, что вообще не должно быть поводом для гордости. Полина не понимала, как можно было вообще смотреть на кого-то, говорить о ком-то, когда рядом был Виктор — умный, красивый, с добрыми, внимательными глазами.

Вот и сейчас, стоило только воспоминанию о Валентине скользнуть по краю сознания, Полина поёжилась, будто от резкого холода. Буквально усилием воли она вернула себя в настоящее, в этот кабинет, в эту планёрку, где всё было чётко, по делу, без лишних драм, где говорил Игорь – сын того самого Виктора — спокойный, собранный, уверенно докладывающий о результатах командировки. И теперь, слушая его, Полина вдруг почувствовала, как прошлое мягко перекликается с настоящим. В том, как Игорь формулировал фразы, в его сдержанной манере держаться — во всём этом проступал тот самый Виктор. Не копия, не тень, а продолжение: тот же стержень, та же внутренняя собранность. Она смотрела на человека, с которым ей предстояло работать, и пыталась задержаться в этом, но мысли вновь и вновь переносили её в тот памятный год.

Тогда тётя Люба со всем семейством прожила у них в доме до самой осени. Полина поначалу просто наблюдала за Виктором — тихо, исподволь, стараясь не выдать своего интереса. Она замечала каждую мелочь: как он по утрам собирался на работу, как, хмуря лоб, расчёсывал волосы, как завтракал, аккуратно раскладывая на тарелке хлеб и сыр.

А потом она ловила себя на том, что ждёт его возвращения. Особенно её завораживало, как он преображался, стоило ему подойти к трёхлетнему сыну. Строгий, собранный мужчина вдруг становился мягким, терпеливым, смеялся негромко, по-особенному, и даже голос у него звучал иначе — теплее, глубже. Он не просто играл с ребёнком — он будто начинал видеть мир глазами сына и объяснял всё так, что даже самое простое становилось важным.

Говорить Виктор умел, казалось, обо всём. Он хорошо разбирался и в литературе, и в истории, мог с готовностью обсудить недавно вышедший фильм, не убивая при этом удовольствие от просмотра. Мог высказать мнение о музыке. Раньше Полина просто слушала песни, почти не задумываясь, о чём они, воспринимая как фон. Но после разговоров с Виктором она стала искать в них что-то большее: ей начали нравиться песни со смыслом, в которых чувствовалась искренность.

Полина всё чаще тянулась к этим разговорам. Ей нравилось, как Виктор не торопился с выводами, как подбирал слова, будто хотел быть не просто услышанным, а понятым. И в эти минуты она чувствовала себя не просто пятнадцатилетней девчонкой, а кем-то, чьё мнение имеет значение. Даже если она говорила что-то наивное, он не отмахивался, не улыбался снисходительно — он отвечал всерьёз, будто её мысль действительно была достойна обсуждения.

Именно тогда она и поняла, что влюбляется не в какой-то придуманный образ, а в эту его способность делать мир чуть понятнее, чуть светлее. В то, как он умел говорить о сложном просто, а о простом — с уважением.

Вспоминая это, Полина чуть наклонила голову, и на секунду позволила себе тихую признательную улыбку. За то, что когда-то рядом оказался человек, который научил её слушать не только слова, но и то, что между ними.

Игорёшка — так все звали мальчика — за то лето тоже сильно привязался к Полине. Она не просто играла с ним, а будто знала, как сделать так, чтобы ему было спокойно: могла посидеть рядом, пока он возится с машинками, могла рассказать короткую историю, где всё обязательно заканчивалось хорошо. А ещё она оставалась с ним, когда Валентина уходила по своим делам, которых с каждым днём у неё становилось всё больше.

Скоро стоило Полине только появиться в поле зрения, как та тут же оставляла сына на её попечение. И Полине это даже нравилось. Во‑первых, она искренне любила Игорёшку: он был сыном Виктора, и в каждом его движении, в каждом слове ей виделся отец. Во‑вторых, мальчик тянулся к ней, оставался без капризов, доверчиво прижимаясь с ней, будто так надёжнее. А в‑третьих… да, была и третья причина: Валентина не всегда возвращалась до прихода Виктора. И тогда Полина могла побыть рядом с ним чуть дольше, чем положено.

Все по-прежнему ели вместе. И потому Полина встречала Виктора с работы, накрывала на стол, ставила перед ним тарелку и усаживалась рядом — даже если в комнате были тётя Люба или мама. В эти минуты и случалось то самое волшебство, ради которого весь день казался светлее: они просто разговаривали. О чём-нибудь простом, о пустяках, которые складывались в кирпичики доверия и привязанности.

Однажды он пришёл, и Полина сразу поняла: что-то не так. Лицо у него было усталое, он периодически болезненно морщился.

— Что-то случилось? — тихо спросила она.

Виктор взглянул на неё с каким-то недоумением, будто не привык, что кто-то замечает его состояние и, наконец, произнёс:

— Нет. Ничего не случилось. Просто голова весь день болит.

— Таблетку дать? — предложила Полина и, поймав его вопросительный взгляд, торопливо добавила: — Сестра моя их принимает. У неё часто голова болит.

— Ну, дай, — неуверенно согласился он.

Виктор запил лекарство водой и прилёг прямо здесь, на диване в кухне. Полина тогда сама не поняла, как подошла и стала массировать ему виски, касаться подушечками пальцев его лица, сильнее вдавливать их, переместившись к волосам на голове. Нет, она не владела массажем. Кроме того, никогда его не делала, но тут пришло какое-то внутреннее понимание, а его молчаливое согласие придало ей уверенности.

Он лежал, прикрыв глаза, и лицо его постепенно становилось спокойнее, губы расслабились. На полу рядом сидел маленький Игорёшка и катал машинку, смешно оттопырив нижнюю губу, будто сосредоточенно прокладывал маршрут. И в этот миг Полина вдруг поймала себя на мысли, что вот оно — счастье. Настоящее, тихое, умещающееся в одной комнате.

Ей безумно захотелось поверить, что никакой Валентины с её резким смехом нет, что всё устроено иначе: он — её муж, она — его жена, а Игорёшка — их сын. Пусть хоть на несколько минут, пусть как сон наяву. Но этого хватило, чтобы ощутить бесконечное счастье.

С тех пор она ещё крепче привязалась к мальчику. Он постоянно напоминал ей Виктора. Полина смотрела в его глаза и видела отцовские, обнимала его и чувствовала, что обнимает частичку того, кто стал для неё всем в этом мире.

Когда дом сдали и жильцы переехали в новую квартиру, их общение не прекратилось. Игорёк к тому времени пошёл в детский сад, а Валентина устроилась на работу — окончила какие‑то курсы и теперь трудилась в районном военкомате. Рабочий день у неё, как и у Виктора, заканчивался в шесть, так что забирать мальчика приходилось кому придётся. Нередко этой «кем придётся» становилась Полина — особенно когда тётя Люба выходила в ночную смену.

Скоро это почти превратилось в её негласную обязанность, но Полину это ничуть не тяготило. На учёбу не влияло: она всегда училась хорошо, а мать, сама привыкшая никому не отказывать в помощи, только одобряла дочь.

Лишь однажды чужие слова неприятно задели её. Как‑то раз Полина отказалась пойти гулять с подружками — сказала, что ей нужно забрать Игорька. Мать одной из девочек, которая была свидетельницей их разговора, бросила с пренебрежением:

— Хорошо устроились. Нашли себе бесплатную няньку.

Тогда эти слова даже немного оскорбили Полину. Ведь именно в эти дни её ждала встреча с Виктором, который приходил раньше Валентины. А это было куда приятнее, чем болтать с подружками.

Полина старалась к его приходу хоть немного прибраться, пока Игорёшка возился с игрушками, по которым успевал соскучиться за день в садике. Иногда она даже готовила что‑нибудь простое. У Валентины дома никогда ничего не было готово, а Полине хотелось, чтобы Виктор приходил в тихий, уютный дом, где его ждут.

И он это ценил. Всегда замечал её старания, хвалил любую еду — будь то самые обычные макароны с сыром или жареная картошка с луком. Ел с аппетитом, потом устраивался на диване, а она подсаживалась рядом и, почти не задумываясь, перебирала пальцами его волосы. В эти минуты они говорили обо всём на свете: как прошёл её день в школе, как вёл себя Игорёшка, что интересного случилось. Для Полины это и было счастьем — не громким, не ярким, а тихим, желанным, в котором каждое слово имело вес.

Но всё мгновенно рассыпалось с приходом Валентины. Она врывалась в квартиру шумно, заполняя пространство заученными пошлыми присказками вроде «Два удара — восемь дырок». Это она про вилку говорила. Или «Вот, дали ему год! А он отсидел двенадцать месяцев и вышел!». И смеялась своим резким, гогочущим смехом, искренне считая это остроумным, не понимая, что этим уже набила всем оскомину.

С её появлением Полина тут же старалась исчезнуть. Ей казалось, что Валентина способна одним своим голосом разрушить то хрупкое, тёплое послевкусие их разговоров.

Виктор иногда уезжал в командировки, и тогда Валентина без стеснения обращалась к Полине: посидеть с Игорьком на выходных и она никогда не отказывала. Они весело проводили время: гуляли, играли, а вечерами Полина читала ему книжки. Игорёк мгновенно схватывал текст, запоминал интонации, а потом цитировал фрагменты наизусть — то серьёзно, то с забавной важностью, будто сам их сочинил. «Он явно пошёл в отца», — отмечала она про себя, и эта мысль её грела.

Однажды Полине нужно было срочно подготовить доклад. Не стала ждать возвращения Валентины — дождалась, когда тётя Люба отоспится после ночной смены, и отвела Игорька к ней. Благо жили они в соседнем подъезде того же дома. С докладом управились быстро, и подруга тут же предложила навестить её двоюродную сестру, которая жила за логом. Мол, к той приехали гости из деревни, будет весело, посидим, поболтаем.

В тот вечер, несмотря на поздний час, не стали ждать автобус, а решили срезать путь — пройти через лог. Там были сбитые деревянные ступеньки, кое‑где расшатанные, но знакомые до последней занозы. Когда девочки ступили на них, на противоположной стороне показались две фигуры. Подруги не испугались: судя по силуэтам, по тому, как люди шли, обнявшись, как останавливались, чтобы поцеловаться, — это была влюблённая пара, целиком поглощённая друг другом. Им точно было не до случайных прохожих. И девочки решительно двинулись вперёд.

Когда поравнялись на переходной площадке, Полина мельком взглянула на женщину — и вдруг обмерла. Это была Валентина. Та тоже не ожидала увидеть Полину в такой час и в таком месте. Она торопливо убрала руку с плеча мужчины, но он свою руку с её талии так и не снял — будто даже не заметил, что появились посторонние.

— Ты как здесь? — вначале растерянно спросила Валентина, но быстро взяла себя в руки и спросила строго. — А с кем Игорёшка?

— Он с тётей Любой, — ответила Полина, и голос её прозвучал непривычно холодно, будто слова примерзали к языку. Она не стала больше ничего говорить. Просто пошла дальше, вверх по ступенькам, не оглядываясь. Внутри всё сжалось, как от резкого удара пощёчины, а потом застыло тяжёлым и неподвижным оскорблением.

Полина и раньше не жаловала Валентину, а сейчас она ненавидела её. Обида за Виктора накрыла с головой.

Только когда они выбрались на ровную дорогу, Полина наконец выдохнула и, глядя прямо перед собой, с нескрываемым отвращением сказала подруге:

— Представляешь, эта тварь Виктору изменяет!

Сказала резко, зло, окончательно, словно вынесла приговор, за которым обязательно должно последовать наказание. И в тот момент ей казалось, что иначе и быть не может: если кто-то так легко ломает чужую жизнь, он должен за это ответить.

В тот же вечер Полина всё рассказала матери — торопливо, сбивчиво, глотая ком в горле, и с юношеским максимализмом, в котором было больше боли, чем злости, заявила:

— Если она немедленно не прекратит общаться с этим мужиком, то я всё расскажу Виктору!

Мама слушала молча, не перебивая, только чуть хмурилась, будто пыталась удержать в себе ту самую тяжесть, которую дочь принесла с собой. Потом тихо сказала:

— Не надо ничего рассказывать. Это чужая семья и она тебя не должна касаться. Я сама поговорю.

Полина тогда не поняла — ей казалось, что справедливость должна быть немедленной, как удар, который останавливает зло. Но в мамином голосе была такая твёрдость, что возражать казалось бессмысленным.

Она не знала, о чём говорили мама с тётей Любой, но после этого разговора Полину больше не просили забрать Игорька, не звали посидеть с ним даже на час. Сначала это огорчало, а потом пришло понимание: её не просто не зовут — её старательно отодвигают, её сознательно вычёркивают из жизни Виктора.

Вскоре она узнала, что Валентина с мужем съехали, поменяв квартиру на большую, и теперь живут в другом районе. Полина тосковала и по Виктору, и по мальчику. По тому, как он смешно оттопыривал губу, катая машинку, по тому, как доверчиво утыкался носом в её шею. Тосковала по разговорам с Виктором и по тишине с ним, которая не была пустотой, а была наполнена сладким ожиданием. Это словно её наказали за поступок Валентины и отобрали всё, чем она дорожила, оставив внутри пустоту, которую нечем было заполнить.

Даже последний класс в школе не спасал. Учёба заполняла время: уроки, подготовка, контрольные — всё шло своим чередом, ровно и предсказуемо. И она двигалась по этому расписанию, как по давно известному маршруту, где дни складывались в недели, недели — в месяцы, а тоска… Нет, она не исчезла, она просто спряталась куда-то на самый край сознания и стала привычной, незаметной в повседневности, но порой звучащей очень пронзительно, когда Полина оставалась наедине с воспоминаниями.

Они увиделись с Виктором после только однажды. Полина возвращалась после зачисления в университет, и настроение было на высоте — она стала студенткой! День выдался солнечным, ярким, будто специально под её радость. Полина купила мороженое, присела на скамейку, облизывала освежающую сладость — и внутри всё улыбалось от предвкушения новой жизни.

Вдруг она увидела его. Он шёл по тротуару, чуть ссутулившись, опустив голову и глядя под ноги, но всё равно был узнаваем с первого шага. Полина окликнула его и на секунду застыла, боясь, что ошиблась. Но он обернулся, и улыбка отразилась на его лице — тёплая, чуть усталая, но настоящая, искренняя.

— Полли! Какой красавицей стала! Как ты здесь?

— Вот, в университет поступила! — выпалила она, и в этом «поступила» было столько гордости, что хотелось, чтобы он понял: она не та девочка, которую он знал. Она – взрослая!

Полина не заметила, как мороженое соскользнуло и упало возле ног, задев при падении платье. От чего вскрикнула, торопливо выбросила остатки в урну и с каким-то отчаянным смущением посмотрела на Виктора. Он тут же достал платок, протянул ей. Она взяла, хотя в сумочке лежали влажные салфетки. Ей хотелось держать именно его платок, тереть им пятно, будто это прикосновение могло продлить момент.

Полина снова присела на скамью, всё ещё сжимая в руках этот кусок ткани. Виктор присел рядом.

— Рассказывай, как живёшь? — продолжил он спокойно, по-домашнему, как будто и не было расстования.

— Хорошо. Вот школу окончила, в торгово-экономический университет поступила.

— Ты всегда была умницей, — произнёс он, и его слова отозвались в ней нежностью, от которой становилось и тепло, и больно.

— А ты как? — спросила Полина, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Как Игорёшка?

Виктор чуть помрачнел, будто задел старую рану.

— Работаю. Вернее, пытаюсь… — он помолчал. — Наш институт практически сдох. Приходится искать другие способы дохода. А Игорёшка растёт. Совсем большой стал.

— Он обо мне вспоминает? — спросила она вдруг, сама не зная зачем. Скорее, чтобы вернуть тот прежний доверительный тон, когда они могли говорить о пустяках, и это всё равно было важно.

— Раньше очень часто. Сейчас реже, но вспоминает. Он к тебе был очень привязан. Любил тебя.

— А ты? — вопрос сорвался с губ раньше, чем она успела его остановить. И всё внутри замерло, ожидая ответа.

Виктор внимательно посмотрел на неё, долго, будто пытался разглядеть в этой взрослой девушке ту самую девочку, что когда-то так искренне ему верила. Потом спокойно, по-доброму произнёс:

— Тебя невозможно было не любить, ты славная, добрая девочка.

Эти слова обожгли. Он говорил с ней как с ребёнком, а ей скоро уже восемнадцать, она уже взрослая, она всё ещё любит его! Внутри всё вскипело от несправедливости этого «девочка», от того, как легко он держал дистанцию, будто она не имела права на настоящие чувства.

— Тогда поцелуй меня! — резко сказала она, не отводя взгляда. Тот был прямой, вызывающий, почти дерзкий.

Виктор снова заглянул ей в глаза, будто пытаясь найти там хоть тень сомнения, хоть намёк на игру. Потом обхватил голову руками и прикоснулся губами к её лбу — бережно, по-отечески.

Полина вспыхнула.

— Нет. Не так! Я не ребёнок! — она обвила его руками и впилась в его губы — отчаянно, неумело, с той самой болью, которую копила долгое время.

Виктор мягко, но твёрдо отстранился.

— Полина. Не нужно. Я старый дядька, обременённый семьёй, а ты совсем девочка. У тебя светлое, счастливое будущее.

Он встал.

— Прощай. Всего тебе самого доброго.

Развернулся и пошёл прочь.

Полина рванулась следом, не в силах сдержать эту обжигающую смесь обиды и отчаяния, и прокричала вдогонку:

— Она тебе изменяет! А я уже взрослая и люблю тебя!

Виктор на секунду замер, будто эти слова ударили его физически. Потом, не оборачиваясь, продолжил путь.

Полина рыдала до самого дома, сжимая в руках его платок. Плакала и на следующий день, и всегда, как только эта сцена всплывала в памяти. А платок она хранила. Долго держала его в руках, принюхивалась, стараясь уловить его запах, будто так можно было удержать хоть кусочек того, что ушло навсегда.

Вывел её из воспоминаний голос директора:

— Игорь Викторович, а вот в этом месте подробнее, чтобы начальники отделов смогли зафиксировать.

Полина вздрогнула, будто из прошлого её резко вернули в прохладный, залитый светом кабинет. Она сбросила с себя пелену воспоминаний и стала слушать Игоря с повышенным вниманием, помечая в блокноте важные моменты. И ловила себя на том, что отмечает не только цифры и сроки, но и то, как он подаёт материал: чётко, без воды, но так, что даже сухие факты звучат почти увлекательно и в груди шевельнулась гордость за него.

Когда Игорь закончил, Дмитрий Иванович сдержанно кивнул:

— Хорошо. Детали пришлёте отдельно, чтобы юристы и логистика успели всё проверить. Спасибо. Поздравляю всех с контрактом и выходом на новый уровень. Теперь за работу.

В комнате сразу стало оживлённее: кто‑то зашуршал бумагами, кто‑то потянулся к ноутбуку, а женщины по‑прежнему не сводили с Игоря Викторовича восторженных взглядов. Он этого не замечал — не из высокомерия, а просто потому, что привык: его оценивают, на него смотрят, им восхищаются. И он не придавал этому излишнего внимания, это было для него привычным.

— Да, кстати, познакомьтесь. Это наш новый начальник отдела продаж — Полина Анатольевна, — обратился Дмитрий Иванович к Игорю, представляя Полину.

Только сейчас тот внимательно взглянул на неё — и в его глазах промелькнул сначала вопрос, а потом узнавание. Лицо его вдруг осветилось искренней, почти детской радостью.

— Полли? Это ты? — проговорил он.

— Да, Игорь, это я, — тихо улыбнулась Полина, и на секунду ей показалось, что все эти годы исчезли, и всё снова стало простым и понятным.

— Вы знакомы? — удивился Дмитрий Иванович, переводя взгляд с одного на другого.

— Да, — заверила Полина, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё чуть подрагивало от волнения. — Я знала его ещё маленьким мальчиком, поэтому такое невольное обращение. Простите, Игорь Викторович, — поспешила она оправдаться, будто формальность могла защитить её от нахлынувшего чувства.

Игорь махнул рукой — легко, по‑свойски:

— Да брось ты.

Вокруг уже поглядывали с явным интересом: кто‑то чуть наклонял голову, кто‑то делал вид, что поправляет бумаги, но краем глаза следил за этой неожиданной встречей. Полина почувствовала, как к щекам подступает лёгкий жар — не от смущения, а от того, как быстро рухнула стена между «тогда» и «сейчас».

— Давай встретимся на перерыве в кафе напротив, есть о чём поговорить, — предложил Игорь, и в его голосе было не любопытство, а что‑то более важное: желание вернуть кусочек того доверия, которое когда‑то жило между ними, пусть и в совсем другой жизни.

— Хорошо, я приду, — кивнула Полина, и в этом согласии не было колебаний — только тихая уверенность, что это нужно.

Она вернулась к себе в кабинет, села за стол, открыла рабочий файл, но мысли вновь и вновь возвращались к Игорю. Не к тому маленькому мальчику, который цитировал книжки наизусть и смешно оттопыривал губу, катая машинку. И не к его отцу, чьи слова когда‑то завораживали, а потом годами лежали в памяти, как что‑то хрупкое и бесконечно важное. А к этому взрослому Игорю — собранному, спокойному, умеющему не разбрасываться пустыми фразами.

Время до перерыва текло ровно, без суеты. Полина успела разобрать срочные письма, ответить на два запроса, согласовать часть поставок. И когда стрелка часов подобралась к часу дня, она закрыла ноутбук и вышла из кабинета.

Кафе напротив было не модное, не броское, зато с большими окнами и запахом свежего кофе, который будто смывал с плеч остатки офисной строгости.

Полли — это именно он так стал называть её, когда они только познакомились: в свои недавно исполнившиеся три года он с трудом произносил её имя, потому придумал сокращение, а потом и вовсе стал звать только так, никак иначе. За ним подхватил и Виктор. С тех пор она для них была только Полли.

Полина заняла свободный столик. Спустя время появился и Игорь. Они заказали бизнес‑ланч и с интересом посмотрели друг на друга.

— Я тебя никогда бы не узнала, встреть случайно на улице, — проговорила Полина.

— А я тебя сразу узнал!

— Только не говори, что я совершенно не изменилась! — засмеявшись, перебила его Полина. — Я всё равно не поверю. Мне уже скоро сорок!

— Ты не изменилась. И тебе ещё нет сорока, — проговорил Игорь и нежно посмотрел на неё.

Она не отвела взгляда, рассматривая его, а потом, улыбаясь, сказала:

— Красавец! Не зря все женщины с придыханием на тебя смотрят!

— Разве? Ты ничего не путаешь? Вроде ничего особенного. Смотрят как на всех.

— Нет‑нет, — не согласилась Полина. — Так на всех не смотрят.

Она помолчала, всё ещё улыбаясь, и спросила:

— А как у тебя с личной жизнью?

Он пожал плечами:

— С переменным успехом.

— Как это? — поспешила уточнить Полина.

— Можно сказать, не встретил ещё ту, с которой захотелось бы связать жизнь.

— Понятно, — протянула Полина и ненадолго затихла. Потом, будто вспомнив о чём‑то важном, придала голосу обычную вежливость и спросила: — А как там отец?

Игорь погрустнел:

— Не знаю.

Полина молча вскинула брови, вопросительно глядя на него.

— Он бросил нас, когда мне было четырнадцать, и уехал в Москву. С тех пор там и живёт.

— А почему не общаетесь? Он ведь с матерью расстался, не с тобой.

— Мать очень страдала после его ухода, нам было очень трудно, — Игорь замолчал, потом добавил: — Мы просто выживали, а он, по моим сведениям, тогда явно не бедствовал!

— Ни за что не поверю, что он оставил тебя без средств к существованию. Он просто не мог так поступить! — вырвалось у Полины.

Она не знала подробностей, но в порядочности Виктора была уверена, как в том, что после ночи наступает утро. И это обвинение больно отозвалось в ней жуткой несправедливостью.

Игорь вскинул на Полину взгляд, в нём мелькнули колючие искры:

— Тем не менее. Я получал от него только минимальное содержание, не более того. Хотя сам он в Москве сильно раскрутился. У него бизнес тогда в гору пошёл.

— А ты не пробовал с ним связаться, поговорить?

— А зачем? Я закончил колледж, потом университет с красным дипломом, устроился сюда, дорос до коммерческого директора. Сейчас сам зарабатываю и уже точно не нуждаюсь в его поддержке.

— То, что в карьере преуспел – ты умничка! — похвалила Полина, улыбаясь и слегка дотронувшись до его руки. — Голова светлая у тебя от отца, как бы ты от него не открещивался!

От этих слов он чуть поморщился, но руки не отдёрнул.

— Мать жалко. Она на него всю молодость положила, а он её бросил, как ненужную вещь, когда дела в гору пошли.

Полина внимательно посмотрела на Игоря и вдруг обратилась к нему, как в детстве:

— Игорёша… А мы точно говорим об одних и тех же людях?

— Что ты этим хочешь сказать? — удивлённо спросил Игорь.

— То, что я твоих родителей знала в той, так называемой, молодости. И твою мать, прости, никак не могу назвать женщиной, загубившую молодость ради мужа. А если отец и расстался с ней, то, поверь, у него были веские причины.

Игорь слушал молча, но на лице его читалось несогласие.

— Давай не будем больше об этом, — предложил он.

— Давай, если тебе неприятно. Но я бы на твоём месте не была так категорична в отношении отца.

Они замолчали. Игорь посидел так, видно было, как сжимаются его челюсти, как на лбу прорисовывается морщинка вдоль переносицы — точно такая же, как у его отца в минуты тяжёлых раздумий. Он встряхнул головой, словно сбрасывая с себя неприятные мысли, взглянул на Полину, вновь улыбнулся. Взял её руку в свои ладони, проговорил: — Лучше расскажи, как ты всё это время жила.

Бизнес‑ланч давно стоял на столе. Полина, прежде чем продолжить, сказала: — Ты поешь. Баснями сыт не будешь.

Игорь послушно стал есть. Полина сидела и смотрела на него. Тот всегда отличался хорошим аппетитом. Вот и сейчас он с удовольствием уплетал принесённые блюда. Полина ела медленно, рассказывала: — Я живу помаленьку. Вот недавно к вам устроилась, до этого торговала сантехникой, сейчас печками.

— Ну и где лучше? — С печками теплее, — уклончиво ответила она, не вдаваясь в подробности своего ухода. — А семья, дети есть? — Да как‑то не сложилось. — Что? Даже замужем не была? — Официально — можно и так сказать. По факту жили с одним мужчинойнекоторое время. — А чего не сложилось? Козлом оказался? — помог с определением Игорь. — Да нет. Он неплохой человек был. Просто… когда мамы с отцом не стало — они друг за другом ушли, — у меня сестра заболела. Ей рак диагностировали. Когда Нина совсем перестала вставать, пришлось её к себе забрать. А когда в доме умирающий человек, ни о какой личной жизни речи быть не может — она сама собой развалилась. Мой избранник не мог выносить её стоны по ночам, запах лекарств и её гниющего тела, мои постоянные: «Не могу, а как же Нина?» В общем, он вначале временно съехал от меня — с формулировкой «пока всё не образуется». Но «образовываться» ничего не собиралось. Она в таком состоянии четыре года прожила. А он меня так и не дождался. Нина полтора года назад умерла.

- И что? После этого никого не заводила? – поинтересовался Игорь.

Полина улыбнулась.

— И, видимо, не заведу. Разве только тараканов на кухне.

А потом рассмеялась. Игорь тоже улыбнулся.

Перерыв закончился, и они вернулись к своим делам.

Глава 2

Так потянулись один день за другим — но теперь они не были безликими, как прежде, а яркими, наполненными жизнью и эмоциями. Игорь, проходя в свой кабинет, ежедневно заворачивал к ней. Для этого нужно было сделать крюк, но он неизменно его делал. Приветственно целовал, а вернее тыкался носом в волосы возле её уха. Каждый раз Полина улыбалась этому жесту.

Это было его привычное движение с детства. Игорь засыпал так: уткнувшись носом в её шею и, обнимая, трогал мочку её уха.

Однажды рукав его рубашки зацепился за серёжку. Полина хотела аккуратно освободить её, но Игорёк неожиданно сильно отдёрнул руку — и у неё порвалось ухо. Кровь хлестала из раны. Игорь, увидев это, расплакался так громко, что Полина растерялась: не знала, что делать — оказывать себе помощь или успокаивать Игорька. Она схватила полотенце, зажала ухо, а другой рукой прижала к себе Игоря. Так они и сидели до прихода Виктора.

Тот, лишь увидев, что случилось, сразу отвёз её в больницу, где ей наложили швы. С тех пор Полина не носит серёжки, а шрам тихо напоминает о том происшествии. Вспоминая об этом, она улыбнулась и потрогала мочку уха, словно проверяя, всё ли на месте.

Они часто обедали вместе, но иногда Игорь не успевал и откладывал обед на неопределённый срок. Вот и сегодня в кафе его не оказалось, и Полина прихватила с собой несколько бутербродов. Когда Игорь забежал к ней ненадолго, она протянула ему свёрток:

— Ты опять забыл про обед.

Игорь замер и произнёс с восхищением:

— Да ладно… Это то, о чём я думаю?

— Если твои думы о том, чтобы перекусить, то это оно и есть. Вот, держи, а то совсем отощаешь со своей работой.

Он не стал отнекиваться: сел прямо на подоконник и тут же принялся есть. Полина смотрела на него и улыбалась.

— Знаешь, я вспомнила, как ты в детстве ел. Аппетит у тебя всегда был отменный, но порой тебя всё-таки приходилось уговаривать.

— Да, — согласился Игорь. — Особенно когда дело доходило до капусты. Я её и сейчас не очень-то люблю. — Он отправил в рот остатки бутерброда и добавил: — Только сейчас мне не нужно говорить «ещё кусочек». Всё это и без того просто божественно, особенно из твоих рук.

Полина рассмеялась:

— О, да ты ещё и льстец.

— Практик, — возразил он, вставая с подоконника. — Я просто закладываю основу для подобных перекусов в будущем. Так что спасибо.

— Я поняла твой намёк, — улыбнулась Полина.

Он подмигнул и вышел. А она ещё долго сидела и улыбалась, чувствуя, что внутри стало теплее.

С тех пор Полина всегда держала под рукой что‑нибудь на перекус, и в эти короткие минуты они с Игорем вспоминали прошлое. Часто разговор невольно затрагивал Виктора. Полина с тёплой улыбкой вспоминала, как они втроём ходили в цирк, как кружились на карусели до головокружения, как гоняли мяч по двору, пока солнце не садилось за крыши домов.

Игорь всякий раз будто становился чуть тише, плечи его слегка опускались, а взгляд темнел. Но он не останавливал Полину — слушал, стискивая зубы, будто пытался удержать внутри ту самую горечь, которая жила в нём.

Полина замечала эту тень на его лице и всё сильнее чувствовала, как хочется прогнать её, вернуть в его глаза радость. И однажды она не выдержала:

— Так много светлого и хорошего в твоей жизни связано с отцом. Почему ты упорно цепляешься только за негативные моменты?

Игорь замер, будто слова ударили его. Он смотрел куда‑то сквозь Полину, в пустоту, и голос его прозвучал глухо, с тяжёлой хрипотцой:

— Потому что они перечёркнули всё! Он ушёл тогда, когда я больше всего нуждался в нём!

Полина подалась вперёд, в её взгляде читалась искренняя боль за него:

— Игорь, я не верю, что Виктор мог вот так взять и бросить тебя! Не мог он просто уйти и забыть…

Он резко провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть эти слова, и отвёл взгляд:

— Давай не будем больше об этом.

В тот день он впервые вышел от Полины раздражённым, а она ещё долго сидела, чувствуя, как сжимается сердце: она хотела помочь, но вместо этого разворошила старую рану — и теперь не знала, как её залечить.

Компания готовилась к ежегодной международной выставке — сроки поджимали, график трещал по швам, а нагрузка росла с каждым днём. Игорь был по уши в организации: его практически не было в офисе, он то пропадал на встречах, то на согласованиях.

Но сегодня он всё-таки зашёл к Полине. После короткого приветствия, будто между делом, бросил:

— Я тебе там рекламный ролик скинул. Посмотри, пожалуйста. Мне важно твоё мнение.

Полина кивнула, не подавая виду, как ей приятно, что он именно к ней пришёл за оценкой.

На следующий день они, как и раньше, пообедали вместе — пусть торопясь, практически на бегу, но в конце обеда Игорь спросил:

— Ну и как ролик? Честно.

Полина на секунду задумалась, подбирая слова так, чтобы не задеть, но сказать прямо:

— Знаешь, ты просто красавец! Немного, правда, скован, но тебя слушаешь и веришь каждому слову. А вот Марина и Данилов в кадре много машут руками. Это отвлекает, создаёт какое-то ненужное напряжение, уводит от темы.

Игорь ничего не ответил сразу. Но Полина заметила, как он задумался, прокручивая в голове кадры, а после исчез до конца дня.

Вместе с ним уехали Данилов — медийное лицо компании, привыкшее к вниманию и аплодисментам, — и Марина, его помощница. Позже выяснилось: они помчались переснимать ролик.

Больше всех возмущался Данилов. В коридоре ещё долго звенел его голос:

— Руки ему, видите ли, мешают воспринимать информацию! А то, что мы день потеряли и теперь конкретно в жопе по срокам — это, значит, нормально?!

Марина молчала. Хоть она и числилась арт‑директором, по факту была скорее на подхвате у Игоря. Всё решал он. Только Игорь мог утвердить текст, одобрить финальный вариант, поставить точку в спорах. Нередко он сам писал тексты презентаций и сценариев рекламы, а порой и вовсе сам играл в роликах — потому что лучше всех чувствовал интонацию, ритм, то самое «как надо».

К тому же Марина была к нему явно неравнодушна: предугадывала каждое желание, ловила малейшие полутона в голосе, чтобы угодить.

Когда Полина поняла, что её замечание запустило эту цепочку событий, её накрыло неловкостью. Она застыдилась, будто нечаянно внесла раздор в слаженную команду. Но стоило увидеть переснятый ролик — и все сомнения рассыпались.

Он получился на редкость эффектным: чётким, уверенным, без лишней суеты. В нём чувствовалась выверенность каждого кадра, каждой паузы. И когда Дмитрий Иванович посмотрел финальную версию, он довольно хмыкнул и резюмировал:

— Это не стыдно и на международной выставке показывать!

Как‑то раз Полина, проследив за тем, как Марина смотрит на Игоря — с каким-то особенным придыханием, будто каждое его слово было откровением, — не удержалась и, чуть понизив голос, сказала:

— Игорёк, а чего ты на Марину не смотришь? Ты ей явно нравишься. Да и девушка она хорошая: умная, исполнительная, покладистая. С такой и в работе, и в жизни спокойно.

Игорь лишь усмехнулся, будто услышал что‑то до смешного наивное:

— Ты знаешь, почему я её на эту должность взял?

Полина вопросительно вскинула глаза:

- И почему же?

- Потому что у неё вообще… — он нарочно растянул это слово, выдерживая длинную паузу, — вообще нет титек! Не отвлекает от дела. Надеюсь, ты понимаешь, что вне работы она меня не интересует.

Полина вспыхнула. Его слова обожгли не столько грубостью, сколько той небрежностью, с какой он отмахнулся от живого человека, словно сверив его с каким‑то пошлым шаблоном. В груди всё сжалось от обиды — не за Марину даже, а за то, как легко мужчины порой сводят женщину к набору физических параметров.

— Вообще‑то в жизни придётся не только с титьками жить, — проговорила она твёрдо, и голос её прозвучал жёстче, чем она сама ожидала. — Сегодня они есть, а завтра нет. А Марина добрая, мягкая, с ней и поговорить есть о чём. Так что приглядись. Не будь похотливым самцом!

На секунду в комнате повисла звенящая тишина. Игорь явно не ожидал такого поворота.

— Жёстко сказано! — только и смог он ответить, растерянно потирая подбородок.

— Как уж получилось, — Полина уже жалела, что сорвалась, но отступать не собиралась. — Извини, если оскорбила. Но не забывай, что я тоже женщина, и мне не нравится, когда мужики в женщинах оценивают только сексуальные параметры.

Игорь будто только сейчас осознал, насколько мерзко прозвучали его слова. Он вздохнул, опустил плечи, и в его взгляде мелькнуло искреннее раскаяние:

— Прости. Это действительно было по‑хамски. Ты права.

Полина кивнула, принимая извинение, но в душе всё ещё гудело от неприятного осадка. Они неловко переглянулись, будто оба искали нужные слова, чтобы вернуть ту лёгкость, которая была между ними. Но слова не находились.

На том и расстались, каждый унося с собой свою долю неловкости. И больше к этому разговору не возвращались — будто оба молчаливо договорились, что некоторых тем лучше не касаться.

Сегодня Игоря опять весь день не было на работе. Полина уже собирала вещи, готовясь уйти, когда раздался звонок.

— Полли, ты ещё в офисе? — голос Игоря звучал чуть торопливо, будто он говорил на ходу.

— Да, — ответила она, прижимая телефон плечом и застёгивая сумку.

— Тогда не могла бы ты меня выручить?

— А что нужно? — в голосе Полины мелькнуло лёгкое любопытство, смешанное с усталостью.

— Нужно рекламную продукцию привезти ко мне домой. Марина далеко, а мне она нужна будет сразу с утра: я в аэропорту встречаю партнёров, и мы сразу едем на завод. Времени совсем нет.

— Хорошо, — не раздумывая, согласилась Полина. — Скинь адрес.

Она взяла всё, что требовалось — папку с буклетами, стопку листовок, календари и даже специально заказанные шоколадки с логотипом компании, — и отправилась по адресу, который прислал Игорь.

Дом стоял почти в самой парковой зоне: тихий, солидный, с огороженным ухоженным двором и аккуратными клумбами вдоль дорожки. Полина поднялась на нужный этаж в просторном, почти беззвучном лифте. Игорь уже ждал у двери — оперся плечом о косяк, будто старался выглядеть расслабленным, но в движениях чувствовалась привычная собранность.

Полина подошла и протянула пакет:

— Вот, всё, что нужно. Надеюсь, что ничего не забыла.

Игорь не взял, лишь чуть отступил в сторону, освобождая проход:

— Проходи. На пороге не отдают.

— С каких пор ты стал суеверным? — усмехнулась Полина, переступая порог.

Квартира оказалась светлой и просторной, с большими окнами, выходящими во двор, где кроны деревьев почти смыкались над дорожками. Здесь и правда было тихо — будто город остался где-то за пределами этого двора.

— Хорошо у тебя, — произнесла Полина, оглядываясь, а потом подошла к окну и добавила, глядя на зелёную листву: — Вроде как и не в городе совсем.

— Мне тоже нравится, — спокойно ответил Игорь. — Здесь тихо. Вдалеке от всей суеты.

Он прошёл к столу и начал быстро, но внимательно перебирать привезённые материалы, слегка улыбнулся – видно, что остался доволен.

— Спасибо, что ничего не забыла, — сказал он уже спокойнее, без спешки. — Это правда важно. Завтра день будет непростой.

— Ладно, тогда я пойду, — Полина уже повернулась к двери, чувствуя, как накатывает усталость после долгого дня.

— Погоди, — остановил её Игорь, и в голосе его прозвучало уже что-то мягкое. — Ты всё-таки у меня в гостях. Хоть и не по своей воле. Разреши на правах хозяина накормить тебя ужином. Ты ведь голодная после работы, а тут я со своими просьбами…

Полина замерла на секунду, будто взвешивая, стоит ли задерживаться. Потом пожала плечами, но всё же согласилась.

Игорь кивнул, будто принял это как маленькую, но важную победу, и уже потянулся к холодильнику:

В этот момент Полина почувствовала, как напряжение дня потихоньку отпускает её — здесь, в этой светлой квартире, где за окном шелестела листва, а рядом был человек, который заботливо предложил ей ужин.

Когда она села за стол, то невольно отметила: всё было по-особенному аккуратно накрыто — салфетки сложены треугольниками, фужеры сверкают, приборы разложены с той тщательностью, будто ужин не был спонтанным, а к нему готовились.

Игорь поставил жаркое в микроволновку, а сам тем временем достал бутылку вина.

— Нет, что ты! Я не пью! — тут же запротестовала Полина.

— Я тоже, — спокойно ответил он и чуть улыбнулся. — Мы чисто символически. За дружбу и мир во всём мире! — пошутил он, уже разливая вино по бокалам. Поднял свой. Полине ничего не оставалось, как последовать за ним.

Он сделал несколько глотков, потом достал жаркое и поставил тарелку перед Полиной. Сам сел напротив и с аппетитом принялся есть. Полина тоже не стала сопротивляться — аромат был такой, что спорить не хотелось.

— Вкусно, — проговорила она, проглатывая очередной кусочек.

— Рад, что тебе нравится, — кивнул Игорь. — В этом ресторане хороший повар. Я частенько там ужинаю.

Полина на секунду замерла, будто что-то для себя отметила, а потом спросила:

— Ты один здесь живёшь?

— Практически, — ответил он, чуть помедлив. — Мать сейчас в загородном доме, она там живёт почти круглый год. Сюда изредка наведывается, но всегда звонит, прежде чем приехать. — Он зачем-то уточнил это, будто хотел заранее снять любые вопросы.

— Понятно, — отозвалась Полина.

— Что тебе понятно? — чуть нахмурился Игорь.

— То, что без предупреждения не приезжает. Боится застукать тебя в обществе грудастых красоток! — вырвалось у неё, и она тут же прикусила язык.

— Ну, зачем ты снова начинаешь? Я ведь, кажется, извинился за то, — голос Игоря прозвучал ровно, но в нём скользнула лёгкая обида.

— Прости, — Полина опустила глаза, а потом снова подняла их, уже с виноватой улыбкой. — Само как-то вырвалось.

Дальше они ели молча. Тишина не была неловкой — скорее, в ней чувствовалось какое-то привычное, почти домашнее спокойствие. Когда тарелка опустела, Полина взяла бокал с вином и встала. Подошла к полке, где стоял проигрыватель, а рядом, словно в строю, выстроились виниловые пластинки.

— О! — воскликнула она. — А у тебя тут раритет! И что, всё работает?

— Обижаешь, — усмехнулся Игорь, встал, достал из конверта пластинку, аккуратно поставил её на диск, опустил рычаг. Игла с характерным тихим шорохом коснулась поверхности, и скоро комнату наполнили мягкие, обволакивающие звуки — играл оркестр Поля Мориа.

— Господи, какая прелесть! — не удержалась Полина, присела на диван рядом и сделала ещё один небольшой глоток.

Игорь сел рядом, чуть наклонив голову, внимательно посмотрел на неё. В его взгляде не было ни дерзости, ни привычной деловой собранности — только тихое любопытство, будто он впервые видел её вот такой: расслабленной, улыбающейся, с бокалом в руке и с этим искренним восторгом в глазах.

Она уловила его взгляд, улыбнулась чуть шире — и в этой улыбке было что-то простое и настоящее, без намёка на игру. И Игорь вдруг понял, что сегодня ему хочется просто сидеть вот так, слушать старую музыку и смотреть, как у Полины загораются глаза от самых обычных вещей.

Он протянул руку и лёгким прикосновением коснулся мочки её уха. Она не отстранилась, заулыбалась, узнав его детский жест.

— Ты так и не носишь серёжки? — спросил он, вспомнив, как когда‑то порвал ей ухо.

— С тех пор как порвал — даже больше никогда и не хотелось! Я вот часто думала: почему ты так любил трогать мои уши?

— Не знаю. Они такие холодненькие были, мягкие, приятные на ощупь. Такой некий антистресс.

Он улыбнулся и снова потянулся к её уху, прикоснулся — словно проверял, не изменилось ли что‑то с тех пор. Затем поставил на стол свой стакан с недопитым вином и забрал бокал из её рук. А после уткнулся носом в ту самую ложбинку между ухом и шеей.

Полина засмеялась, потом аккуратно отстранилась.

— Да. Вот так ты всегда засыпал. А я всё боялась, что ты задохнёшься! — тихонько рассмеялась она. — У нас прямо вечер воспоминаний получился. Эта музыка, эти жесты…

Игорь ничего не ответил. Молча притянул её к себе и поцеловал в губы.

Полина на миг застыла, потом оттолкнула его и вскочила.

— Ты что делаешь?

— Целую тебя.

— Тебе не кажется, что это… — она запнулась, подбирая слова, — слишком?

— Нет. Не кажется. Я уже не маленький мальчик. Я вырос, если ты не заметила.

— То, что вырос, я заметила. Вернее, хотелка твоя выросла, а мозги её не догоняют! – Грубо заметила она.

— Зачем ты меня оскорбляешь? Разве я давал тебе повод?

— Конечно давал. Именно сейчас и даёшь! Иначе как это можно назвать?

— Это называется тем, что ты привлекаешь меня как женщина. Когда женщина нравится мужчине, он выражает к ней своё отношение.

Полина вдруг рассмеялась на его слова.

— Ты думаешь, я в это поверю? Ты красавчик, словно сошедший с глянцевой обложки. От одного твоего вида девки, как выражалась моя деревенская бабушка, «кипятком писают». А я тётка в возрасте. Мне уже скоро сорок стукнет! Прямо скажем - не первой свежести! И чего это тебя вдруг на такую распёрло?

— Не говори так. Ты молодая женщина, которой ещё нет и сорока! А я взрослый мужик, мне уже двадцать восемь!

— Ты сам‑то слышишь, что несёшь? Я тебе попу вытирала и кормила из ложки!

Игорь не стал слушать и снова впился в её губы жадным поцелуем.

Полина оттолкнула его и бросилась к двери.

— Я завтра же заявление на увольнение подам! — выкрикнула она, лихорадочно пытаясь справиться с замком.

Игорь подошёл, мягко отстранил её и заговорил сухо, официально:

— Не делайте глупостей, Полина Анатольевна. Если вы против моих знаков внимания, то я больше не стану их проявлять. Работайте спокойно. Тем более что через неделю у нас выставка, и вы в ней участвуете. Не будете же вы подводить людей из‑за личной неприязни ко мне?

Он открыл дверь и жестом пригласил выйти:

— Прошу.

Полина нервно дёрнулась:

— Я рада, что вы меня услышали, Игорь Викторович.

— Не сомневайтесь, я услышал вас, Полина Анатольевна.

Она вышла и плотно затворила за собой дверь. Выбежав на улицу, долго не могла успокоиться: в голове мысли кружились пёстрым калейдоскопом, а сердце стучало так, будто хотело вырваться из груди.

«Не делайте глупостей, Полина Анатольевна…» — передразнила она про себя его официальный тон, и от этой перемены внутри всё сжалось ещё сильнее. Будто между ними за одну минуту выросла стена, сложенная из вежливых слов и сухих формулировок.

На улице было тихо. Где-то далеко урчал мотор, шуршали листья под ветром, а Полина всё стояла, прислонившись спиной к стене дома, и пыталась выровнять дыхание. Сердце колотилось так, будто она бежала без остановки несколько километров. Мысли метались, как испуганные птицы: обрывки фраз, его голос, этот резкий переход от старых воспоминаний к чему-то совсем другому, к чему она не была готова.

Она шла по аллее, почти не замечая дороги, пока не почувствовала, как осенний холод пробирается под лёгкое пальто. Остановилась, подняла лицо вверх, где сквозь редкую листву проглядывало небо, и глубоко вдохнула.

«Ладно, — сказала она себе твёрдо. — Выставка через неделю. У меня есть работа. И я её сделаю. А всё остальное… остальное потом».

Следующие дни и правда пошли как по расписанию, только без той самой лёгкой, привычной теплоты. Игорь больше не заходил к ней по пути, не делал крюк, чтобы заглянуть в кабинет. Если и появлялся, то строго по делу: «Полина Анатольевна, нужно согласовать…», «Посмотрите, тут правки от заказчика». И всё это — ровно, без интонаций, будто между ними никогда не было ни бутербродов, ни музыки Поля Мориа, ни тех детских прикосновений к уху.

На совещаниях он был безупречно вежлив: смотрел не на неё, а чуть поверх головы, говорил чётко, по пунктам, распределял задачи так, словно она была просто одним из членов команды — хорошим специалистом, но не более. И эта отстранённость отзывалась в ней болью, потерей того, что связывало их ранее и что было безвозвратно потеряно.

Вскоре объявили список тех, кто поедет на выставку. В нём значилась и Полина.

Глава 3.

Она летела на выставку в Москву вместе с Мариной и Даниловым. Игорь с техниками уехал раньше — нужно было заранее оформить экспозицию, продумать каждую деталь стенда, проверить оборудование и убедиться, что всё идёт как надо.

Полина украдкой поглядывала на Марину и всё больше убеждалась: с той что‑то не так. Обычно Марина щебетала без умолку — комментировала новости, обсуждала детали, подмечала мелочи, а порой и просто делилась какими‑нибудь пустяковыми историями, лишь бы не молчать. А сейчас она сидела, уставившись в иллюминатор, натянув капюшон. Такая тишина была для неё непривычной, почти неестественной.

Данилов тоже не блистал красноречием, держался сдержанно, почти отстранённо. Он то ли берег голос для предстоящих выступлений, то ли просто был погружён в свои мысли — перелистывал распечатки, сверялся с заметками, время от времени морща лоб.

Полина попыталась вздремнуть: прикрыла глаза, откинула спинку кресла, постаралась расслабиться. Но тревожные мысли о том, что всё это время придётся проводить с Игорем, не давали покоя. В ушах всё ещё звучал его сухой, официальный голос: «Не сомневайтесь, я услышал вас, Полина Анатольевна». И каждый раз эта фраза всплывала снова и снова, заставляя мысленно прокручивать варианты своего поведения, чтобы отделить личное от работы. Она перебирала сценарии развития событий, и в каждом из них главным было одно: держать дистанцию, не давая ни единого намёка на близость.

Она вздохнула, приоткрыла глаза, посмотрела на Марину — та дремала, слегка склонив голову к окну. Полина чуть улыбнулась: хоть кто‑то может спокойно спать. «Ладно, — подумала она, снова закрывая глаза. — Выставка. Работа. Это то, что я умею. Остальное потом».

И, стараясь думать только о работе, она наконец позволила себе немного расслабиться. Пусть ненадолго, пусть сквозь лёгкую тревогу — но хотя бы на эти несколько часов притвориться, что впереди только дело, чёткие задачи и понятный план. А всё остальное подождёт до возвращения домой.

Когда Полина оказалась в огромном экспоцентре, у неё от масштабности пространства и нескончаемых рядов стендов закружилась голова. Гул голосов, шаги, мерцание экранов сливались в единый пульсирующий фон, и на мгновение ей показалось, будто она попала в какой‑то иной, слишком яркий и шумный мир.

Ещё не всё было готово: где‑то докручивали крепления, где‑то проверяли подсветку, техники сновали между конструкциями, и в этой суете было что‑то успокаивающее — все заняты, все знают, что делать. Полина решила пройтись, осмотреться, дать себе время привыкнуть к этому размаху.

На большом экране, висевшем под самым потолком, уже крутились рекламные ролики разных компаний. Она мельком скользнула по ним взглядом — и вдруг замерла. Что‑то в одном лице заставило её замедлить шаг, а потом и вовсе остановиться, вглядываясь в изображение.

А потом на экране появились титры: «Генеральный директор торгово‑производственной компании по производству и продаже садовой техники — Иванов Виктор Игоревич».

Что‑то горячее, стремительное разлилось внутри и будто ударило в виски. Полина почувствовала, как запылали щёки, а в груди что‑то дрогнуло — то ли от неожиданности, то ли от нахлынувших воспоминаний. Она стояла, не в силах отвести взгляд, хотя ролик уже сменился другим.

Потом она очнулась, встряхнула головой, будто сбрасывая наваждение, и пошла дальше, планомерно осматривая стенды, выискивая экспозицию той самой компании. Она не могла объяснить, зачем это делает. Ноги сами несли её вперёд, а взгляд прочёсывал ряды экспонатов, цепляясь за логотипы, цвета, детали.

Наконец она нашла этот стенд. Он выглядел солидно, продуманно: лаконичный дизайн, чёткие линии, аккуратные образцы техники. Но сейчас для Полины всё это было фоном. Главное — то, что Виктор был связан с этим местом, с этой выставкой.

Глупо было бы надеяться, что он окажется здесь прямо сейчас, во всяком случае, не сегодня. Но завтра — день открытия. Тогда, возможно, он будет здесь. С этой мыслью Полина вернулась к своей экспозиции. И вдруг заметила: их стенды расположены не так уж далеко друг от друга. Всего несколько проходов, пара десятков метров.

Это почему‑то отозвалось в ней тихой, осторожной надеждой и даже придало уверенности. В груди шевельнулось маленьким, но упрямым огоньком, радостное предвкушение чего-то значимого.

Поселили Полину вместе с Мариной в одном номере. Утром Полина, думая о возможной встрече с Виктором, с особой тщательностью подошла к своему отражению в зеркале. Долго и кропотливо наносила макияж — не броский, но такой, что подчёркивал её сильные стороны: выразительность глаз, мягкую линию скул. При этом она ловко маскировала лёгкую припухлость под глазами — так, чтобы усталость не бросалась в глаза, а взгляд оставался свежим и ясным.

Марина украдкой наблюдала за этим преображением, время от времени поглядывая то на Полину, то в своё зеркало. Сама она тоже не отставала: подводила стрелки, расчёсывала волосы, встряхивала локоны, чтобы они легли ровно, но с лёгкой небрежностью. В итоге обе стояли— собранные, подтянутые, в строгих, но стильных костюмах, с той самой уверенностью, которая появляется, когда ты знаешь, что выглядишь на все сто.

Данилов, заметив их, не удержался и присвистнул:

— Ну вы, девочки, прямо суперкрасотки! Теперь я не сомневаюсь, что у нас контракты будут подписываться с неимоверной быстротой! Правда же, Игорь Анатольевич? — он обернулся к подошедшему Игорю, явно ожидая поддержки своей шутки.

— Ты о чём это? — не сразу понял Игорь. Он выглядел собранным, даже чуть отстранённым.

— Да о наших девочках! Смотрите, какие красавицы! Говорю, контракты удвоятся только за счёт их обаяния! — не унимался Данилов, явно пытаясь разрядить напряжение, которое витало в воздухе.

Игорь медленно оглядел обеих — и на долю секунды его взгляд задержался на Полине. Потом он просто кивнул — коротко, сдержанно.

Данилов тут же расценил этот кивок как признак сильного волнения шефа перед открытием выставки и поспешил его подбодрить:

— Да не волнуйтесь вы так! Всё будет пучком! Стенд шикарный, материалы отличные, а с такими помощницами мы вообще всех порвём! – И он вновь подмигнул девушкам.

Полина чуть улыбнулась, но ничего не сказала. Ей было приятно, что Данилов так старается всех приободрить, но сама она не хотела лишнего внимания от Игоря. И поспешила сосредоточиться на работе.

Выставка шла предсказуемо ровно: Данилов блистал красноречием, легко удерживая внимание публики. Он так подавал технические характеристики печей, что это воспринималось как таинство, как волшебство. Это впечатляло.

Полина же то и дело находила повод ненадолго отлучиться и каждый раз она шла к экспозиции компании Виктора, надеясь заметить его среди сотрудников, среди гостей, среди этого бесконечного потока людей. Но ни в первый, ни во второй, ни в третий день его там не было. И с каждым разом, возвращаясь к своему стенду, она чувствовала лёгкое разочарование, которое старательно прятала за улыбкой и очередной порцией кофе.

В очередной раз, едва вернувшись на своё место, Полина обомлела. Прямо напротив, в нескольких шагах, стоял Виктор. Он не смотрел на неё — всё его внимание было устремлено куда‑то мимо, он явно кого‑то высматривал в толпе, слегка хмурясь и чуть наклоняя голову, будто пытался разглядеть знакомое лицо среди сотен чужих.

Не слыша ни слова из того, что торопливо говорила подошедшая Марина, Полина двинулась к нему, словно заворожённая. Ноги сами несли её вперёд, а в груди всё сжималось от какого‑то странного, почти детского предвкушения. Она подошла почти вплотную — и только тогда он её заметил.

Сначала его взгляд лишь скользнул по ней, не задерживаясь, как по случайному прохожему. Потом вернулся, задержался, в нём мелькнуло что‑то похожее на попытку вспомнить. Полина улыбнулась — лёгкой, чуть робкой улыбкой, в которой было столько всего сразу: и радость, и волнение, и даже какая‑то тихая надежда. И только тогда в его глазах вспыхнуло узнавание, они вдруг засияли искренней, неподдельной радостью.

Он шагнул к ней, всё ещё немного неуверенно произнёс:

— Полли?

— Здравствуй, Виктор, — ответила Полина, чувствуя, как перехватывает дыхание, а сердце буквально подпрыгивает внутри.

— Полина! — уже радостно воскликнул он и, не раздумывая, взял её за руку, будто хотел убедиться, что она настоящая.

Внутри у неё всё дрожало, как лист на ветру, готовый в любую секунду сорваться и отдаться порыву. Но сейчас она не хотела никуда лететь — она хотела просто стоять вот так, чувствовать его пальцы на своей руке и смотреть в эти знакомые глаза.

— Ты как здесь? — спросил Виктор, всё ещё не отпуская её руку.

— Я работаю в этой компании, — просто ответила она.

— Вместе с Игорем? — в его голосе прозвучало искреннее удивление.

— Да. Только я в отделе продаж, — кивнула Полина.

Виктор на секунду задумался, будто складывал в голове какие‑то кусочки мозаики, а потом вдруг улыбнулся шире:

— Ты когда освободишься? Может, посидим где‑нибудь, поболтаем? Столько всего накопилось…

— Я уже свободна, — солгала Полина, не задумываясь. В ту секунду она видела только Виктора и не могла даже представить, что есть что‑то важнее этой встречи. — Я сейчас, подожди немного.

Она быстро подошла к Марине и прошептала, стараясь говорить спокойно, хотя голос всё равно предательски дрожал:

— Мариночка, мне срочно нужно уйти.

Марина округлила глаза, в них читалось явное смятение:

А что я скажу Игорю Викторовичу, если он спросит?

— Скажи, что я в туалете, — почти машинально ответила Полина.

- Но вы не можете быть там вечно. До окончания ещё полтора часа.

- А ты скажи, что у меня диарея или цистит прихватил. На свой выбор.

Шутка получилась грубоватой и совсем не смешной, но Полина и не пыталась быть остроумной. Ей вообще ни до чего не было дела — ни до замечаний, ни до печек, ни до выставки. Перед ней стоял Виктор, и в эту минуту это было единственным, что имело значение.

Не дожидаясь ответа Марины, не слушая её дальнейших возражений, Полина бросилась обратно к Виктору, ухватилась за его руку, услужливо согнутую в локте. Почувствовала такое долгожданное тепло его тела — и вдруг что‑то горячее разлилось внутри, заполняя всё её существо необъяснимым, почти оглушающим блаженством.

— Ну что, пойдём? — мягко спросил он, чуть наклонив голову.

— Пойдём, — выдохнула она.

В этот миг ей показалось, что даже шум выставочного зала на мгновение будто исчез, оставив их наедине не только посреди этого огромного зала – они были вдвоём посреди всей Вселенной.

Игорь увидел Полину со спины, когда она отходила от экспозиции под руку с мужчиной, — две фигуры, сливающиеся с пёстрой, суетливой толпой выставочного зала. На мгновение он замер, будто кто‑то резко дёрнул невидимую струну внутри, и в груди всё сжалось. Порыв был почти неудержимым — побежать следом и выдернуть Полину из рук чужого мужчины. Но он лишь стоял, сжав губы, и смотрел, как они растворяются в толпе людей, пока совсем не исчезли из виду.

— Кто это? — только и смог выдавить он, повернувшись к Марине.

Марина пожала плечами, стараясь выглядеть собранной, хотя в глазах читалась растерянность:

— Не знаю. Он недавно подошёл, и Полина Анатольевна сразу ушла.

— Что она сказала? — настойчиво переспросил Игорь, будто от этих слов зависело что‑то важное.

— Сказала, что скоро придёт, что ушла ненадолго… — начала оправдываться Марина, будто она была виновата в том, что не удержала коллегу.

Но Игорь резко одёрнул её:

— Работайте! А то я вижу, вы уже расслабились! — бросил он и, не дожидаясь ответа, резко развернулся и ушёл.

Марина обиженно поджала губы, глядя ему вслед.

— Я и так работаю! — тихо проговорила она, когда он уже скрылся из вида.

Игорь шёл, почти не замечая, куда ступает. В голове крутились картинка: «Полина… Мужчина, уводящий её». Что-то в том мужчине показалось ему знакомым, но он не придал этому значение. Его волновала только Полина.

Он остановился в центре зала, на секунду прикрыл глаза. «Это не моё дело, — жёстко сказал он себе. — Она взрослая женщина. Имеет право уходить с кем хочет». Но от этой мысли не становилось легче — наоборот, она царапала изнутри, как грубая наждачная бумага.

«Выставка, — напомнил он себе, возвращаясь в реальность. — У нас клиенты, обязательства. Сейчас не время для личных драм». Он расправил плечи, глубоко вдохнул и снова шагнул в гущу людей — туда, где нужно было улыбаться, отвечать на вопросы, делать вид, что всё идёт по плану.

А где‑то там, за пределами его видимости, Полина шла рядом с Виктором, вцепившись в его локоть, будто боялась, что если отпустит, он снова исчезнет, растворится в этой суете. И в эту минуту ей действительно было всё равно — на выставку, на Игоря, на правила приличия. Ей просто хотелось быть рядом с человеком, который был для неё целым миром. И пусть даже если всё вокруг будет рушиться - она ни за что не отпустит его локоть и будет держаться до конца.

Виктор привёл Полину в небольшое уютное кафе. Они сели за свободный столик, и Полина вдруг почувствовала, как напряжение, копившееся все эти дни, понемногу отпускает её.

— Полли… — вновь произнёс Виктор, разглядывая её так, будто пытался заново собрать в памяти все черты, которые когда‑то знал наизусть. Потом, немного смутившись, уточнил: — Ничего, что я так тебя называю?

— Да нет, конечно! — заверила Полина, чуть улыбнувшись. — Мне даже нравится. Словно снова возвращаюсь в то время, когда всё было проще.

— Вот уж кого не ожидал увидеть! — продолжал Виктор, по‑прежнему не отрывая от неё глаз и улыбаясь. — Такой красавицей стала! Как ты? Рассказывай всё подряд. Хочу всё знать про тебя!

— Да нормально всё, — ответила Полина, чуть пожав плечами. Слишком много всего хотелось сказать и поэтому слова давались нелегко. — Живу, работаю….

— Семья, дети? — вновь поинтересовался Виктор, и Полина отметила это как добрый знак: ему и правда была небезразлична её жизнь, он спрашивал не из вежливости, а искренне хотел понять, как она прожила эти годы.

— Да как‑то не сложилась, — тихо сказала она. — Ни мужа, ни детей нет. Живу одна.

Виктор кивнул, словно отмечая что-то, после продолжил. — А родители как?

— Родители умерли. Сначала папа — инсульт. А за ним и мама. Сестра Нина тоже умерла. Ты ведь помнишь её?

— Да, конечно, — лицо Виктора стало серьёзным. — Она хоть и старше тебя была, но всё равно… Очень жаль, когда в таком возрасте уходят.

Полина снова кивнула.

— Смерть никого не спрашивает, — проговорила она. — Приходит и забирает. У Нины был рак. Она мучилась долго, и… в какой‑то момент мы обе, кажется, уже воспринимали её уход как избавление от боли. Звучит жестоко, но тогда это было единственное, что хоть как‑то примиряло с происходящим.

Виктор внимательно слушал. Немного помолчали. Время будто замедлилось.

Потом он осторожно, словно боясь спугнуть этот хрупкий момент, произнёс:

— Прости, что заставил тебя об этом вспоминать.

— Не надо извиняться, — покачала головой Полина и посмотрела ему прямо в глаза. Он чуть улыбнулся — не широко, а так, что улыбка получилась тихой и очень настоящей.

Полина вдруг почувствовала, словно внутри у неё долгое время был лёд, а сейчас он потихоньку тает. Тает под действием его тёплых глаз, таких знакомых и родных, которые даже в воспоминаниях делали её жизнь светлее. И пусть хоть на несколько минут, но ей действительно удалось забыть про все те сложности, что остались за пределами этого маленького, тихого кафе.

Наконец Полина перевела разговор:

— А ты Игоря искал, чтобы поговорить?

Виктор опустил глаза, и на лице его промелькнуло что‑то болезненное — так бывает, когда задевают не заживающую рану.

— Ну, говорить он со мной вряд ли бы стал. Просто хотел взглянуть на него хоть издалека. Посмотреть, каким он стал.

— Взрослым он стал. Красавец. Умница. Весь в тебя, — вдруг как-то поспешно заговорила Полина, улыбаясь и заглядывая Виктору в глаза.

Он грустно усмехнулся:

— Виноват я перед ним, конечно, что оставил в такой трудный период. Но сил больше не было продолжать это безумие.

Виктор задумался.

— Безумием ты называешь Валентину? – Уточнила Полина.

— Да. Наши отношения иначе и не назвать. Просто в тот момент их абсурд достиг кульминационной точки, и даже Игорёк, на котором всегда и держалась эта так называемая семья, не смог предотвратить крушение.

Виктор замолчал. Полина тоже не торопилась говорить — сидела рядом, не подгоняла, просто ждала, давая ему время подобрать слова.

— Я всегда знал, что она мне изменяет. Умеет она так себя подать, что мужчина даже и не смеет отказать. В этом вся она. За годы совместной жизни я уже очень хорошо научился определять, когда у неё никого не было. Тогда она становилась невыносимой: придиралась, устраивала скандал на ровном месте. Доставалось не только мне, но и Игорёшке. Поэтому, когда у неё кто‑то появлялся и она направляла всю свою энергию на этого человека, мне даже спокойнее становилось. Моё мужское самолюбие к тому времени уже давно не страдало — скорее облегчённо вздыхало.

Виктор вновь усмехнулся — грустно, досадливо.

— Тогда я уже начал раскручивать бизнес. Мы построили дачу. Вот она и стала последней каплей — вернее, то, что там происходило. Валентина стала устраивать там свои свидания. Именно туда она приводила своих мужиков. Когда я впервые застал её там, то устроил скандал, и какое‑то время она никого туда не водила. А потом… Потом она перестала бояться и делала это открыто.

Я переживал, что Игорь станет свидетелем этой грязи. Решил развестись и забрать сына себе, но суд не позволил. У неё было жильё. Из злосчастного военкомата, где она работала многие годы и который был поставщиком её любовников, прислали отличную характеристику. А на суде она рыдала так, что никто и усомниться не мог в том, что она хорошая мать. А мои слова… Они были бездоказательными и прозвучали как попытка её унизить и оклеветать.

В общем, я тогда бросил всё и уехал в Москву. Вначале думал, что ненадолго, а потом…

Он снова замолчал, морщась от воспоминаний.

— Я и предположить не мог, как далеко она пойдёт в своей лжи. Она так промыла Игорю мозги, выставила меня таким монстром, что он наотрез отказался со мной общаться. Все мои попытки разбивались о его отстранённость и откровенную ненависть. В конце концов, я сдался и уехал в Москву навсегда.

— И что? Ты с тех пор не виделся с ним?

— Пытался, и не раз. Однажды подкараулил его и решил всё выяснить, не скрывая правды. Раньше я старался не говорить о ней плохо — считал, что она его мать, и какой бы она ни была, сын не должен быть заложником наших отношений.

Но в ответ услышал столько ненависти… На меня сыпались обвинения в жадности, непорядочности — я даже растерялся. Не был готов к такому, не смог ничего возразить: настолько абсурдными казались эти слова. Единственное, что тогда сумел сказать, — что ежемесячно платил алименты. Сумма выходила вполне приличная, я всегда работал прозрачно.

А Игорь тогда рассмеялся и бросил мне в лицо:

— Ты считаешь это деньгами, на которые даже приличные кроссовки нельзя было купить?

Тогда я понял, что моих денег он не видел. Валентина тратила их на свои нужды, а сын жил буквально в нужде. Я попытался всё объяснить, но он не слушал.

Я даже пришёл к ним домой — хотел разоблачить Валентину во лжи. Но она устроила настоящее представление. Это был театр одного актёра: рыдала, заламывала руки, обвиняла меня в корысти и лжи. Никакие доводы не пробивались сквозь стену её вымыслов и надуманных фактов. Я не был готов противостоять этой лжи, этим обвинениям, вывернутым наизнанку словам. Ушёл, так ничего и не добившись. А в сознании Игоря ещё сильнее закрепился как подлец, бросивший жену и сына, и оставивший их в нищете, в то время как сам, по словам Валентины, «жировал».

Что я тогда действительно сделал — дождался, когда Игорю исполнится восемнадцать, и полностью прекратил финансирование. Это сразу остудило Валентину. Она даже приехала ко мне в Москву, пыталась говорить без истерик, признавала, что перегнула палку. Убеждала, что сыну нужно учиться, а лишать его финансовой поддержки — значит закрывать перед ним будущее.

Я поставил жёсткие условия: готов был продолжать давать деньги, но только если она расскажет ему правду — при мне, ничего не утаивая и не выгораживая себя. Тогда она плюнула мне в лицо — в буквальном смысле. Сказала, что я не мужик, если способен так унизить женщину, мать своего ребёнка. Всё было предсказуемо, как всегда: она мастерски умела ставить всё с ног на голову.

Позже она снова пыталась выйти на разговор, но я не изменил условий. Потом завёл счёт на имя Игоря и попытался лично вручить ему банковскую карту, но он и слушать не хотел и демонстративно выбросил её! Мне оставалось только следить за его судьбой, через знакомых помогать находить подработки.

Не скрою, что с моей подачи его взяли в нынешнюю компанию. Но он сам, без моей помощи, вырос в ней от простого менеджера до коммерческого директора! И теперь, слава богу, стоит на своих ногах. А мне остаётся только иногда видеть его со стороны. Я рад, что мой сын вырос целеустремлённым, честным, умеет добиваться своего.

Говоря об Игоре, Виктор явно испытывал гордость. И пусть глаза оставались грустными, в них всё равно светился добрый, тёплый огонёк.

— Ты его так и не увидел на выставке? — спросила Полина, заглядывая в лицо Виктора.

— Нет. Только ролик смотрел, — он снова улыбнулся, но улыбка вышла немного грустной, словно он одновременно и радовался, и жалел о том, что приходится довольствоваться малым. — Совсем взрослым стал. Такой собранный, уверенный… Даже голос другой.

— Хочешь, я устрою вам встречу. Приходи сегодня в гостиницу, — предложила Полина, и в её голосе прозвучала та самая решимость, которая появляется, когда хочется хоть немного унять чужую боль.

— Он не будет со мной общаться. Это я знаю наверняка. В его глазах я уже давно не отец, а ошибка из прошлого.

— Как знаешь, — не стала давить Полина. — Но ты можешь хотя бы взглянуть на него. Если хочешь, я могу выманить его в ресторан.

В глазах Виктора вспыхнул интерес.

- Разве только взглянуть…?

Полина кивнула, затем продолжила:

- Ты заранее приходи, сядь где‑нибудь подальше от входа, а мы после подойдём.

На том и условились.

Когда Полина входила в гостиницу, её окликнул Игорь. Она даже невольно обрадовалась: не придётся бегать по этажам и искать его, чтобы позвать на встречу.

— Полина Анатольевна, — официально обратился он, придав голосу холодную отстранённость.— Почему вы сегодня постоянно отсутствовали, а потом и вовсе ушли раньше времени?

Полина на секунду замерла, подбирая слова, которые не выдали бы ни Виктора, ни её внезапного желания хоть как‑то соединить разорванные нити.

— Игорь Викторович, — она заговорила суетливо. — Я вам всё объясню. Только, пожалуйста, не сейчас — я правда спешу. Давайте встретимся в ресторане в восемь. Там и поговорим.

И, не дожидаясь ответа, бросилась к лифту, изображая поспешность, хотя на самом деле ей просто нужно было одно – выманить Игоря.

Марина была уже в номере. Она вела себя сдержанно - отстранённо, показывая всем своим видом, что ей не нравится поведение Полины. А Полина попыталась собраться с мыслями, лихорадочно продумывая, как задержать Игоря в ресторане — и при этом ни на секунду не дать ему повода подумать, что это намёк на их личные отношения.

— Марин, пойдём часиков в восемь поужинаем? Я приглашаю, — выпалила Полина, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо, а не как отчаянная просьба о помощи. — Хочу вину загладить, что я весь день тебя подставляла перед начальством.

Марина вскинула на неё свои серые глаза. В них мелькнуло недоумение, а потом лицо её смягчилось, обида растворилась в примирительной улыбке.

— Ладно. Пойдёмте, — согласилась она, чуть пожав плечами.

Они переоделись, сменив строгие костюмы, диктуемые дресс‑кодом, на платья — не броские, но такие, в которых чувствуешь себя чуть увереннее. Подправили макияж, стряхнули с плеч усталость дня и ровно в восемь спустились в ресторан.

Игорь был уже там. Он сидел недалеко от входа, прямой, собранный. Когда он увидел Марину рядом с Полиной, лицо его на миг словно потускнело — в нём промелькнуло разочарование, почти незаметное, но Полина успела его заметить. Она отметила это краем сознания, но сейчас её интересовало не его настроение, а другое: она быстро скользнула взглядом по залу и нашла Виктора. Он сидел в самом углу, в полутени, так, как она и просила, — будто хотел быть невидимым.

Полина решительно подошла и села на стул Игоря. Это было сделано умышленно. Он же, чуть нахмурившись, переместился на соседний стул, развернувшись боком к залу. Так Виктору было лучше видно его лицо.

— Игорь Викторович, — начала Полина нарочно мягким, почти елейным тоном, усаживая рядом Марину так, чтобы та стала своего рода щитом между ними, — я должна покаяться перед вами и попросить прощения у Марины за то, что весь день её подставляла. Но, поверьте, у меня были очень веские причины.

— Свои личные вопросы нужно решать в нерабочее время! — резко бросил Игорь. Голос его звучал раздражённо и раздражение было не из‑за её отлучек, а из‑за того, что она весь день была с кем‑то другим, да и теперь вот пришла не одна.

— Полностью с вами согласна, — кивнула она, не споря, а наоборот, старательно демонстрируя покорность. — И прошу простить.

Она вскинула на него взгляд — просящий, но не униженный, такой, в котором читалось: «Я понимаю, что виновата, и не пытаюсь этого скрыть». Он первым отвёл глаза, и в этом взгляде Полина уловила растерянность – это придало ей решимости.

— Только Мариночка ни при чём, — добавила она, чуть наклонившись вперёд, чтобы Марина почувствовала, что её защищают. — Если нужно меня наказать, то наказывайте. Но я не хочу, чтобы из‑за меня страдали другие.

Игорь молчал. Полина уловила эту паузу и тут же поспешила её заполнить:

— Только давайте хотя бы поедим немного. Я жутко есть хочу! — она демонстративно уткнулась в меню, хотя есть ей совсем не хотелось. Пальцы слегка дрожали, но она надеялась, что этого никто не заметит.

— Приятного аппетита, — неожиданно коротко произнёс Игорь и встал, не видя смысла находиться здесь, но прежде чем уйти, добавил: – Я не буду требовать с вас объяснительную, но впредь ответственнее относитесь к своим обязанностям.

Полина едва не схватила его за руку — так сильно ей хотелось удержать его здесь, хотя бы на несколько минут.

— А вы разве не составите нам компанию?

— Нет, извините, у меня дела.

— Ой, как жаль! Но вы уходите… так, — она запнулась, всё ещё надеясь удержать его.

— Как? — он остановился, чуть склонив голову, будто сам хотел понять, что она пытается сказать.

— С плохим настроением. И я понимаю, что это моя вина. Разрешите загладить её — угостить вас каким‑нибудь напитком.

— Полина Анатольевна, я в состоянии сам оплатить напиток.

— Да нет, — она покачала головой, стараясь говорить спокойно, но в голосе всё равно прорывалось отчаяние. — Вы меня не поняли. Я просто хотела предложить, образно выражаясь, «закопать топор войны» и выпить за мир. А если вам так будет удобнее, можете оплатить всё самостоятельно.

Она смотрела на него с какой‑то почти детской наивностью.

Игорь ничего не ответил. Просто развернулся и пошёл к выходу. Прежде чем затворить за собой дверь, он что‑то тихо сказал официанту, показав на них. Тот едва заметно утвердительно кивнул.

И только когда дверь за Игорем закрылась, на лице Полины отпечаталось разочарование.

С видом разведчика, провалившего операцию, она медленно перевела взгляд на угол зала. Виктор сидел неподвижно, затем медленно, будто с усилием, кивнул ей — словно благодарил за эту попытку. За эти несколько минут, когда его сын был хотя бы в одном помещении с ним. Пусть и не рядом. Пусть и не вместе. Но был!

Настроение было паршивым, но бутылка вина, которую официант неожиданно поставил на стол, заставила обратить на себя внимание.

— Мы не заказывали! — одновременно воскликнули Полина с Мариной.

— Это вам мужчина прислал, тот, что сидел с вами. Сказал, что в подарок, — спокойно пояснил официант и, чуть поклонившись, отошёл.

Полина на секунду замерла, а потом обречённо махнула рукой:

— Тогда давай ужинать. Всё равно уже принесли.

Они быстро сделали заказ, будто стремились заполнить эту неловкую паузу чем‑то обыденным — разговором о блюдах, о специях, о том, какой стейк лучше. Но тишина всё равно прорывалась между фразами, тяжёлая и колючая.

Когда Полина проводила взглядом уходящего из ресторана Виктора, Марина вдруг тихо спросила:

— У вас с ним что‑то есть?

Полина не сразу поняла, о ком речь, и переспросила:

— С кем?

— С Игорем Викторовичем…

— Нет, конечно! С чего ты взяла? — Полина даже чуть возмутилась этому вопросу.

— Он очень изменился с вашим появлением. Да и смотрит на вас… — Марина запнулась, не решаясь договорить, и опустила глаза.

Полина вздохнула и, наклонившись чуть ближе, заговорила тихо, почти шёпотом:

— Мариночка, я хочу тебе одну тайну открыть. Мы просто давно знакомы. Я нянчилась с Игорем, понимаешь? Ещё когда он был совсем мальчишкой. Для меня он так и остался тем самым маленьким мальчиком, а я — взрослой тёткой. У нас априори ничего не может быть. И я тебя очень прошу об этом не распространяться - он почему‑то стесняется этого.

— Правда? — в глазах Марины мелькнуло удивление, а следом — явное облегчение, которое она даже не пыталась скрыть. Будто с её плеч свалился тяжёлый камень, о существовании которого она и сама не догадывалась.

— Разве такими вещами шутят? — серьёзно ответила Полина, а потом неожиданно спросила, глядя прямо в глаза: — А тебе он нравится?

Марина смутилась, покраснела.

— Он многим нравится, вернее, не может не нравиться. Но я реально оцениваю свои возможности и не питаю иллюзий, — проговорила она чуть приглушённо, будто слова давались с трудом.

Полина вдруг почувствовала, как внутри что‑то дрогнуло. Ей было до боли знакомо всё это: и это осторожное признание, и попытка спрятать чувства за практичностью, и эта тихая надежда, которая никак не хотела умирать. Она словно увидела себя в этом отражении — растерянную, уверенную, что её чувства — это ошибка, которую нужно прятать.

— Я тебя очень хорошо понимаю, — тихо сказала Полина. — Потому что в моей жизни тоже была безответная любовь. Он был намного старше меня, да ещё и женат. Я с самого начала знала, что у нас нет будущего. Но внутри жило что‑то упрямое, что никак не хотело с этим мириться.

Полина взглянула на Марину. Та украдкой смахнула слезу, потом подняла глаза — доверчивые, ищущие опоры, и нашла её. В этом взгляде было столько благодарности за то, что её не осудили, не посмеялись, а просто поняли.

— А давай выпьем, — предложила Полина. — За счастье, которого мы достойны, несмотря ни на что. И перестань мне выкать, ладно? Я уж и не такая старая, чтобы ко мне на «вы» обращаться.

— А давайте! — улыбнулась Марина, шмыгнув носом, и тут же поправилась: — То есть давай!

Они разлили вино по бокалам, чокнулись, и этот тихий звон прозвучал как обещание: не сдаваться, не обесценивать свои чувства, даже если они никому не нужны.

Они просидели весь вечер, говорили не о конкретных людях, а о чувствах, которые оставались без ответа, узнавали друг друга в неловкости, в надежде, в горьком принятии того, что иногда любовь просто не находит дороги к нужному сердцу. И в этом разговоре, откровенном и беззащитном, они становились ближе друг к другу, потому что наконец‑то не нужно было притворяться, что всё в порядке. Можно было просто сказать: «Мне больно», и услышать в ответ: «Я понимаю. Ты не одна».

Обратно летели все вместе. Маринино кресло было у окна, у Полины в середине ряда. Ещё на посадке Марина предложила поменяться, но Полина тогда отказалась: какая разница где сидеть?

А потом очень об этом пожалела, потому что место у прохода занял Игорь. И это соседство создавало напряжение. Он будто невзначай то касался её руки, когда тянулся за бутылкой воды, то задевал плечом, поправляя ремень. Его бедро вскоре оказалось к ней вплотную — и Полина отодвинулась, насколько позволяло узкое пространство между креслами. Но всё равно чувствовала жар его разгорячённого тела, улавливала запах парфюма, слышала его дыхание, слишком близкое, слишком личное. Всё это сковывало, мешало расслабиться, даже просто закрыть глаза.

Полина стискивала подлокотники, смотрела в никуда и уговаривала себя: «Это всего лишь перелёт. Ещё пара часов — и всё закончится». Но минуты тянулись, а близость Игоря только давила сильнее.

Наконец она не выдержала и обратилась к Марине:

— Марина, я спать очень хочу. Не могла бы ты поменяться со мной местами? Марина посмотрела на неё с нескрываемым удовольствием — будто только этого и ждала. Она тут же кивнула, быстро отстегнула ремень и ловко поменялась местами.

Только тогда Полина, устроившись у окна, смогла немного выдохнуть. Она опустила шторку, оставив лишь узкую щель, и притворилась, что засыпает: опустила голову, прикрыла глаза, расслабила плечи.

Пусть Марина теперь вдыхает этот запах, ловит нечаянные прикосновения, чувствует, как рядом пульсирует чужое тепло. Пусть она радуется этой тесноте, этому случайному соседству, которое для неё — маленькая радость. А Полине нужно было просто пространство, просто немного воздуха между ней и Игорем, потому, что его соседство вдруг стало слишком тяжёлым, давящим.

И пока Марина делала вид, что заинтересованно листает журнал, Полина улыбнулась и расслабилась.

Глава 4.

После встречи с Виктором жизнь Полины будто обрела новый смысл. Теперь утро становилось не просто чередой привычных дел, а чем‑то особенным: ей хотелось вставать, потому что где‑то в это же самое время просыпался и он. Хотелось улыбаться просто так — от одной мысли, что она стала для него опорой, пусть даже в такой непростой роли: быть проводником к сыну.

И эта роль не тяготила её — напротив, она чувствовала себя нужной. Каждый раз, когда на экране телефона загоралось уведомление о новом сообщении от Виктора, внутри всё замирало на секунду, а потом радостно подпрыгивало. Она перечитывала его слова по нескольку раз, ловила не только смысл, но и интонацию, прятавшуюся между строк, особенно те фразы, что касались не Игоря, а её самой.

Однажды он написал: «Ты — ангел, который прокладывает мне дорогу к сыну, которого я думал, что потерял». Полина перечитывала эти строки весь день, они не казались ей высокопарными, напротив, они грели внутри. Она смаковала их, как дорогой напиток: сначала медленно, чтобы уловить первый, самый яркий вкус, а потом снова и снова — чтобы прочувствовать послевкусие, сохранить его в себе.

Она всё чаще задерживалась у зеркала, разглядывая себя так, будто пыталась увидеть то, что замечал в ней Виктор. Тщательно подбирала одежду, продумывала макияж, стараясь не переборщить, а лишь подчеркнуть то, что и так было в ней. В глубине души жила надежда: вдруг он появится неожиданно, прямо посреди дня, и ей не придётся краснеть за небрежный вид. Хотелось, чтобы он снова воскликнул, как тогда на выставке: «Полли! Ты просто красавица!» И от этой мысли становилось тепло, а будни словно окрашивались в чуть более яркие тона.

С Игорем они виделись только по работе, и Полина старалась избегать случайных встреч в перерывах — не ходила к кофемашине, не задерживалась в комнате отдыха, где женщины собирались шумной компанией и с удовольствием обсуждали всё на свете, от семейных новостей до последних сплетен. Ей казалось, что там она будет чувствовать себя неловко, будто все сразу поймут, сколько всего крутится у неё в голове.

Зато на совещаниях у директора она позволяла себе украдкой наблюдать за Игорем, ловя знакомые черты Виктора: та же сосредоточенность, когда он хмурил лоб, разбираясь в деталях; та же улыбка — широкая, искренняя, открывающая весь ряд зубов; даже походка была похожа: стремительная, уверенная, будто он точно знал, куда идёт и зачем.

Иногда Полина ловила себя на том, что улыбается, глядя на него, и тут же старалась сдержаться, чтобы никто не заметил. Но эта улыбка рождалась не из какой‑то особой привязанности к Игорю — она была отражением другой, тихой радости: видеть, как в сыне живёт частичка отца, как эта связь, пусть и разорванная годами молчания, всё равно никуда не исчезла.

А вечерами, когда город за окном зажигал огни, Полина снова брала телефон, проверяла, нет ли новых сообщений, и писала Виктору о чём‑нибудь будничном: о том, как Игорь блестяще провёл переговоры, о смешной оговорке, которую тот допустил на планерке, о том, как уверенно держался с партнёрами. К сообщениям она прикладывала пару фотографий, сделанных незаметно, и короткие аудиофайлы — чтобы он мог услышать голос сына, почувствовать его интонации, уловить в них ту самую силу, которая с каждым днём становилась всё заметнее.

И каждый раз, отправляя сообщение, она надеялась, что эти маленькие кусочки жизни сына станут для Виктора не просто новостями, а мостиком, который понемногу, шаг за шагом, сможет соединить разорванные концы.

Вот и сегодня, увидев Игоря в конце коридора, Полина на мгновение замерла. Он шёл к ней — стремительно, уверенно, чуть наклонив голову, и на долю секунды ей почудилось, что это не Игорь, а Виктор. Иллюзия рассеялась в одну секунду, но сердце всё равно продолжало колотиться, будто оно ещё не успело понять, что перед ней другой человек.

Поравнявшись, Игорь бросил:

— Нам нужно поговорить. Жду тебя после работы в кафе напротив.

Сказал сухо, как инструкцию, не допускающую возражений. Полина даже не успела ничего сказать, как он уже скрылся в соседнем кабинете.

Когда вечером она зашла в кафе, Игорь уже сидел за столиком у окна. Увидев её, он коротко поднял руку, обозначая: «я здесь».

— О чём ты хотел поговорить? — сразу спросила Полина, не тратя время на вежливые предисловия.

— Садись, — вместо ответа проговорил он, будто не слышал вопроса.

Она села, стараясь держаться ровно, не сутулиться, не показывать, как ей неуютно.

— Будешь что‑нибудь? — спросил Игорь, заметив подходящего официанта.

— Нет. Мне некогда. Мы с Мариной собирались встретиться. Она скоро должна подойти, — быстро ответила Полина.

Игорь резко взглянул на неё — в этом взгляде смешалось недоумение и раздражение, будто она нарочно нарушила какой‑то негласный план.

Полина умышленно привлекла сегодня Марину. Ей казалось, что присутствие третьей стороны удержит разговор в безопасных рамках, не даст ему сползти туда, куда ей совсем не хотелось.

Игорь поморщился:

— А без Марины никак не могла обойтись?

— Мы давно собирались закупить подарки к Новому году, — спокойно объяснила Полина, хотя внутри всё напряглось. — А в чём, собственно, дело? Зачем позвал?

Он снова вздохнул, будто она упрямо не хотела понимать самое главное.

— Я смотрю, вы с ней прямо лучшими подружками стали! — в его голосе прозвучало что‑то похожее на упрёк.

— Да. А что с того? — вспыхнула Полина. — Она очень вдумчивая, добрая девушка. У нас много общего, есть о чём поговорить. Так почему бы и не дружить? К тому же её маленькая грудь меня не смущает.

Игорь сверкнул на неё глазами:

— Чего ты опять начинаешь?

— Я? — не поняла Полина. — Я ничего не начинаю, просто отвечаю на твой вопрос. Вне рабочего времени я могу выбирать, с кем мне общаться, правда?

— Мне кажется, ты умышленно пригласила её сегодня.

— Если кажется, то крестись!- Огрызнулась Полина, а Игорь продолжил:

— Ты просто сторонишься меня, избегаешь. Боишься остаться наедине.

Полина почувствовала, как внутри поднимается волна протеста. Ей не хотелось оправдываться, но и не хотелось признавать, что он прав.

— Игорь, что ты хочешь? Зачем позвал и к чему эти глупые разборки?

— А просто так мы не можем провести вечер?

— Просто — это как?

— Вот так. Вдвоём. Ты и я.

— Что‑то вроде свидания? — уточнила Полина, глядя ему прямо в глаза, чтобы не оставалось недоговорённостей.

— Считай, как хочешь, — буркнул он, отводя взгляд.

— Тогда категорически нет, — твёрдо сказала она.

— Почему?

— Потому что я не хочу никаких осложнений. А ты обещал, что не будешь меня домогаться.

— Я и не домогаюсь, — почти процедил он. — Просто хотел посидеть с тобой в кафе.

— Тогда считай, что посидели, — отрезала Полина и, заметив в дверях Марину, коротко махнула ей рукой, обозначая своё присутствие.

— Прости, Игорь. Мне нужно идти, — она встала, на ходу застёгивая пальто, будто спешка могла оправдать резкость.

Они вышли на улицу, где вечерний воздух был приятно холодным, будто специально остужал всё, что кипело внутри.

Проходя мимо окна, мельком увидела, как Игорь всё ещё сидит за столиком, неподвижный, как будто потерянный и ей вдруг стало не по себе. Не от вины, а от тяжести: она знала, что поступила правильно, но от этого не становилось легче.

Корпоратив по случаю Нового года отмечали в одном из ресторанов. Праздник гремел, переливался огнями, звенел тостами и смехом. В уютном зале музыка накрывала волнами, ведущий сыпал шутками и вытаскивал коллег на конкурсы, а Полина сидела в компании своего отдела — намеренно выбрав место подальше от Игоря. Она старалась улыбаться в ответ на шутки, кивать, когда говорили тосты, но взгляд то и дело невольно скользил по залу, будто сам искал его.

Игорь не сразу её заметил. А когда увидел, то словно перестал замечать остальных. Полина чувствовала его взгляды: короткие, упрямые. От этого становилось неуютно, будто на неё направили слишком яркий свет, и хотелось спрятаться.

Когда ведущий в очередной раз потянул кого‑то из их отдела на сцену, Полина не стала ждать, пока очередь дойдёт до неё. Она поднялась и поспешила к дамской комнате — просто чтобы на пару минут оказаться в тишине, отдышаться, стряхнуть с себя это напряжение.

Но у самой двери её догнал Игорь. Она попыталась скользнуть внутрь, спрятаться, но он, схватив её за руку, буквально ввалился следом.

— Игорь! Ты ничего не перепутал? Тут вообще‑то женский туалет!

— Я знаю! — прошептал он, голос был хриплым, будто ему не хватало воздуха. Он прижал её к стене и уставился в глаза, будто хотел выговорить всё разом, пока не передумал.

— Полли! Я не могу больше притворяться. Я думаю постоянно о тебе. Закрываю глаза — и ты сразу встаёшь передо мной.

Он словно в знак подтверждения прикрыл веки, потом уткнулся носом в ложбинку за её ухом, втянул воздух.

— Я дурею от тебя. У меня крышу сносит.

Он прижал её крепче, и Полина почувствовала, как сильно он напряжён. Его губы коснулись её шеи, обжигая, скользнули ниже, к груди.

Полина собралась и с силой оттолкнула его.

— Игорь! Уходи. Сейчас кто‑нибудь войдёт!

— Пускай входит, — процедил он.

Он снова шагнул к ней, сокращая расстояние, но Полина отскочила вглубь, выставив вперёд руку, как будто эта тонкая преграда могла удержать его.

— Игорь, уйди. Не ставь в неловкое положение ни себя, ни меня!

Он замер. На его лице проступила борьба: желание сделать шаг вперёд и усилие, чтобы остаться на месте. Было видно, как он стискивает зубы, как на виске бьётся жилка, как пальцы сжимаются, будто он сам себя сдерживал.

Наконец он резко развернулся, подошёл к раковине, открыл кран и плеснул пригоршню воды себе в лицо. Потом ещё одну. Вода стекала по щекам, капала на модную рубашку василькового цвета, расползаясь по ткани яркими мокрыми пятнами. Он сжал пальцы в кулак и коротко, отчаянно ударил им по кафельной стене — не чтобы сломать, а чтобы почувствовать хоть какую‑то опору в этом вихре чувств. Из груди вырвался тихий, горький стон.

Не глядя на Полину, он вышел, прикрыв за собой дверь, а она осталась стоять, прижимая ладонь к груди, будто так можно было утихомирить бешено колотящееся сердце.

Потом медленно сползла по стене и осталась сидеть на корточках, будто ноги больше не держали. И вдруг сквозь этот гул она услышала всхлипы.

Только сейчас до неё дошло: в одной из кабинок кто‑то есть.

— Кто здесь? — тихо проговорила она, голос прозвучал хрипло.

Дверь кабинки медленно отворилась, и оттуда вышла Марина. По её щекам катились слёзы, оставляя тёмные дорожки от туши. Глаза были красными, лицо — бледным, будто из него разом ушла вся краска.

— Ты же говорила… — начала она, прерываясь на всхлип. — Ты говорила, что у тебя априори… А сама…

Она вытирала слёзы, размазывая их по щекам, и от этого выглядела особенно беззащитной — как ребёнок, которого обманули.

— А ничего и нет. Я не вру тебе, — Полина поспешно встала и шагнула к Марине, пытаясь обнять, показать, что всё не так, как ей показалось.

— Не трогай меня! — Марина резко отшатнулась, будто прикосновение могло обжечь. — Я всё слышала!

— Да что ты слышала? — почти выкрикнула Полина, чувствуя, как внутри рушится доверие Марины. — Перебрал твой Игорёк, вот и делает непонятно что!

Марина замотала головой, и в этом движении было столько горечи, что Полина замерла.

— Никакой он не мой и никогда им и не был! — голос Марины дрожал, но в нём уже не было рыданий — только обида, острая и злая. — Не нужно притворяться! И меня за дуру держать. Я тебе верила!

— Вот и продолжай верить! — Полина опустила руки, понимая, что сейчас объятия только всё испортят. — Я не обманываю тебя. Это с его стороны лишь пьяный бред. Он сам завтра не вспомнит, что нёс.

Марина горько усмехнулась:

— Ты так говоришь, будто это что‑то объясняет. Будто если он пьяный, то можно. Будто это делает всё нормальным.

Полина на секунду растерялась. Она хотела всё объяснить, но слова не складывались в правильную фразу — они казались пустыми, будто оправдываться в такой момент было ещё одной ложью.

— Прости, — наконец тихо сказала она. — Прости, что ты это услышала. Прости, что тебе пришлось это видеть. Я не хотела, чтобы всё так случилось…

Марина вытерла щёки ладонью, будто хотела стереть не только слёзы, но и всё, что видела и слышала.

— Просто… — она запнулась, потом выдохнула. — Просто не надо делать вид, что это ничего не значит! Я не слепая. И не глухая.

Полина кивнула, не пытаясь ничего добавить. Пусть сейчас будет так: пусть Марина выговорится, пусть обидится, пусть даже оттолкнёт её на какое‑то время. Главное — не врать. Не прятать правду за красивыми словами. И спокойно подолжила:

— Я не пытаюсь тебя обмануть. Да, он пришёл. Да, он говорил эти вещи. Но я не хочу ничего такого. Для меня это не игра, не приключение. И уж точно не повод для радости. Если бы ты знала, как меня это тяготит, как усложняет жизнь!

Марина посмотрела на неё внимательно, будто пыталась разглядеть в её лице хоть намёк на неискренность, но не нашла. Затем проговорила:

- Да дело не в тебе. Я видела, как он смотрит на тебя, но тешила себя мыслью, что это всего лишь детская привязанность. А сегодня поняла, что всё серьёзно.

Полина не стала возражать, она просто подошла и встала рядом — не касаясь, но достаточно близко, чтобы Марина чувствовала. Тихо сказала:

—Я меньше всего хочу, чтобы из‑за меня страдала ты.

Они постояли ещё немного, словно привыкая к этой новой правде, потом Марина достала из сумочки влажные салфетки, стёрла разводы туши. Открыла дверь и молча вышла.

Спустя некоторое время и Полина последовала за ней. Осторожно, будто боялась, что кто‑то заметит и догадается, сколько всего только что произошло за этими дверями. Но в зале было шумно, все были заняты тостами и танцами, и никто не обратил на неё внимания. Полина оделась и вышла на улицу.

Холодный воздух ударил в лицо, и стало легче дышать. Она шла и чувствовала, как понемногу уходит напряжение, как мир снова становится обычным — пусть и не совсем счастливым, но хотя бы понятным.

После корпоратива Марина будто погасла. Ходила по офису тихо, почти бесшумно, смотрела куда‑то мимо людей, словно в комнате было пусто, даже если вокруг шумели, звонили телефоны или кто‑то громко что-то обсуждал. Она молча кивала, когда Игорь к ней обращался, и в этом кивке не было ни обиды, ни злости — только какая‑то глухая усталость.

У Игоря и самого настроение было ни на высоте. Он старался не подавать виду, но в движениях сквозила раздражённая торопливость, будто лишь она была способна избавить его от навязчивых мыслей. Нужно было закрыть ряд вопросов, сроки горели, а Марина всё делала будто вполсилы — медленно, вяло, и это его откровенно бесило.

В какой‑то момент терпение лопнуло. Он не выдержал и прикрикнул, стараясь, чтобы голос звучал не как грубость, а как встряска:

— Ну чего ты, словно дохлая муха сегодня? Соберись!

Марина от неожиданности вздрогнула, будто её толкнули. На секунду в глазах мелькнуло что‑то острое, готовое вспыхнуть, но она тут же погасила этот огонёк. И вдруг тихо, сдавленно, почти шёпотом, ответила:

— Правильно. Муха. Да к тому же ещё и дохлая!

Она подняла на него взгляд — не злой, не униженный, а такой, в котором было столько горькой правды, что Игорю вдруг стало не по себе. В этом взгляде не было вызова, но была такая откровенность, от которой хотелось отвести глаза.

Он на мгновение замер, будто только сейчас увидел не просто сотрудницу, которая тормозит процесс, а живого человека, с его чувствами. Хотел было сказать что‑то успокаивающее, ободряющее, но слова застряли в горле. Он не знал, как держаться за чувства, поэтому ухватился за работу:

— Марина, соберись. У нас сегодня полноценный рабочий день. Нам нужно закрыть эти вопросы, иначе всё поползёт.

Марина молча кивнула, затем повернулась и пошла выполнять распоряжение. Ровно, без суеты, но и без прежнего рвения — просто делала то, что от неё требовали.

Полина, наблюдавшая эту сцену, едва сдержалась, чтобы не сказать Игорю что‑нибудь резкое. Но она понимала: сейчас любое вмешательство только усугубит ситуацию.

Полина смотрела, как Марина двигается по коридору — ровно, без лишних движений, будто экономит силы. И от этой собранной, почти механической покорности становилось ещё тяжелее. Ей было до боли жаль Марину. Не потому, что чувствовала перед ней вину — вины не было, — а из‑за того, как несправедливо всё сложилось. Досадно было именно от мысли, что Марина стала невольным свидетелем той нелепой сцены в туалете и сделала из неё самые горькие для себя выводы.

Полина, вернувшись к себе, не пыталась делать вид, что работает. Она просто сидела и думала о том, как много в жизни происходит помимо воли, когда вдруг неожиданно что-то ломается, и что нет никакой возможности всё исправить, как бы этого не хотелось.

Скоро известие о том, что Виктор собирается приехать в их город, отодвинуло все прежние эмоции на задний план, а его предложение вместе встретить Новый год и вовсе затмило всё вокруг. Это стало единственным, что по-настоящему волновало Полину.

Несмотря на предпраздничную толчею в торговых центрах, она всё-таки купила себе новое платье. А дома долго вертелась в нём перед зеркалом, всматриваясь в отражение, словно хотела увидеть себя его глазами.

Виктор приехал ближе к вечеру. Полина встречала его на вокзале.

— Полли! Девочка моя! — он обнял её, и внутри у неё всё рассыпалось брызгами счастья.

Полина прижалась к нему, ощущая щекой гладкую поверхность куртки. Уловила его запах — такой родной, желанный, тот самый, который она столько лет носила внутри, про который вспоминала, лёжа в темноте ночи.

— Пойдём, а то замёрзнешь, — Виктор приобнял её и увлёк за собой.

Он не подал руку — именно приобнял, и от этого жеста нахлынула особая радость, повеяло доверием и какой-то тихой интимностью, будто между ними не было ни долгих лет разлуки, ни неловкости, ни сомнений.

Пока он оформлял заселение в гостиницу, Полина сидела в холле и смотрела в окно: на сгустившиеся сумерки, на яркие огни праздничного города. Внутри всё замирало от нереальности происходящего, от предвкушения волшебства. Ей казалось, будто она попала в другое измерение — в мир, где есть только он и где живёт счастье. Их счастье, которое она боялась спугнуть даже неосторожным вздохом.

— Пойдём, — обратился к ней Виктор, улыбаясь.

Она ответила ему мягкой улыбкой и последовала за ним, всё ещё укутанная в эти нежные объятия волшебства.

В номере он помог ей снять верхнюю одежду и стал разглядывать её с каким-то особенным, пристальным интересом. От этой затянувшейся паузы Полина смутилась и невольно поправила платье. Наконец он проговорил:

— Ты такая красивая!

И коснулся губами её щеки — лёгким, невесомым прикосновением. Поцелуй пришёлся сбоку. Она почувствовала, как его нос на мгновение задержался, уткнувшись в ложбинку между ухом и шеей.

Этот жест, так похожий на жест Игоря, заставил её вздрогнуть.

Виктор заметил это и спросил:

— Что-то не так?

— Игорь маленький засыпал так же — уткнувшись носом, — проговорила Полина, сама не понимая, зачем сказала это.

— Да, — Виктор чуть отстранился, но взгляд его наполнился тёплым светом. — Я всегда наблюдал за ним и мне самому хотелось сделать то же самое. А сейчас-то я понимаю, что он там находил.

— И что же? — тихо спросила она.

— Теплоту и безграничную нежность, — просто ответил он.

Полина вдруг произнесла, удивившись собственной смелости:

— Поцелуй меня ещё.

Виктор притянул её к себе, обхватил так крепко, что внутри всё зашлось сладким предвкушением. Он целовал её в губы, и она таяла в его руках, как снежинки за окном, падавшие на тёплую поверхность стекла.

Она сама начала расстёгивать пуговицы на его рубашке. Дальше всё было на грани сна, сладких грёз и долгожданного узнавания счастья. Вскоре её тщательно выбранное платье, словно выполнив свою важную миссию, тихо легло у ног. Руки блуждали по его телу, зарывались в волосы, а губы жадно ловили его поцелуи.

— Полли, — прошептал он, откидываясь на подушку. — Теперь можно спокойно умереть, зная наверняка, что такое блаженство.

— Не надо умирать, — возразила она, прижимаясь к нему. — Наша жизнь только начинается.

Они лежали и смотрели на сумерки за окном. Молчали. Это была прозрачная, хрупкая тишина — словно тонкое стекло, которое оба боялись разбить неловким движением или даже словом. И в этом молчании было всё: и благодарность, и надежда, и тихое обещание будущего, которого они так долго ждали.

Все новогодние праздники Полина и Виктор были вместе. И в тот день она лежала на его плече, поглаживая грудь, проводя пальцами по шее и лицу — словно прорисовывала в памяти каждую черту, боясь, что он так же внезапно исчезнет из её жизни, как и появился.

Она прижималась к нему всем телом, будто хотела впитать его тепло, его присутствие, сделать его частью себя, чтобы даже в разлуке не потерять. Оба молчали. Им было хорошо в этом молчании — спокойном, уютном. Они укрывались им, словно одеялом, отгородившись от всего остального мира.

— Тебе, наверное, сына хочется увидеть? — вдруг тихо заговорила Полина, чуть приподнявшись, чтобы заглянуть Виктору в глаза.

— Хочется, — подтвердил он, и в этом коротком слове прозвучала вся его сдержанная тоска. Он помолчал немного, будто взвешивал собственные чувства, и добавил: — Хочу попробовать позвонить, хотя совсем не уверен, что он согласится на встречу. Вернее, почти уверен, что не согласится. Потому и тяну…

Полина не стала говорить пустых ободряющих фраз. Вместо этого она просто снова прильнула к нему, на мгновение уткнулась носом в плечо, вдохнула его запах — тёплый, родной, такой надёжный. А потом, чуть отстранившись, решительно произнесла:

— А давай я назначу ему встречу. Поговорю с ним. Может, мне удастся его убедить.

Виктор напрягся — в его взгляде мелькнула надежда, робкая, словно он боялся спугнуть её:

— Правда? Ты хочешь помочь?

— Да, — подтвердила Полина и снова втянула носом его запах, будто черпала в нём силы. — Очень.

Она не стала медлить. Потянулась к телефону, быстро набрала сообщение, отправила — и только после этого снова повернулась к Виктору:

— Если он согласится, вы сразу сможете встретиться. А если нет… ну, хотя бы увидишь его. Хоть на пару минут, хоть издалека. Это уже будет что‑то.

Виктор молча кивнул, не решаясь поверить в эту хрупкую возможность. Он взял её руку, крепко сжал, прижал к своей груди — так, чтобы она чувствовала, как сильно и неровно бьётся его сердце. И в этом жесте было больше благодарности, чем в любых словах.

Телефон тихо пискнул. Полина услышала, но не торопилась смотреть. Сначала взглянула на Виктора — будто хотела разделить с ним этот миг, каким бы он ни оказался. Он кивнул, едва заметно, словно говоря: «Посмотри. Я готов».

Она открыла сообщение и, прочитав, подняла на него глаза. Затем улыбнулась. В улыбке была и радость, и осторожность, и понимание важности этого шага:

— Он согласен.

Виктор на секунду замер, а потом выдохнул — так глубоко, словно долго держал дыхание. И тихо, почти шёпотом, произнёс:

— Спасибо.

Полина ничего не ответила. Просто прижалась к нему крепче, давая понять, что она рядом, что он не один. И этого было достаточно.

Глава 5.

Валентина приехала к сыну в первых числах января. Нужно было сделать покупки, да и себя привести в порядок. Недавно она познакомилась с мужчиной намного младше неё, и они даже вместе встречали с ним праздник. Потому спа‑процедуры были не просто прихотью, а жизненной необходимостью: после них она чувствовала себя другой — лёгкой, обновлённой, будто сбрасывала с себя десяток лет.

К тому же был и ещё один повод заглянуть к сыну — напомнить, что карту пополнить не помешает. Хотя он и без того был щедр: каждый месяц перечислял ей определённую сумму и никогда не требовал отчёта о потраченных деньгах. Валентина порой даже пугалась, насколько легко его можно было «развести» на деньги. Но она его мать и, в конце концов, ей это позволено. А вот если появится какая‑нибудь другая женщина, которая начнёт тянуть из него деньги, а не дай бог ещё и женит его на себе… От одной этой мысли у Валентины внутри возникал протест.

Поэтому, когда сын перед Новым годом выглядел слишком удручённым, даже подавленным, то у Валентины сработало чутьё: в этом замешана женщина. И это чутьё было упрямым, настойчивым, не давало ей покоя. Именно оно заставило её нарушить негласный договор и приехать без звонка. Ей хотелось застать сына врасплох на случай, если вдруг в квартире кто-нибудь окажется помимо него. Но Игоря дома не было.

В кухне царил непривычный беспорядок. В раковине громоздилась грязная посуда, даже не сложенная в посудомойку. Валентина отметила это про себя с лёгким раздражением: на Игоря совсем не похоже. Обычно он был аккуратен, почти педантичен — а тут будто руки до быта не доходили. Она прошлась по комнатам, тронула пальцем полку, проверяя пыль (её не было — значит, убирался он недавно), и вздохнула.

Её размышления прервал телефонный звонок. Это была Галя, давняя подруга — единственная, с кем Валентина могла спокойно обсуждать свои амурные дела. Галя никогда не превращала их разговоры в сплетни, слушала с придыханием, будто слышала не про чужую жизнь, а про какой-то невероятный роман из кино. И от её восхищённых возгласов Валентина чувствовала себя неотразимой женщиной.

А у самой Гали личной жизни не было совсем. Валентина не могла припомнить, чтобы на горизонте у подруги хоть раз мелькнул какой-нибудь мужчина. Она даже подозревала, что Галина так и осталась девственницей, хотя та горячо это отрицала. Впрочем, Валентину это не слишком волновало. Ей было важно не то, что происходит у подруги, а то, как та её слушает — с искренним интересом, без осуждения, без нравоучений.

— Валя, ну рассказывай! — сразу затараторила Галя, едва Валентина успела сказать «алло». — Как Новый год, как новое счастье?

Валентина невольно улыбнулась, представив, как Галя сидит, поджав ноги, в своей уютной, но немного старомодной квартире, и ловит каждое слово.

— Да всё хорошо, Галь, — сказала она, оглядывая неприбранную кухню сына и будто сбрасывая с себя эту бытовую картину. — Ты не представляешь, с кем я встречала праздник!

- И с кем же? – в голосе подруги слышалось нетерпение.

- Я познакомилась с молодым мужчиной, его Олег зовут. Он такая зажигалочка! – Валентина на миг задержалась в восторженном вздохе. - С ним не надо притворяться, что ты вечно молодая. Он сам будто заряжает энергией.

— Вот это я понимаю! — восхищённо выдохнула Галя, а после, словно опомнившись, спросила. — А как же Пал Палыч?

Валентина чуть поморщилась, вспомнив Пал Палыча. Он был намного старше неё, солидный, степенный, даже предлагал оформить отношения. Но от одной мысли, что он станет последним мужчиной в её жизни, ей становилось тяжело и даже как-то стыдно перед самой собой. Словно она исчерпала себя, словно нужно поставить на себе, как на женщине, точку.

— Я с ним рассталась, — спокойно сказала она. — Не хочу хоронить себя заживо. Мне ещё и пятидесяти нет, а я рядом с ним чувствовала себя старухой. Каждый раз смотрела в зеркало и расстраивалась: видела, как время на лице проступает, и думала, что дальше будет только хуже.

— Правильно! — горячо поддержала Галя. — Зачем себя хоронить? Ты у нас красавица, Валя!

Валентина тихо рассмеялась. В этом безоговорочном восхищении подруги было столько восторга, что она чувствовала себя роковой женщиной.

— Спасибо, Галь. Знаешь, когда появился Олег, я даже не раздумывала. Просто поняла: если сейчас не попробую жить так, чтобы сердце билось чаще, то потом уже и не захочется.

— А ты не жалеешь, что бросила Пал Палыча? — вдруг снова спросила Галина.

Валентина усмехнулась, будто вопрос был неуместен. Словно был он из какой‑то другой, чужой жизни:

— Да что ты! Я уже не могла больше быть с ним. От него пахло старостью: лекарствами, спокойствием, которое давит и не даёт дышать. Я рядом с ним чувствовала, что время останавливается. И не в хорошем смысле. Ну, ты понимаешь…

- Да Валь, понимаю. – Поддакнула подруга. Хотя Валентина не была в этом уверена, а, впрочем, это было совсем не важно. Важно было только то, что у подруги были уши, которые умели слушать и не просто слушать, а с придыханием впитывать каждое слово.

Валентина на секунду замолчала, подбирая слова, чтобы окончательно сразить подругу своим откровением. Поэтому, слегка понизив голос, будто делилась какой‑то тайной, задумчиво и с оттенком таинственности произнесла:

—- А ты знаешь, что у молодых мужчин даже сперма пахнет по-особенному?

После этих слов повисла многозначительная пауза. Галина явно не знала, как и что пахнет у молодых мужчин, поэтому и молчала. А Валентина в этом молчании ощущала своё превосходство — не злое, а скорее игривое, как у человека, который открыл для себя новый мир и теперь смотрит на старый чуть сверху. И она продолжила, с наполненным восторгом и открытием:

- Она пахнет словно парное молоко.

На другом конце молчание продолжилось. Галину явно ошеломила новая информация, и она с усилием переваривала её, заставляя уместиться в привычной для неё картине мира - но та упорно ускользала, не находя в ней место.

Валя ещё не до конца насладилась своим превосходством, как вдруг в прихожей щёлкнул замок, повернулся ключ в двери. Валентина вздрогнула и торопливо заговорила:

— Всё, Галь, пока! Кажется, Игорь пришёл.

И, не дожидаясь ответа, нажала «отбой», сунула телефон в карман и быстро провела ладонью по волосам, будто сбрасывая с себя этот разговор, эту откровенность, эту игру в роковую женщину и мгновенно надела на себя маску заботливой родительницы.

Дверь открылась, и на пороге появился Игорь. Он выглядел уставшим: плечи чуть опущены, пальто накинуто кое‑как, шарф болтается, будто он его не завязывал, а просто набросил на шею. На секунду он замер, увидев мать, а потом на лице проступила та самая улыбка — не широкая, не радостная, а скорее благодарная, как будто само её присутствие уже снимало с него часть тяжести.

— Мам? А ты чего без звонка?

— Да нечаянно получилось. Была тут недалеко, а телефон разрядился. Тебя хотела увидеть, соскучилась, — привычно сказала Валентина, точно зная, что её слова будут восприняты без сомнений и тут же прижалась к груди сына.

Он в ответ обнял её крепко, будто цеплялся за что‑то надёжное. Но в его облике всё равно оставалось напряжение: во взгляде мешались сосредоточенность и растерянность, будто внутри была тяжесть, а он не знал, куда её деть.

— Что‑то случилось? — не выдержала Валентина.

— Да нет. Всё нормально, — как‑то глухо, безжизненно ответил сын.

— А я думала, ты на праздники поедешь в Шерегеш.

— Собирался, потом раздумал.

— Почему?

— Да компания как‑то не сложилась. У каждого своя жизнь, свои дела… — Он произнёс это ровным, бесцветным голосом.

— А ты как? — поспешно перевёл он разговор, словно боялся, что мать начнёт его расспрашивать.

Валентина тут же подхватила эту перемену тона, сев, как говориться, на своего конька. Сделав голос чуть печальнее, она с горечью проговорила:

— Совсем я тебе не нужна.

— Ну что ты, мам, — Игорь снова приобнял её, будто хотел этим объятием стереть её слова. — Может, тебе самой куда‑нибудь поехать, развеяться? Хоть на пару дней.

— Ой, не знаю… — Валентина выдержала паузу, давая ему прочувствовать её усталость, её тихое одиночество. Потом многозначительно вздохнула: — Совсем ничего не хочется. Да и что тебе на меня, старуху, тратиться…

Это был выверенный намёк, и он сработал безотказно.

— Ну что ты, мам. Ты у меня ещё молодая и красивая, — тихо сказал Игорь и, как в детстве, положил голову ей на колени.

Эта дурацкая привычка всегда раздражала Валентину и сейчас ей совсем не хотелось нянчить взрослого сына. Но она молча сидела, терпеливо перебирала его волосы, позволяя ему побыть хоть минуту тем самым мальчиком, которому достаточно, чтобы мама просто была рядом.

В тишине призывно прозвучало уведомление о новом сообщении. Звук будто разорвал этот тихий, неловкий ритуал. Игорь не пошевелился, не потянулся за телефоном. Валентина, напротив, почувствовала возможность закончить начатую игру и поспешила подтолкнуть его:

— Посмотри, а вдруг что-то важное.

Игорь медленно приподнялся, потянулся к телефону, скользнул взглядом по экрану, и лицо его мгновенно преобразилось — словно солнце вдруг выглянуло сквозь тяжёлые, нависшие тучи. Он быстро напечатал ответ, будто боялся, что момент ускользнёт, а потом, закрыв телефон, заговорил уже совсем другим голосом — уверенным, радостным, будто сбросил с плеч тяжёлый груз:

— Подумай, мам насчёт отдыха. Я тебе скину на это. О деньгах не переживай.

И, не дожидаясь её ответа, он стремительно направился в душ.

Валентина удовлетворённо вздохнула, но в груди шевельнулось любопытство. Она дождалась, пока зашумит вода, и только тогда подошла к телефону, лежавшему на столе. Разблокировать его не составило труда: пароль был старый, знакомый, тот самый, что Игорь использовал ещё со школьных времён.

Взглянув на последнее сообщение, Валентина на мгновение опешила. Оно было от некой Полли. «Неужели та самая?» - пронеслось в голове.

Сообщение гласило: «Игорь, нам нужно встретиться. Поговорить».

На его вопрос: «Когда?» — следовало короткое: «Как можно быстрее».

А потом — его ответ: «Тогда через час буду в нашем кафе».

Валентина быстро пролистала переписку. Большая часть сообщений была от Игоря — в них сквозила настойчивость, почти мольба: просьбы встретиться, слова о том, что нужно всё объяснить, призывы просто поговорить. А от Полины — ровное, упрямое молчание. И вот теперь она вдруг сама захотела встречи… Зачем? Что изменилось?

«А может, это другая Полина?» — пронеслось в голове, но что-то подсказывало, что эта та самая Полина, которая едва не разрушила её брак. От этого целая буря чувств буквально накрыла Валентину.

Она едва успела погасить экран и положить телефон на прежнее место, когда из ванной донёсся звук выключенной воды. Через минуту Игорь вышел, на ходу натягивая свежую футболку.

— Ты уходишь? — спросила Валентина, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, без намёка на то, что творилось у неё внутри.

— Да, мамуль, — кивнул он, одеваясь. На секунду задержался, чмокнул её в щёку и вышел, оставив Валентину одну — с тишиной квартиры, с ворохом мыслей и с горьким ощущением, что, эта встреча не сулит для неё ничего хорошего!

Скоро сообщение о пополнении счёта приятно всколыхнуло душу, но вопрос о Полине не уходил с повестки, возвращая её в тот злополучный вечер, когда та застукала её с любовником в самом, казалось бы, безлюдном месте, где Валентина была точно уверена, что не встретит никого из знакомых.

И ведь эта дура чуть всю её жизнь не поломала. Валентина вспомнила тот жуткий скандал. Мать поставила ультиматум: если она не прекратит это блядство — именно так и выразилась — и если об этом узнает Виктор и бросит её, то пусть даже не думает, что вернётся домой. В свой дом её больше не примут. «Тогда живи, как знаешь! На нас не надейся!» — бросила мать в отчаянии. Тогда пришлось оградить эту праведницу от их семьи, отрезать все возможности общения с Виктором, чтобы, не дай бог, он не узнал правду.

Какое‑то время она блюла себя, остерегаясь случайных связей, а когда переехали подальше от матери, то развернулась. Облапошить Виктора не составляло вообще никаких проблем, к тому же в статусе замужней женщины ей было как‑то увереннее, комфортнее что ли. Да и мужчины себя чувствовали свободнее, не видели в ней женщины, пытающейся захомутать мужика и принудить того к браку. Она легко находила себе поклонников, в основном те интересовали её исключительно как любовники.

Но Виктор всё-таки узнал про её измены. И хоть он не спешил с разводом, но на том их интимная жизнь навсегда прекратилась. А что ей оставалось делать? Она ведь живая, молодая и темпераментная. Виктор очень любил сына и готов был всё терпеть ради него – в этом Валентина была уверена, поэтому восприняла отчуждение мужа как вседозволенность. Но она ошиблась. И всё обрушилось в один миг. Он даже попытался отобрать у неё Игоря. Да не тут‑то было! Государство твёрдо стоит на страже интересов матери и ребёнка!

В какой‑то момент Валентине даже показалось, что развод дал ей облегчение. Деньги она получала хорошие, так что в смысле качества жизни у неё мало что изменилось. Правда, Игорь цеплялся за неё, словно репей. Уже такой свободы не наблюдалось. Да и расходы на него с каждым годом увеличивались. Приходилось умерять его потребности, сетуя на скупость отца. Благо сам сын наотрез отказывался общаться с Виктором, что было на руку Валентине.

И всё‑таки к восемнадцати годам, будучи разоблачённой, она осталась без денег, была отлучена от надёжной кормушки. Она даже тогда пыталась поговорить с Виктором. А он, этот безвольный тюфяк, вдруг проявил твёрдость. Он даже призывал её покаяться перед сыном! Ну это уже оказалось выше её сил. Да и не испытывала она никаких угрызений совести, ей не в чем было раскаиваться. А что деньги тратила в основном на себя — так она его мать! А что не баловала его — так это только плюс. Зато Игорь быстро начал на жизнь зарабатывать. И не только на свою, но и её не забывал. А как иначе? Она на него жизнь положила, столько времени тянула его в одиночку! – в этом она была твёрдо уверенна.

Валентина культивировала в голове эти мысли и сама верила в их подлинность. Даже испытывала внутреннюю гордость за себя. То, что сын стал успешным это исключительно её заслуга, плоды её воспитания!

Она вспомнила, как Игорь признался, что бросил банковскую карту отцу в лицо с возгласом, что его подачки им не нужны - и она тогда не на шутку разозлилась на сына, обозвав его недотёпой, лохом и прочими непотребными словами. После с отчаянием проговорила:

— Да ты понимаешь, что нам не вытянуть твою учёбу!

Тогда Игорь обнял её и твёрдо сказал:

— Ничего, мам. Прорвёмся!

Она готова была разодрать его на части вместе с его гордыми словами, с неимоверной глупостью. «Весь в отца! — думала она тогда. — Такой же глупый тюфяк!»

Тогда Игорь всё лето работал на каком‑то заводе. Там они с другом приобрели на деньги, взятые в долг, старое оборудование, из которого извлекали провода. Очищали их, добывая цветной металл, а потом сдавали его. В результате не только рассчитались с долгом, но ещё и сколотили для себя приличную сумму.

Она помнила, как Игорь пришёл, и в руках, загрубевших от работы, принёс наличные деньги и отдал всё ей. От неожиданности она даже вскрикнула:

— Откуда это?

— Не переживай. Всё законно.

— А можно я тогда шубу себе куплю? — вдруг спросила она, не сильно вдаваясь в подробности.

Игорь гордо ответил:

— Это твои деньги. Поступай, как хочешь.

И она купила себе шубу! Настоящую, норковую, с капюшоном. Сын тогда был очень доволен. Сам пошёл на учёбу в старой куртке и кроссовках, которые служили ему с ранней весны до глубокой осени, а она носила шубу, и Игорь откровенно был счастлив этому.

Воспоминание вновь отозвалось внутренним удовлетворением. Она всё делала правильно, не баловала сына, именно поэтому Игорь сейчас не сшибает копейки, а занимает приличную должность в хорошей компании.

И вот только сообщение от некой Полли не давало покоя! Валентина решила задержаться в городе и попытаться выяснить про неё всё.

Глава 6.

А тем временем, Полина и Виктор уже сидели в кафе — она недалеко от входа, он - в самом углу, старался быть незаметным, но не мог оторвать взгляда от двери.

Скоро появился Игорь — разгорячённый, запыхавшийся, будто бежал, а не приехал на автомобиле.

Он улыбнулся, увидев Полину, и эта улыбка на секунду стёрла всё напряжение, всю тяжесть, что образовалась в последнее время. Полина приветливо махнула ему. Он приблизился, наклонился к ней — и, как всегда, привычно ткнулся носом в излюбленное место возле уха. Она не отстранилась, только чуть улыбнулась и указала ему на стул напротив.

— О чём ты хотела поговорить? — спросил он, всё ещё улыбаясь, будто ждал чуда, которое непременно должно произойти.

— О твоём отце, — прямо ответила Полина.

Улыбка мгновенно сползла с его лица. Оно помрачнело, черты стали жёстче.

— Я не хочу о нём говорить, — коротко бросил он.

Полина помолчала, словно давая ему шанс самому передумать, но, когда он отвёл взгляд, заговорила сухо, с лёгкой горечью и досадой:

— Тогда извини, что побеспокоила. Других тем, да и повода для встречи у меня нет.

Она посидела ещё немного, будто цепляясь за остатки надежды, а потом решительно встала из‑за стола. Игорь тут же ухватил её за запястье — крепко, но не грубо, он не хотел упускать единственную возможность быть с ней.

— Постой. Что ты хотела сказать?

Полина посмотрела на него прямо:

— Я хочу сказать, что вам нужно встретиться и поговорить.

Игорь вскинул на неё удивлённый взгляд:

— Зачем?

— Потому что я встретилась с Виктором на выставке, и с тех пор мы общаемся. И я считаю, что ты несправедлив к нему. Вам нужно всё спокойно выяснить — сесть рядом и поговорить. Без обид, без надуманных обвинений. Ты ведь знаешь об отце только со слов матери. Пора выслушать и его версию.

— Он ничего нового не может мне сказать! Мне не нужны его оправдания.

— Игорь, — её голос стал твёрже, но в нём не было злости, только горькая усталость от его упрямства, — ты уже не сопливый подросток, а взрослый мужик. Так и веди себя как мужчина, если таковым себя считаешь. Пока я вижу упрямого тинейджера, который нянчит свои обиды.

— Всё, что касается меня, я давно забыл. А вот мать ему не прощу!

— А что с матерью не так? Чем он перед ней виноват? Тем, что больше не смог терпеть её постоянные измены? Тем, что не позволил ей окончательно обнаглеть?

— Ты не смеешь говорить так про мою мать! — воскликнул Игорь, и в его глазах вспыхнул огонь возмущения, почти гнева.

— Нет, послушай, — Полина не отступила, не стала сглаживать углы. — Это Виктор оберегал тебя, скрывал её похождения. А я не собираюсь этого делать. Ты уже большой мальчик и способен отделить суп от мух. Почему, думаешь, я тогда исчезла из вашей жизни? Навсегда исчезла?

Игорь посмотрел на неё заинтересованно. Он сам не раз задавался этим вопросом.

— Да потому, — продолжила Полина, — что я застукала её с любовником и сказала своей матери. Потом об этом узнали и её родители. Виктору тогда никто ничего не сказал, но меня решили убрать от греха подальше. А он, хоть и догадывался обо всём, старался сохранить семью до последнего. И заметь! Ради тебя старался, пока совсем стало невмоготу.

— И тогда он решил отыграться на мне? — проговорил Игорь сквозь зубы.

— Он пытался забрать тебя к себе, ты ведь должен это помнить! Но суд оказался на её стороне, да и ты сам сказал, что хочешь остаться с матерью. А потом она не позволяла ему приближаться к тебе. Но он никогда тебя не бросал. Всегда старался наладить контакт.

— Видно, не очень‑то и старался! Заставляя нас выживать! — буркнул Игорь, но в голосе уже не было прежней уверенности.

— То, что ты тогда жил в нужде, так это у матери своей спроси, почему. Деньги на твоё содержание он давал с лихвой. Да и потом, хоть ты и отказался, он постоянно перечислял тебе средства. Если не веришь, можешь пойти и проверить свой счёт в банке. Там за эти годы, я думаю, неплохая сумма накопилась.

Игорь с недоверием посмотрел на неё, но промолчал. Полина наклонилась чуть ближе, будто хотела, чтобы каждое её слово дошло до него:

— Возможно, Виктор и виноват перед тобой, но не настолько, чтобы ненавидеть его и не дать ему возможности рассказать свою версию. Он твой отец и заслуживает того, чтобы его хотя бы выслушали.

Игорь сидел, не поднимая глаз. В голове у него всё вертелось, как в раскрутившейся центрифуге: обрывки воспоминаний, старые обиды, новые факты, которые не хотели складываться в единую картину. Он пытался ухватиться за какую‑то одну мысль, но они разлетались, как сухие листья на ветру.

Наконец он поднял глаза на Полину, долго всматривался в её лицо, будто искал там подвох или, наоборот, ту самую правду, которую боялся услышать.

— Я прошу тебя, Игорь, — она взяла его ладонь двумя руками, словно пыталась удержать все его сомнения, не дать им вырваться наружу и снова всё разрушить. — Дай ему возможность поговорить с тобой.

Они так и сидели, глядя друг на друга. Игорь чувствовал тепло её рук, и ему невыносимо захотелось уткнуться лицом в её ладони, забыть обо всём, просто раствориться в этой нежности. Он моргнул, будто прогоняя наваждение, и глухо произнёс:

— Ладно.

Слово прозвучало хрипло, будто прорывалось сквозь преграды. Он согласился не потому, что вдруг простил отца или понял всё до конца. Просто не хотел, чтобы это тепло, эти прикосновения исчезли.

Глаза Полины вспыхнули, она потянулась к нему и крепко обняла. Игорь почувствовал её дыхание, её запах, и внутри разлилось что‑то похожее на надежду — тонкий, едва уловимый мостик между ними, который он не хотел рушить.

— Тогда я позову его? — с улыбкой воскликнула Полина, высвобождаясь из объятий.

Руки Игоря опустились, и он снова почувствовал себя потерянным, будто его лишили опоры.

— Нет. Только не сейчас. Я ещё не готов.

— Сейчас. Именно сейчас! Он так долго этого ждал.

Она оглянулась в сторону тёмного угла, где сидел Виктор. Игорь уловил её взгляд — и всё понял. Отец был здесь, наблюдал за их встречей, ждал, надеялся. На миг в Игоре вспыхнул протест, будто его использовали, обманули, втянули в чужую игру.

Он снова посмотрел в глаза Полине. Но в них было столько мольбы, столько нежности и надежды, что всё его возмущение исчезло - он не мог усомниться в её искренности, но сопротивление осталось. Игорь выдержал этот взгляд и всё-таки отрицательно замотал головой:

— Нет.

Разочарование мгновенно отразилось на её лице.

— Игорь… — её голос прозвучал как последняя попытка всё изменить.

— Нет. Я пока не готов. Мне нужно всё обдумать.

Полина опустила глаза, а потом тихо, без горечи, без упрёка, произнесла:

— Хорошо. Думай.

В этих словах не было ни отчаяния, ни давления — только принятие, спокойное и твёрдое.

Она решительно встала, давая понять, что разговор закончен. Игорь тоже поднялся, ещё раз скользнул взглядом по силуэту отца в тёмном углу кафе, и, не сказав больше ни слова, двинулся к выходу, на ходу натягивая куртку. Полина стояла у стола, провожая его взглядом, затем подошла к Виктору:

- Он обещал подумать над возможностью встретиться.

Виктор медленно опустил голову, но он не чувствовал поражение. Напротив, в нём зародилась слабая, упрямая надежда: раз Игорь не отверг саму возможность разговора, значит, дверь всё ещё приоткрыта. И он будет ждать. Сколько потребуется.

Сев в машину, Игорь долго не мог тронуться с места. Слова, сказанные Полиной, вновь и вновь всплывали в голове.

Он хорошо помнил тот день, когда плачущая мать сообщила ему об уходе отца. Тогда она обнимала его, называла единственным смыслом жизни, который держит её в этом мире. Ласкала, как никогда раньше, и он чувствовал, что должен защитить её, подставить плечо в трудную минуту.

Именно тогда мать сильно изменилась. Из уверенной, даже грубоватой женщины она превратилась в беззащитную, но одновременно нежную и ласковую. Она говорила ему столько нужных слов, которых он раньше не слышал, — с раскаянием признавалась, что недостаточно ценила его и только теперь поняла, как он важен и дорог ей. Говорила, что лишь он держит её на плаву, что его присутствие даёт ей силы жить.

Эти слова грели, вдохновляли и заставляли безгранично верить им, но одновременно взращивали внутри протест против решения отца. Да, отец пытался с ним поговорить, объясниться, но Игорь считал, что заговорить с ним, тем более принять его сторону — значит предать мать.

Он так долго ждал её любви и нежности, а теперь, получив их, дорожил этим и не собирался вновь потерять. И именно тогда он твёрдо решил, что станет для неё опорой, будет поддерживать её — и это решение стало для него главным и жизненно важным.

Она никогда не отказывала ему в просьбах. Напротив, старалась предвосхитить его желания — как тогда, когда он рассказывал ей о новом телефоне, который появился у его друга.

Она погладила его по щеке, прижалась губами к его лбу и проговорила голосом, полным слёз:

— Бедный мой мальчик! Как я хочу, чтобы у тебя было самое лучшее… Но я не имею возможности дать тебе это. Прости меня.

— Да что ты, мам! Мне совсем не нужен такой навороченный телефон. Я и старым обойдусь, — возразил тогда Игорь и тут же застыдился, что своим намёком сделал матери больно.

Тогда он поклялся себе никогда ничего не просить. И не просил. Вместо этого начал рано зарабатывать сам, хватаясь за любую возможность: доставлял посылки, расклеивал объявления, подрабатывал грузчиком у армянина, который держал фруктовую лавку. Тот не требовал паспорта, а платил хоть и немного, зато сразу за выполненную работу.

Мать никогда напрямую не упрекала отца, но Игорь всё равно слышал в её голосе горечь, стоило ей заговорить о его содержании.

И только когда Игорю исполнилось восемнадцать, отец пришёл к ним домой. Он тогда действительно пытался поговорить с ним, но Игорь отказался. К тому же мать была на взводе: она плакала и кричала на отца. Смотреть на это было невыносимо, и Игорь выставил того за дверь.

Но отец был настойчив. Он снова нашёл повод встретиться и, протянув ему банковскую карту, сказал, что будет финансировать его, пока тот учится. Но Игорь отказался и швырнул карту отцу в лицо:

— В твоих услугах не нуждаюсь!

К тому моменту он уже работал бариста в кофейне между лекциями и сам зарабатывал себе на жизнь. Он давно не просил у матери денег на мелкие расходы, а в остальном обходился минимумом. К тому же поступил на бюджет — учёба не требовала дополнительных вложений.

Игорь верил, что поступает правильно, и в глубине души даже гордился своей независимостью. Но реакция матери, когда она об этом узнала, оказалась совсем не такой, какой он ожидал. Она тогда сильно разозлилась и обозвала его недотёпой. Это было обидно — по-настоящему обидно.

Что касается тех измен, о которых говорила Полина… Да, Игорь знал: после ухода отца у матери были мужчины. Он относился к этому с пониманием: она была молодой и красивой женщиной и достойна любви. Более того, он даже чувствовал себя отчасти виноватым — словно мешал ей наладить личную жизнь. С каждым новым мужчиной это чувство вины только крепло.

Но мысль о том, что она могла изменять отцу, — эта мысль никак не укладывалась у него в голове. Этого просто не могло быть. Отец никогда не высказывал претензий, у них не случалось скандалов, не возникало даже подозрений.

Но Полина… Она ведь и в самом деле тогда так неожиданно исчезла. В тот момент он чувствовал себя потерянным — спрашивал у всех про неё, но так и не получал вразумительного объяснения. Потом он смирился и замолчал. Просто ждал, что однажды она придёт и обнимет его. Вспоминал её мягкий голос, их разговоры. А один тёплый эпизод из далёкого детства и вовсе преследовал его на протяжении многих лет.

Вот и сейчас он вспомнил его: они шли ранним летним утром по залитой солнцем аллее. Он держался за её руку, а солнце светило ему в глаза. Игорь морщил нос и с раздражением жаловался:

— Мне солнце светит в глаза! Я не хочу, чтобы оно светило!

— Солнышко любит тебя. Оно играет с тобой и целует. Ты просто прикрой глаза и не мешай ему делать это, — ответила Полина.

Игорь тогда последовал её совету, прикрыл глаза и почувствовал тепло на лице. И сразу словно всё изменилось: солнце перестало быть раздражителем и превратилось в нечто большое и любящее.

А Полина продолжала:

— Скоро наступит зима, и тогда солнышка так много не будет. Вот оно и старается сейчас дать тепла как можно больше.

— А куда оно уйдёт?

— Спать.

— Спать, чтобы подрасти? — сделал свои выводы Игорь. — Но оно и так уже большое!

— Оно будет спать, набираться сил, чтобы летом снова светить и греть. Даже большим нужно отдыхать.

От этого воспоминания внутри всегда теплело — как, впрочем, произошло и сейчас. Она никогда его не обманывала. И не только в бытовых мелочах, но и в таких вещах, как объяснение про солнышко. После её слов у него появлялась твёрдая уверенность: он любим этим миром — огромным, непредсказуемым, но безопасным и добрым.

Он всегда верил ей. Именно поэтому её слова об изменах матери заставили его всерьёз задуматься.

Игорь вернулся домой, когда уже смеркалось. Мать была в квартире — не уехала.

— Как дела? — спросила она, вглядываясь в его лицо, и поцеловала в щёку.

— Нормально, — проговорил он и прошёл в комнату.

— Мам, а ты помнишь Полли? — вдруг спросил он.

От этого имени внутри Валентины всё передёрнулось — словно щёлкнул затвор автомата. В груди шевельнулось неприятное предчувствие, твёрдая уверенность: именно с ней был её сын.

Валентина помедлила, потом уточнила с нескрываемой брезгливостью:

— Это ты про свою няньку?

От этих слов Игорь поморщился — горечь царапнула изнутри и отразилась на лице.

— Да. Я о Полине. Той, что часто присматривала за мной, а потом вдруг взяла и исчезла.

— А, ты об этой недоделанной Лолите, что порядком отравила нашу жизнь?

Игорь посмотрел на мать с недоумением.

— Что значит «отравила»?

— Да на отца твоего стала заглядываться! А ей тогда и семнадцати не исполнилось! Я не могла допустить, чтобы она Виктора до греха довела! — Валентина глянула на сына, будто оценивая, как он воспринимает её слова, а потом для убедительности добавила: — Молодая да ранняя.

— Мама! Ты врёшь! — вырвалось у него с отчаянием, в глазах вспыхнул протест.

— А с чего мне врать? Я понимаю, что ты к ней привязался. Она вся такая… — Валентина запнулась, ухмыльнулась и закатила глаза. — Нежная, ласковая… Кому хочешь в жопу без мыла влезет.

В её грубых словах, в интонации сквозила откровенная неприязнь. Будто распахнулась заслонка, за которой годами копилась желчь, и теперь она выливалась наружу.

Слова матери, её изменившийся взгляд, перекошенное лицо — всё это окатило Игоря чем‑то холодным, липким, грязным. Боль резанула изнутри.

— Это неправда! — выкрикнул он, и в голосе смешались гнев и отчаяние.

Валентина тут же поняла, что перегнула палку, и поспешила сгладить углы:

— Игорь, ну на что тебе сдалась эта девка? Что было — прошло. Нечего к этому возвращаться. Пусть это останется на её совести, — произнесла она уже с какой‑то снисходительной усталостью, будто великодушно прощала Полине её проступки, списывая всё на малолетство.

Игорь не стал продолжать. Он просто не в силах был слушать эти слова, которые совсем не вязались с Полиной, ложились на её образ липкой грязью. Он молча ушёл в спальню и прикрыл за собой дверь. Но внутри поселилось сомнение — тяжёлое, вязкое, въедающееся в мысли.

Тем же вечером Валентина уехала, твёрдо уверенная: в благодатную почву сыновнего доверия она бросила нужные семена подозрительности к этой девке. И была уверена, как всегда была уверена в реакции сына, что скоро они дадут всходы.

А Игорь в тот вечер долго лежал, уставившись в темноту, и пытался сложить в единую картину слова матери, слова Полины — и никак не мог. Всё не стыковалось, расползалось, не желало становиться правдой.

Как только учреждения после праздников возобновили работу, Игорь отправился в тот самый банк — название намертво отложилось в памяти ещё с того злополучного дня, когда он швырнул карту с его логотипом отцу под ноги.

Войдя в отделение, он протянул паспорт и попросил проверить, есть ли счёт на его имя. Сотрудник быстро что‑то набрал в компьютере, а потом развернул к Игорю экран. Когда перед глазами встали цифры суммы, лежавшей на счёте, в голове что‑то качнулось, будто пол слегка ушёл из‑под ног. Сумма и правда была внушительной — такой, что в груди на миг вспыхнуло что‑то похожее на радость. Можно было полностью погасить ипотеку, закрыть кредит на машину и ещё надолго забыть о долгах.

Но по привычке он тут же загасил это чувство, словно дунул на тлеющий уголёк. Ему ничего не нужно. Он справится сам. Эта мысль сидела в нём крепко, въелась в привычки, стала частью характера. Он не хотел быть обязанным, не хотел принимать то, что казалось подачкой, даже если за этим стояла искренняя забота.

Сотрудник тем временем распечатал выписку и протянул Игорю:

— Здесь все поступления за эти годы. Можете ознакомиться.

Игорь взял распечатку, пробежал глазами по строчкам с датами и суммами. Регулярные переводы, месяц за месяцем, без пропусков. Сомнений не оставалось: отец действительно всё это время переводил деньги на его счёт.

Он сидел, сжимая в пальцах лист бумаги, и пытался всё разложить в голове. В груди по-прежнему теснились недоверие, растерянность, но к ним примешивалось странное, неловкое тепло от мысли, что о нём всё же думали, о нём заботились, пусть и так, в обход, молча, без слов.

И тут снова всплыли в сознании слова Полины: «То, что ты тогда жил в нужде, так это у матери своей спроси, почему». Раньше он счёл их почти оскорбительными, отверг, не захотел слышать. А теперь строчки на бумаге будто подтверждали их. Если такие суммы приходили регулярно, значит, и раньше деньги были. Значит, он вовсе не был для отца обузой, не был тем, на кого выделяют минимум.

Он сидел, вглядываясь в распечатку, тёр виски, в которых метрономом пульсировала кровь, и не мог назвать всё своими именами. Потому что, если бы назвал, — признал бы материнскую ложь, в которой жил всё это время.

С тех пор он находился словно во сне, когда снится, что нужно шагать, а ты не можешь двигаться, потому что ноги не слушаются, вязнут в липком месиве. Так и он сейчас жил в этом жутком состоянии, когда сознание вязло в несоответствиях. Он ежедневно ходил на работу, встречал Полину, но всякий раз отводил взгляд, когда их глаза встречались. Он не готов был признать правду, потому что она одним мгновением перечеркнула бы всё, за что он так упорно цеплялся. Он всё ещё хотел верить, что для матери он — единственное яркое пятно, смысл жизни, надежда и опора. Признать одну правду означало бы перечеркнуть другую. А как балансировать между этим, он не знал.

В феврале предстояла поездка в Москву, и он наконец решился. Подошёл к Полине и тихо попросил:

— Дай, пожалуйста, номер телефона отца.

Он увидел, как её глаза вспыхнули, а на лице расцвела радостная улыбка. И вдруг, словно не в силах сдержать эмоции, она неожиданно бросилась ему на шею.

Игорь прижал её к себе и на мгновение задержался в этом порыве. Внутри разливалось острое желание забыться в поцелуе, ощутить вкус её губ, потом взять на руки и утонуть в блаженстве близости, забыв обо всём на свете. Он даже прикрыл глаза, позволяя этому желанию захлестнуть себя.

Но Полина мягко отпрянула. Её лицо по-прежнему светилось счастьем.

— Я рада! Очень рада, что ты решился! — проговорила она с облегчением.

Тут же схватила телефон и принялась отправлять ему сообщение. А он стоял, боясь пошевелиться. Ему так отчаянно хотелось удержать в теле ощущение её близости, сохранить его чуть дольше.

Глава 7.

Игорь уже третий день находился в командировке. Дела шли, работа выполнялась, но внутри всё сжималось от одной и той же мысли — надо позвонить отцу. Он тянул, откладывал, находил поводы не нажимать кнопку вызова. Но время неумолимо таяло, и в какой‑то момент стало ясно: или сегодня, или неизвестно когда ещё. И он нажал «вызов».

Отец ответил сразу — он ждал этого звонка.

— Здравствуй, Игорь, — произнёс Виктор спокойно, без напряжения, но с такой интонацией, в которой слышалось облегчение.

— Здравствуй. Мы можем встретиться? — Игорь не узнал своего голоса. Тот звучал непривычно глухо.

— Конечно. Говори, где.

Игорь назвал ресторан — небольшой, уютный, недалеко от гостиницы, где он остановился.

Скоро они сидели друг напротив друга. Игорь не решался поднять глаза, а Виктор, напротив, смотрел прямо, спокойно, как человек, которому нечего стыдиться и нечего скрывать. В его взгляде не было ни упрёка, ни давления — только ожидание и тихая надежда.

— Я рад, что ты согласился встретиться, — наконец произнёс Виктор, и голос его чуть дрогнул, будто слова давались нелегко, несмотря на всю их простоту. — Как бы ты ни относился ко мне, я хочу, чтобы ты знал: я всегда помнил о тебе. И у меня внутри всё болело от того, что я не мог быть рядом, не мог поддержать тебя, да и просто поговорить. Но не было и дня, чтобы я не вспоминал о тебе.

Игорь сглотнул, чувствуя, как в груди что‑то сжимается.

- Я тоже… — тихо начал он и запнулся, подбирая нужные слова, которые никак не хотели складываться в правильную фразу. — Просто мама… Прости. Я был к тебе несправедлив.

Только после этих слов он решился поднять глаза и посмотреть на отца. И увидел в его взгляде огромную, годами копившуюся боль — и одновременно облегчение, которое медленно смягчало черты лица, превращая напряжение в грустную, долгожданную улыбку.

Виктор протянул руку и положил её поверх руки сына, лежавшей на столе. Игорь не отдёрнул её, не отвёл взгляда.

— Ничего, сын, — тихо сказал Виктор, чуть сжав пальцы. — Всякое бывает. Главное, что ты здесь. А остальное уже не имеет никакого значения.

Он помолчал немного, словно давая этим словам осесть, а потом продолжил:

— А что касается Валентины… Она всегда была твоей матерью и останется ею. И она любит тебя. По‑своему, как умеет, но любит.

В тот вечер их разговор затянулся надолго. Они говорили не спеша, иногда сбиваясь, подбирая слова, порой замолкали, давая тишине побыть рядом, стать частью этого хрупкого примирения. Им необходимы были эти слова, в которых нужно было выразить то, что копилось внутри годами, ждало своего часа, не находило выхода и теперь наконец прорывалось наружу — осторожно, бережно, но неотвратимо. И с каждым сказанным словом между ними становилось всё больше понимания.

Когда после командировки Игорь появился на работе, Полина, едва завидев его в коридоре, бросилась к нему и повисла на шее. Всё случилось неожиданно, в этом пустом, тесном коридоре, и длилось всего несколько минут — но этого хватило, чтобы восторг вспыхнул в нём и задержался где‑то под рёбрами, тёплый и необъяснимый.

Она уже знала от Виктора, чем закончилась встреча, и не смогла сдержать эмоций.

— Игорь! Я так рада, что вы наконец‑то поговорили, всё выяснили! — выдохнула Полина, глядя в глаза.

А он всё ещё чувствовал тепло её объятий и острое, почти обжигающее желание задержаться в них подольше.

— Да, — утвердительно произнёс он. Слова давались с трудом из‑за переполнявших чувств. — Спасибо тебе.

И тут, сам не осознавая, что делает, он снова потянулся к ней — и поцеловал. Осторожно, едва касаясь. Это можно было расценить, как благодарность или просто приветствие. Но для Игоря это было знаком того, что теперь всё по‑другому, что между ними больше нет пропасти отчуждения. Полина не отстранилась, и он воспринял это как тихий, но уверенный знак надежды на продолжение.

— Давай вечером встретимся? — тут же предложил он, а потом, заметив лёгкое замешательство в её глазах, поспешно добавил: — Я тебе подробно расскажу про встречу.

— Конечно, — тихо согласилась она.

И этого было достаточно. Пока достаточно. Пусть отец будет между ними этим самым связующим звеном — пусть даже так. Главное, что теперь у него появилась возможность быть с ней не только на планёрках, говорить не только о рабочих делах, видеть её не мельком, а по‑настоящему. От этой мысли кружилась голова, а внутри разливалась тёплая, щекочущая надежда на нечто большее.

Они встретились вечером, после работы. Поужинали в небольшом тихом кафе, где свет был приглушённым, а разговоры не тонули в шуме. Потом долго говорили. В основном говорил Игорь — про командировку, про встречу с отцом, про то, как долго не решался набрать номер, про то, как тяжело было поднять глаза и как стало легче, когда он всё‑таки решился.

Полина слушала внимательно, не перебивая, лишь иногда кивала или мягко улыбалась — и в этой улыбке читалась искренняя заинтересованность. Порой Игорь пытался перевести разговор на другую тему, но она мягко, без нажима возвращала его обратно к отцу, будто хотела, чтобы он проговорил всё до конца, чтобы не оставил ни одной невысказанной мысли.

Он показывал немногочисленные фотографии, которые успел сделать, будучи в командировке. Полина долго рассматривала снимки, вглядывалась в лица, словно пыталась увидеть то, что скрыто за улыбками и позами.

Когда ужин закончился, он предложил подвести её до дома — и она не отказалась. И даже когда у подъезда он осторожно коснулся её губ прощальным поцелуем, она не отстранилась. Это радовало. Это вселяло надежду. И в тот вечер, возвращаясь домой, Игорь улыбался сам себе, потому что впервые за долгое время чувствовал: два дорогих ему человека, которые были потеряны, вычеркнуты из его жизни, вновь вернулись и всё начало складываться, расправляться, становиться на свои места.

С тех пор жизнь заиграла новыми красками — внутри появилась энергия, зовущая и влекущая вперёд, будто после долгой зимы, наконец-то, прорвалось солнце. Игорь искал любой повод, чтобы оказаться с Полиной рядом, ловил малейшую возможность: задержаться после планёрки, пройтись вместе по коридору, просто постоять рядом и слушать, как она рассказывает что‑то будничное, но отчего‑то бесконечно важное.

Вот и сейчас, едва узнав, что отец приезжает в их город, он тут же обратился к Полине и, стараясь звучать спокойно, произнёс:

— Давай вместе встретим его.

Он не пропустил ту самую вспышку в её глазах — радость, мгновенную и яркую, как искра. Она улыбнулась и просто кивнула, а потом добавила:

— Да, конечно.

На платформе они стояли рядом. Игорь чуть подался вперёд, всматриваясь в прибывающий поезд, а Полина тихо улыбалась - сама мысль о том, что сейчас она увидит Виктора, уже делала её счастливой.

Виктор вышел из вагона — и сразу увидел их, стоящих рядом. Его лицо мгновенно осветилось. Игорь протянул руку, отец крепко пожал её — а потом, не раздумывая, притянул сына к себе, обнял по‑мужски, крепко, без лишних слов.

После он взглянул на Полину. Она стояла рядом и буквально сияла, будто эти объятия были самым важным и завораживающим зрелищем в её жизни. И, словно желая продлить это мгновение, она шагнула между ними, обхватила одной рукой шею Виктора, другой — Игоря и притянула их друг к другу.

Полина ждала, что они поцелуются, но вместо этого оба — и Виктор, и Игорь — просто уткнулись с разных сторон в её шею. И все трое замерли на миг, сливаясь в этом неловком, тёплом, настоящем объятии.

У Полины закружилась голова — от прикосновения Виктора, от ощущения его силы и тепла, и одновременно это чувство усиливалось от близости Игоря, от его дыхания, от того, как он чуть крепче прижался к ней. Ведь Игорь был продолжением Виктора, его частичкой. И она любила эту связь, любила их обоих — каждого по‑своему, но одинаково искренне.

Наконец Полина отстранилась, слегка раскрасневшись, и, сбившись на секунду, выдохнула:

— Я так рада, что вы… что мы вместе.

Все дружно рассмеялись — легко, искренне, будто разом сбросили годы разлуки, обид и недоговорённостей. В этом смехе не было напряжения, только облегчение и радость. Они снова были вместе, как в те воскресные дни из далёкого прошлого, когда можно было никуда не спешить и знать, что рядом — свои. И теперь казалось, что впереди у них таких дней будет много.

Пока Виктор заселялся в гостиницу, Полина и Игорь ждали его в небольшом гостиничном ресторане, где приглушённый свет и негромкие разговоры создавали ощущение камерности, почти домашнего уюта. Когда Виктор присоединился к ним, то они ужинали, а после ещё долго сидели и говорили обо всём на свете: о пустяках, о детстве Игоря, о музыке и даже о погоде. В этом тихом общении было столько спокойной радости и наполненности, что хотелось просто остановить время и оставаться в нём бесконечно.

Наконец Игорь взглянул на часы и с пафосом воскликнул:

— О! А время-то неумолимо!

Потом повернулся к Полине:

— Полли, давай я тебя до дома подброшу.

Полина растерянно посмотрела на Виктора. Тот молчал и даже опустил взгляд, будто нарочно не хотел вмешиваться, не хотел подсказывать, не хотел брать на себя право решать. Она молча кивнула, но взгляд её по-прежнему был прикован к Виктору — она всё ещё ждала хоть какой-то реакции, хоть слова, которое расставило бы всё по местам.

Ей было не по себе от самой мысли, что сейчас нужно просто встать, выйти, сесть в машину и поехать домой. После всего произошедшего между ними, это казалось неправильным, почти ошибкой.

Виктор так же молча проводил их до машины. У двери он легко поцеловал Полину — по-дружески, обыденно, совсем не так, как ей хотелось, совсем не так, как она ждала. В этом поцелуе не было ни обещания, ни признания, ни даже намёка на то, что между ними есть нечто большее.

Полина села в машину и прикрыла глаза. Внутри всё сжималось от непонимания. Всю дорогу она молчала, а если и отвечала на вопросы Игоря, то односложно, рассеянно – её мысли были далеко.

У дома они попрощались. Полина медленно направилась к подъезду, не оборачиваясь. Лишь когда убедилась, что машина Игоря уехала, она тут же вызвала такси и вернулась в гостиницу.

Виктор открыл дверь — и лицо его мгновенно озарилось радостью. Он шагнул вперёд, обнял её и выдохнул:

— Ты вернулась!

— Почему ты не сказал, что мы вместе? — проговорила Полина, но его губы тут же заглушили её слова поцелуем. Да скоро и ей уже совсем не хотелось ничего выяснять. Хотелось только быть в его объятиях, чувствовать его близость, раствориться в этом мгновении.

Позже, когда они лежали на белоснежных простынях, Полина уютно устроилась у него на груди и снова тихо спросила:

— И всё же… Почему ты ничего не хочешь рассказать ему о наших отношениях?

— Прости. Давай позже, — тихо ответил Виктор, чуть крепче прижимая её к себе.

— Почему? — не понимала Полина.

— Я обязательно скажу. Только позже, не сейчас.

— Почему? — она не сдавалась, хотела услышать хоть какое‑то объяснение, чтобы эта неясность перестала давить изнутри.

— Мне кажется, это будет перегруз. Сейчас и так слишком много эмоций. Игорь только начал принимать меня, только начал доверять.

- Но при чём здесь наши отношения?

- Не знаю. – Честно признался Виктор. – Просто…

Он не стал продолжать, а повторил:

– Не знаю. Пока не знаю.

Полина замерла, прислушиваясь к этим словам. Она всё ещё не понимала, но спорить не стала. Ей не хотелось ни спорить, ни выяснять, ни даже думать о сложностях. Хотелось просто лежать вот так, чувствовать, как ровно бьётся его сердце под её щекой, и верить, что рано или поздно всё встанет на свои места. И в эту минуту казалось, что их близость – вот, что самое важное на свете.

Виктор же, напротив, лежал неподвижно, глядя в темноту, и мысли его путались, наскакивали одна на другую. Он ясно понял, почему не хотел говорить Игорю об их с Полиной отношениях. Всё дело было во взгляде сына — в том самом, который Виктор ловил украдкой, стараясь не выдавать, что замечает.

В этом взгляде было слишком много. Не просто тепло, не просто благодарность за прошлое. Там жило влечение - настоящее, мужское, пробивавшееся сквозь каждое движение Игоря: в том, как он бережно поддерживал Полину, в том, как предлагал свои услуги, в том, как внимательно слушал её. Это невозможно было спутать ни с чем.

И от этого понимания становилось горько и больно. Виктор не хотел верить в это, старался убедить себя, что всё ему кажется, что он преувеличивает, додумывает. Но правда упрямо стояла перед глазами, не давая спрятаться за самообманом.

Рядом тихо дышала Полина. Она просто лежала, и Виктор был благодарен ей за то, что она не задаёт вопросов, не бередит то, что и так кровоточило. Виктор осторожно провёл ладонью по её оголённому плечу, по спине, словно хотел запомнить это ощущение тепла и покоя, пока оно ещё было ему доступно.

Он не хотел выбирать. Не хотел стоять на развилке, где любой шаг будет означать, что он кого‑то предаёт. Но реальность не спрашивала, хочет ли он этого. Она просто ставила перед фактом: если его догадки подтвердятся, то придётся сделать выбор. И от этой неизбежности становилось только тяжелее.

Глава 8.

Игорь ничего не говорил матери ни о Полине, ни об отце — да ей и не нужно было слышать это от него. Она сама почувствовала перемены в сыне, и в этих переменах почуяла опасность — так чует её волчица, едва уловив чужой запах на своей территории. В ней проснулся инстинкт самосохранения, древний и безотчётный. Она всё чаще стала наведываться к сыну, будто невзначай заглядывать в комнату, проверять переписку — и у неё всё сложилось, как дважды два. Мало того, что сын возобновил общение с отцом, так он ещё и явно был неравнодушен к этой девке! А этого она не могла допустить.

Ничего лучше не придумав, Валентина решила обратиться напрямую к Виктору, благо он находился в их городе. Она была уверена, что тому так же не понравится увлечение Игоря и вместе они смогут повлиять на него. «Да, в конце концов, - рассуждала Валентина. - Он ведь отец — и обязан оградить сына от нежелательной связи!»

Она позвонила ему. Нет, она не попросила — она потребовала встретиться, сухо сообщив, что дело касается Игоря.

Когда Валентина взглянула на Виктора, внутри её передёрнуло. Она не ожидала увидеть подтянутого, ухоженного мужчину в дорогом костюме. От него пахло не только дорогим парфюмом, но, как ей показалось, ещё и деньгами — и это отозвалось внутри жгучей несправедливостью. В её представлении он должен был выглядеть потерянным, одиноким, жалким. Она торопливо смахнула с лица тень разочарования и, не дав себе ни секунды на раздумья, обрушилась на него в привычной для неё манере — с обвинением и нажимом:

— А ты знаешь, что эта девка морочит нашему сыну голову? — с ходу возмутилась Валентина, даже не удосужившись назвать Полину по имени.

Виктор молчал. И это молчание было красноречивее любых слов. Значит, ему не показалось. Значит, Полина действительно небезразлична Игорю.

— Только не делай вид, что ты не понимаешь, кого я имею в виду! — продолжила Валентина, всё больше распаляясь. — Эта Полли, как вы её называете, не смогла устроить свою личную жизнь, а тут наш недотёпа подвернулся! На всё готовый! Которым можно вертеть, как хочется!

— Валентина, притормози, — прервал её Виктор, и в его голосе прозвучала твёрдость, к которой она не была готова. — Игорь — взрослый мужчина и сам способен решать, с кем быть.

— Да ты что? Совсем не понимаешь? Она же в матери ему годится! — возмутилась Валентина.

—Ну, насчёт матери ты явно погорячилась. А то, что он выбрал девушку старше на двенадцать лет, — это, повторяю, его личное дело. Мне кажется, ты преувеличиваешь масштаб катастрофы.

— Да как ты можешь так легкомысленно относиться к этому? — Валентина притворно прикрыла глаза, придерживая голову руками, и задержалась в этом отчаянном жесте, — словно хотела подчеркнуть всю глубину своих страданий. Потом заговорила с упрёком, понизив голос, будто от бессилия: — Конечно, ты был далеко, когда я тянула его одна, когда каждую ночь просыпалась от страха, что он свяжется с плохой компанией. Тебе не понять, как меня терзает эта связь! Я у тебя ничего никогда не просила. А сейчас, когда мне просто необходима твоя помощь, ты отстраняешься!

— Валентина, прекрати этот спектакль, — резко оборвал её Виктор, отметив про себя, что его бывшая жена предсказуема в своём поведении, и он наперёд знает, что она сделает и скажет. Поэтому заговорил твёрдо с явным желанием быстрее закончить этот фарс.— Это выбор Игоря, и ни я, ни ты не имеем права вмешиваться. Разговор окончен.

Он встал и решительно зашагал прочь, не желая больше оставаться с ней ни на минуту.

— Какое же ты дерьмо! — послышалось вслед.

Но Виктор уверенно шёл вперёд, не оглядываясь. Его совсем не трогали слова Валентины. Его волновало другое – подтверждение того, что Полина любима Игорем и это жгло его изнутри, загоняло в угол, из которого он не видел выхода.

То, что впереди маячит неизбежный выбор, угнетало, давило на грудь, мешало дышать. Если он выберет Полину, если открыто признает их связь — он рискует ранить сына. А ведь только сейчас между ними начало что‑то склеиваться, только сейчас Игорь перестал смотреть на него сквозь ледяную завесу обиды, начал подпускать ближе. Сын может снова закрыться, а то и вовсе отвернуться — и тогда всё, чего они с таким трудом добились, рассыплется в пыль.

А если он откажется от Полины — значит, предаст её. И себя тоже. Ведь он не притворялся и не играл: она была ему дорога. Она, как никто другой, была важна и даже больше - жизненно необходима.

Он помнил расслабленное, доверчивое тело, её искренний взгляд и от одной мысли, что придётся это потерять, становилось физически больно.

Виктор закрыл глаза, и перед внутренним взором ясно встал этот замкнутый круг — тугой, безжалостный, без просветов и лазеек. Из него не было понятного выхода, не было правильного решения, которое устроило бы всех и не сломало никого. Он не знал, как выкарабкаться из этой ловушки, и ещё страшнее было думать, что, возможно, вообще не получится выйти без потерь.

В тот вечер он, вместе с Игорем и Полиной, как обычно, ужинали. Виктор то и дело ловил на себе её взгляд, но так и не решился поднять на неё глаза за всё это время. Он боялся прочесть в них вопрос, ответ на который не знал. Виктор не был готов ни к разговору с ней, ни к какому-то решению, поэтому предпочитал отводить глаза, скрываться за нейтральными разговорами.

По окончании ужина Игорь, как всегда, предложил довести Полину до дома. Виктор проводил их до машины, приобнял сына, прощаясь. Он пытался быть спокойным, намереваясь и с Полиной попрощаться, как обычно, дружеским поцелуем, но, вынужден был взглянуть ей в глаза, и увидел там такое, от чего его буквально качнуло. В её взгляде было столько боли, непонимания, отчаяния, что это ощущалось физически. Он слегка прикоснулся к её щеке, и его обдало жаром, поэтому он быстро отстранился и, кивнув напоследок, направился в гостиницу.

— Ты сегодня какая‑то грустная, — заметил Игорь, едва Полина села в машину.

— Да что‑то голова болит, — проговорила она.

Голова не болела, но в ней роились мысли, сплетаясь в тугой узел; вопросы требовали ответа, и от этой неразрешённости голова и в самом деле, шла кругом.

— Может, в аптеку заедем? — предложил Игорь.

— Не нужно, — ответила Полина, и решение пришло мгновенно, острое и безотчётное. — Просто высади меня. Я хочу пройтись.

— Давай пройдёмся вместе.

— Нет. Мне нужно побыть одной, — решительно произнесла Полина, и в её голосе прозвучала уверенность, не терпящая возражений.

Игорь остановился, не смея спорить.

— Ты уверена?

— Да. Поезжай! — проговорила она и захлопнула за собой дверь.

Он замешкался, будто надеялся, что она передумает.

— Игорь! Я прошу тебя, поезжай. Я хочу побыть одна, — повторила она уже жёстче.

Он тронулся с места. И только когда машина скрылась за поворотом, Полина не стала вызывать такси, чтобы ехать в гостиницу, а резко развернулась и побежала. В этом отчаянном беге слились тревога, недосказанность и все те слова, что так и не были произнесены. Бег стал освобождением, выплеском эмоций, попыткой оставить позади тяжесть и обрести хоть какую‑то ясность в их запутанных отношениях.

Она застала Виктора, когда он уже был в номере. Буквально ворвалась и с порога выдохнула:

— Виктор, что происходит?

Он поднял на неё глаза. В них читалась безысходность, пропитанная болью, словно он уже смирился с чем‑то невыносимым.

Виктор тихо прикрыл дверь и произнёс так, будто говорил последние слова на эшафоте, после которых опора из-под ног будет выбита:

— Полина… Ты молодая женщина - красивая, умная, успешная… — он на секунду замолчал, подбирая слова, каждое из которых давалось с трудом. — Я ничего не могу тебе дать. Я уже человек, которого потрепала жизнь, человек, который не строит иллюзий.

— Ты о чём? — не выдержала Полина, её голос дрогнул.

— Игорь…- продолжил Виктор. - Он любит тебя.

— Я тоже люблю Игоря, — перебила она, всё ещё непонимающе глядя ему прямо в глаза. Затем какая-то ясность отразилась в них, и она уверенно продолжила.— Но это не тот человек, не тот мужчина, с которым я хочу связать свою жизнь.

Полина сделала шаг вперёд, пытаясь прикоснуться к нему, но Виктор отшатнулся, будто её близость обжигала.

— Ты не любишь меня? — растерянно прошептала она. И в этом вопросе, в её обессиленно упавшей руке была вся её уязвимость, непонимание, отчаяние.

— Он готов для тебя на всё. – Продолжил Виктор. - Я хорошо знаю своего сына: он не предаст, не подведёт.

Полина всё ещё непонимающе глядя на него, замотала головой, словно пытаясь отогнать суть сказанных им слов:

- Мне нужен ты. Только ты.

- Полина, я не могу идти против него. Тебе будет с ним лучше.

— Что? — она словно не могла поверить в услышанное. — Ты это серьёзно? Вот так взял и решил за всех? А как же я? Тебе совсем не важно, что думаю я? Что чувствую?...

— Полли, пойми, всё это очень сложно. Я не могу сейчас рисковать нашими с ним отношениями — они только‑только начали налаживаться.

— А нашими, значит, можно? — в её голосе чувствовалась горечь. – Наши можно? Вот так взять и растоптать?

— Не нужно так говорить!

— А как? Разве это можно объяснить по‑другому? За что ты так со мной поступаешь?

Виктор тронул её за запястье, заглянул в глаза — и увидел там слёзы, которые обожгли. Всё внутри сжалось от этой боли, которую он сам же и причинил ей.

— Полли, ты всегда была очень умной, чуткой. Ты должна меня понять…

Она смотрела пристально, словно хотела найти в его взгляде хоть малейшую зацепку к отступлению, к признанию абсурда озвученного решения, но не нашла. После чего высвободила руку, тряхнула головой, смахивая слёзы, и вдруг стала какой‑то отстранённо спокойной — будто в один миг приняла неизбежное.

— Я поняла, — тихо произнесла она. Ещё раз взглянула обречённым болезненным взглядом, повернулась и вышла из номера, аккуратно прикрыв за собой дверь — так, словно ставила точку.

Нет. Слёз не было — только удушающая обида, что когтями вцепилась в горло и мешала дышать. Полина ртом ловила воздух, и каждый шумный вздох отдавался во всём теле, словно разрывая всё изнутри. Она шла, ускоряя шаг, не чувствуя почвы под ногами, не видя ничего вокруг — только серую пелену перед глазами, будто могла убежать от этой гнетущей тяжести, что навалилась на неё.

Она не помнила, как добралась до дома. Просто в какой‑то момент обнаружила себя в комнате, а потом обессиленно рухнула на кровать и провалилась в беспокойный, рваный сон. Ей снилась какая‑то бесконечная компьютерная игра: нужно было заполнять квадраты фигурами, но они не складывались — рассыпались от любого неверного хода, и приходилось начинать заново. Снова и снова.

Наконец утренний свет стал пробиваться сквозь неприкрытое окно. Навязчивый, изматывающий сон растворялся в этом нерешительном начале нового дня. Полина поняла, что проснулась. Увидела на себе ту же одежду, которую так и не смогла снять, и реальность обрушилась на неё всей своей тяжестью. Воспоминания вспыхнули, отозвавшись острой, звенящей болью. Она притянула колени к груди, сжалась в тугой комок, будто пыталась укрыться, защититься от этой, вновь навалившейся боли, — но та расползалась по телу, безжалостная, неумолимая, словно ядовитый туман.

Из этого состояния её вырвала резкая мелодия будильника. Полина встала и пошла в ванную. Дальше всё шло на автомате: душ, чашка кофе, свежая сорочка, макияж — чтобы скрыть бледность, сделать лицо хоть немного живым.

На работе всё было как обычно: печки, камины, продажи, договоры. Рутина обволакивала, давала опору. И только одна мысль неотступно маячила на краю сознания — жирная точка в её отношениях с Виктором, о которой она старалась не думать. Но она была там, тяжёлая, неизбежная, словно поставлена была огромной чёрной зловещей птицей, чей острый клюв без устали бил её прямо в сердце, в самую глубину.

К концу дня подошёл Игорь.

— Сегодня папа уезжает. Пойдёшь провожать?

От его вопроса – простого, обыденного, она почему-то вздрогнула. Тело вновь отозвалось болью. Полина постаралась говорить ровно, чтобы голос не дрожал:

— Ты знаешь, Игорь, ты извинись перед ним. Я себя плохо чувствую. Боюсь, где‑то вирус хватанула. Поеду домой.

При этом она попыталась даже улыбнуться, только вот улыбка получилась вымученной, корявой.

Игорь вгляделся в неё, будто пытался прочесть то, что она прятала за словами.

— Да, ты и правда, выглядишь неважно, — тихо произнёс он. — Хорошо. Я передам. Выздоравливай. Будем на связи.

Полина только мотнула головой и пошла прочь, торопясь уйти, пока не выдала себя, пока тут же не рассыпалась на части.

Позже Игорь позвонил:

— Папу проводил. Он передавал тебе привет. Беспокоится.

— Спасибо, — еле выдавила из себя Полина.

Слово «беспокоится» ударило по нервам, отозвалось в голове протяжным, гулким эхом, будто прозвучало в пустой комнате. Оно казалось насмешкой, издёвкой — горькой и несправедливой.

Едва она нажала «отбой», слёзы хлынули из глаз ручьём, смывая всю ту сдержанность, которую она так старательно выстраивала.

Все выходные Полина провела в постели. Не вставала — не было сил. Не ела — не было аппетита. Она чувствовала себя опустошённой, брошенной, забытой — так, как не чувствовала даже после смерти близких. Будто из неё вынули что‑то главное, возможно саму жизнь.

Игорь звонил, справлялся о здоровье, предлагал вызвать врача, но она упрямо отказывалась, твердя, что ничего страшного, просто нужно отлежаться, и к понедельнику всё будет хорошо.

С выходом на работу действительно стало чуть легче. Хотя бы потому, что можно было отвлечься, погрузиться в дела, загнать навязчивые мысли в дальний угол. С Виктором она больше не общалась. Да и с Игорем старалась видеться только по работе — коротко, по делу, без лишних слов.

Всё изменилось, когда она узнала, что беременна. Это известие будто наполнило её изнутри новым светом — и вдруг снова захотелось жить! Среди обломков их отношений она словно украла себе частичку счастья, частичку Виктора. И потому о беременности молчала, пряча эту украденную радость глубоко внутри, где никто не сможет её отнять. Полина бережно хранила и лелеяла эту едва зародившуюся жизнь, уже любя беззаветно. Она готова была пройти через любые невзгоды ради этого крохотного существа.

Игорь узнал о беременности Полины случайно — накануне поездки на очередную ежегодную выставку в Москву она попала в больницу. Новость выбила его из колеи: все мысли теперь крутились только вокруг неё. Он пытался выяснить, кто отец ребёнка, но безуспешно.

Выставка требовала внимания, и на людях Игорь держался, но стоило остаться наедине — и тот самый вопрос снова вставал перед ним, перечёркивая все надежды на их с Полиной будущее. Это ранило до глубины души.

Даже встреча с отцом не принесла привычной радости. Виктор первым делом спросил: — А разве Полли не приехала? — Нет, — с горечью ответил Игорь. — Она в больнице.

— Что-то серьёзное? — обеспокоился Виктор. — На сохранение положили. Думаю, обойдётся, — нехотя уточнил Игорь. Ему не хотелось бередить эту рану.

Новость оглушила Виктора. Он видел, что сын не готов говорить об этом, и не стал давить. В голове у него сложилось: Игорь и Полина вместе, они ждут ребёнка. Удручённое состояние сына он списал на тревогу за Полину и малыша. — Надеюсь, всё будет хорошо, — тихо произнёс Виктор, стараясь поддержать и не выдать собственных чувств. Игорь молча кивнул, не желая продолжать разговор.

После возвращения они перезванивались. Виктор осторожно справлялся о Полине, а Игорь отвечал скупо, односложно. Виктор не давил, убеждая себя, что всё идёт как надо: два дорогих ему человека счастливы, и он искренне этому рад. Но где-то внутри жило упрямое, болезненное несогласие — оно не хотело принимать собственные доводы. Оно давило под ложечкой, сжимало сердце и отдавало тупой болью в левое плечо. Приступы становились всё длиннее, и каждый раз Виктор давал себе слово сходить к врачу. Но стоило боли отступить, как исчезало и намерение.

Игорь не оставлял попыток узнать, кто отец ребёнка. Он спрашивал у Полины — но она жёстко обрывала эти разговоры. Пытался вычислить по её окружению, по мелочам, по чужим репликам — и не находил ни намёка. В какой-то момент он понял, что эти поиски бессмысленны, и просто перестал спрашивать. Вместо этого он оставался рядом: подвозил домой, помогал с бытовыми делами, разгружал рабочие вопросы. Сначала Полина отмахивалась, почти отталкивала эту помощь, будто она была ей в упрёк. Потом понемногу перестала спорить. Она видела, что в этой заботе нет давления, и начала понимать, насколько она сейчас ей нужна.

Валентина, узнав о беременности Полины и убедившись, что ребёнок не от Игоря, успокоилась. Контроль ослаб, и она снова занялась своей личной жизнью.

Мальчик родился в пять утра. Когда тёплый комочек положили Полине на грудь, она расплакалась. Слёзы были от всего сразу: от радости, от облегчения, от счастья, что всё закончилось хорошо.

Игорь встретил её из роддома, привёз домой. Пока она кормила малыша, он деловито собирал кроватку. Полина была ему благодарна — по-настоящему. Без него она не знала, как бы справилась. А потом попросил: — Дай мне его подержать.

Полина отдала. Игорь долго разглядывал лицо мальчика, склонив голову набок, словно пытался найти в нём что-то знакомое. Потом произнёс с удивлением: — А он на меня похож!

Что-то оборвалось у Полины внутри. Горечь хлынула тупой, тяжёлой волной. Ей так хотелось, чтобы рядом был Виктор. Чтобы он сказал эти слова. Тем более, что это было правдой. Но она лишь забрала сына из рук Игоря и сухо произнесла: — Не говори чепухи.

Она крепко прижала к себе мальчика. Он доверчиво уткнулся ей в шею, повторяя тот самый детский жест, который когда-то делал Игорь. И в этом совпадении было что-то безжалостное: оно снова вернуло её к Виктору, к тому месту, которое он так любил целовать. От этой случайной, невинной переклички жестов Полину накрыла такая пронзительная пустота, что она физически ощутила нехватку Виктора.

На следующий день она решила — хватит.

— Тебе не нужно столько времени тратить на нас, — сказала она ровно, без надрыва, и от этой ровной твёрдости Игорю стало неуютно. — Я уже справляюсь. Он замер, потом переспросил, будто надеялся услышать другое: — Полли, я тебя чем-то обидел? — Нет. Просто ты имеешь право на свою жизнь. На нормальную, свою собственную. Не трать её на нас. — А если она и есть моя жизнь? — он говорил тихо, почти шёпотом, и в этом шёпоте было столько надежды, что Полине стало больно вдвойне. Она посмотрела прямо ему в глаза — чтобы он точно понял. — Не питай иллюзий, Игорь. Моя семья — я и сын. Точка. — Но мальчику нужен отец. А я могу им быть. Это прозвучало как вызов. Это было то, чего она больше всего боялась. Полина резко поднялась, голос сорвался на жёсткость: — У него есть отец! И другого ему не надо.

— И где же он? Что-то я его не наблюдаю. Похоже, он не горит желанием заявлять свои права. Игорь цеплялся за слова, но они рассыпались о её твёрдость. — Замолчи. Это тебя не касается.

Полина поднялась, давая понять, что разговор окончен. — Я благодарна за помощь. Но справляюсь сама. Не нужно к нам приезжать.

И это прозвучало как приговор, который обжалованию не подлежит.

Игорь ничего не мог возразить. Он смотрел на неё так, будто она захлопнула дверь прямо перед его носом. И в этом была доля правды: дверь действительно захлопнулась. Их общение свелось к минимуму.

Глава 9

Виктор очень хотел узнать больше о жизни сына с Полиной, но их общение ограничивалось скупыми фактами.

Даже когда родился ребёнок, Игорь написал лишь: «Полина родила сына». Эта новость потрясла Виктора. Следовало бы ответить, что он рад стать дедом, но не смог — было слишком больно. Обидно задевал и тот факт, что Полина слишком быстро согласилась быть вместе с Игорем. И пусть он сам подтолкнул её к этому, но скорость событий, да ещё и с последствиями беременности, предательски уязвимо скребла внутри. Доводы рассудка были на её стороне: он сам хотел этого, да и ей пора становиться матерью - тянуть некуда. Но признавать этот факт оказалось невыносимо.

Поэтому на сообщение тогда он ответил коротко: «Поздравляю». Игорь же воспринял это как поздравление Полине — и не более того.

Поэтому, в очередной приезд Игоря в Москву Виктор настоял, чтобы тот остановился у него дома, а не в гостинице, как обычно. Вечером они поужинали, немного выпили за встречу, и только после этого Виктор решился начать давно зревший в нём разговор.

— Ну, рассказывай, как вы живёте? Как Полли, как сын? — начал как можно спокойнее Виктор, но сердце участилось от одного её упоминания.

Игорь как-то сразу сник. — Всё хорошо. Полли здорова, слава богу, хотя роды были сложными. Гришка растёт. Скоро месяц будет. — Значит, его Григорием назвали? — отметил Виктор. — Да. Он, как говорит Полли, «называется Григорий Анатольевич» - Торжественно произнёс Игорь, явно подражая Полине. — Как — Анатольевич? — запинаясь, произнёс Виктор. — Отчество она в честь своего отца дала. По её словам, очень красиво звучит. — А разве не ты… — Виктор запнулся, не смея договорить, но Игорь пришёл на помощь: — Отец? Да что ты, пап! Мы никогда вместе и не были.

Тишина. Виктор побледнел. В голове, как вспышка, ударила мысль — дикая, невозможная: это мог быть его ребёнок.

— Но ты ведь любишь её, — выдавил он.

Игорь посмотрел ему в глаза. Там была безысходность. — Люблю. И что? Предлагал жить вместе, не раз. Она — ни в какую. А когда я предложил усыновить Гришку, то, разозлившись, отрезала: у него есть отец. А потом и вовсе перестала со мной общаться.

Игорь замолчал. Молчал и Виктор. Каждый обдумывал своё. Сердце колотилось от мысли: «неужели это возможно?» Наконец он продолжил, всё ещё не смея поверить очевидному: — А кто настоящий отец ребёнка? — В том-то и дело, что никто не знает! А она молчит, как партизан! - Затем, помедлив немного, процедил сквозь зубы:— Узнать бы, кто этот козёл. Я бы ему за Полли всю морду разбил.

Виктора будто ударили под дых. Пол качнулся, стены качнулись, всё поплыло. «Козёл» -это он. Это его ребёнок. Его и Полины.

Виктор зашатался — по-настоящему, физически, — потом хрипло, едва слышно произнёс: — Игорь, я, кажется, знаю, кто этот козёл.

Он бросился к телефону — и тут боль ударила. Острая, пронзительная, из тех, что не перепутаешь. Виктор схватился за сердце. — Игорь, мне нужно её увидеть! Я должен лететь. Сейчас. Закажи билет, — он говорил торопливо, задыхаясь, лицо кривилось от боли.

Игорь увидел, как кровь отхлынула от лица отца, как тот вцепился в подлокотники кресла, пытаясь подняться, и не смог. Виктор начал говорить обрывками: он виноват перед Полиной, виноват перед сыном, он просил прощения - то у него, то у неё, снова и снова, рвался в аэропорт, к ней, пока тело не сдалось. Обессиленный, он повалился, закрыл глаза, и голова безвольно откинулась назад. Игорь набрал номер скорой.

Дальше всё было как в тумане. Инфаркт. Реанимация. Борьба за жизнь.

Игорь позвонил Полине сразу. Она не взяла трубку, и он тут же написал: — Это касается отца. Всё очень серьёзно. Перезвони, как сможешь.

Звонок раздался мгновенно. — Что с Виктором? — взволнованно прозвучал её голос, без всякого приветствия. — Папа в больнице. Инфаркт, — произнёс Игорь. — Я вылетаю, — последовало в ответ. В голосе — решительность и ни тени сомнения. — Подожди, — притормозил её Игорь. — Я тебе билет закажу. Ты спокойно собирайся. И рассчитывай на длительный срок. Ничего не забывай. — Хорошо, — согласилась она.

Полина методично собирала вещи, когда в дверь позвонили. Она открыла, прижимая к груди крошечного сына, и увидела Марину — та поздоровалась. — Как ты здесь? — спросила Полина, и ей почему‑то стало невероятно приятно её увидеть. — Игорь Викторович попросил сопроводить вас. Трудно одной с малышом в дороге, — объяснила Марина. — Спасибо, — облегчённо произнесла Полина, и на лице пробилась нечто напоминающее лёгкую улыбку. — А то я даже толком собраться не могу. Присмотришь? — Да, конечно! Не спеши, у нас пять часов до вылета.

Полина положила малыша в кроватку, а сама продолжила сборы. Марина стала рассматривать ребёнка: он кряхтел и уже собирался заплакать. Инстинктивно она покачала его. На мгновение мальчик затих, затем снова завозился и скривил лицо. Тогда Марина взяла его на руки, прижала к себе. Так малышу явно нравилось больше — он успокоился.

Когда сумки были собраны, Полина забрала малыша, присела на диван и произнесла;

- Надеюсь, ничего не забыла.

- Тогда проверяем.- И Марина начала методично перечислять всё от документов до подгузников.

Полина внимательно слушала и утвердительно кивала головой. Григорий в это время, причмокивая, сосал грудь.

Скоро они были в пути.

Для Полины очень важна была помощь Марины: та не задавала лишних вопросов, все разговоры только по делу. Была внимательна и к ней, и к малышу. Она невероятно быстро научилась управляться с ребёнком, хотя раньше такого опыта не имела. Полине даже удалось прикрыть глаза и немного отдохнуть в самолёте.

По прилёте в аэропорту их встречал Игорь. По дороге все молчали. Только сухая сводка о состоянии Виктора: приступ купировали, он в реанимации, состояние тяжёлое, но стабильное, в целом прогноз хороший; когда переведут в палату, то нужно будет обеспечить положительное эмоциональное состояние.

— Я подумал, что ты сможешь это сделать самым наилучшим образом, — заключил Игорь, глядя на Полину.

На что она слегка лишь кивнула, прикрыв глаза.

Только когда все оказались в квартире Виктора, Игорь подробно рассказал о последнем разговоре с отцом и о том, что спровоцировало приступ. На что Полина сказала:

— Теперь ты знаешь, кто отец ребёнка.

Потом она рассказала о своём последнем разговоре с Виктором, о том, как тот, боясь, что их отношения могут разрушить только что налаженное общение с сыном, просто отказался от неё.

— Поэтому я ничего тебе не говорила, — закончила она.

— Я понял. Прости, я не знал, — кивнул Игорь.

- Да не за что прощать! Ты здесь ни при чём.

Он помолчал, потом добавил с горькой усмешкой: — Отец, конечно, нагородил тут городулек! Сам чуть коньки не отбросил, да и нам досталось. Обидно, что он меня за тепличное создание принял и принёс в жертву ваши отношения. Но мы ведь простим ему эту слабость?

Он посмотрел на Полину — в его взгляде были твёрдость и решимость.

— Простим, — сказала Полина с явным облегчением, потом добавила. — Обязательно простим.

Марина всё это время сидела молча, слушая. Она тихонько смахнула слезу, но Игорь заметил.

— Спасибо тебе, Мариша. Ты всегда рядом, когда трудно, — он накрыл обеими ладонями её руки, лежавшие у неё на коленях.

Полина улыбнулась, отметив эту неожиданную нежность в его голосе и жесте и добавила:

— Да, Мариночка! Ты у нас палочка-выручалочка! Спасибо, что ты у нас есть.

Слёзы уже не прятались, текли свободно. Но Марина не спешила их вытирать: её руки оставались в ладонях Игоря, и ни он, ни она не торопились размыкать этот тихий контакт.

Раньше Марина для Игоря была в первую очередь надёжным сотрудником: чёткой, собранной, той, с которой можно спокойно закрыть любой производственный вопрос. Но сейчас он впервые увидел за деловой собранностью ту самую преданность, ради которой она могла бросить всё и просто прийти на помощь — без лишних слов, без расчётов, потому что так надо.

И от этого понимания в нём поднималось что-то большее, чем простая благодарность. Это была нежность — тихая, осторожная, будто он боялся спугнуть это новое чувство. Теперь он смотрел на неё и видел не просто помощницу, а человека, на которого можно опереться. И от одной этой мысли становилось спокойнее.

Через несколько дней Виктора перевели в отдельную палату. Первым его навестил Игорь.

— Игорь! — взволнованно начал Виктор, едва сын вошёл. — Нам нужно поговорить. — Пап, не надо. Я всё знаю. Да, мне обидно, что ты не поговорил со мной по-мужски, будто я кисейная барышня, но я переживу. — Игорёк, я так виноват перед Полиной! Скажи ей, что я ненавижу себя за это. Может, когда-нибудь она простит…

В глазах Виктора навернулись слёзы. Игорь тут же осадил: — Но-но, без этого. Ты сам всё скажешь. Да она тебя давно простила — иначе разве примчалась бы по первому зову?

У Виктора в глазах вспыхнула надежда: — Она здесь? В Москве? — Не просто в Москве. Она тут, в коридоре, ждёт, когда её позовут. — Так чего же ты стоишь! — Виктор рванулся вперёд, будто хотел вскочить. Игорь мягко, но твёрдо удержал его: — Спокойно. Ты нам ещё живой нужен. Тебе ещё одного сына вырастить надо.

Виктор покорно откинулся на подушку, прикрыл глаза, выравнивая дыхание. — Ну, зови уже, дипломат!

Игорь приоткрыл дверь. На пороге стояла Полина, держа на руках малыша. — Мне Игорь уже сказал — его зовут Григорий, — сразу заговорил Виктор, будто боялся, что слова снова застрянут.

Полина улыбнулась, подошла и положила малыша рядом с Виктором: — Иди к папе.

Фраза прозвучала так обыденно, по-домашнему, что у него защемило внутри. Виктор обнял ребёнка: — Здравствуй, сынок. Прости своего бестолкового папашу. Потом посмотрел на Полину, его глаза увлажнились: — И ты, Полли, прости меня дурака. Я так тебя люблю, – затем взглянул на ребёнка, и уточнил. – А за Гришку… ты не представляешь!

Слеза всё-таки выкатилась и оставила след на лице.

Она села рядом, привычно перебрала пальцами его волосы, аккуратно вытерла увлажнённое слезой место на щеке и, наклонившись, прошептала, целуя в висок: — Теперь всё будет хорошо.

Затем положила голову рядом, на подушку. Она чувствовала его запах, смешанный с тревожным запахом больницы, но кряхтящий рядом сын своим присутствием развеивал тревогу, наполняя больничные стены жизнью и надеждой.

Виктор, не дожидаясь выписки, поспешил оформить отношения с Полиной и подтвердить своё отцовство. Регистрацию провели прямо в больничной палате — и всё было по-настоящему.

Полина надела изящное платье, а Виктор ненадолго сменил пижаму на костюм. Свидетелями и гостями стали Марина и Игорь. Несмотря на больничную обстановку, всё было, как полагается: цветы, шампанское, поцелуи и даже импровизированный банкет.

Григорий, будто чувствуя важность момента, не обращал внимания на суету вокруг и крепко спал в переносном кресле. Даже когда молоко, напомнив о том, что пора кормления настала, разлилось кругами на груди нарядного платья Полины, малыш не проснулся: он мирно посапывал, приоткрыв рот и уронив на подушку пустышку.

Среди цветов, шампанского и суеты больничной «свадьбы» Виктор вдруг заметил одну деталь: как Марина смотрит на Игоря — будто старается быть незаметной, а глаза всё равно выдают её чувства. Он наклонился к сыну и тихо, чтобы слышал только он, шепнул: — Хорошая девушка. И любит тебя. — Правда? — Игорь чуть нахмурился, будто боялся поверить. — Ты не просто так говоришь, чтобы меня подбодрить? — Не просто. Я вижу, как она на тебя смотрит. Поверь.

Игорь подошёл и взял Марину за руку. Она не отдёрнула её.

Полина, которая как раз подошла с бокалом, заметила это. — Знаете, вы очень хорошо смотритесь вместе, — сказала она просто, без лишних слов.

Игорь не стал отпускать руку Марины — потому что понял: не нужно. А Марина в этот миг словно перестала бояться, что счастье окажется недосягаемым. Они переглянулись и оба заулыбались. И в этой улыбке было признание того, что вместе они могут построить нечто большее, чем деловые отношения.

Через полгода они поженились. Поначалу Валентина встретила женитьбу сына в штыки, но вскоре поняла, что его выбор лучше не оспаривать: Игорь был очень похож на отца и в важных решениях проявлял твёрдость. Она вовремя притормозила. К тому же Игорь вскоре переехал в Москву, оставив ей всю недвижимость, при этом, не отказывая и в финансовой помощи.

Невестку Валентина не жаловала ровно до того момента, пока у Игоря не родился ребёнок. Но, видно, и вправду говорят, что «пути Господни неисповедимы».

Может, бесконечная гонка за вниманием мужчин просто истощила её, а может, в глубине души всегда жила потребность в настоящей привязанности. Так или иначе, Валентина становится очень заботливой бабушкой. Не проходит и дня, чтобы она не справилась о внуке и не нашла повод лишний раз с ним повидаться.

Каждый раз, когда Полина оказывается рядом и пристально наблюдает, как Валентина возится с малышом, она убеждается: это не игра. Это настоящие чувства. Жёсткие черты лица Валентины смягчаются, во взгляде появляются забота и нежность. Даже её резкий смех становится мягче, наполняясь умилением.

Полина, хоть и не сблизилась с Валентиной, но их отношения стали ровными, отвечая поговорке: «Худой мир лучше доброй ссоры»

И всякий раз, встречаясь, Полина испытывает тихое удовлетворение. Больше нет противостояния между родителями Игоря, ему не приходится выбирать стороны и сглаживать углы. Сейчас все просто собираются вместе на семейных праздниках, сидят за одним столом и не чувствуют напряжения.

Виктор, побывавший на краю жизни — когда его буквально отделял от смерти один шаг, — теперь ценит каждый прожитый день, каждый миг. Он ясно осознаёт хрупкость и уязвимость жизни. Игорь работает в компании отца, и Виктор с удовлетворением отмечает, что сын уверенно управляется с делами. Поэтому у него появляется возможность больше времени проводить с семьёй.

Полина педантично следит за его здоровьем и чётко выполняет все предписания врачей. Вечерами, когда Виктор приходит с работы и привычно укладывает голову ей на колени, она перебирает его поседевшие волосы. Рядом играет Григорий: катает машинки, оттопырив губы. И в эти минуты Полина каждый раз благодарит Бога за своё выстраданное счастье — за то, что его можно почувствовать, услышать и коснуться руками.