Полковник Громов, патриот на все времена

ПРОЛОГ

Донбасс, октябрь 2024 года. Где-то на линии боевого соприкосновения.

Ночь пахла соляркой, мокрой землёй и той особой, ни с чем не сравнимой гарью, какая бывает только на войне. Полковник Громов лежал на краю воронки и смотрел в прибор ночного видения. В зелёном мареве прибора просматривался заброшенный элеватор — пять этажей битого бетона, — где, по данным разведки, засела группа неизвестных. Не просто неизвестных. Тех, кто прибыл с той стороны с грузом, о котором даже в сводках писали с оглядкой.

Рядом, привалившись спиной к обломку стены, сидел Ли Вэй — пожилой китаец с седыми висками и лицом, напоминавшим старую карту. Он курил какую-то вонючую травяную сигарету и, казалось, дремал. Но Громов знал: Вэй никогда не дремлет. Просто у него такой способ слушать мир.

— «Тот, кто знает, не говорит. Тот, кто говорит, не знает», — произнёс Ли Вэй, не открывая глаз.

— Лао-цзы? — уточнил Громов, не отрываясь от прибора.

— Он самый. Я к тому, что не стоило тащить сюда весь отряд. Этих можно было взять тихо, без шума.

— У них груз, Вэй. И если я правильно понимаю, что это за груз, тихо не получится.

С другой стороны, за пулемётом, устроился Михась — здоровенный белорус с руками-лопатами и лицом деревенского парня, который только вчера оторвался от трактора. На самом деле Михась был одним из лучших специалистов по минно-взрывному делу, и трактор свой он бросил ещё в четырнадцатом, когда пришлось выбирать между пахотой и автоматом.

— Командир, — прогудел он, — я тут прикинул. Если рванёт то, что они везут, полквартала разнесёт. Может, всё-таки сапёров вызвать?

— Сапёры не успеют, Миша. Мы — здесь. Значит, нам и работать.

Четвёртый член группы, бразилец Карлос, возник из темноты бесшумно, как призрак. Бывший контрабандист, трижды сидевший в тюрьмах трёх стран и трижды бежавший, он обладал уникальным талантом проходить там, где не прошёл бы и таракан. Ещё он обладал уникальной философией: жить не по букве закона, а по совести. Буква закона ему категорически не нравилась. Совесть — вполне.

— Командир, — доложил он на смеси португальского с матерным, — я был у элеватора. Их шестеро. Двое на крыше, четверо внутри. У них ящик. Тяжёлый. Очень тяжёлый. И счётчик Гейгера у меня запищал, как бешеный.

Громов опустил прибор.

— Значит, всё верно. То, о чём докладывали. — Он помолчал. — Слушай боевой порядок.

Через десять минут группа начала выдвижение. Ли Вэй и Михась ушли в обход, к северной стороне элеватора, где в стене зияла пробоина от прямого попадания. Карлос и Громов двинулись прямо к центральному входу — точнее, к тому, что от него осталось.

— Знаешь, командир, — прошептал Карлос, когда они крались вдоль стены, — я тут подумал. Если эта хрень взорвётся, мы даже не узнаем. Просто — вспышка. И всё.

— Утешил.

— Я не утешить. Я к тому, что бояться не надо.

— А я и не боюсь.

— Знаю. Поэтому с тобой и хожу.

Они проникли внутрь через выбитое окно. В нос ударил запах крысиного помёта и сырого бетона. Где-то в глубине здания гудел движок — портативный генератор. Громов жестом показал Карлосу: обходи справа. Тот исчез в темноте, и полковник на секунду позавидовал его способности двигаться бесшумно. Сам он, при всём опыте, всё-таки был человеком. А Карлос, кажется, родился уже тенью.

На втором этаже они нашли их. Пятеро в камуфляже без знаков различия и один в штатском — невысокий, сутулый, с крысиным лицом и бегающими глазками. Техник, понял Громов. Специалист по взрывателям. Именно он возился с ящиком, в котором, судя по датчикам Карлоса, находилось то самое.

Шестого Громов не видел. И это ему не нравилось.

Он уже поднял руку, чтобы дать сигнал к атаке, когда сзади раздался шорох. Громов начал разворачиваться, но не успел. Что-то тяжёлое обрушилось ему на затылок. Перед глазами вспыхнули искры. Он покачнулся, успел выстрелить — кажется, попал, — но второй удар, пришедшийся по виску, отправил его сознание в глухую, чёрную пустоту.

Последнее, что он услышал, был голос — гнусавый, с мерзкими интонациями:

— Ну вот, голубчик, и попался. А я уж думал, ты неуловимый...

Милштон. Это был Милштон. Громов узнал его по записям переговоров. Агент НАТО, координатор диверсионной сети. И, судя по тону, человек с весьма специфическими наклонностями.

Тьма сгустилась. А потом из тьмы пришли звуки — не гнусавый голос, а другие. Стук копыт. Скрип телег. И низкий, протяжный гул, от которого дрожала земля. И запах — не солярки и бетона, а сухой травы, пота и конского навоза.

Громов открыл глаза.

Над ним было небо — высокое, пронзительно-голубое, с редкими белыми облаками, плывущими куда-то на север. Пахло ковылём и дымом костров. Где-то рядом ржали лошади и перекрикивались мужчины на языке, которого он не понимал — но странным образом узнавал.

Он попытался приподняться. Тело слушалось плохо. Чужое тело — он это понял сразу, по тому, как иначе ощущались мышцы, как по-другому сидела одежда. Не камуфляж. Грубая ткань. Кольчуга? Нет, что-то вроде стёганого доспеха.

— Очнулся, — произнёс кто-то над ним. — Слава Богу. Думали, не выживешь.

Громов скосил глаза. Над ним склонялся человек в монашеской рясе и в скуфейке. Лицо — простое, обветренное, с добрыми, но усталыми глазами.

— Где я? — хрипло спросил Громов.

— На Коломенской дороге, сын мой. Везём тебя в обитель. Ты уж прости, но вид у тебя был такой, что мы решили: лучше к монахам. Кто ж тебя так отделал-то?

— Не помню, — честно ответил Громов и закрыл глаза.

Впрочем, он уже начинал догадываться. Коломна. Дорога. Монахи. И небо — слишком чистое, слишком синее для двадцать первого века, отравленного выхлопными газами и дымами войны.

— Какой год? — спросил он одними губами.

— Год? — монах удивился. — Шесть тысяч восемьсот восемьдесят восьмой от сотворения мира, сын мой. А от Рождества Христова — одна тысяча триста восьмидесятый.

Громов глубоко вздохнул и закрыл глаза.

Тысяча триста восьмидесятый. Куликовская битва ещё не состоялась. Орда ещё сильна. Дмитрий, которого потом назовут Донским, ещё не собрал войска. А он, Алексей Громов, полковник спецназа и человек, проживший две жизни, — снова в строю. В другом времени. В другом теле. Но всё с той же задачей: защищать Россию.

Телега скрипела. Лошади фыркали. Монахи тянули что-то заунывное, молитвенное. Громов смотрел в небо и думал о том, что там, в двадцать первом веке, остался его отряд. Карлос. Ли Вэй. Михась. И ящик с ядерной начинкой, который вот-вот могли активировать.

— Я вернусь, — прошептал он. — Обязательно вернусь.

Но пока — была дорога. Была степь. Было небо. И где-то впереди, за горизонтом, уже зрела великая битва.

ГЛАВА 1. ЧУЖОЕ ТЕЛО

Август 1380 года. Коломенская дорога, затем Свято-Троицкая обитель.

Телега была старая, скрипучая, и каждая колдобина отдавалась в позвоночнике тупой, ноющей болью. Громов лежал на ворохе соломы, прикрытый рядном, и смотрел в небо — то самое, пронзительно-голубое, с редкими облаками, которые ветер гнал куда-то на север. В его времени — в том, где остались Карлос, Ли Вэй, Михась и ящик с ядерной начинкой, — такого неба не видели уже лет двести. Слишком много заводов. Слишком много выхлопов. Слишком много войн.

Здесь небо было другим.

Он пошевелил пальцами. Руки — чужие, но уже почти привычные. Молодые. Сильные. Со следами старых шрамов — этот человек, в чьё тело он попал, явно не был новичком в воинском деле. На предплечье — след от сабельного удара. На костяшках — застарелые мозоли от рукояти меча. Громов провёл языком по зубам. Все целы. Уже хорошо.

— Очухался, — произнёс тот же монах, что склонялся над ним в первый момент. Сейчас он сидел на облучке, свесив ноги в пыльных сандалиях. — А мы уж думали, отойдёшь, парень. Три дня без памяти.

— Три дня? — Громов попытался сесть. Голова закружилась, но он справился. — Куда мы едем?

— К Троице, сын мой. В обитель. Там тебя подлечат. А там — куда Бог пошлёт.

Громов осмотрелся. Телега катила по просёлочной дороге, обсаженной берёзами, которые здесь казались какими-то особенно белыми, почти светящимися на солнце. Впереди маячили ещё две такие же телеги и несколько всадников в грубых, но добротных доспехах. Позади — обоз из десятка подвод. Беженцы? Нет. Скорее, обоз снабжения. В воздухе пахло дымом, лошадиным потом и той самой травой, названия которой он не знал, но запах узнавал — словно из глубины генетической памяти.

— А князь? — спросил он, стараясь говорить так, как говорили здесь. Не совсем получалось, но монах не заметил. — Где князь Дмитрий Иванович?

— В Коломне, где ж ещё. Войска собирает. — Монах перекрестился. — Ох, сын мой, грядёт великая сеча. Такой ещё не было. Мамай идёт с несметной силой, а с ним — литовцы, генуэзцы, басурмане...

Громов слушал и одновременно, краем сознания, анализировал. Значит, до Куликовской битвы ещё есть время. По истории — она состоится в сентябре. Сейчас, судя по погоде, август. Время ещё есть. Но немного.

Он не помнил, как попал в это тело. Последнее, что осталось в памяти — гнусавый голос Милштона, удар по голове и тьма. А потом — пробуждение здесь. Опять. Снова. В который раз.

«Значит, так теперь работает, — подумал он. — Удар по голове — и привет из прошлого. Интересно, а обратно так же? Тоже удар по голове?»

Он усмехнулся про себя. Ирония судьбы — в буквальном смысле слова.

К вечеру они прибыли в обитель. Монастырь был невелик, но крепок: бревенчатые стены, надвратная башня, церковь с куполом, обитым позолоченной медью. Пахло ладаном, свежеиспечённым хлебом и речной водой. Монахи встретили их приветливо, но без суеты. Видно, здесь привыкли к раненым.

Громова отвели в келью — маленькую, с узким окошком под потолком, — и оставили отдыхать. Он лёг на жёсткое ложе, но заснуть не смог. Слишком много мыслей. Слишком много вопросов. Он помнил всё. Все свои жизни. Все свои войны. И сейчас он понимал: его задача здесь — не просто выжить. Его задача — помочь. Как всегда.

Утром его разбудил гул колоколов. В обители творилось что-то необычное. Громов встал, оделся в то, что нашлось, — холщовая рубаха, порты, сапоги, — и вышел во двор. У ворот толпились монахи, а посреди двора, спешившись, стоял человек, которого он узнал сразу — по иконам, по картинам, по описаниям в учебниках.

Дмитрий Иванович. Пока ещё не Донской. Но уже — князь Московский, собиратель земель, человек, которому предстояло изменить ход истории.

Он был невысок, но крепок в кости, с тёмной бородой и быстрыми, умными глазами. Одет просто — в кафтан без украшений, но на поясе висел меч с богато украшенной рукоятью. Рядом с ним стояли двое: суровый воевода в кольчуге и молодой парень, вероятно, оруженосец.

— Кто таков? — спросил Дмитрий, заметив Громова. Взгляд у него был цепкий, оценивающий.

— Алексей, сын... — Громов запнулся. Фамилия? Отчество? Он не знал. — Алексей. Воин. Был ранен. Монахи подобрали.

Князь переглянулся с воеводой.

— Воин, говоришь. — Он обвёл Громова взглядом. — Вид у тебя, Алексей, не здешний. Говор чудной. Но выправка... — Он вдруг шагнул ближе. — Ты воевал?

— Воевал.

— Где?

Громов подумал. Говорить правду было нельзя. Но и врать не хотелось.

— На границе, — сказал он. — С ордынцами.

— А что за оружие знаешь?

— Всякое.

Воевода хмыкнул. Дмитрий чуть заметно усмехнулся.

— Ну, проверим. — Он повернулся к оруженосцу. — Дай ему меч.

Парень протянул Громову клинок. Меч был тяжёлый, но сбалансированный — Громов оценил это сразу. Руки, даже чужие, помнили, как с ним обращаться. Он сделал несколько пробных движений — не фехтовальных, а рубящих, — и услышал одобрительный гул.

— А ну, кто против него выйдет? — спросил князь.

Из толпы монастырской стражи вышел рослый детина в кольчуге — видимо, местный силач. Громов вздохнул. Драться не хотелось. Но отказываться было нельзя.

Бой продлился недолго. Детина был силён, но предсказуем. Громов, используя навыки, накопленные за три войны, ушёл от первого выпада, второго, третьего — и на четвёртом движении обезоружил противника, приставив клинок к горлу. Толпа ахнула. Князь зааплодировал.

— Добро, — сказал он. — Возьмёшь такого в дружину, Боброк?

Воевода — а это был не кто иной, как Дмитрий Боброк-Волынский, один из лучших полководцев князя, — покачал головой, но скорее одобрительно.

— Возьму. Только пусть сперва скажет, откуда он.

— Потом скажет, — отмахнулся Дмитрий. — Сейчас не до расспросов. У нас, Алексей, война на носу. Люди нужны. Особенно такие, как ты.

Громов опустил меч. Он уже понял: первая проверка пройдена. Теперь — работа.

---

Вечером того же дня, когда князь с воеводами устроили совет в трапезной, Громов сидел у костра вместе с другими десятниками и наблюдал. Он всегда наблюдал — это была его профессиональная привычка, выработанная ещё в первой жизни, отточенная во второй и ставшая инстинктом в третьей.

У костра собралось человек двадцать — дружинники, обозные слуги, пара монахов. Люди ели, пили, разговаривали о предстоящей битве. И среди этого шума Громов заметил двоих.

Они держались особняком. Не в стороне — это было бы слишком заметно, — а именно особняком: сидели вместе со всеми, но не участвовали в разговорах, не смеялись над грубыми шутками, не обсуждали княжеские приказы. Один — низкорослый, с крысиным лицом и бегающими глазами, в одежде писаря. Второй — покрепче, в простой рубахе, с виду конюх. Но руки у него были не крестьянские — без въевшейся в ладони земли, без мозолей от оглобель. Зато на запястье, там где рубаха чуть задралась, виднелся след — тонкий, белый шрам. Такой остаётся от тетивы, когда её спускаешь без наруча. Лучники часто имеют такие отметины.

Громов не подал виду. Он продолжал есть похлёбку, запивать квасом и изредка кивать в ответ на обращённые к нему слова. Но краем глаза следил.

Крысиный переглянулся с конюхом. Едва заметно. Потом конюх встал, потянулся — слишком наигранно, слишком показно, — и направился к трапезной, где всё ещё шёл совет. Он не вошёл внутрь — остановился у окна, сколоченного из бычьего пузыря, и замер.

«Слушает, — отметил Громов. — Интересно, что именно ему нужно».

Через несколько минут конюх вернулся, снова переглянулся с писарем, что-то едва заметно кивнул. Писарь поднялся и, зевая, побрёл в сторону надвратной башни. Громов подождал немного, потом тоже встал, сказал соседу, что пошёл до ветру, и двинулся следом.

Темнело. Над обителью сгущались августовские сумерки — густые, тёплые, полные запаха сухой травы и речной воды. Громов двигался бесшумно, как привык — сначала в спецназе, потом в летучем отряде 1812 года. Тело, даже чужое, слушалось его воли.

Писарь не шёл в отхожее место. Он миновал конюшни, обогнул амбар и направился к задним воротам обители — тем, что выходили к оврагу. Там, за воротами, обычно никого не было: пост снимали на ночь, оставляя только одного часового, который, как Громов уже успел заметить, имел привычку клевать носом.

У ворот писарь остановился. Свистнул — тихо, как птица. Из темноты, со стороны оврага, ему ответили таким же свистом. Через минуту из кустов вышел третий.

Этот был одет богаче — добротный кафтан, сапоги с серебряными пряжками. Но не русский. Слишком смуглая кожа, слишком узкие глаза. Татарин.

Громов притаился за углом амбара и слушал. Разговор шёл на смеси русского и татарского — писарь говорил по-русски, пришелец отвечал по-татарски, но понимали они друг друга, видимо, хорошо.

— Что узнали? — спросил татарин.

— Мало, — ответил писарь, озираясь. — Князь говорит тихо. Но я слышал главное: переправа будет у Дона, где-то близ Непрядвы. Точного места пока не знаю. И ещё — войска собираются идти тремя полками: передовой, большой и сторожевой. Передовой поведёт сам князь.

— Это уже кое-что. — Татарин сунул руку за пазуху, достал мешочек — вероятно, с серебром. — Держи. Когда узнаете место переправы — придёте снова. Награда будет втрое.

Писарь схватил мешочек, спрятал за пазуху.

— Нам бы ещё знать, — встрял конюх, который тоже подошёл к воротам, — где князь ночует. И сколько при нём стражи. Наши люди хотели бы...

— Не здесь, — перебил татарин, оглядываясь. — Идите обратно. Завтра, в это же время.

Он повернулся, чтобы уйти в овраг, но не успел.

Громов вышел из-за угла бесшумно и стремительно — так, как выходил когда-то из засады на французских фуражиров. Татарин не успел даже вскрикнуть — короткий удар в основание черепа, натренированный на десятках допросов и спецопераций, отправил его в глубокий обморок. Конюх попытался бежать, но Громов догнал его в два прыжка, заломил руку и уронил лицом в пыль. Писарь замер, дрожа всем телом, и не сделал даже попытки сопротивляться.

— Сидеть, — негромко скомандовал Громов, связывая пленных их же поясами. — Если кто пикнет — пожалеет.

Через четверть часа все трое, связанные и с кляпами во рту, сидели в заброшенном погребе за амбаром. Громов разжёг тусклый масляный светильник и приступил к допросу.

Он начал не с главаря, не с писаря — с конюха. Тот выглядел самым нервным: трясся, потел, глаза бегали.

— Слушай меня, — тихо, почти ласково заговорил Громов, вынув кляп. — Я сейчас буду спрашивать. Ты будешь отвечать. Если соврёшь хоть раз — я это узнаю. Потому что твой товарищ, — он кивнул на писаря, — расскажет мне то же самое. И тогда я пойму, кто из вас врёт. А кто врёт — тот покойник. Понял?

Конюх судорожно кивнул.

— Кто вас послал?

— Не знаю... — начал он, но осёкся под взглядом Громова. — Правда не знаю! Мы люди маленькие! Нам платят — мы делаем!

— Кто платит?

— Татары. Тот, которого вы взяли, — он от Мамая. Не сам, конечно. От темника какого-то. Имени не знаю. Они хотят знать, где князь переправится через Дон. И сколько у него людей. И где шатёр князя стоит.

— Зачем им это?

— Не знаю! — конюх всхлипнул. — Ей-богу, не знаю! Может, напасть хотят. Может, убить...

Громов кивнул, снова вставил ему кляп и повернулся к писарю. Тот смотрел на него с ужасом.

— А теперь ты, — сказал Громов, вынимая кляп. — Рассказывай то же самое. Если твои слова совпадут — будешь жить. Если нет...

Писарь раскололся сразу. Даже быстрее, чем ожидал Громов. Он был трусоват, этот крысиный человечек, и к тому же, кажется, сам не до конца понимал, во что ввязался. Да, их завербовали месяц назад. Да, платили серебром. Да, передавали сведения о передвижении русских войск. Нет, точное место переправы он пока не знал. Да, татары хотели знать, где ночует князь — для того, говорили, чтобы ударить в самое сердце.

— А теперь, — Громов повернулся к татарину, который уже пришёл в себя и смотрел на него с ненавистью, — расскажи мне то, чего не знают эти двое. Расскажи, кто послал тебя. И главное — сколько ещё таких, как ты, среди русских?

Татарин молчал. Громов присел перед ним на корточки и заговорил — уже по-татарски, на том самом языке, который выучил за две прожитые жизни и в котором, оказывается, это тело тоже кое-что понимало.

— Ты воин. Я воин. Я уважаю тебя. Ты выполняешь приказ. Но твои приказы — это не мои приказы. Если ты расскажешь, я сохраню тебе жизнь. Если нет — пеняй на себя.

Татарин долго молчал, глядя ему прямо в глаза. Потом вдруг усмехнулся — невесело, горько.

— Ты странный, русский. Ты дерёшься, как барс. И говоришь на нашем языке, как брат. Кто ты?

— Тот, кто хочет знать правду.

— Правду... — Татарин помолчал. — Хорошо. Я расскажу. Всё равно эта война кончится плохо для всех.

И он рассказал. Мамай отправил не одного, не двух — целую сеть лазутчиков. Они проникли в разные русские города: в Коломну, в Серпухов, в Москву. Их задача — сеять панику, убивать гонцов, поджигать склады. И главное — выведать место переправы. Потому что Мамай не хочет давать русским соединиться. Он ударит первым, ещё до того, как князь переправится через Дон.

— Сколько их всего? — спросил Громов.

— Не знаю. Я знаю только о тех, кто со мной. Ещё пятеро. Один в обозе, прикидывается купцом. Двое в Коломне, у них свой связной. И ещё... — он запнулся. — Ещё один. Важный. Он близок к князю.

— Кто?

— Не знаю имени. Знаю только, что он — в дружине. Не простой. Из ближних.

Громов выпрямился. Этого он не ожидал. Лазутчик в ближнем кругу князя — это серьёзно. Очень серьёзно.

Он вставил кляп обратно и вышел из погреба. На небе уже загорались первые звёзды. У трапезной всё ещё горел свет — князь с воеводами продолжали совещаться.

«Ничего, — подумал Громов. — Кто бы это ни был, я его найду. Но сначала — доложить».

---

Наутро, когда князь вышел к заутрене, Громов уже ждал его. Он коротко, по-военному доложил обо всём: о слежке, о лазутчиках, о допросе. Дмитрий слушал молча, и лицо его становилось всё мрачнее.

— Пятеро? — переспросил он, когда Громов закончил. — И один из моих ближних?

— Так сказал татарин, княже.

— Он мог солгать.

— Мог. Но я проверю. Позволь мне заняться этим.

Дмитрий долго смотрел на него. Потом медленно кивнул.

— Ты не просто воин, Алексей. Ты — Божий дар. Оставайся при мне. Будешь десятником в передовом полку. И будешь смотреть в оба. Таких, как эти, — он кивнул в сторону погреба, — у нас, боюсь, ещё много.

Громов поклонился.

— Слушаюсь, княже.

Через час, когда он вышел на монастырский двор, его догнал Боброк.

— Ловко ты их, — сказал воевода, понизив голос. — Я таких, как ты, только одного видел. Давно. Во сне. — Он перекрестился. — Ты кто, Алексей?

Громов помолчал.

— Просто человек, который хочет помочь.

— Чужой ты, — повторил Боброк. — Но князю виднее. Служи. Только помни: я за тобой приглядываю.

— Приглядывайте, — спокойно ответил Громов. — Мне скрывать нечего.

Воевода кивнул и ушёл. Громов остался стоять, глядя на закат. Солнце садилось за монастырские стены, и небо над обителью окрашивалось в золото и багрянец. Он думал о том, что сейчас, в этот самый момент, где-то там, в двадцать первом веке, его отряд, возможно, уже ищет его. Карлос, наверное, матерится по-португальски. Ли Вэй курит свою траву и цитирует Лао-цзы. Михась молча готовит взрывчатку. А он — здесь. За сотни лет до них. И его задача не изменилась.

За спиной послышались шаги. Он обернулся. Монах — тот самый, что вёз его в обитель, — нёс в руках свёрток.

— Вот, возьми, — сказал он, протягивая свёрток. — Кольчуга. Старая, но крепкая. И шелом. Благослови тебя Господь, Алексей.

— Спасибо, отче.

— Не меня благодари. — Монах перекрестил его. — Благодари Того, Кто привёл тебя сюда. Видно, у Него на тебя особый замысел.

Громов принял дар. Замысел. Да, наверное. Он уже давно не задавал вопросов. Просто делал то, что должен.

Вечером, лёжа в келье, он снова думал о будущем. О том, как найти лазутчика в ближнем кругу князя. О том, как помочь русскому войску. О том, что до битвы осталось меньше месяца. Он закрыл глаза, и перед внутренним взором снова всплыло лицо Милштона — гнусное, потное, с грязными намёками на губах.

«Ничего, — подумал он. — Я ещё вернусь. И тогда поговорим по-другому».

А пока — была степь. Была ночь. Был монастырь, спящий под высокими звёздами. И где-то впереди, за Доном, уже зрела великая гроза.

ГЛАВА 2. ОХОТА НА ПРИЗРАКА

Октябрь 2024 года. Донбасс, заброшенный элеватор.

Первое, что услышал Громов, придя в себя, был голос Карлоса — быстрый, сбивчивый, на чудовищной смеси португальского с русским матом.

— ...его дерьмо, командир, ты слышишь? Не умирай, а то я сам тебя убью!

— Заткнись, — прохрипел Громов и открыл глаза.

Над ним склонились трое. Карлос, бледный, с кровоточащей ссадиной на скуле. Михась, держащий в одной руке пулемёт, а в другой — бинт. И Ли Вэй, невозмутимо курящий свою вонючую травяную сигарету, хотя в помещении висел густой пороховой дым.

— «Великий воин подобен воде», — изрёк Ли Вэй, выпуская струйку дыма. — Вода принимает форму сосуда. Ты принял форму пола. Долго.

— Сколько я был в отключке?

— Минут семь, — ответил Михась, помогая Громову сесть. — Пока мы этих положили, пока вас нашли... Тут такое дело, командир...

— Докладывай.

— Ящик увели. Милштон и ещё двое. У них был запасной выход через подвал. Мы не успели.

Громов сжал зубы. Семь минут. Потерянных семь минут, которые могут стоить тысяч жизней, если боеголовку успеют вывезти и запустить. Он встал, превозмогая головокружение, и осмотрелся. В цеху было тихо, только потрескивали доски где-то наверху. У стены лежали тела — те самые «неизвестные», что охраняли ящик. Техник с крысиным лицом сидел связанный в углу и трясся.

— Этого допросили? — спросил Громов, кивая на техника.

— Молчит, — ответил Карлос. — Но я нашёл кое-что интересное. — Он протянул Громову планшет в защищённом корпусе. — Это у него было. Зашифровано, но я уже взломал. Там маршрут отхода. Два грузовика, маркировка «Гумконвой».

— Гуманитарный конвой? — Громов невесело усмехнулся. — Они прячут ядерную боеголовку под видом гуманитарки?

— А что, хорошее прикрытие, — пожал плечами Карлос. — Кто будет досматривать груз для бедных и обездоленных? Особенно если у них накладные от международных организаций.

— Сволочи, — коротко резюмировал Михась.

Ли Вэй погасил сигарету и подошёл ближе.

— Есть ещё одна проблема, командир. Радиоперехват. Мы засекли их частоту. — Он протянул Громову наушник. — Послушай.

Громов надел наушник. Сквозь треск помех пробивался голос — гнусавый, с мерзкими, почти интимными интонациями. Милштон. Сомнений быть не могло.

— ...дорогой мой Тарас, ну зачем же так нервничать? Мы почти у цели. Ещё полчаса — и мы на точке запуска. А там — прощальный салют, и мы с тобой, мой сладкий, отправимся получать заслуженные награды. Кстати, о сладком... Ты сегодня такой напряжённый. Может, тебе стоит расслабиться? Я знаю отличный способ...

В ответ раздался раздражённый голос — судя по всему, того самого Тараса Западенко:

— Заткни свою пасть, Луи. Или я тебе её заткну. Делай своё дело, извращенец.

Милштон захихикал — мокро, противно, словно простуженная гиена.

— О, какие мы грозные! Мне нравится, когда ты такой. Но не переусердствуй, мой хороший. Помни: без меня ты — просто бандит с большой дороги. А со мной — спаситель нации.

Связь прервалась. Громов снял наушник.

— Они на точке запуска через полчаса. Значит, точка где-то недалеко. Карлос, что там с картой на планшете?

— Уже загрузил. — Бразилец развернул экран. — Смотри: маршрут ведёт к старому ракетному полигону. Ещё советскому, законсервированному в девяностых. Там есть шахта. Не действующая, но если у них есть специалисты...

— То они могут запустить ракету с мобильной платформы, а шахту использовать как стартовый стол, — закончил Громов. — Выдвигаемся. Время пошло.

Два грузовика с маркировкой «Гумконвой» они нагнали через семнадцать минут. Те шли колонной по разбитой просёлочной дороге, петлявшей между лесополосами. В первом грузовике, судя по тепловизору, сидели четверо. Во втором — трое и груз. Тот самый ящик.

Громов вёл машину — старую «Ниву», реквизированную у местных ополченцев, — а сам параллельно раздавал указания.

— Михась, твоя задача — блокировать дорогу. Вон там, у поворота, где лес подходит вплотную. Заложишь фугас, но не взрывай без моей команды. Карлос, ты идёшь со мной. Ли Вэй, прикрываешь нас с фланга.

— «Когда цель ясна, путь не имеет значения», — процитировал Ли Вэй, передёргивая затвор автомата.

— Это тоже Лао-цзы?

— Нет. Это я только что придумал.

Громов усмехнулся.

— Тогда запиши. Пригодится.

Через несколько минут «Нива» обогнула лесополосу и вышла к повороту, где уже ждал Михась. Фугас был заложен мастерски: если рванёт, дорогу перегородит поваленным деревом. Грузовики окажутся в ловушке.

Громов выскочил из машины и занял позицию за старым дубом. Карлос, пригнувшись, побежал к обочине. В наушнике раздался голос Ли Вэя:

— Я на холме. Вижу оба грузовика. Первый приближается.

— Ждём, — ответил Громов.

Первый грузовик проехал мимо, не заметив засады. Второй — тот, что с грузом, — поравнялся с поворотом.

— Михась, давай.

Грохнул взрыв. Дерево, подрубленное фугасом, рухнуло поперёк дороги, перегородив путь. Второй грузовик резко затормозил, вильнул и врезался в кювет. Первый, пытаясь уйти, дал по газам, но Карлос уже был там — выстрелил по колёсам из подствольника. Машина завалилась на бок.

— Вперёд! — скомандовал Громов и бросился к грузовикам.

Бой был коротким. Охрана — наёмники, судя по выучке, бывшие военные, — попыталась организовать сопротивление, но группа Громова действовала слаженно и безжалостно. Михась подавил пулемётчика. Ли Вэй снял двоих, пытавшихся обойти с фланга. Карлос ворвался в кабину второго грузовика и вытащил оттуда водителя. Громов лично обезвредил последнего охранника и бросился к кузову.

Ящик был там. Тяжёлый, свинцовый, с маркировкой на английском: «Опасно. Радиоактивно». Рядом с ящиком, вжавшись в угол кузова, сидел техник — тот самый, с крысиным лицом, которого они захватили на элеваторе. Видимо, его успели подобрать при отступлении. Он трясся и что-то лопотал.

— Где Милштон? — спросил Громов.

— Не знаю! — взвизгнул техник. — Он с господином Западенко! Они уехали раньше, на легковой машине! Я только техник, я ничего не знаю!

— Куда уехали?

— К полигону! Там шахта! Они хотят запустить с шахты!

Громов выругался. Значит, Милштон и Западенко уже на полигоне. А у него — только ящик, но не сама ракета. Или... Он заглянул в кузов и увидел то, что и ожидал: ракету в разобранном виде, готовую к сборке и установке на пусковую платформу. Ящик был лишь боеголовкой. Ракету везли отдельно, в первом грузовике.

— Карлос! — крикнул он. — Проверь первый грузовик!

Через минуту бразилец доложил:

— Есть ракета! Корпус цел, сборка почти завершена. Но пусковой механизм... его нет. Видимо, он у Милштона.

— Значит, они на полигоне. И у них всё готово к запуску. — Громов прикинул расстояние. — Полигон в четырёх километрах отсюда. Пешком — двадцать минут. На машине — пять. Михась, разбери завал. Мы едем.

— Командир, — в наушнике раздался голос Ли Вэя, — я наблюдаю на полигоне движение. Две легковые машины. И микроавтобус. Похоже, там не только Милштон с Западенко. Там целая группа обеспечения.

— Сколько?

— Человек десять. Может, больше. Плохо видно — темнеет.

— Принял. Выдвигаемся.

Полигон встретил их тишиной и запустением. Старая советская база была законсервирована ещё в девяностых, но, судя по следам шин и свежим обрывкам проводов, ею активно пользовались. Шахта находилась в центре полигона — бетонный бункер с массивной стальной крышкой, которая сейчас была открыта. Рядом стояли две легковые машины и микроавтобус.

Группа Громова заняла позиции у периметра. Ли Вэй засёк пятерых охранников, рассредоточенных по территории. Карлос обнаружил ещё двоих у входа в бункер. Михась приготовил гранаты.

— Слушай боевой порядок, — тихо заговорил Громов. — Ли Вэй, ты снимаешь часовых. Карлос, ты со мной — мы идём в бункер. Михась, ты прикрываешь вход. Если через десять минут мы не выйдем — взрываешь шахту к чёртовой матери. Понял?

— Понял, командир. — Михась перекрестился. — С Богом.

Ли Вэй снял двоих часовых быстро и бесшумно — Громов даже не услышал выстрелов, только короткий свист пуль с глушителем. Третьего взял ножом. Четвёртого — удавкой. Пятый попытался поднять тревогу, но Карлос возник у него за спиной и коротким движением сломал ему шею.

Путь был свободен.

В бункере горел свет — тусклый, аварийный, питавшийся от портативного генератора. Громов и Карлос спустились по бетонной лестнице вниз, в самое сердце шахты. То, что они увидели, заставило даже Карлоса присвистнуть.

Пусковая платформа была почти готова. Ракета — старого образца, ещё советская, но модернизированная, — стояла вертикально. Боеголовку, судя по разъёмам, оставалось только установить. У пульта управления, спиной к ним, стоял невысокий сутулый человек. Милштон. Рядом — высокий, жилистый, с бритой головой и татуировкой на шее. Западенко.

— Дорогой мой Тарас, — говорил Милштон своим гнусавым голосом, — ещё пять минут — и мы войдём в историю. Русские сами запустят ракету по своим же. Ну, формально — сами. Какая прелесть! А ты всё хмуришься. Может, поцелуешь меня на удачу?

— Отвали, — буркнул Западенко. — Заканчивай с настройкой.

— О, ты так груб! Но я знаю: в душе ты пылаешь страстью.

— В душе я пылаю желанием тебя придушить. Делай дело.

Громов неслышно подошёл ближе. Ему оставалось всего несколько метров, когда Западенко вдруг обернулся. Его глаза расширились.

— Ты! — он выхватил пистолет.

Но Громов уже бросился вперёд. Выстрел — и пуля прошла мимо, ударила в стену. Громов врезался в Западенко плечом, сбил его с ног и выбил оружие. Тот, падая, схватился за рычаг на пульте — какой-то аварийный механизм, — и рванул его на себя. Ракета на платформе дёрнулась. Раздался нарастающий гул.

— Ты что сделал?! — завопил Милштон. — Ты активировал предстартовый отсчёт! Идиот!

— Я не дамся! — крикнул Западенко, отбиваясь.

Громов коротко ударил его в челюсть, и диверсант обмяк. Милштон попытался бежать, но наткнулся на Карлоса, возникшего у выхода. Бразилец улыбнулся — нехорошо, по-волчьи.

— Сеньор Милштон, — сказал он почти ласково. — У нас говорят: не стоит убегать от того, кто быстрее.

Милштон взвизгнул и попытался выхватить что-то из кармана, но Карлос перехватил его руку и заломил за спину.

Громов тем временем склонился над пультом. На цифровом табло светились красные цифры: 180, 179, 178...

— Карлос! — крикнул он. — Отключение! Где аварийная кнопка?

— Не знаю! Может, вот эта? — бразилец ткнул в какую-то панель.

— Нет! Это запуск резервного питания!

Цифры неумолимо сокращались: 120, 119, 118...

Громов лихорадочно перебирал провода. Его руки, помнившие и автомат, и саблю, сейчас работали с точностью сапёра. Он знал эту систему — старую советскую, но надёжную, с простой логикой отключения. Надо было замкнуть два контакта и одновременно нажать кнопку сброса. Только времени не было.

— Уходите! — крикнул он Карлосу. — Выводи Милштона! Если я не успею...

— Я не уйду! — крикнул Карлос. — Это не по совести!

— Это приказ!

Цифры: 90, 89, 88...

И тут Громов увидел. На панели, за щитком, который он сорвал, был аварийный рычаг — старый, советский ещё, с надписью «СБРОС ПУСКА». Он рванул его, одновременно замыкая контакты.

Раздался щелчок. Гул стих. Цифры на табло замерли на отметке 72.

Тишина.

— Получилось, — выдохнул Громов.

И в этот момент что-то обрушилось ему на голову. Милштон, воспользовавшись заминкой, вырвался из рук Карлоса и ударил Громова по затылку чем-то тяжёлым — кажется, металлическим кейсом. Перед глазами вспыхнули искры. Последнее, что он услышал, был крик Карлоса и гнусавое хихиканье Милштона:

— Ну вот, голубчик, опять ты в нокауте. Сладких снов...

Тьма.

А потом — тишина. Только шум ветра. И запах дыма. И низкий, протяжный гул, от которого дрожала земля.

Громов открыл глаза.

Над ним было небо — серое, затянутое дымом. Пахло гарью и железом. Где-то рядом кричали люди и ржали лошади. Он лежал на земле, придавленный чем-то тяжёлым. Попытался пошевелиться — боль пронзила всё тело.

— Княже! — раздался голос рядом. — Княже, ты жив!

К нему бежал человек в кольчуге, с мечом наголо. За ним — ещё несколько. Громов с трудом повернул голову.

Он снова был в другом теле. Снова в другой эпохе. И судя по грохоту битвы, доносящемуся откуда-то слева, он попал в самое пекло.

Куликово поле. Сентябрь 1380 года.

Битва уже началась.

ГЛАВА 3. АЛТАНА

Начало августа 1380 года. Степь близ Дона.

Сознание возвращалось медленно, толчками, словно он выныривал из глубокой воды. Громов открыл глаза и увидел над собой всё то же пронзительно-голубое небо, которое уже стало привычным за последние дни. Он лежал на попоне, подложив под голову седло, а вокруг стоял знакомый запах — сухая полынь, конский пот, дым костра. Тело слушалось плохо, но он уже знал: это пройдёт. Всегда проходило.

— Очухался, — раздался голос над ним. Молодой воин из его десятка, по имени Фёдор, присел рядом на корточки. — Мы уж думали, ты дух испустишь. Второй раз за месяц.

— Не дождётесь, — хрипло ответил Громов и сел, превозмогая боль в боку — отголосок того удара, что отправил его сюда из двадцать первого века. — Докладывай. Где мы? Что с отрядом?

— В степи, в полудне пути от лагеря. Князь послал нас дозором — смотреть, где ордынские разъезды. Ты сам вызвался. Забыл?

Громов не забыл. Он помнил всё — и разоблачение шпионов, и приём у князя, и своё назначение десятником. Последние события в этом времени были ясны. А вот то, что было между ними и этим пробуждением — бункер, Милштон, ракета, — казалось сном. Но он знал: это не сон. Просто его опять выбросило сюда, в тело десятника передового полка, и опять в самый неподходящий момент.

— Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Где остальные?

— Рассыпались цепью. Высматривают татар.

— Собирай. Пойдём дальше. Чего сидеть.

Через полчаса отряд в тридцать сабель двинулся по степи, держа курс на юг. Громов ехал первым, вглядываясь в горизонт, где над ковылём дрожало марево. Степь была пустынной — только стрекотали кузнечики, да где-то высоко в небе парил орёл. Но опыт, накопленный за три войны, подсказывал: тишина обманчива. Где-то рядом враг.

Он не ошибся. Всадников заметили через час — небольшая группа, человек десять, двигавшаяся к оврагу. Сначала Громов подумал, что это разъезд Мамая. Но, поднеся к глазам подзорную трубу — примитивную, но годную, — он разглядел нечто иное.

Десять монгольских воинов. И среди них — пленница.

Она шла пешком, привязанная за верёвку к седлу переднего всадника. Одежда на ней была разорвана, волосы спутаны, лицо в крови. Но держалась она прямо, и даже издалека Громов видел: эта женщина не сломлена. Она не падала, не умоляла. Она шла, как воин после битвы — израненная, но не побеждённая.

Что-то внутри него дёрнулось. Не просто жалость — другое. Он слишком хорошо знал этот взгляд. Так смотрели люди, прошедшие ад и не сдавшиеся.

— Командир, — Фёдор тронул его за плечо, — татар десятеро. Нас тридцать. Если ударим быстро, положим всех.

— Положим, — согласился Громов. — Но девушка чтобы не пострадала. Кто её тронет хоть пальцем — ответит лично передо мной. Понял?

Фёдор удивлённо поднял брови — приказ был необычным. Но спорить не стал. Десятника в отряде уже уважали, хоть и считали странным.

Атака вышла стремительной. Громов повёл людей с фланга, из-за пологого холма, чтобы отрезать ордынцам путь к отступлению. Монголы заметили их слишком поздно. Первый залп из луков снял троих. Остальные бросились в сабли, но русские уже накатили лавиной.

Громов первым врубился в гущу. Степняки дрались отчаянно, но их было вдвое меньше, и внезапность сделала своё дело. Через пять минут всё было кончено. Последнего ордынца, пытавшегося бежать, догнал Фёдор и свалил ударом копья.

Громов спрыгнул с коня и подошёл к девушке. Она стояла, тяжело дыша, удерживая равновесие босыми ногами на сухой траве. Верёвка, которой её привязывали к седлу, всё ещё болталась на шее. Громов достал нож и одним движением перерезал путы.

— Ты свободна, — сказал он.

Она подняла на него глаза — и Громов на мгновение замер. Глаза были серыми, как зимнее небо над средней полосой, и в них, несмотря на пережитое, горел огонь. Не страх. Не благодарность. Скорее — горькая, упрямая гордость.

Лицо её было измазано грязью и запёкшейся кровью, но под этой маской угадывалась тонкая, благородная красота. Высокие скулы, чёткая линия губ, разбитых, но всё равно красивых. Длинные чёрные волосы, спутанные и пыльные, ниспадали ниже плеч, и в них ещё блестели капли пота. Разорванное платье едва прикрывало тело — стройное, гибкое, с узкой талией и округлыми бёдрами, — и Громов заметил на её коже следы побоев: синяки, ссадины, след от верёвки на шее. Но даже сейчас, израненная и обессиленная, она держалась с таким достоинством, словно перед ним была не пленница, а царица.

— Ты говоришь на моём языке, — произнесла она, и голос её, хоть и хриплый от жажды, звучал твёрдо. — Кто ты?

— Меня зовут Алексей. Я десятник передового полка князя Дмитрия.

— Алексей, — повторила она, словно пробуя имя на вкус. — Странное имя. Не русское и не татарское.

— Мне говорили.

Она смотрела на него долго, изучающе, а потом вдруг пошатнулась — силы оставили её. Громов успел подхватить её, не дав упасть, и на мгновение ощутил тепло её тела, тонкий, почти неуловимый запах полыни и мускуса, исходивший от её кожи. Она была лёгкой, почти невесомой, но он чувствовал скрытую в ней силу — ту самую, что позволила ей выжить там, где другие сдались бы.

— Спасибо, — прошептала она, и её дыхание коснулось его шеи.

— Не за что. — Он осторожно усадил её на траву. — Фёдор! Воды и бинты.

Пока девушка пила, Громов осматривал её раны. Они были неглубокими, но многочисленными. Кто-то бил её долго и жестоко. Его люди стояли вокруг, переглядываясь, но молчали. Наконец Фёдор не выдержал:

— Десятник, она же татарка. Может, лазутчица?

— Лазутчиц не возят привязанными к седлу, — ответил Громов. — Кто она — пусть скажет сама.

Девушка подняла голову.

— Меня зовут Алтана. Я дочь Тогон-нойона, вождя одного из монгольских родов. Мой отец выдал меня замуж за другого нойона — за того, кто был старше его самого. Тот... — она запнулась, и в её глазах мелькнула тень. — Тот не просто бил меня. Он делал со мной такое, о чём я не стану говорить. Я сбежала. Меня поймали. Везли обратно. Если бы не вы — к вечеру я была бы мертва. Или молилась бы о смерти.

Она замолчала. Воины переглядывались. Кто-то хмурился, кто-то качал головой. Громов молчал, глядя на неё. Он знал, что сейчас решается её судьба.

— Ты понимаешь, что тебе некуда идти? — спросил он наконец. — Твой отец снова выдаст тебя замуж. Твой муж убьёт тебя. Возвращаться — верная смерть.

— Понимаю. — Она подняла на него глаза, и в них блеснуло что-то, похожее на вызов. — Поэтому я прошу тебя: не возвращай меня. Я не боюсь смерти. Но я не хочу умирать ради того, чтобы мои мучители торжествовали.

— Что же ты предлагаешь?

— Возьми меня с собой. — Она выпрямилась, несмотря на боль. — Я знаю степь. Я знаю язык монголов. Я знаю их обычаи и слабые места. Я могу быть полезной. Я умею ездить верхом и стрелять из лука. Я не буду обузой.

В толпе воинов пробежал ропот. Монголка в русском отряде? Неслыханно. Громов поднял руку, призывая к тишине.

— Оставьте нас, — приказал он. — Отойдите на сто шагов и ждите.

Когда воины, ворча, удалились, Громов присел рядом с Алтаной.

— Послушай, — заговорил он тихо. — Я верю тебе. Не знаю почему, но верю. Но мои люди — нет. Они видели, как ордынцы жгут их деревни, убивают их близких. Для них ты — враг. Даже если я прикажу, они подчинятся, но доверия не будет. Ты понимаешь это?

— Понимаю. — Она смотрела ему прямо в глаза. — Я не прошу доверия. Я прошу только шанса. Доверия я добьюсь сама.

Громов долго молчал. Он думал о том, что где-то там, в будущем, его ждут Карлос, Ли Вэй, Михась. Что в этом времени его задача — помочь русскому войску. Что каждая лишняя минута здесь может стоить жизней там. Но ещё он думал о том, что эта женщина, избитая и обессиленная, но не сломленная, смотрит на него так, как смотрели когда-то Катя, Марта, другие — те, кому он был нужен не как командир, а как человек. И он не мог отвести взгляд.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Ты останешься. Будешь толмачом и проводником. Жить будешь при отряде. Но если я узнаю, что ты ведёшь двойную игру — пощады не жди.

— Я не предам, — просто ответила она. — У меня нет причин любить тех, кто меня мучил. И есть причина быть благодарной тому, кто меня спас.

Она чуть склонила голову, и в этом жесте не было рабской покорности — скорее, сдержанное признание. Спутанные волосы упали ей на лицо, и она отвела их рукой — медленным, почти неуловимо женственным движением, которое странно контрастировало с её израненным видом. Громов поймал себя на том, что смотрит на неё дольше, чем следовало бы.

— Тогда решено, — сказал он и поднялся. — Идти сможешь?

— Смогу.

— Тогда идём. До темноты нужно вернуться в лагерь.

Он протянул ей руку, и она приняла её — её ладонь была узкой и прохладной, но пожатие оказалось на удивление крепким. Поднимаясь, она на мгновение прижалась к его плечу — не нарочно, просто силы ещё не до конца вернулись, — и от этого мимолётного прикосновения по телу Громова пробежала тёплая волна. Он поспешно отстранился, но Алтана, кажется, ничего не заметила. Или сделала вид, что не заметила.

Ночью, когда лагерь затих, Громов сидел у костра и смотрел на огонь. Спать не хотелось. Слишком много мыслей роилось в голове. Там, в двадцать первом веке, его отряд, возможно, уже похоронил его. А здесь он только что взял на себя ответственность за жизнь женщины, которую знает меньше суток. И эта женщина — монголка, дочь врага. Прекрасная, гордая, с глазами, в которых плещется бездна.

Лёгкие шаги за спиной он услышал сразу.

— Не спится? — спросила Алтана, опускаясь рядом. Она успела умыться и привести в порядок одежду. Теперь, при свете костра, он видел её по-настоящему. Высокие скулы, гладкая кожа, длинные ресницы. Чёрные волосы, заплетённые в тугую косу, блестели в отблесках пламени. Разорванное платье она кое-как зашила, и теперь оно облегало её фигуру, подчёркивая стройный стан и высокую грудь. Она была красива — дикой, степной красотой, — и Громов, сам того не желая, снова засмотрелся.

— Не сплю, — ответил он, отводя взгляд.

— Я хотела сказать... — она запнулась, подбирая слова. — Ты спас меня. Ты не обязан был. Твои воины правы: я чужая. Но ты всё равно спас. Почему?

Громов долго молчал, глядя в огонь.

— Потому что я видел слишком много боли, — сказал он наконец. — И потому что есть вещи, которые нельзя проходить мимо.

— Ты говоришь как старик. — Алтана чуть улыбнулась, но улыбка вышла печальной. — А выглядишь как молодой воин.

— Я многое видел.

— Я это поняла. — Она помолчала. — Ты странный, Алексей. Ты дерёшься не так, как другие. Ты думаешь не так, как другие. И глаза у тебя — как у человека, который прожил много жизней.

Громов усмехнулся про себя. Она не знала, насколько права.

— Может, и прожил, — ответил он. — Но сейчас я здесь. И ты здесь. А завтра будет новый день.

— Завтра будет новый день, — повторила она. — И я хочу, чтобы ты знал: я не забуду, что ты для меня сделал.

Она вдруг подалась вперёд, сократив расстояние между ними до ладони, и Громов уловил тот самый запах — полынь, дым костра и что-то ещё, едва уловимое, принадлежащее только ей. Её глаза, отражавшие пламя, казались бездонными. На мгновение ему показалось, что она сейчас скажет что-то ещё — или сделает что-то, — но Алтана лишь легко коснулась пальцами его руки, задержав их на долю секунды дольше необходимого, и отстранилась.

— Твои воины не доверяют мне, — сказала она уже обычным тоном. — Но я докажу. Я покажу им, что я не враг.

— Докажи, — ответил Громов. — Времени у тебя будет много.

Она кивнула, поднялась и, бросив на него короткий взгляд — странный, в котором читалась и благодарность, и обещание, и что-то ещё, тёплое, едва зарождающееся, — ушла в темноту.

Громов остался сидеть у костра. Он смотрел на угли и думал. О том, что эта женщина, появившаяся в его жизни так внезапно, может изменить всё. О том, что где-то там, в двадцать первом веке, его ждёт ядерная боеголовка, а здесь — Куликовская битва. О том, что у него, кажется, снова появилась причина жить не только ради долга.

«Ничего, — подумал он. — Разберёмся. Как всегда».

Звёзды над степью светили ярко. Где-то вдалеке ржали кони, перекликались часовые. Ночь пахла полынью и дымом, и в этой ночи, под этим небом, Алексей Громов — воин, странник, человек, проживший много жизней, — чувствовал, что его путь продолжается.

И что этот путь ещё не окончен.

ГЛАВА 4. ПЕРЕД ГРОЗОЙ

Середина августа 1380 года. Лагерь русского войска близ Коломны.

В лагерь они вернулись к полудню следующего дня. Солнце палило нещадно, и даже привычные к жаре степняки-кони понуро плелись, взбивая копытами густую белёсую пыль. Громов ехал первым, рядом с Алтаной, которая теперь сидела на трофейном монгольском коне — невысоком, но выносливом, — и держалась в седле с той особой, врождённой грацией, какая бывает только у степных женщин, выросших на коне. Ей выдали мужскую одежду — простую рубаху и порты, — но даже в этом грубом наряде она умудрялась выглядеть так, что встречные ратники оборачивались.

Впрочем, оборачивались они не только из-за её внешности. Слух о том, что десятник Громов привёз в лагерь монголку, разнёсся быстрее, чем они доехали до шатров. У крайних костров уже собирались кучки воинов — кто-то глазел молча, кто-то сплёвывал под ноги, кто-то ворчал вполголоса.

— Гляди-ка, татарва в нашем лагере. Дожили.

— Десятник-то наш, видать, совсем ума лишился. Бабу в отряд притащил.

— Не просто бабу — ордынку. Они ж наших детей в полон угоняют, а эта теперь с нами у костра сидеть будет?

Громов слышал эти разговоры, но не отвечал. Он знал: словами тут не поможешь. Только делом.

Алтана тоже слышала. Её лицо оставалось спокойным, почти каменным, но пальцы, сжимавшие поводья, побелели. Она держалась прямо, не опуская глаз, и в этой прямоте было что-то от того самого воина, которым она, по сути, и была — пусть и без оружия, пусть и в чужом лагере.

У шатра их встретил Фёдор. Он был хмур, но доложил по форме:

— Десятник, князь велел тебе явиться, как вернёшься. И ещё... — Он покосился на Алтану. — О ней уже спрашивали. Из старшей дружины. Интересовались, по какому праву в лагере чужая.

— Кто спрашивал?

— Боярин Колыванов. Он тут за порядком следит. Говорит, баб в лагере быть не должно, а уж тем более татарских.

Громов кивнул. Колыванов. Местный ревнитель устава, из тех, кто любую новизну встречает в штыки. С ним придётся объясняться.

— Алтана, — сказал он, оборачиваясь, — иди в мой шатёр. Никуда не выходи, пока я не вернусь. Фёдор, поставь у входа двоих. Кто тронет её — ответит лично передо мной.

Фёдор кивнул, хотя в его глазах читалось сомнение.

— Десятник, я, конечно, понимаю... Но люди недовольны. Сам знаешь, что ордынцы творили. У каждого счёты.

— Знаю. Поэтому и говорю: ответит лично. Выполняй.

В шатре у князя было душно и людно. Дмитрий Иванович сидел на походном стуле, окружённый воеводами. Среди них Громов заметил и Боброка, и Колыванова — грузного, краснолицего боярина с окладистой бородой, который смотрел на вошедшего с плохо скрываемой неприязнью.

— Докладывай, десятник, — велел князь.

Громов доложил. О разъездах. О стычке с монголами. О том, что Мамай, по-видимому, уже близко, и его передовые отряды рыщут по степи. И о спасённой женщине — коротко, без лишних подробностей.

— Монголка? — переспросил Колыванов, едва Громов закончил. — Ты привёл в лагерь монголку? Да ещё и поселил в своём шатре?

— Она — дочь вождя, бежавшая от мужа. Знает степь, знает языки, знает тактику ордынцев. Может быть полезна как толмач и проводник.

— Полезна? — Колыванов хохотнул, но смех вышел злым. — А ты не подумал, что она — лазутчица? Что она выведает наши планы и передаст их Мамаю? Что она ночью перережет тебе горло?

— Если бы она хотела меня убить, она могла сделать это уже десяток раз, — спокойно ответил Громов. — Я сплю чутко, но не настолько. И если бы она была лазутчицей, её бы не везли привязанной к седлу, избитую до полусмерти.

— Это всё слова. А где доказательства?

— Доказательства будут, когда она принесёт пользу. А пока я ручаюсь за неё своей головой.

Колыванов открыл было рот, но князь поднял руку.

— Довольно, — сказал Дмитрий. — Десятник Громов уже доказал свою полезность, раскрыв тех лазутчиков. Если он говорит, что эта женщина может быть полезна, — пусть будет. Но, — он посмотрел на Громова, — ты отвечаешь за неё. Если случится беда — пеняй на себя.

— Слушаюсь, княже.

Когда Громов вышел из шатра, его догнал Боброк. Старый воевода был задумчив.

— Рискуешь, — сказал он негромко. — Колыванов теперь тебе враг. А у него в лагере много сторонников.

— Я не наживаю врагов нарочно, — ответил Громов. — Они сами наживаются.

— Оно так. Но будь осторожен. И... — Боброк помолчал. — Я видел эту твою монголку. Красивая. Очень красивая. От таких не только горло перерезают — от таких голову теряют. Ты человек военный, сам понимаешь.

— Понимаю. Спасибо за заботу.

Вечером, когда лагерь затих, Громов сидел у костра перед своим шатром. Алтана была рядом — она вышла, несмотря на его предупреждение, и теперь сидела, обхватив колени руками. Волосы её были распущены, и в свете пламени они отливали медью. Она смотрела в огонь и молчала.

— Трудно будет, — сказал он наконец. — Тебя здесь не принимают.

— Я знаю. — Она не повернула головы. — Я привыкла быть чужой.

— Расскажи о себе. О муже.

Она долго молчала, прежде чем заговорить.

— Его звали Батыр. Он был старше моего отца. Когда меня привезли в его юрту, он сказал: «Ты красивая. Но красота — это проклятие для женщины. Я научу тебя покорности». И он учил. Кулаками. Плетью. Огнём. — Она говорила ровно, почти бесстрастно, но в голосе её звенела сталь. — Однажды он сломал мне ребро за то, что я не так посмотрела на его гостя. В другой раз — выбил зуб за то, что я заговорила без разрешения. Он говорил: «Женщина должна молчать и терпеть». Я молчала. Я терпела. А потом поняла: если останусь — умру. Не телом. Душой. И я сбежала.

— И тебя поймали.

— Да. Но теперь я здесь. — Она повернулась к нему, и глаза её блестели не то от слёз, не то от гнева. — И я не вернусь. Лучше умереть здесь, в чужом лагере, чем там, в его юрте. Понимаешь?

— Понимаю, — тихо ответил он.

Они сидели молча, глядя в огонь. Потом она вдруг спросила:

— А у тебя есть женщина, Алексей? Там, откуда ты пришёл?

Громов вздрогнул. Откуда он пришёл. Она не знала, насколько точным было это слово.

— Была, — ответил он. — Несколько. В разных жизнях.

— В разных жизнях?

— Это долгая история.

— Я никуда не спешу. — Она чуть улыбнулась, и улыбка эта, впервые за всё время, была по-настоящему тёплой.

— Расскажу как-нибудь потом. Когда будет время.

— Когда будет время, — повторила она. — Странные слова. У нас, в степи, говорят: время — как река. Его нельзя удержать.

— У нас тоже так говорят.

— У вас — это где?

Громов усмехнулся. Она была умна, эта монгольская княжна. Слишком умна.

— Повсюду, — ответил он. — Я много где был.

Она не стала настаивать. Вместо этого потянулась, разминая затёкшие плечи, и ткань рубахи натянулась, обрисовав контуры её тела — гибкого, сильного, но при этом удивительно женственного. Громов снова поймал себя на том, что смотрит на неё дольше, чем следовало бы. Она заметила это — уголки её губ дрогнули в мимолётной, почти неуловимой улыбке, — но ничего не сказала.

— Иди спать, — сказал он, вставая. — Завтра будет трудный день.

— Завтра всегда трудный день, — ответила она, но послушалась и ушла в шатёр.

Он остался у костра, глядя в темноту. Где-то там, за горизонтом, собиралась гроза. Мамай вёл свои тумены. До Куликовской битвы оставалось меньше месяца.

Ночью, лёжа под попоной, он слышал её дыхание — ровное, спокойное. Она спала в шатре, в нескольких шагах от него. И это было странно — ощущать чьё-то присутствие рядом после стольких лет одиночества. Странно. Но приятно.

Утром Алтана доказала, что она не просто красивая женщина. Она доказала, что полезна.

Громов привёл её к учебному полю, где десяток отрабатывал приёмы с копьём. Воины косились на неё, но молчали. Громов попросил её показать, как атакует ордынская конница — как маневрирует, как заходит с флангов, как использует ложное отступление. Алтана взяла прут и начертила на земле схему — быстро, уверенно, с пояснениями. Её знания оказались точными и подробными. Воины слушали, и постепенно недоверие в их глазах сменялось уважением.

— Откуда знаешь? — спросил Фёдор.

— Мой отец был вождём. Я росла в военном лагере. Я видела, как готовятся к битвам. Я сама умею стрелять из лука и владеть саблей.

— Покажешь?

— Покажу.

Ей принесли лук — лёгкий, степной, из рога и жил. Она взяла его привычным движением, натянула тетиву — та запела знакомую песню. Потом повернулась к мишени — старому щиту, поставленному у земляного вала, — и, почти не целясь, пустила стрелу. Та вошла точно в центр.

Вторая стрела легла рядом с первой. Третья — ещё ближе, расколов древко предыдущей.

Воины загудели одобрительно. Фёдор хлопнул себя по колену:

— Ай да девка! Получше иного мужика стреляет!

Алтана опустила лук, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на гордость. Первая маленькая победа. Первый шаг к признанию.

Вечером того же дня Громов заметил ещё одного подозрительного. На этот раз — не монгола и не татарина. Это был купец, приехавший с обозом из южных земель. Одет богато, но не крикливо. Говорил по-русски чисто, но с лёгким, едва уловимым акцентом, который Громов определил не сразу. Генуэзец. Выходец из итальянских колоний в Крыму, генуэзских факторий, что торговали и с Русью, и с Ордой.

Громов заметил его случайно: купец слишком внимательно слушал разговоры о расположении полков и слишком часто смотрел на карту, которую воеводы обсуждали у княжьего шатра. Громов поделился подозрениями с Алтаной.

— Он говорит с акцентом, — сказала она, выслушав его. — Я слышала, как он торговался с обозными. Так говорят в Кафе, генуэзской колонии. А в Кафе сейчас люди Мамая. Генуэзцы обещали ему арбалетчиков.

Громов кивнул. Этого было достаточно. Ночью он с двумя воинами наведался в купеческий шатёр. Допрос был коротким. Купец, прижатый к стенке уликами — картами, записями, золотом с ордынской чеканкой, — раскололся почти сразу. Да, он работал на Мамая. Да, передавал сведения о численности русского войска. Да, генуэзцы обещали арбалетчиков для флангового удара. Да, у него были сообщники — ещё двое, в обозе.

Громов доложил князю. Дмитрий выслушал и мрачно кивнул:

— Добро. Арбалетчиков мы теперь ждать будем и встретим. А купца — в железа. Потом решим.

Вечером, сидя у костра, Алтана спросила:

— Откуда ты знаешь, как допрашивать? Ты говоришь с пленными не так, как другие. Ты не угрожаешь, не пытаешь, а... задаёшь вопросы. И они отвечают.

— Научился, — коротко ответил Громов. — Долго учился.

— Этому нельзя научиться за одну жизнь.

Он промолчал. Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, но не стала настаивать. Вместо этого пересела ближе — так, что их плечи почти соприкасались. От неё пахло полынью и дымом, и этот запах уже казался ему знакомым, почти родным.

— Когда всё это кончится, — тихо сказала она, — когда вы победите... что будет со мной?

— Ты останешься жива. Я обещал.

— Я не о том. — Она повернулась к нему, и в её серых глазах отразился огонь. — Я хочу знать, что будет со мной... с тобой. С нами.

Громов долго молчал. Он думал о том, что не имеет права давать обещания. Что его в любой момент может выбросить в другую эпоху. Что там, в двадцать первом веке, его ждут боеголовка и враги, которые не менее опасны, чем Мамай. Но ещё он думал о том, что эта женщина смотрит на него так, как смотрели когда-то Катя и Марта. С надеждой. С верой. С тем, что сильнее страха.

— Я не знаю, что будет, — честно ответил он. — Но пока я здесь — я рядом.

— Этого достаточно, — сказала она и вдруг, подавшись вперёд, коснулась губами его щеки. Лёгкий, почти невесомый поцелуй — но он обжёг сильнее огня.

Она отстранилась, но не ушла. Они сидели рядом, плечом к плечу, и молча смотрели на затухающий костёр. Вокруг лагерь затихал, готовясь ко сну. Где-то далеко, на юге, в степи, загорались костры ордынского войска. До великой битвы оставалось две недели.

Утром следующего дня лагерь снялся. Войско двинулось к Дону — туда, где, по замыслу князя, должна была состояться встреча с Мамаем. Громов ехал во главе своего десятка, усиленного ещё двумя десятками после разоблачения генуэзцев. Алтана была рядом — в мужском платье, с луком за спиной, молчаливая и сосредоточенная. Воины уже не косились на неё — привыкли. Кто-то даже почтительно кивнул, когда она проезжала мимо. Уважение, завоёванное делом, — самое прочное.

Дорога шла через лес, потом через брод, потом снова через лес. И там, на переправе, их ждали.

Ордынский разъезд вылетел из-за деревьев внезапно, без предупреждения. Стрелы засвистели, кони заржали. Громов успел крикнуть: «К бою!» — и выхватить меч.

Схватка была короткой и яростной. Ордынцев было немного — скорее, дозор, наткнувшийся на русскую колонну случайно. Но они дрались отчаянно, понимая, что отступать некуда.

Громов свалил одного, второго. Алтана, прикрывая его с фланга, выпустила две стрелы — обе нашли цель. Фёдор рубился рядом, матерясь и отбиваясь от двоих сразу.

А потом откуда-то сбоку вылетел всадник — огромный, в рогатом шлеме, с кривой саблей. Он ударил копьём, целя в Громова, и тот, занятый другим противником, не успел увернуться. Копьё пробило кольчугу и вошло в бок — неглубоко, но достаточно, чтобы перед глазами вспыхнула ослепительная вспышка.

Громов выпал из седла. Ударился о землю. Боль была такой, что на мгновение он потерял сознание.

А потом — тьма. Знакомая, глухая, всепоглощающая.

И голос — гнусавый, с мерзкими, похотливыми интонациями:

— Очнулся, голубчик? А мы уж думали, ты совсем покинул нас. У нас тут без тебя скучно. Тарас вон совсем загрустил. А мне без соперника как-то неинтересно...

Милштон.

Громов открыл глаза. Над ним был бетонный потолок бункера. Пахло гарью, оружейной смазкой и тем самым, ни с чем не сравнимым запахом зла, который он слишком хорошо знал.

Он вернулся.

ГЛАВА 5. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Октябрь 2024 года. Заброшенный ракетный полигон, бункер.

Сознание возвращалось рывками — как будто кто-то включал и выключал рубильник. Громов открыл глаза и увидел всё тот же бетонный потолок. Всё тот же запах гари, оружейной смазки и застарелой плесени. Всё тот же гнусавый голос, который он узнал бы из тысячи.

— …нет, вы только посмотрите на него! Очнулся, голубчик! А мы уж думали, ты совсем нас покинул. Тарас вон места себе не находит от волнения. Правда, мой сладкий?

— Заткнись, Луи.

Голос Западенко звучал глухо и зло. Громов скосил глаза: оба диверсанта сидели связанные у дальней стены бункера. Западенко — с разбитой губой, мрачный, как грозовая туча. Милштон — напротив, почти весёлый, несмотря на кляп, который ему, видимо, только что вынули. Карлос стоял над ними с автоматом, и на его смуглом лице читалось брезгливое недоумение — такой эмоции Громов у бразильца ещё не видел.

— Командир! — Михась, сидевший на корточках рядом с Громовым, шумно выдохнул. — Живой! Я уж думал, этот извращенец тебе череп проломил.

— Почти, — хрипло ответил Громов и сел, ощупывая затылок. Шишка была знатная, но кость, кажется, цела. — Долго я был в отключке?

— Минут десять. Пока мы этих двоих скрутили, пока ракету обезвредили...

— Ракета?

— Таймер остановлен на семьдесят второй секунде, — доложил Ли Вэй, появляясь из-за пульта. В одной руке он держал дымящуюся сигарету, в другой — какой-то блок предохранителей. — Боеголовка отсоединена. Запал извлечён. Я, признаться, думал, что ты просто вырубился от удара, но теперь вижу, что ты где-то побывал. Глаза у тебя другие.

— Где я был — долгая история. — Громов поднялся на ноги и подошёл к пленным. Милштон смотрел на него с маслянистым блеском в глазах, Западенко — с холодной, расчётливой ненавистью. — Поговорим?

— Не о чем, — бросил Западенко. — Что надо, я уже сказал твоим людям: ничего не скажу.

— Это он так думает, — вставил Карлос. — Но я тут нашёл кое-что.

Он протянул Громову планшет — тот самый, что был у техника. На экране светилась карта с тремя красными точками, подробные схемы и длинный список фамилий. Громов пробежал глазами и присвистнул.

— Ну что ж. Раз господин Западенко не хочет говорить, будем читать сами. — Он сел на перевёрнутый ящик напротив пленников. — Смотрю я на тебя, Тарас, и думаю: что же ты за человек? Вроде неглупый. Воевал. Идею какую-то имеешь, пусть и погаленькую. А работаешь с вот этим. — Он кивнул на Милштона.

Милштон захихикал.

— О, вы даже не представляете, как мы с Тарасом сработались! У нас полное взаимопонимание. Почти интимное. Правда, Тарасик иногда стесняется, но я знаю — в душе он пылает.

— Заткни свою пасть, мразь! — взорвался Западенко. — Ты мне нужен был только как источник финансирования! Не более!

— Ах, эти грубые слова! — Милштон картинно прижал связанные руки к сердцу. — Но я-то знаю: ты просто не умеешь выражать свои чувства. Ничего, я тебя научу. Когда выберемся отсюда, разумеется.

— Вы не выберетесь, — спокойно сказал Громов. — Но прежде чем вас передадут соответствующим органам, я хочу услышать всю историю. От начала и до конца. Кто придумал «Чистое небо»? Кто обеспечил компоненты? Кто дал доступ к полигону? И главное — кто за этим стоит?

Западенко молчал. Громов вздохнул.

— Хорошо. Тогда я расскажу сам, а ты будешь меня поправлять.

Он развернул планшет.

— Операция «Чистое небо» — это провокация под чужим флагом. Вы запускаете ракету с «грязной бомбой» с территории России. Цель — украинский город. Какой именно? Сумы? Чернигов? А, вот: Харьков, конечно же. Тот самый Харьков, где вы монтировали боеголовку. Тот самый Харьков, где живут сотни тысяч мирных людей. И ракета должна ударить по ним.

Он сделал паузу. Западенко молчал, но желваки на его скулах заиграли.

— Траектория запуска проложена так, чтобы спутники НАТО зафиксировали точку старта, — продолжал Громов. — Российский полигон. Российская ракета. Российский след. А через два часа после взрыва в сети появляются заранее подготовленные «доказательства»: приказы командования, подписи, документы. Весь мир видит: Россия нанесла ядерный удар по украинскому городу. Переговоры, которые шли при посредничестве Турции, сорваны. НАТО получает повод для ввода войск. Цель достигнута.

Он поднял глаза от планшета и посмотрел на Западенко. Взгляд у полковника был тяжёлым, но не враждебным — скорее, изучающим. Как у врача, который пытается понять природу болезни.

— Одно я не могу понять. Ты — украинец. Ты говоришь на мове. Ты, наверное, родился где-то под Полтавой или в тех же Сумах. Ты живёшь идеей самостийности, пусть и в её самой уродливой форме. А теперь ты закладываешь бомбу, которая накроет твоих же соплеменников. Женщин. Детей. Стариков. Тех, кто говорит с тобой на одном языке. Ты готов убить их, чтобы подставить нас. Как это понимать?

Западенко долго молчал, глядя в пол. Потом поднял глаза и оскалился.

— Эти люди — не мои соплеменники. Это — коллаборационисты. Они живут под властью Киева и молчат. Они терпят. Они не берут в руки оружие, чтобы бороться с вами. Значит, они — часть проблемы. А если ты — часть проблемы, ты — законная цель.

— Женщины? Дети? — тихо переспросил Громов. — Старуха, которая продаёт семечки у метро в Харькове, — она тоже «законная цель»? Мальчишка, который гоняет мяч во дворе, — он «часть проблемы»?

— Они — расходный материал. — Голос Западенко звучал ровно, почти буднично. — История спишет. Главное — результат. Когда мир увидит, что Россия применила ядерное оружие против Украины, все колебания закончатся. НАТО войдёт на нашу территорию. Ваш режим падёт. А эти... жертвы... они станут мучениками. Их будут помнить.

В бункере повисла тишина. Даже Милштон перестал хихикать и смотрел на подельника с каким-то новым, почти исследовательским интересом. Карлос отступил на шаг, словно боялся испачкаться. Михась сжал кулаки так, что побелели костяшки. Ли Вэй, единственный из всех, остался невозмутим — только сигарета чуть дрогнула в его пальцах.

Громов долго молчал. Он смотрел на Западенко, и в его глазах читалось то, чего не было раньше: не гнев, не презрение — почти горе. Словно он увидел что-то настолько чёрное, что даже привычная ко всему душа задела.

— Ты не нацист, — сказал он наконец. — Ты хуже. Нацисты хотя бы не убивали собственный народ, чтобы подставить чужой. Ты перешёл черту, которую не переступал даже Гитлер.

— Гитлер был слабаком, — бросил Западенко. — Он жалел своих. А я не жалею никого.

— Это я уже понял. — Громов встал. — Карлос, Михась — этих двоих в броневик и под усиленную охрану. Ли Вэй — свяжись с Москвой, передай коды с планшета. И готовьтесь к выдвижению.

— Куда? — спросил Михась.

— Вторая группа. — Громов развернул карту на планшете. — У них есть резервная точка. Старая водонапорная башня в сорока километрах отсюда. Там ещё одна ракета. И она, судя по времени, уже почти готова к запуску.

— Дьявол, — выдохнул Карлос. — Они что, совсем без тормозов?

— Без. Поэтому времени на отдых нет. Выдвигаемся через пятнадцать минут.

Он повернулся, чтобы отдать распоряжения, но Милштон вдруг окликнул его:

— Полковник! Один вопрос, прежде чем мы расстанемся.

Громов обернулся.

— Ну?

— Вы ведь не просто так отключались? — Милштон прищурился, и его гнусавый голос вдруг стал почти нормальным, без игривых интонаций. — Я видел ваши глаза, когда вы падали. У вас был такой взгляд, будто вы не здесь. Будто вы где-то далеко. В другом месте. В другом времени, возможно?

Громов не ответил.

— Я изучал вас, полковник, — продолжал Милштон. — Ваше досье, те крохи, что удалось собрать. Вы появляетесь из ниоткуда. Вы знаете то, чего не знает никто. Вы сражаетесь так, словно уже прожили несколько жизней. И эти ваши обмороки... Это ведь не просто контузия, правда?

— Ты слишком много болтаешь, Луи.

— Это профессиональное. — Милштон улыбнулся своей мерзкой улыбкой. — Но я прав, да?

Громов подошёл к нему вплотную. Наклонился так, что их лица разделяли несколько сантиметров.

— Если ты такой умный, — тихо сказал он, — то поймёшь и другое. Я всегда возвращаюсь. И всегда нахожу тех, кто угрожает моей стране. В какой бы эпохе это ни происходило.

Он выпрямился и добавил уже громче:

— Увести.

Когда пленников увели, Ли Вэй подошёл к командиру.

— Ты рассказал ему больше, чем следовало бы.

— Нет. Я рассказал ровно столько, чтобы он начал сомневаться в собственной вменяемости. Теперь он будет гадать, не привиделось ли ему это. А гадать — это тратить время. Время, которого у него больше нет.

Ли Вэй хмыкнул.

— Лао-цзы говорил: «Кто знает — молчит, кто говорит — не знает». Ты одновременно и знаешь, и говоришь. Выходит, ты нарушаешь закон Дао.

— Я нарушаю много законов, Вэй. Для того и создан.

Они вышли из бункера. Над полигоном занимался хмурый октябрьский рассвет. Где-то там, в сорока километрах к западу, диверсанты из резервной группы уже готовили к запуску вторую ракету. И времени на то, чтобы их остановить, оставалось всё меньше.

ГЛАВА 6. ВТОРАЯ ГРУППА

Октябрь 2024 года. Где-то между полигоном и водонапорной башней.

«Нива» неслась по разбитой просёлочной дороге, подпрыгивая на ухабах так, что у непривычного человека внутренности бы перемешались. Но люди в машине были привычными. Карлос сидел за рулём и, казалось, получал удовольствие от происходящего — он вообще любил скорость, этот бразилец, и Громов иногда думал, что в прошлой жизни Карлос был то ли гонщиком, то ли пилотом истребителя. Михась, зажатый на заднем сиденье между ящиком с боеприпасами и невозмутимым Ли Вэем, методично проверял пулемёт. Ли Вэй курил свою вонючую травяную сигарету и, кажется, медитировал. Громов сидел на пассажирском, развернув планшет, и считал минуты.

— Сорок километров, — сказал он. — По такой дороге — минут тридцать, если не напоремся на засаду.

— А мы напоремся? — уточнил Карлос.

— Обязательно. Они знают, что основная группа провалилась. Знали ещё до того, как мы взяли Западенко. У них была контрольная связь каждые пятнадцать минут. Пятнадцать минут прошло — они активировали резервный план.

— Значит, у них фора.

— Минут двадцать. Может, полчаса. За это время они уже подготовят ракету к пуску. Успеем, если не будет пробок.

Карлос хмыкнул. Пробок на просёлочной дороге в зоне боевых действий действительно не предвиделось. Зато предвиделись другие неприятности.

— Что за башня? — спросил Михась. — Водонапорная, говоришь?

— Старая, ещё советская. Семьдесят метров высотой. В девяностые её использовали как ретранслятор, потом забросили. Но конструкция крепкая, бетон. И главное — с неё отличный сектор обстрела.

— Ракету они что, с башни запускать собрались?

— Нет. Ракета — мобильная, на грузовике. Башня — это наблюдательный пункт и, возможно, командный центр. Если у них есть корректировщик наверху, он сможет наводить ракету точнее. И ещё — с башни отлично просматривается долина. Кто бы ни попытался приблизиться, его заметят за километр.

— Значит, скрытно не подойти, — подытожил Карлос.

— Значит, не подойти. Придётся импровизировать.

Водонапорная башня выросла из утреннего тумана, как призрак. Она стояла на окраине заброшенного посёлка — несколько десятков домов с выбитыми окнами, ржавый остов автобусной остановки, покосившийся столб с оборванными проводами. Всё это уже несколько лет как было безлюдным. До сегодняшнего дня.

Громов приказал остановиться в километре от посёлка, за лесополосой. Дальше начиналась открытая местность — скошенное поле, за которым темнел частокол из старых тополей, окружавших башню.

— Смотрите, — он развернул планшет и вывел на экран картинку с дрона-разведчика, которого Ли Вэй успел запустить пять минут назад. — Башня. У подножия — три машины: два пикапа и грузовик. Грузовик — он же пусковая установка, судя по контурам. Наверху, на площадке — два человека. Один с биноклем, второй с рацией.

— Снайпер? — спросил Михась.

— Вряд ли. Слишком открыто стоят. Корректировщик и связист. Но это не значит, что снайпера нет вообще. Где-то внизу, наверняка в домах, ещё человек пять-шесть. Охрана.

— Итого восемь-девять стволов, — прикинул Карлос. — Против нас четверых.

— Нормально, — пожал плечами Михась. — Бывало и хуже.

— Лао-цзы говорил: «Нет большего несчастья, чем недооценивать врага», — заметил Ли Вэй.

— А что Лао-цзы говорил про то, как зачистить башню с минимальными потерями? — уточнил Карлос.

— Лао-цзы не воевал.

— Жаль.

Громов прервал этот обмен репликами коротким жестом.

— Слушай боевой порядок. Михась, ты — огневая поддержка. Вон там, — он указал на рощицу метрах в трёхстах от башни, — хорошая позиция для пулемёта. Отсекаешь охрану, если попытаются выйти из домов. Карлос, ты идёшь со мной. Ли Вэй — снайперская позиция на опушке. Твои цели — те двое наверху. Снять одновременно. Сможешь?

— С пятисот метров? — Ли Вэй прищурился. — Легко. Но нужен второй стрелок. Сделать два выстрела так, чтобы второй не успел среагировать — это одиночный выстрел, а не два.

— Я помогу, — сказал Карлос. — У меня с собой карабин. Не снайперский, но на триста метров — вполне.

— Значит, ты — по правому, я — по левому, — кивнул Ли Вэй. — На счёт «три».

— Добро. Когда верхние сняты, мы с Карлосом выдвигаемся к башне. Михась прикрывает. Ли Вэй продолжает работать по наземным целям. Вопросы?

Вопросов не было.

Они заняли позиции быстро и без суеты — сказывались месяцы совместной работы. Ли Вэй и Карлос устроились в рощице: китаец лёг классически, уперев сошки винтовки в дёрн; бразилец пристроил карабин на развилку старой берёзы. Михась со своим пулемётом залёг в неглубокой ложбинке, откуда отлично просматривались и башня, и дома. Громов, пригнувшись, перебежал к краю поля и замер.

— Готовы? — прошептал он в микрофон.

— Первый готов, — отозвался Ли Вэй.

— Второй готов, — Карлос.

— Третий готов, — Михась.

— Снимайте.

Два выстрела прозвучали почти одновременно. Громов, глядя в бинокль, увидел, как оба силуэта на верхней площадке башни дёрнулись и исчезли. Один рухнул на ограждение и замер. Второй перевалился через перила и полетел вниз, глухо ударившись о бетонное основание через несколько секунд.

— Чисто, — констатировал Ли Вэй.

— Выдвигаюсь.

Громов побежал. Он бежал зигзагом, пригибаясь, как когда-то бегал под Сталинградом и на Курской дуге. Тело помнило эти движения на уровне рефлексов — мышцы работали раньше, чем мозг успевал отдать команду. Карлос не отставал, двигаясь чуть левее.

Из домов уже начали выскакивать люди — те самые «пять-шесть человек охраны», о которых говорил Громов. Но Михась не зря считался одним из лучших пулемётчиков. Первая же очередь прижала бегущих к земле. Вторая — заставила откатиться обратно за дома. Третья — достала одного, попытавшегося обойти с фланга.

— Минус один! — доложил Михась.

— Принял.

Громов добежал до основания башни. Тяжёлая стальная дверь была приоткрыта. Он рванул её на себя и вошёл первым. Внутри было темно, пахло сырым бетоном и ржавчиной. Винтовая лестница, уходящая вверх, освещалась только аварийными лампами.

— Наверху — пусковая площадка. Грузовик у башни, но командный центр, скорее всего, внутри. Идём вверх.

Они двинулись по лестнице. Первый этаж. Пусто. Второй. Третий. На пятом, у самого верха, Громов услышал голоса.

— …запуск через пять минут! Где верхние? Почему не отвечают?

— Не знаю! Связи нет!

— Проверь антенну, идиот! Если запуск сорвётся, нам всем конец!

Громов жестом показал Карлосу: обходи. Бразилец исчез в боковом проходе. Громов, выждав несколько секунд, шагнул на площадку.

Двое. Один — у пульта, собранного наспех из нескольких ноутбуков и блоков управления. Второй — у окна, с автоматом. Тот, что у окна, успел обернуться и вскинуть оружие, но Громов опередил его — короткая очередь, и автоматчик упал. Второго, у пульта, взял Карлос, возникший из темноты, как призрак.

— Руки! — рявкнул бразилец. — Руки, живо!

Техник поднял руки. Он был немолод, с седыми висками и затравленным взглядом.

— Не стреляйте! Я только техник! Меня заставили!

— Кто «заставил»? — спросил Громов, подходя к пульту.

— Они! Люди Западенко! У меня семья в Харькове. Они сказали — если я не помогу, моих близких убьют. Я не хотел этого! Клянусь!

— Запуск отключить сможешь?

— Да. Да, конечно. Вот здесь, — техник дрожащими пальцами указал на экран. — Аварийная остановка. Но нужен код. У меня его нет. Код у командира группы, а он... он наверху был.

— Наверху уже никого нет, — сказал Карлос. — Так что давай без кода.

Громов осмотрел пульт. Система была знакомая — всё та же модернизированная советская, которую они видели на полигоне. Он нашёл аварийный рычаг, снял защитную крышку.

— Так?

— Д-да. Но без кода сработает аварийный сброс. Ракета деактивируется, но топливо начнёт стравливаться. Это опасно. Если есть открытый огонь...

— Открытого огня нет. — Громов рванул рычаг.

Где-то снаружи, у грузовика, раздалось шипение. Через минуту на пульте замигали зелёные индикаторы. Запуск был отменён. Ракета деактивирована.

— Готово, — выдохнул Громов. — Карлос, свяжись с Михасем. Пусть выдвигается. И передай Ли Вэю — охрана снаружи ещё может быть активна. Пусть работает.

— Понял.

Техник, всё ещё держа руки над головой, тихо спросил:

— Что со мной будет?

— Это зависит от того, насколько полезным ты окажешься. — Громов опустился на корточки рядом с ним. — Рассказывай. Всё. Про третью группу.

— Третью? — техник удивлённо заморгал. — Я не знаю ни о какой третьей группе.

— Врёт, — сказал Карлос.

— Не вру! Я правда не знаю! Моя задача была — только эта башня. Запуск с полигона должен был быть основным, наш — резервным. Про третью группу мне ничего не говорили.

Громов посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Похоже, не врал.

— Тогда откуда у Западенко план с тремя точками? — спросил он скорее у себя, чем у техника.

— Может, он и не знал? — предположил Карлос. — Может, третью группу вёл кто-то другой?

Громов задумался. Милштон. Конечно. Агент НАТО, который держал в руках все нити. Если кто и мог спланировать третий, самый тайный уровень операции, то только он.

— Ладно. С тобой разберутся позже. А пока... — Он вдруг осёкся, потому что в наушнике раздался голос Ли Вэя:

— Командир, у меня тут перехват. Только что прошла радиограмма. Шифрованная. Но я взломал. Слушай.

Громов прижал наушник плотнее. Голос — не Милштона, не Западенко, а чей-то третий, спокойный, почти равнодушный — произнёс:

— «Чистое небо» — фаза три. Активация по плану. Цель — Кремль. Исполнитель — группа «Тень». Время — сегодня, двадцать ноль-ноль.

Громов посмотрел на часы. До восьми вечера оставалось девять часов.

— Что такое группа «Тень»? — спросил Карлос, тоже слышавший перехват.

— Не знаю. Но, судя по всему, это их последний козырь. — Громов выпрямился. — Собираемся. У нас девять часов, чтобы найти их и остановить.

— Девять часов до ядерного удара по Москве? — Михась, только что поднявшийся на площадку, присвистнул. — Нормально. Успеем.

— Должны успеть.

Ли Вэй, остававшийся на своей позиции и слышавший весь разговор, пробормотал в микрофон:

— Лао-цзы говорил: «Победа без битвы — высшее искусство. Но иногда битва неизбежна». Похоже, нас ждёт неизбежное.

— Нас всегда ждёт неизбежное, — ответил Громов. — Мы для того и существуем.

ГЛАВА 7. ЦЕЛЬ — КРЕМЛЬ

Октябрь 2024 года. Москва.

В столицу они прибыли за четыре часа до назначенного срока. Военно-транспортный борт приземлился на закрытом аэродроме в Кубинке, где их уже ждал микроавтобус без опознавательных знаков. Громов, едва ступив на бетонку, ощутил знакомый холодок в груди — тот самый, что всегда появлялся перед решающей схваткой. Только теперь ставки были выше, чем когда-либо.

— Докладывай, — коротко бросил он человеку в штатском, встречавшему группу у трапа.

— Полковник Громов? Майор Службы внешней разведки Кондратьев. Мне приказано оказывать вам полное содействие. Что известно о группе «Тень»?

— Ничего. Именно это меня и беспокоит. — Громов на ходу развернул планшет. — Перехват был коротким: «Цель — Кремль, исполнитель — группа "Тень", время — двадцать ноль-ноль». Всё. Ни состава группы, ни маршрута, ни способа атаки.

— Маловато, — согласился Кондратьев. — Но мы подняли все архивы. «Тень» — это позывной диверсионной группы, которая работала на Кавказе в начале нулевых. Потом исчезла. Считалось, что уничтожена. Теперь всплыла снова.

— Состав?

— По старым данным, от трёх до семи человек. Профессионалы высокого класса. Специализация — проникновение на охраняемые объекты и точечные ликвидации. Если они работают по Кремлю, значит, у них есть либо пропуска, либо форма, либо что-то ещё.

— Либо всё вместе, — мрачно добавил Карлос.

— Либо всё вместе, — согласился Кондратьев. — Мы уже подняли по тревоге все службы. Кремль оцеплен, но без официального объявления тревоги. Эвакуацию не объявляли — чтобы не создавать панику и не спугнуть их.

— Правильно. — Громов залез в микроавтобус, остальные последовали за ним. — Что с массовыми мероприятиями? Сегодня что-то намечается?

— Концерт в честь Дня народного единства. В Кремлёвском дворце. Начало в девятнадцать тридцать. Гости уже начали съезжаться. Если они планируют атаку на двадцать ноль-ноль, то цель — именно мероприятие. Взрыв в зале или рядом с ним — это тысячи жертв и международный скандал.

Громов сжал челюсти. Тысячи жертв. Международный скандал. Ядерная боеголовка под боком у Кремля — это не просто теракт. Это конец всему. Переговорам, надеждам на деэскалацию, самому хрупкому равновесию, которое держалось последние месяцы. Те, кто стоял за Милштоном, не признавали полумер.

— Что с радиационным контролем? — спросил он. — Если они везут боеголовку или компоненты, датчики должны засечь.

— Уже проверили все въезды. Ничего. Либо экранируют, либо используют что-то другое.

— Что «другое»?

Кондратьев замялся.

— Есть ещё вариант. Не ядерный заряд, а биологический. Или химический. «Тень» когда-то работала с токсинами. Если они пронесут ампулу с быстродействующим ядом, то смогут распылить его в вентиляции. Эффект будет не хуже, чем от бомбы, а обнаружить такой груз почти невозможно.

— Значит, ищем не бомбу, — резюмировал Громов. — Ищем людей. Семерых профессионалов, которые умеют проходить сквозь стены. И у нас на всё про всё — чуть больше трёх часов.

Ли Вэй, до этого молча сидевший в углу, вдруг подал голос:

— Лао-цзы говорил: «Тот, кто знает врага и знает себя, не будет в опасности и в ста сражениях». Мы знаем себя. Осталось узнать врага.

— Вот и узнаем. — Громов развернул карту центра Москвы. — Кондратьев, мне нужны списки всех, кто имеет доступ в Кремлёвский дворец сегодня. Всех — от артистов до обслуживающего персонала. И записи камер за последние сутки. Будем искать иголку в стоге сена.

— Будет сделано.

— Карлос, Михась — вы идёте в Кремль. Смешаетесь с охраной. Проверьте все входы, все подвалы, все вентиляционные шахты. Если есть хоть малейший след — докладывайте немедленно.

— Есть.

— Ли Вэй, ты со мной. Будем анализировать списки.

Через полчаса они развернули штаб в неприметном здании на Воздвиженке. Кондратьев доставил распечатки — триста человек гостей, ещё сто пятьдесят — персонал и артисты. Громов просматривал фамилии, ища знакомые. Ли Вэй работал с камерами.

— Есть, — вдруг сказал он, останавливая запись. — Смотри.

На экране был зафиксирован микроавтобус с надписью «Техническая служба», подъехавший к Кремлю за два часа до начала концерта. Из него вышли пятеро в комбинезонах. Один — высокий, с военной выправкой — нёс объёмный кофр для аппаратуры. Второй, пониже, с неестественно бледным лицом, катил тележку с каким-то оборудованием.

— Вот этот, — Ли Вэй ткнул в высокого. — Посмотри на походку. Так ходят не техники. Так ходят люди, которые привыкли носить оружие.

— И кофр, — добавил Громов. — Слишком тяжёлый для аппаратуры. Видишь, как он его держит? Бережно, но с усилием. Там не микрофоны. Там что-то другое.

— Бомба?

— Возможно. Или контейнер с токсином. — Он схватил рацию. — Карлос, Михась! Группа из пяти человек в комбинезонах техслужбы. Зашли через Троицкие ворота полчаса назад. Найдите их!

— Принял, — отозвался Карлос. — Мы в цокольном этаже. Проверяем вентиляцию.

Время потекло быстро. Громов следил за камерами, выискивая передвижения пятёрки. Ли Вэй тем временем взломал базу данных и нашёл информацию: трое из пяти числились в списках технического персонала, нанятого для обслуживания концерта. Документы были подлинными. Вернее, подлинными они были до того, как их заменили. Настоящие техники, судя по всему, лежали где-то связанные — или мёртвые.

— Профессионалы, — констатировал Громов. — Прошли по документам, никаких подозрений.

— Их надо остановить до зала, — сказал Ли Вэй. — Если они распылят токсин в системе вентиляции, эвакуировать людей будет поздно.

— Знаю.

Он снова схватил рацию.

— Карлос, докладывай!

— Мы у вентиляционной камеры на минус первом, — раздался голос бразильца. — Здесь кто-то был. Замок сорван. Внутри — какой-то баллон. Похоже, они уже установили заряд.

— Не трогайте. Ждите меня.

Громов побежал. Он летел по коридорам, сбегал по лестницам, не замечая ничего вокруг. В голове билась одна мысль: успеть.

Вентиляционная камера находилась в подвале, за массивной стальной дверью. Карлос и Михась уже были там. У стены, подключённый к воздуховоду, стоял металлический баллон с электронным таймером.

— Мина-ловушка, — определил Громов, едва взглянув на устройство. — Если попытаться отсоединить — сработает взрыватель. Таймер установлен на... девятнадцать сорок пять. За пятнадцать минут до назначенного срока.

— Значит, не только токсин, — мрачно сказал Михась. — Там ещё и взрывчатка.

— Токсин — для надёжности. Взрыв — для паники. Они хотят, чтобы люди начали бежать, и тогда в давке погибнет ещё больше. — Громов склонился над баллоном. — Михась, ты сапёр. Сможешь обезвредить?

— Если дадите десять минут. — Белорус уже раскрывал инструменты. — Но лучше бы эвакуировать людей.

— Не можем. Если начнём эвакуацию, они поймут, что раскрыты, и приведут в действие запасной план.

— А он есть?

— У таких, как они, всегда есть запасной план.

Он оставил Михася с баллоном и побежал дальше. Карлос — за ним. Кондратьев передал по рации: пятерых в комбинезонах заметили у гримёрок. Они разделились. Двое пошли в сторону зала, трое — к выходу.

— Берём сначала тех, что у зала, — скомандовал Громов. — Карлос, со мной. Кондратьев, блокируйте выходы. Никто не должен уйти.

У главного зала, ещё полупустого — гости только начали собираться, — они настигли двоих. Высокий, с военной выправкой, и тот, что катил тележку. Теперь тележка была пуста, но в руках высокого Громов заметил небольшой кейс.

— Стоять! — крикнул он. — Руки!

Высокий обернулся. В его глазах не было страха — только холодный, профессиональный расчёт. Он швырнул кейс на пол и выхватил пистолет. Карлос выстрелил первым. Высокий упал. Второй, с бледным лицом, попытался бежать, но Громов догнал его в два прыжка и сбил с ног.

— Кейс! — крикнул он Карлосу. — Открой!

Бразилец осторожно поднял кейс, щёлкнул замками. Внутри, в поролоновом гнезде, лежали пять ампул с прозрачной жидкостью.

— Токсин, — сказал он. — Точно токсин.

— Обезвредить. И вызови сюда химиков.

Связав бледного, Громов бросился дальше. Трое у выхода — вот где сейчас главная угроза. Если они прорвутся, если у них есть ещё один кейс или, хуже того, детонатор для бомбы...

У Троицких ворот кипел бой. Трое в комбинезонах, отстреливаясь, прорывались к микроавтобусу. Охрана Кремля, усиленная людьми Кондратьева, держала оборону. Один из нападавших уже лежал на асфальте. Двое других, прикрывая друг друга, отходили.

Громов вступил в бой. Он не кричал, не размахивал оружием — просто возник с фланга, откуда его не ждали, и двумя точными выстрелами снял одного. Второй — тот самый, что нёс кофр, — развернулся и выстрелил в ответ. Пуля обожгла Громову плечо, но он устоял. Ответным выстрелом он ранил стрелка в ногу. Тот упал, но успел выхватить что-то из кармана — детонатор.

— Не подходи! — хрипло крикнул он. — Я взорву всё!

— Взорвёшь — погибнешь сам, — спокойно ответил Громов, медленно приближаясь. — Оно тебе надо?

— Мне надо, чтобы вы сдохли, — оскалился диверсант. — Все вы.

— Западенко тоже так говорил. Теперь он сидит связанный в бункере. И его драгоценный Милштон — тоже. Ты правда хочешь за ними последовать?

— Милштон — мразь. — Диверсант сплюнул кровью. — Я работаю не на него.

— А на кого?

Ответа он не получил. Диверсант вдруг рванул детонатор — но не тот, что был в руке, а второй, замаскированный под брелок. Раздался хлопок — не взрыв, а именно хлопок, — и из кофра, который всё ещё лежал у его ног, повалил едкий зеленоватый дым.

— Токсин! — крикнул кто-то. — Все назад!

Громов отшатнулся, зажимая нос и рот рукавом. Глаза заслезились, в горле запершило. Он отполз в сторону, хватая ртом воздух. Рядом кашлял Карлос, матерившийся по-португальски. Кондратьев выкрикивал команды.

А диверсант, воспользовавшись суматохой, попытался бежать. Он прихрамывал, волоча раненую ногу, но двигался быстро — слишком быстро для человека, только что потерявшего много крови.

— Не уйдёшь, — прохрипел Громов и, превозмогая головокружение, бросился следом.

Он догнал его у самых ворот. Диверсант обернулся, выхватил нож. Громов блокировал удар, перехватил руку, заломил. Нож упал на брусчатку. Но падая, противник извернулся и ударил его локтем в висок. Вспышка. Боль. И тьма — знакомая, глухая, всепоглощающая.

Последнее, что услышал Громов, был голос Карлоса, кричавший что-то неразборчивое. А потом — тишина. И низкий, протяжный гул, от которого дрожала земля.

И запах. Не токсина, не пороха, не бензина. Сухой травы, конского пота и речной воды. И высокое, пронзительно-голубое небо над головой.

Он открыл глаза. Над ним стоял человек в кольчуге, с окровавленным мечом в руке.

— Княже! Ты жив!

Куликово поле. Сентябрь 1380 года. Битва уже началась.

Громов с трудом сел, ощупывая тело. На нём была кольчуга, помятая, порубленная в нескольких местах. На груди — пластина панциря, и в ней торчала татарская стрела. Рядом валялся разрубленный шелом. Чужое тело, в которое он попал, явно побывало в самой гуще.

— Что с битвой? — хрипло спросил он.

— Держимся, княже! Передовой полк почти весь полег. Но большой полк стоит! Князь Дмитрий Иванович ранен, но жив!

Громов встал, опираясь на плечо воина. Вокруг, насколько хватало глаз, кипела сеча. И среди этого ада он вдруг увидел её.

Алтана.

Она пробивалась к нему сквозь толпу отступающих ополченцев — в мужском доспехе, с саблей в руке. Её лицо было в копоти и крови, но глаза сияли.

— Алексей! Ты жив!

И в этот момент он понял: он вернулся. Снова. В самое пекло. В самый важный день этой эпохи.

— Я жив, — ответил он. — И я здесь.

ГЛАВА 8. УТРО СЕЧИ

8 сентября 1380 года. Куликово поле. Утро перед битвой.

Громов стоял на краю дубравы и смотрел, как над Доном поднимается туман. Белёсые пряди стелились над ковылём, цеплялись за ветви старых дубов, скрывали очертания противоположного берега. Казалось, сама земля дышала — глубоко, тяжко, словно перед дальней дорогой. И в этом дыхании была не только прохлада ранней осени, но и что-то ещё: предчувствие. То самое, что охватывает людей перед великими событиями, когда воздух становится плотным и звонким, а время замедляется.

Он помнил это чувство. Оно приходило к нему под Москвой в сорок первом, под Сталинградом в сорок втором, под Лейпцигом в тринадцатом году другой войны. Всегда одно и то же. И сейчас, на краю Куликова поля, оно вернулось снова — знакомое, как старый друг, и такое же неумолимое.

Алтана стояла рядом, кутаясь в грубый шерстяной плащ. В рассветных сумерках её лицо казалось высеченным из светлого камня — строгим, почти суровым. Но Громов уже научился читать её. В изломе бровей, в том, как она сжимала пальцами край плаща, угадывалось напряжение, которое она пыталась скрыть.

— Ты не спала, — сказал он.

— Не спалось. — Она помолчала, глядя на восток. — Я считала костры на том берегу. Их очень много. Слишком много.

— Много, — согласился он. — Но это не значит, что они сильнее.

— Ты всегда так говоришь?

— Всегда. И всегда это правда.

Она повернулась к нему, и в её серых глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку. Слабую, едва заметную, но всё же. За те недели, что они провели вместе, Громов видел эту улыбку всего несколько раз, и каждый раз она поражала его своей хрупкостью. Эта женщина, прошедшая через ад, умела улыбаться. И это, пожалуй, было самым сильным из всего, что он в ней видел.

— Ты странный человек, Алексей. Другие воины перед битвой молятся или пьют. А ты шутишь.

— Это не шутки. Это констатация факта. — Он посмотрел на восток, где небо уже начинало светлеть, окрашивая край степи в нежно-розовый цвет. — Скоро начнётся. Ты помнишь, о чём мы договорились?

— Помню. Я держусь позади. Не лезу в гущу. Если что — бегу к обозу.

— И не геройствуешь.

— И не геройствую, — повторила она послушно, но в её голосе Громов уловил ту же упрямую нотку, что и в прошлый раз. Он знал: она не послушается. Знал — и всё равно повторил. Потому что не повторить не мог.

— Алтана...

Она шагнула ближе, и их плечи соприкоснулись. От неё пахло полынью и дымом — запах, который уже стал для него родным. В сером предрассветном сумраке её глаза казались бездонными.

— Я буду рядом, Алексей. Не позади. Не в обозе. Рядом. — Её голос был тихим, но твёрдым. — Ты спас меня. Ты дал мне свободу. Ты дал мне то, чего у меня никогда не было, — право выбирать. И я выбрала. Если сегодня суждено умереть, я умру рядом с тобой. Это не геройство. Это выбор. Мой выбор.

Он хотел возразить, но не успел. Где-то в лагере запели трубы. Низкий, протяжный звук поплыл над полем, и его подхватили рожки. Тысячи людей поднимались с земли, надевали доспехи, седлали коней. Туман над Доном начал рассеиваться, и на том берегу, в серой предрассветной дымке, проступили очертания ордынского стана — бесчисленные шатры, костры, тёмные массы конницы.

Громов надел шелом, затянул ремешок под подбородком. Меч привычно лёг в ладонь. Он обернулся к Алтане — и вдруг, повинуясь внезапному порыву, снял с шеи маленький медный образок, который дал ему старый монах ещё в обители. Надеялся, что никогда не пригодится. Но сейчас...

— Возьми, — сказал он, протягивая образок ей. — На счастье.

Она приняла его, сжала в ладони.

— Ты верь в свою удачу, Алексей. А я поверю в твою.

Она вдруг привстала на цыпочки и коснулась губами его щеки — быстро, почти невесомо. И тут же отступила, пряча образок за пазуху.

— Иди. И возвращайся.

— Вернусь, — ответил он. — Обязательно вернусь.

Построение началось, когда солнце поднялось над лесом. Русские полки выходили на поле — передовой, большой, сторожевой, засадный. Десятки тысяч людей в кольчугах и простых рубахах, с мечами, топорами, копьями. Над строем колыхались стяги: золотой Спас Нерукотворный, архангел Михаил, Георгий Победоносец. Пахло ладаном, конским потом, сырой землёй.

Громов занял место в передовом полку. Его десяток — те, кто уцелел после летних стычек и пополнился новыми людьми, — стоял на правом фланге. Алтана, в мужском доспехе и с луком за спиной, затерялась среди задних рядов. Громов краем глаза следил за ней. «Всё-таки не послушалась», — подумал он. И улыбнулся про себя.

Впереди, на небольшом возвышении, князь Дмитрий Иванович объезжал строй. Он был в простом доспехе, без княжеских украшений, и только алое корзно, накинутое на плечи, выдавало в нём великого князя. Голос его, хриплый, но сильный, разносился над притихшими рядами:

— Братья! Час настал! Не посрамим земли Русской! Ляжем костьми, но не отступим! За веру православную! За жён и детей наших!

По рядам пробежал гул, нарастая, как волна. Воины крестились, сжимали оружие. Громов тоже перекрестился — машинально, не задумываясь. Он знал, что будет дальше. Знал исход битвы. Знал, сколько людей поляжет в первые часы. И от этого на душе было тяжело, как всегда перед боем.

А потом началось.

Сначала — поединок. Из ордынских рядов выехал огромный воин на чёрном коне. Челубей. Телохранитель Мамая, лучший из лучших. От русских навстречу ему вышел инок Пересвет — в чёрной рясе поверх кольчуги, с копьём наперевес. Два всадника замерли на мгновение, разделённые полосой тумана. Потом сорвались с места одновременно.

Громов видел, как они сближаются. Видел, как копья одновременно входят в цель. Видел, как оба всадника падают. И слышал тишину — короткую, оглушительную, — повисшую над полем. А потом воздух разорвал многотысячный крик, и земля задрожала от топота десятков тысяч копыт.

Битва началась.

Передовой полк ударил первым. Громов бежал вместе со всеми — грузный, тяжело дыша, но не отставая. Рядом, плечом к плечу, неслись Фёдор и другие воины его десятка. Где-то сзади, он знал, бежала Алтана. Первая волна ордынской конницы накатила, как прилив, — и схлестнулась с русским строем с оглушительным лязгом.

Мир сузился до пятачка земли, на котором он стоял. Громов рубился молча, без криков, без ярости. Он не испытывал ненависти к этим людям с раскосыми глазами и кривыми саблями. Они были врагами — и этого достаточно. Меч его работал, как хорошо смазанный механизм: удар, отвод, ещё удар. Один ордынец упал с разрубленным плечом. Второй — с рассечённым лицом. Третий нарвался на копьё Фёдора.

— Десятник! — крикнул кто-то справа. — С фланга заходят!

Громов обернулся. Татарская конница, обтекая передовой полк, заходила с правого фланга. Там, где стоял его десяток.

— Держать строй! — рявкнул он. — Фёдор, на меня! Остальные — стеной!

Они сомкнули щиты. Вовремя. Волна ордынцев ударила, но не пробила. Громов принял на щит удар сабли, отбил, ответил. Краем глаза заметил, как Алтана, оказавшаяся чуть левее, выпустила стрелу — и та нашла цель, вонзившись в горло татарского всадника. Быстро. Точно. Почти не целясь. Она была прирождённым воином, эта степная княжна. И Громов в очередной раз поразился тому, как много силы скрыто в её хрупком, тонком теле.

Бой продолжался час. Или два. Или вечность. Громов потерял счёт времени. Передовой полк, принявший на себя первый, самый страшный удар, таял на глазах. Падали воины. Падали кони. Знамя полка качнулось, но устояло — его подхватил кто-то из уцелевших. Фёдор, раненный в плечо, продолжал драться. Воины его десятка, простые мужики из-под Коломны и Серпухова, стояли насмерть.

А потом, когда силы были уже на исходе, с левого фланга раздался новый звук. Не крики, не лязг. Трубы. Русские трубы. И боевой клич — многотысячный, яростный, нарастающий, как лавина.

Засадный полк Боброка ударил из дубравы.

Громов увидел это краем глаза: свежая конница, развернувшись клином, врезалась во фланг ордынского войска. Татары, уже почти смявшие передовой полк, дрогнули. Их атака захлебнулась. А через минуту перешёл в наступление большой полк, и поле наполнилось новым рёвом — теперь уже русским.

— Вперёд! — крикнул Громов, поднимая меч. — За мной!

Они побежали. Несмотря на усталость, несмотря на раны. Бежали, потому что бежали все. Бежали, потому что нельзя было остановиться. Бежали, потому что победа, ещё минуту назад казавшаяся невозможной, вдруг стала близкой, осязаемой, как земля под ногами.

К вечеру всё было кончено.

Ордынцы отступали. Их гнали до самой Красивой Мечи, рубили, брали в плен. Куликово поле, усеянное телами, медленно затихало, и только крики раненых да ржание осиротевших лошадей нарушали тишину. Над полем поднимался дым от погребальных костров — жгли павших, своих и чужих, чтобы не допустить мора.

Громов сидел на опрокинутом возу, опустив меч. Силы покинули его. Рядом, тяжело дыша, стояла Алтана. Её лицо было в копоти и крови, плащ изодран, лук сломан. Но глаза сияли — те самые серые глаза, которые он запомнил с первой встречи.

— Мы победили, — прошептала она. — Ты слышишь, Алексей? Мы победили.

— Победили, — повторил он.

И вдруг она покачнулась. Громов едва успел подхватить её. Только сейчас он заметил, что кровь на её левом боку — не чужая. Стрела, татарская, чёрная, пробила доспех и вошла глубоко. Сердце Громова оборвалось, но глаз, опытный глаз бывалого воина, тут же отметил: стрела прошла по касательной, разорвав кожу и мышцы, но не задев внутренних органов. Опасно, много крови, но не смертельно.

— Алтана!

— Я жива, — прошептала она, морщась от боли. — Кажется, жива...

— Фёдор! — крикнул Громов. — Лекаря! Быстро!

Подбежал Фёдор, придерживая раненую руку. Подоспел монах-лекарь с чистыми тряпицами, помог перевязать рану. Громов держал Алтану за руку, пока старик осматривал бок и качал головой — не осуждающе, а скорее с профессиональным беспокойством.

— Выживет, — сказал монах наконец. — Крови потеряла много, но кость цела, внутренности не задеты. Если заразу не занесёт — оклемается. Но пока нести её в обоз надо.

— Я не пойду в обоз, — слабо запротестовала Алтана, пытаясь приподняться. — Я...

— Ты пойдёшь в обоз, — твёрдо сказал Громов. — Это приказ.

— Ты не можешь мне приказывать. Я не твоя подчинённая.

— Ты — моя женщина. Этого достаточно.

Она посмотрела на него долгим взглядом, и в её глазах мелькнуло что-то — не обида, нет. Скорее, удивление. Он никогда раньше не называл её так. Никогда не произносил этого вслух — «моя женщина». И сейчас, услышав это, она вдруг затихла.

— Хорошо, — прошептала она. — Но ты останешься жив. Обещай мне.

— Обещаю.

Её унесли. Громов остался на поле, но теперь внутри него поселилось новое чувство — не тревога, не страх, а какая-то глубокая, спокойная решимость. Она будет жить. Они будут жить. Всё остальное — детали.

Поздним вечером, когда битва окончательно стихла, он пробрался к обозу. Алтана лежала на телеге, укрытая плащом, бледная, но в сознании. Рядом сидел старый монах-лекарь, что-то толок в ступке.

— Как она?

— Жива, — ответил монах. — Молодая, сильная. Через месяц плясать будет.

— Через месяц, — повторил Громов и опустился на колени рядом с телегой.

Алтана открыла глаза. Увидела его — и улыбнулась. Та самая улыбка, хрупкая и сильная одновременно.

— Ты обещал, — прошептала она.

— Я сдержал слово.

— Я знала. — Она помолчала. — Алексей, я хотела сказать тебе... до битвы. Но боялась. А теперь... теперь скажу.

— Что?

— У нас будет ребёнок.

Громов замер. Он помнил этот миг — уже переживал его когда-то, в другой жизни, в другом веке. И каждый раз это было как в первый раз. Сердце пропустило удар. Потом ещё один.

— Ты уверена?

— Я — дочь степей, Алексей. Мы чувствуем такое. — Она положила ладонь на живот — маленький, ещё плоский, — и улыбнулась. — Там, внутри... это твой сын. Я знаю.

— Сын? — он не заметил, как губы сами сложились в улыбку. — Уверена, что сын?

— Сын, — твёрдо сказала она. — Воин. Весь в отца. Я назову его Алексеем.

Громов сжал её руку. Слова были не нужны. Они сидели так долго — воин и раненая женщина, — и над ними, над израненным Куликовым полем, над тысячами павших, загорались первые звёзды. Те же звёзды, что светили ему в сорок первом, в двенадцатом, в этой жизни. Вечные звёзды.

— Теперь у тебя есть ещё одна причина возвращаться, — тихо сказала Алтана.

— У меня есть ты. И теперь — он. — Громов посмотрел на небо. — Я вернусь. Что бы ни случилось.

Ночью, когда лагерь затих, он сидел у костра и смотрел на пламя. Внутри было странное, давно забытое чувство. Покой. Тот самый покой, который приходит после бури. Он думал о том, что Алтана выжила — вопреки всему. Что у него будет сын. И что теперь у него есть ещё одна причина возвращаться в это время. Самая важная причина.

Наутро его вызвал князь. Дмитрий Иванович, теперь уже Донской — хоть это имя ещё не прозвучало, но Громов знал, что история уже нарекла его так, — сидел в походном шатре, усталый, раненный, но с ясными глазами. Рядом стояли Боброк, Владимир Андреевич Серпуховской и ещё несколько воевод.

— Ты дрался как лев, десятник, — сказал князь. — Я видел тебя в сече. Ты и твои люди стояли там, где другие бежали. Проси чего хочешь. Награды, землю, поместья.

— Мне ничего не нужно, княже, — ответил Громов. — Я хочу одного: отпусти меня.

Дмитрий удивлённо поднял бровь.

— Ты хочешь уйти?

— Моя женщина ранена. Она ждёт ребёнка. Я хочу отвезти её в обитель, где о ней позаботятся. А потом — служить тебе, если понадоблюсь. Но сейчас... сейчас я должен быть с ней.

Князь долго молчал, глядя на Громова. Потом кивнул.

— Ты странный человек, Алексей. Ты появился из ниоткуда. Ты сражаешься, как барс. Ты знаешь то, чего не знают другие. Но я верю тебе. Иди. Схорони павших. Вылечи жену. Дождись сына. А когда вернёшься — будешь воеводой в моём полку.

— Слушаюсь, княже.

Он вышел из шатра. Над Куликовым полем занимался новый рассвет. Солнце поднималось над израненной землёй, и в его лучах Громову на мгновение почудилось, что он видит Алтану — там, на краю дубравы, с луком в руках, улыбающуюся ему. Живую. Сильную. Прекрасную.

Он моргнул. Видение исчезло. Но тепло, оставшееся в груди, — нет.

ГЛАВА 9. ПЕПЕЛ И КРОВЬ

Сентябрь 1380 года. Окрестности Куликова поля.

Утро после битвы выдалось тихим и холодным. Над полем, усеянным телами, ещё курился дымок погребальных костров, и ветер, прилетавший с Дона, нёс с собой запах гари, сырой земли и того особого, ни с чем не сравнимого тлена, какой бывает только на местах великих сражений. Громов стоял у телеги, на которой лежала Алтана, и смотрел, как солнце медленно поднимается над израненной землёй.

Она спала. Бледная, с заострившимися чертами лица, но живая. Монах-лекарь, осмотревший её ещё раз на рассвете, сказал, что рана чистая, воспаления нет, и если повезёт, через месяц-другой она сможет ходить. Громов слушал его и молча кивал, хотя внутри всё сжималось от мысли, что он мог потерять её. Что потерял бы, если бы стрела прошла чуть глубже, чуть выше, чуть правее.

— Ты бы поспал, десятник, — раздался голос за спиной. — Третьи сутки на ногах.

Фёдор, сам перевязанный и хромающий, присел на край телеги. Его лицо, ещё вчера покрытое копотью и кровью, теперь было чистым, но очень усталым. Под глазами залегли тени, на скуле красовался свежий шрам.

— Ты тоже не спишь, — ответил Громов.

— Я не спал после первой сечи. Привык. — Фёдор помолчал, разглядывая поле. — Красиво. Страшно, а красиво. Никогда не думал, что после такого... можно дышать.

— Можно. Всегда можно. Пока жив — можно.

Фёдор кивнул. Они сидели молча, двое воинов, прошедших через ад и оставшихся в живых. Громов думал о том, что этот парень, ещё месяц назад косившийся на него с подозрением, теперь стал почти другом. Война вообще странно сближает людей — быстрее, чем годы мирной жизни. Он знал это по прошлым жизням. Знал и каждый раз удивлялся заново.

К полудню лагерь ожил. Прибыли обозы из Коломны — везли хлеб, мёд, чистые тряпицы для раненых. Приехали гонцы из Москвы с грамотами от митрополита. Пришли священники — служить панихиды по павшим. Громов помог отнести Алтану в один из уцелевших шатров, устроил её поудобнее и пошёл к месту, где хоронили его десяток.

Их было двенадцать — тех, кто шёл с ним от Коломны. В живых осталось четверо, считая его самого и Фёдора. Остальные лежали теперь в братской могиле на краю дубравы, и священник, старый и седой, читал над ними отходную. Громов стоял, сняв шелом, и смотрел на лица, которые запомнил навсегда. Молодой парень из-под Серпухова, всё время улыбавшийся и рассказывавший о невесте. Пожилой ратник с обветренным лицом, молчаливый, но надёжный. Двое братьев из одного села, державшиеся вместе даже в бою. Все они теперь лежали здесь, в одной могиле, и только имена их, вырезанные на деревянной дощечке, оставались живым напоминанием.

Громов не плакал. Он разучился плакать ещё в первой жизни, под Москвой, когда увидел, как горят сожжённые деревни. Но внутри что-то сжималось — та самая, знакомая до боли струна, которая звенит каждый раз, когда прощаешься с теми, кто шёл рядом.

— Вечная память, — произнёс священник, и Громов повторил за ним.

Через несколько дней князь Дмитрий, оправившийся от ран, собрал войско на благодарственный молебен. Всё поле, ещё недавно стонавшее от криков, теперь наполнилось пением. Пели «Тебе, Бога, хвалим», и тысячи голосов сливались в один мощный, торжественный хор. Громов стоял в строю, среди уцелевших, и чувствовал, как внутри поднимается волна — не гордости, нет. Скорее, осознания. Осознания того, что он снова стал частью чего-то огромного. Чего-то, что больше, чем одна жизнь, чем одна эпоха, чем он сам.

После молебна князь объезжал войско. Когда он поравнялся с остатками передового полка, Громов вышел вперёд и опустился на одно колено.

— Княже, я просил отпустить меня. Ты обещал.

Дмитрий остановил коня, посмотрел на него долгим взглядом.

— Помню. Куда теперь?

— В обитель. Ту, где меня выхаживали. Там моя женщина, она ранена. Там родится мой сын. А потом — вернусь. Если понадоблюсь.

— Понадобишься. — Князь чуть усмехнулся в усы. — Такие, как ты, всегда нужны. Поезжай. Устрой семью. А как вернёшься — будешь воеводой. Я своё слово держу.

— И я своё, княже.

Он поднялся. Рядом, придерживая раненую руку, стоял Фёдор.

— Я с тобой, десятник. Если возьмёшь.

— Возьму, — ответил Громов. — Ты хороший воин. И хороший человек. Такие всегда нужны.

К вечеру они собрались в путь. Телега, две лошади, нехитрый скарб. Алтана, укутанная в плащ, сидела в телеге, опираясь на тюки с соломой. Она уже могла сидеть и даже пыталась вставать, но Громов строго-настрого запретил ей геройствовать. Она, к его удивлению, послушалась.

Дорога до обители заняла четыре дня. Ехали медленно, часто останавливаясь, чтобы Алтана могла отдохнуть. Ночевали в деревнях, где их встречали как героев — весть о победе уже разнеслась по всей округе, и каждый крестьянин считал своим долгом накормить и обогреть воинов. Громов смотрел на этих людей — простых, бедных, но щедрых, — и думал о том, что вот она, настоящая Россия. Не та, что на картах. Не та, что в сводках. А эта — живая, дышащая, несокрушимая.

На пятый день впереди показались знакомые купола. Обитель стояла на прежнем месте, и надвратная башня всё так же возвышалась над бревенчатыми стенами. Громов почувствовал, как внутри что-то отпускает. Здесь, в этом месте, он впервые пришёл в себя в этом времени. Здесь он встретил князя. Здесь начался его путь. И сюда он возвращался теперь — с женщиной, которую любил, и с ребёнком, который ещё не родился.

У ворот их встретил старый монах — тот самый, что вёз его на телеге почти два месяца назад.

— Вернулся, — сказал он, и в его голосе не было удивления. — Я знал, что вернёшься. И не один.

— Не один, — подтвердил Громов. — Отче, нам нужен кров. Моя женщина ранена. И ей скоро рожать.

Монах перекрестился, посмотрел на Алтану, потом снова на Громова.

— Бог даёт жизнь даже после смерти. Добро пожаловать. Обитель — ваш дом.

Алтана слабо улыбнулась. Громов помог ей сойти с телеги, и они медленно, шаг за шагом, вошли в ворота.

Вечером, когда их устроили в той самой келье, где Громов когда-то просыпался после первого перехода, Алтана вдруг взяла его за руку.

— Знаешь, о чём я думала всю дорогу? О том, что ты мог погибнуть. Что эта стрела могла достаться тебе. Что я осталась бы одна с ребёнком на руках. — Она помолчала. — А потом я подумала: ты не мог погибнуть. Ты не такой. Ты... другой.

— Другой? — он усмехнулся. — Ты повторяешь это каждый раз.

— Потому что это правда. — Она прижала его ладонь к своей щеке. — Я не знаю, кто ты, Алексей. Не знаю, откуда ты. Ты говоришь, что прожил много жизней. Я верю тебе. Но я хочу, чтобы в этой жизни ты был моим. Хотя бы ненадолго. Хотя бы сейчас.

Он наклонился и поцеловал её в лоб.

— Я твой. В этой жизни — точно твой.

— Тогда всё остальное не важно.

Ночью, когда обитель затихла, Громов вышел во двор. Звёзды над монастырём горели ярко, и в их свете он вдруг почувствовал то, чего не чувствовал давно. Покой. Тот самый покой, который приходит не после победы, а после осознания: ты сделал всё, что мог. Ты там, где нужен. И те, кого ты любишь, — рядом.

Он не знал, сколько ещё пробудет в этом времени. Не знал, когда его выдернет обратно. Но сейчас, в эту минуту, он был счастлив.

Где-то далеко, на юге, ещё догорали костры отступающей орды. Но здесь, в обители, было тихо. И эта тишина была самой большой наградой за всё.

ГЛАВА 10. СЫН

Октябрь-ноябрь 1380 года. Свято-Троицкая обитель.

Осень в тот год выдалась поздней и сухой. Золотые листья берёз ещё держались на ветвях, когда ударили первые заморозки, и по утрам трава хрустела под ногами, как битое стекло. Обитель жила своей обычной жизнью: монахи вставали затемно, служили заутреню, работали в поле и на скотном дворе, переписывали книги, пекли хлеб. Война, ещё месяц назад грохотавшая на Дону, теперь казалась далёкой, почти нереальной, как страшный сон, который отступает с первыми лучами солнца.

Громов поселился в той же келье, где когда-то приходил в себя после первого перехода. Алтана занимала соседнюю, побольше и теплее — монахи уступили им свою лучшую комнату, ту, что примыкала к трапезной и обогревалась печью. Каждое утро он заходил к ней, проверял, как она спала, помогал встать. Рана заживала хорошо, и лекарь-монах, осматривавший её каждые три дня, говорил, что к Рождеству она будет ходить без посторонней помощи.

— К Рождеству я уже рожу, — возражала Алтана, и монах, смущаясь, крестился.

Живот её рос быстро, и Громов, видавший в своей практике многое, в том числе и полевую медицину, с некоторым трепетом наблюдал за этим процессом. Он помнил, как носила Катя — та, первая, из его прошлой-прошлой жизни. Тогда он почти не бывал рядом: война, фронт, бесконечные командировки. Теперь у него было время. И он собирался использовать его полностью.

Дни текли размеренно, и в этой размеренности было что-то целительное. Громов помогал монахам по хозяйству — чинил изгороди, рубил дрова, объезжал молодых лошадей, которых прислал в дар обители какой-то боярин. Он даже начал учить послушников воинскому делу — не потому, что его просили, а потому, что не мог сидеть без дела. По утрам, на заднем дворе, десяток молодых парней в рясах, подоткнутых под ремень, разучивали приёмы с деревянными мечами. Громов показывал им то, чему научился за три войны: как уходить от удара, как бить в уязвимые места, как держать строй.

— Откуда ты всё это знаешь? — спросил его однажды молодой послушник, совсем ещё мальчишка с пушком над губой.

— Долго жил, — коротко ответил Громов. — Много видел. Давай ещё раз, и не заваливайся на правую ногу.

Фёдор, оставшийся при нём, тоже помогал. Рука его заживала, он уже мог держать меч, хотя пока не в полную силу. Они часто сидели вечерами у костра, и Фёдор, поначалу молчаливый, постепенно разговорился. Рассказывал о своей деревне под Коломной, о жене и дочке, которые ждали его дома, о том, как ходил в походы с князем и как мечтал о мирной жизни.

— А ты, десятник? — спрашивал он. — Что будешь делать, когда война кончится?

— Растить сына, — отвечал Громов. — Это главное.

И это действительно было главным. Мысль о ребёнке, который скоро появится на свет, занимала его всё больше. Он думал об этом по ночам, лёжа без сна на жёстком монастырском ложе. Думал о том, что скажет сыну, когда тот вырастет. О том, чему научит. О том, как объяснит, что его отец — человек из другого времени, из другого мира.

Однажды, в конце октября, он сидел у постели Алтаны. За окном шумел ветер, срывая последние листья с берёз. В келье было тепло, пахло сушёными травами и лампадным маслом. Алтана полулежала, откинувшись на подушки, и её лицо, уже округлившееся, светилось тем особым, мягким светом, какой бывает только у беременных женщин.

— О чём ты думаешь? — спросила она.

— О сыне, — ответил Громов. — О том, каким он будет.

— Воином. Как ты.

— Может быть. Но я хочу, чтобы он вырос в мирное время. Чтобы ему не пришлось воевать.

— Война всегда рядом, — тихо сказала Алтана. — Но ты прав. Пусть лучше будет мир. — Она помолчала, поглаживая живот. — Ты знаешь, он уже толкается. Особенно по ночам. Как будто хочет выйти и посмотреть, что там, снаружи.

— Дай руку.

Она взяла его ладонь и прижала к животу. Громов замер, чувствуя, как под тёплой кожей бьётся маленькая жизнь. Сын. Его сын. Человек, которому предстояло вырасти и прожить свою собственную жизнь — может быть, здесь, в этом времени, а может, и в каком-то другом. Кто знает.

— Ты веришь в судьбу? — спросила Алтана.

— Верю.

— И в то, что человек может прожить больше одной жизни?

— Знаю, — ответил он. — Не верю. Знаю.

Она долго смотрела на него, и в её серых глазах, в отблесках лампады, мерцало что-то глубокое и мудрое.

— Если ты когда-нибудь уйдёшь, — сказала она наконец, — я пойму. Ты не такой, как все. Ты пришёл издалека и уйдёшь далеко. Но пока ты здесь — ты наш. И этого достаточно.

— Я никуда не уйду, — сказал он. — По крайней мере, пока он не родится.

— А потом?

— А потом посмотрим. Но я всегда буду возвращаться.

Роды начались в середине ноября, глухой ночью, когда обитель спала, укрытая первым снегом. Громова разбудил стук в дверь. На пороге стоял запыхавшийся послушник.

— Там... там твоя женщина... началось!

Он бежал через двор, не чувствуя холода, в одной рубахе. У дверей Алтаниной кельи уже хлопотали две монахини-сиделки, а старый лекарь, тот самый, что выхаживал её после Куликова поля, распоряжался, раздавая короткие, точные указания.

— Воды! Чистых тряпиц! И разведи огонь пожарче!

Громов рванулся внутрь, но лекарь остановил его.

— Не пущу. Роды — не мужское дело. Молись.

— Я не умею молиться, — честно признался Громов.

— Тогда просто жди. И не мешай.

Он остался в коридоре. Сел на деревянную лавку, упёр локти в колени и стал ждать. Время тянулось бесконечно. Из-за двери доносились приглушённые голоса, иногда — короткий вскрик Алтаны, который он научился узнавать. Один раз лекарь вышел, мрачный, что-то буркнул про «трудные роды» и снова скрылся.

Громов сидел и вспоминал. Вспоминал Катю — как она ждала его в медсанбате, как писала письма. Вспоминал Марту — ту, из другой жизни, что осталась в Германии, а потом уехала с ним в Россию. Вспоминал всех, кого любил и потерял. И думал о том, что сейчас, здесь, в этом чужом и одновременно родном времени, у него появляется ещё одна нить, связывающая его с жизнью. Самая крепкая.

За окном занимался серый ноябрьский рассвет, когда дверь наконец отворилась. На пороге стояла монахиня, усталая, но улыбающаяся.

— Мальчик, — сказала она. — Здоровый. Кричит громко. Будешь смотреть?

Он вошёл. В келье было тепло и пахло чем-то травяным. Алтана лежала на постели, бледная, обессиленная, но счастливая. На её груди, завёрнутый в чистую льняную тряпицу, лежал маленький свёрток.

— Смотри, — прошептала она. — Это наш сын.

Громов подошёл и замер. Из свёртка выглядывало крошечное личико — красное, сморщенное, с припухшими веками. Ребёнок не кричал, а тихо посапывал, причмокивая губами. Он был маленький, очень маленький, но в чертах его лица уже угадывалось что-то знакомое. Что-то от матери. И что-то от него самого.

— Как назовём? — спросила Алтана, хотя уже знала ответ.

— Алексей, — сказал Громов, и голос его дрогнул. — В честь отца и деда. Алексей.

— Алексей, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Хорошее имя. Сильное.

Он протянул руку и осторожно коснулся пальцем крошечной ладошки. Малыш тут же сжал его палец — крепко, неожиданно сильно. Громов почувствовал, как к горлу подступает ком, и не стал с ним бороться. Просто стоял и смотрел. На сына. На женщину, которая подарила ему сына. На новую жизнь, которая началась в этом маленьком существе.

В тот же день младенца окрестили. Старый монах, тот самый, что привёз Громова в обитель, совершил таинство в маленькой церквушке, и мальчик, наречённый Алексеем, громко кричал, когда его окунали в купель. Алтана, ещё слабая, стояла рядом, опираясь на руку Громова. Фёдор, взволнованный не меньше родителей, держал свечу.

— Раб Божий Алексий крещается во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, — гудел монах, и эхо его голоса разносилось под низкими сводами.

Громов смотрел на сына и думал. О том, что этот маленький человек — его продолжение. Его след в этом времени. Его надежда. О том, что когда-нибудь, через много лет, он, может быть, расскажет ему правду. А может, и нет. Может быть, сын сам догадается. У него были глаза матери — серые, проницательные, — и упрямая складка губ, которую Громов узнавал в зеркале.

После крестин был скромный обед — монахи расстарались, выставили на стол лучшее, что было в обители. Пили монастырский квас, ели ржаной хлеб и кашу с мёдом. Фёдор, сияющий, как если бы сам стал отцом, произнёс тост — простой, но искренний.

— За новорождённого! За мать! И за отца, который вытащил нас всех с того поля.

Алтана, сидевшая рядом с Громовым, сжала его руку под столом.

— Ты счастлив? — тихо спросила она.

— Да, — ответил он, и это было правдой. Полной, абсолютной правдой.

Ночью, когда обитель затихла, а младенец, накормленный и перепелёнутый, уснул в колыбели, сработанной Фёдором, Громов вышел на крыльцо. Снег падал тихо и плавно, укрывая монастырский двор белым покрывалом. Звёзд не было видно — всё небо затянули облака, — но Громов знал, что они там. Всегда там.

— Я назвал его Алексеем, — прошептал он, ни к кому не обращаясь. — Ты слышишь, Катя? Алексеем.

Ответа не было. Только ветер шумел в голых ветвях берёз, да где-то в келье тихо плакал младенец, требуя внимания матери. Громов постоял ещё немного и вернулся в дом.

ГЛАВА 11. ПРОЩАНИЕ

Ноябрь 1380 года. Свято-Троицкая обитель.

Снег выпал рано и лежал теперь повсюду — на монастырских стенах, на голых ветвях берёз, на куполе церкви. Обитель, укрытая белым покрывалом, казалась островком тишины посреди огромного, замершего в зимнем сне мира. Громов стоял у ворот и смотрел на дорогу, уходящую к югу, туда, где два месяца назад гремела битва. Дорога была пуста. Только ветер гонял по насту сухую позёмку.

Он чувствовал это уже несколько дней. Сначала — лёгкое головокружение по утрам. Потом — короткие провалы в сознании, когда мир на мгновение терял краски и звуки, а перед глазами вспыхивали чужие картины: бетонный потолок, лицо Карлоса, гнусная ухмылка Милштона. Он знал, что это значит. Его время здесь подходит к концу. Переход приближался — неотвратимо, как зима.

Алтана, казалось, тоже чувствовала это. В последние дни она стала молчаливее, чаще брала его за руку, дольше задерживала взгляд. Она не спрашивала — она ждала. И от этого ожидания Громову было тяжелее, чем от любого вопроса.

На третий день после Крещения, когда младенец Алексей впервые улыбнулся во сне, Громов понял: пора.

Они сидели в келье. Огонь в печи потрескивал, бросая на стены оранжевые блики. Алтана кормила сына, и её лицо, освещённое пламенем, было спокойным и прекрасным. Громов смотрел на неё и думал, что запомнит эту картину навсегда.

— Ты уходишь, — сказала она. Это был не вопрос.

— Да.

— Я знала. — Она не заплакала, не вскрикнула. Только переложила младенца поудобнее. — Куда?

— Не знаю точно. Туда, откуда пришёл. Меня... зовут.

— Твой Бог? Или твой долг?

— И то, и другое. — Он помолчал. — Я не хочу уходить. Но я должен.

— Я знаю, — повторила она и подняла на него глаза. — Ты — странник, Алексей. Ты пришёл издалека и уйдёшь далеко. Я поняла это в тот день, когда ты перерезал верёвку у меня на шее. Ты смотрел на меня так, будто видел не только меня, но и кого-то ещё. Кого-то, кого потерял раньше.

— Ты права, — тихо сказал он. — Я потерял многих. И я не хочу терять тебя.

— Ты не потеряешь. — Она взяла его ладонь и прижала к своей щеке. — Я здесь. И наш сын здесь. Мы будем ждать. Сколько бы времени ни прошло.

Он не обещал вернуться. Не потому, что не хотел — хотел больше всего на свете. А потому, что не знал, сможет ли. Он слишком хорошо помнил, как уходили в прошлых жизнях Катя и Марта. Как он оставлял их, не в силах ничего изменить. И теперь, с Алтаной, история повторялась. Но он, по крайней мере, мог попрощаться.

— Я оставлю тебе всё, что у меня есть, — сказал он. — Монахи знают: если со мной что-то случится, вы с сыном под защитой. Князь Дмитрий обещал помнить обо мне. Фёдор останется при вас — он хороший человек, на него можно положиться.

— Ты всё продумал.

— Я привык. — Он криво усмехнулся. — Солдатская привычка: уходя, оставлять порядок.

Она вдруг потянулась к нему, обняла за шею и прижалась лбом к его лбу. Так они сидели долго — мужчина, женщина и спящий между ними младенец.

— Возвращайся, — прошептала она. — Не сейчас. Не завтра. Но когда-нибудь. Я буду ждать.

— Я вернусь, — ответил он. — Не знаю когда. Не знаю как. Но вернусь.

Утром он ушёл. Не стал будить Алтану — она спала, обняв сына. Постоял на пороге, запоминая эту картину: белая стена, тусклый свет лампады, две фигуры на постели. Потом закрыл дверь и вышел во двор.

Фёдор ждал его у ворот. В руках он держал меч — тот самый, с которым Громов прошёл Куликово поле. Меч был отчищен, заточен, рукоять обмотана свежей кожей.

— Возьми, — сказал Фёдор. — Я знаю, ты уходишь. Не спрашиваю куда. Но без меча нельзя.

— Спасибо. — Громов принял оружие, взвесил в руке. — Присмотри за ними.

— Присмотрю. — Фёдор помолчал. — Ты странный человек, десятник. Но я рад, что шёл с тобой.

— Я тоже.

Они обнялись — коротко, по-мужски, хлопнув друг друга по плечам. Потом Громов вскочил на коня, которого ему дали монахи, и выехал за ворота. Он не оглядывался. Знал: если оглянется — не сможет уйти.

Степь встретила его тишиной и снегом. Он ехал на юг, сам не зная зачем. Может быть, искал место, где переход случится быстрее. Может быть, просто хотел побыть один. Конь шёл ровной рысью, поскрипывал седлом, и этот мирный звук странно контрастировал с бурей, которая зрела внутри.

Он думал о сыне. О том, как маленький Алексей сжал его палец в своей крошечной ладошке. О том, что этот жест — самый сильный из всех, что он когда-либо испытывал. О том, что где-то там, в двадцать первом веке, его ждут другие люди, другие битвы. Но эта, здесь, — теперь навсегда останется с ним.

Ордынцев он заметил слишком поздно.

Их было пятеро — остатки разбитого тумена, мародёрствовавшие в округе. Они вылетели из оврага внезапно, без предупреждения, и Громов едва успел выхватить меч. Первого он свалил сразу — ударом в шею, отработанным до автоматизма. Второго ранил в плечо. Но третий, зашедший с фланга, ударил его копьём.

Боль была ослепительной. Копьё пробило кольчугу и вошло в бок — туда же, куда когда-то попала татарская стрела. Громов покачнулся в седле, но удержался. Он помнил этот момент — так уже было. Под Лейпцигом. Под Сталинградом. Под Москвой. Всегда одно и то же: боль, темнота, переход.

— Я вернусь, — прошептал он, падая с коня. — Слышишь, Алтана? Я вернусь...

Тьма накрыла его, как волна.

А потом — тишина. И запах. Не снега, не конского пота, не сырой земли. Запах гари, оружейной смазки и больничного спирта. И голос — знакомый, с хрипотцой:

— Командир! Очнулся! Слава богу!

Громов открыл глаза. Над ним был бетонный потолок. Рядом сидел Карлос с перевязанной рукой, а в дверях стоял Ли Вэй с неизменной сигаретой. Где-то в коридоре громыхали шаги — много шагов, судя по звуку, целая группа. Михась, привалившись к стене, спал, но при первом же шорохе встрепенулся.

Он вернулся. Снова в своё тело. Снова в свой век. Снова в свою войну.

— Сколько я был в отключке? — хрипло спросил Громов.

— Четыре часа. — Карлос ухмыльнулся. — Ты опять где-то побывал, да? У тебя такой вид, будто ты только что с поля боя.

— Почти, — ответил Громов и сел, превозмогая боль в боку — фантомную, но очень убедительную. — Что с третьей группой?

— Обезврежена. Токсин нейтрализован, баллон разряжен. Михась обезвредил мину за три минуты до взрыва. А ты вырубился прямо у Троицких ворот. Мы уж думали...

— Не надо думать. Докладывайте по порядку.

Он слушал, но мысли его были далеко. Там, в заснеженной обители, где остались женщина и ребёнок. Его женщина. Его сын. Теперь у него было две войны. Две эпохи. Две жизни. И каждая требовала его присутствия. Каждая была по-своему важна. Каждая была частью чего-то большего — того самого, ради чего он существовал.

Карлос что-то говорил — про допрос, про координатора, про вызов в Кремль. Громов кивал, вставлял короткие реплики, но внутри него звучало другое. Слова Алтаны. Обещание вернуться. И тихий, едва слышный плач младенца, который он никогда не забудет.

— Я вернусь, — прошептал он.

— Что? — Карлос осёкся.

— Ничего. Это я не тебе.

Ли Вэй, молчавший всё это время, выпустил струйку дыма и произнёс:

— Лао-цзы говорил: «Тот, кто возвращается, не уходил. Тот, кто уходит, не возвращается». Но я думаю, старик ошибался. Иногда уходят именно для того, чтобы вернуться.

Громов посмотрел на него долгим взглядом, но ничего не ответил. Он просто встал, размял затёкшие плечи и направился к двери. Впереди был Кремль. И координатор. И новые вопросы, на которые у него пока не было ответов.

ГЛАВА 12. КРЕМЛЁВСКИЙ КОРИДОР

Октябрь 2024 года. Москва.

Госпиталь остался позади — серое здание за высоким забором, приземистое, неприметное, из тех, что не обозначены ни на одной карте. Громов вышел из него ранним утром, когда над Москвой ещё висел туман, а свет фонарей расплывался в сыром воздухе жёлтыми пятнами. Рядом, поёживаясь на холодном ветру, стояли Карлос, Михась и Ли Вэй. Все четверо были в гражданском, но выправка выдавала их с головой.

Микроавтобус без опознавательных знаков ждал у ворот. За рулём сидел всё тот же майор Кондратьев.

— В Кремль, — коротко сказал он. — Вас ждут.

— Кто именно?

— Координатор.

— Имя?

— Узнаете на месте. — Кондратьев помолчал. — Я не уполномочен.

Громов не настаивал. Он знал эту манеру — чем выше инстанция, тем меньше имён. В его прошлой-прошлой жизни, в сорок первом, было так же: чем ближе к Ставке, тем короче доклады и туманнее формулировки. Он откинулся на спинку сиденья и стал смотреть в окно.

Москва просыпалась. Улицы, ещё полусонные, наполнялись первыми машинами. Обычная жизнь обычного города, который даже не подозревал, что несколько часов назад где-то под его мостовыми решалась его судьба. Что четвёрка людей в потрёпанных куртках предотвратила катастрофу, равной которой столица не видела со времён Великой Отечественной.

Карлос негромко хмыкнул:

— Мы спасли Кремль. А теперь едем туда, как на экскурсию. Даже без сирен.

— Сирены — для паники, — ответил Громов. — А нам паника не нужна.

— Это я понимаю. Но хоть бы пропуск какой дали. «Спаситель Отечества» или что-то такое.

— Ты же не за пропусками воюешь.

— Не за пропусками. По совести. Но пропуск бы не помешал.

Ли Вэй выпустил струйку дыма в приоткрытое окно:

— Лао-цзы говорил: «Совершенномудрый не выставляет своих заслуг напоказ, поэтому они заметны». А ты хочешь пропуск. Суета.

— Я не совершенномудрый. Я бразилец. У нас другая философия.

— Какая же?

— Живи быстро, умри красиво, а перед смертью получи пропуск.

Михась, молчавший всю дорогу, неожиданно хохотнул. Напряжение последних дней понемногу отпускало.

Машина миновала несколько постов, каждый раз Кондратьев показывал удостоверение, и наконец остановилась у неприметного подъезда в одном из внутренних дворов. Здание было старым, дореволюционной постройки, с массивными стенами и узкими окнами. Ни вывески, ни таблички. Только камера над дверью.

Их встретил человек в штатском — сухощавый, с короткой стрижкой и холодными светлыми глазами. Представился коротко и повёл по коридору, не оглядываясь.

Коридор был длинным, с высокими сводчатыми потолками и стенами, обшитыми дубовыми панелями. Под ногами лежала красная ковровая дорожка, глушившая шаги. На стенах — портреты: Кутузов, Суворов, Жуков. Громов скользнул по ним взглядом и вдруг поймал себя на мысли, что с некоторыми из этих людей он был знаком лично. Не в этой жизни — в прошлых. От этого по коже пробежал холодок.

Они миновали три двери, повернули дважды и остановились перед массивной дубовой створкой. Майор открыл её и посторонился.

— Вас ждут, полковник. Только вы. Остальные — в соседнюю комнату.

— Они со мной.

— Таков порядок.

— Со мной, — повторил Громов с той же спокойной, но несгибаемой интонацией, которую когда-то использовал в разговорах с Жуковым и Кутузовым.

Майор помедлил, потом чуть заметно кивнул:

— Хорошо. Проходите все.

Комната была скорее кабинетом, чем приёмной. Дубовый стол, несколько стульев, карта России на стене — не политическая, а физическая, с отмеченными вручную точками. За столом сидел человек лет шестидесяти с сединой и глубокими морщинами. Одет просто, без знаков различия, но во взгляде — сталь. Громов сразу понял: перед ним не чиновник. Воин. Очень старый и очень опасный.

— Полковник Громов, — произнёс человек. — Алексей... отчество, к сожалению, не знаю.

— Достаточно просто Алексей.

— Хорошо. Я — координатор. Можно просто «координатор». Имена здесь не имеют значения.

Громов сел. Карлос, Михась и Ли Вэй устроились у стены.

— Вы хорошо поработали. Три группы за двое суток. Плюс Западенко, плюс Милштон, плюс вся их сеть. Такой эффективности у нас не видели со времён... — координатор запнулся, — со времён вашего первого появления.

— Моего?

— Вы же у нас не первый раз. — Координатор чуть заметно усмехнулся. — Мы знаем о вас. Не всё, но достаточно. Знаем, что вы сражались в разных эпохах. Под Москвой в сорок первом, под Бородином в двенадцатом, на Куликовом поле. Знаем, что вы — один из тех, кого мы называем Хранителями.

Громов молчал. Он не был удивлён — слишком давно понял, что система, частью которой он стал, должна иметь организаторов. Но слышать это вот так, прямо, было всё равно что получить подтверждение давней догадке.

— Кто «мы»? — спросил он.

— Круг. Негласная организация, существующая при российском правительстве уже много веков. Мы не вмешиваемся в политику. Мы не участвуем в дворцовых интригах. Мы делаем одно: защищаем Россию во времени. От тех угроз, которые обычные спецслужбы не видят или не могут предотвратить.

— Хранители, — задумчиво повторил Громов.

— Да. Мы предпочитаем этот термин. — Координатор откинулся на спинку стула. — Вы — один из нас, полковник. Вы стали им с того момента, как впервые шагнули в прошлое. Мы наблюдали за вами. Помогали, когда могли. Не вмешивались, когда не нужно. Но теперь пришло время для прямого разговора.

Громов перевёл взгляд на портреты. Кутузов. Суворов. Жуков. Он знал их. И они, кажется, знали его. Во всяком случае, Кутузов — точно.

— Что вам от меня нужно? — спросил он.

— Во-первых, благодарность. За «Чистое небо». Вы предотвратили катастрофу, которая могла бы изменить ход истории. Во-вторых — предложение.

— Слушаю.

— Войдите в Круг официально. У вас будет поддержка — люди, ресурсы, информация. Взамен вы продолжаете делать то, что делаете. Защищать. Сражаться. Возвращаться.

Громов помолчал.

— У меня есть условия.

— Слушаю.

— Первое: моя группа остаётся со мной. Карлос, Михась, Ли Вэй. Они — мои люди. Я за них отвечаю.

Координатор посмотрел на троих бойцов у стены.

— Они знают?

— Обо мне — да. О Круге — нет.

— Это ваше право. Второе условие?

— Исследования. Я хочу понять, как работают переходы. Как управлять ими. Как возвращаться туда, где я нужен. Не вслепую, не через удар по голове, а сознательно.

— У нас есть лаборатория. Неофициальная, но с хорошим финансированием. Физика времени, квантовые эффекты, нейробиология. Вам дадут доступ.

— Третье. — Громов помедлил. — У меня в четырнадцатом веке остался сын.

В комнате повисла тишина. Даже вечно ироничный Карлос перестал улыбаться. Координатор долго смотрел на Громова, и в его каменном лице что-то дрогнуло — не жалость, нет, понимание.

— Мы знаем, — тихо сказал он. — Алтана. Мальчик Алексей. Мы знаем о них.

— Откуда?

— Из архивов. — Координатор чуть заметно улыбнулся. — Вы не первый Хранитель, который оставляет потомство в других эпохах. Это... случается.

— Я хочу иметь возможность вернуться к ним. Когда всё закончится.

— Это сложно. Управляемые переходы — пока ещё экспериментальная область. Но я обещаю: мы сделаем всё возможное. Вы заслужили.

Громов кивнул. Слова благодарности были лишними.

— Тогда решено, — сказал координатор. — С сегодняшнего дня вы — часть Круга. Ваш отряд получает статус Особого отдела при Службе безопасности Президента. Никакой бюрократии, никаких бумаг. Только приказы. И только тогда, когда обычные методы не работают.

— Принято.

— В соседней комнате вас ждут люди, с которыми вам предстоит познакомиться. — Координатор встал. — Идите. А завтра — новый день. И, возможно, новая миссия.

Громов поднялся. У двери обернулся.

— Ещё один вопрос. Милштон. Он что-то понял. Про переходы.

— Милштон — болтун, — спокойно ответил координатор. — Но не дурак. Мы примем меры, чтобы его знания не распространились дальше камеры. Не беспокойтесь.

— Спасибо.

— Не за что. Идите.

Они вышли в коридор. Карлос тут же перевёл дух:

— Ну и денёк! Сначала токсин, потом бомба, а теперь секретная организация, о которой я даже в своих контрабандистских кругах не слышал!

— Ты и не должен был слышать, — заметил Ли Вэй. — Лао-цзы говорил: «То, что можно услышать, не стоит того, чтобы слушать. То, что стоит слушать, услышать нельзя».

— Ты можешь хоть раз обойтись без Лао-цзы?

— Могу. Но зачем?

Михась молча хлопнул Карлоса по плечу. Громов шёл впереди, глядя прямо перед собой. В голове крутилось множество мыслей — о Круге, о координаторе, о переходах, которые предстояло освоить. Но главное — об Алтане и сыне. О том, что где-то там, в заснеженной обители, они ждут его. И что теперь, когда у него есть поддержка, он обязательно найдёт способ вернуться.

В конце коридора ждала ещё одна дверь. За ней — люди, которые, возможно, знали о времени больше, чем кто-либо другой. Люди, которые могли стать союзниками. Или наставниками.

Громов открыл дверь и шагнул вперёд.

ГЛАВА 13. СОБРАТЬЯ

Октябрь 2024 года. Москва, секретный объект.

Дверь, которую открыл Громов, вела не в очередной кабинет, а в просторную комнату, больше похожую на гостиную в старом дворянском особняке. Высокие потолки с лепниной, паркет, потемневший от времени, камин, в котором потрескивали дрова. На стенах — картины в тяжёлых рамах: батальные сцены, портреты военных в мундирах разных эпох. Громов скользнул по ним взглядом и вдруг узнал одно лицо — человек в генеральском мундире времён Отечественной войны 1812 года, с Георгием на шее. Это был он сам. Точнее, тот, кем он был в прошлой жизни. Сходство несомненное, хотя портрет явно писали позже, по памяти.

В комнате находились трое. Они сидели у камина и, судя по позам, ждали именно его.

Первый — мужчина лет пятидесяти, седые виски, усталый, но острый взгляд. Выправка выдавала военного. На коленях лежала папка, которую он не открывал.

Второй — сухощавый старик с длинными, совершенно белыми волосами. Возраст его был неопределим, как возраст старых дубов. Одет он был странно: ни по-современному, ни по-старинному — что-то тёмное, без знаков различия. В руках — чётки, которые он медленно перебирал.

Третья — женщина лет сорока, высокая, стройная, с резкими чертами лица и тёмными волосами, убранными в строгий пучок. Она сидела, положив ногу на ногу, и смотрела на Громова с любопытством. В её взгляде было что-то, что он узнал сразу: так смотрят люди, видевшие смерть и не боящиеся её.

— Полковник Громов, — произнёс седой, поднимаясь. — Рад знакомству. Моё имя — Сергей Павлович. Я здесь с девяносто восьмого. До этого служил в Смутном времени. Долгая история.

— Алексей, — ответил Громов, пожимая ему руку. — Просто Алексей.

— Матвей, — подал голос старик с чётками. Голос тихий, но удивительно ясный. — В миру меня звали иначе, но это было давно. Я был монахом. Потом — воином. Потом — снова монахом. Теперь — здесь.

— Матвей у нас самый старший, — заметила женщина, поднимаясь. — И по возрасту, и по стажу. Говорят, он помнит ещё Куликовскую битву. Но сам он об этом не распространяется.

— Много будешь знать — скоро состаришься, — спокойно ответил старик.

— А я — Анна. — Женщина протянула руку, и Громов пожал её, отметив крепкое, почти мужское пожатие. — В прошлой жизни была сестрой милосердия. Крымская война. Потом — Первая мировая. Потом — здесь. У нас у всех свои пути.

— У каждого своя дорога, — согласился Громов. — И своя война.

Карлос, Михась и Ли Вэй, вошедшие следом, остановились у дверей. Громов жестом пригласил их садиться. Они устроились на диване у стены.

— Это что, типа клуб ветеранов времени? — шёпотом заметил Карлос.

— Типа того, — так же шёпотом ответил Ли Вэй. — Только не ветеранов, а действующих.

Сергей Павлович чуть заметно улыбнулся.

— Ваши люди? — спросил он у Громова.

— Мои.

— Хорошо. Они имеют право знать. Тем более что теперь вы — часть Круга.

— Я ещё не дал окончательного ответа.

— Но ведь дадите? — Анна посмотрела в упор.

Громов помолчал.

— Да. Но у меня есть условия.

— Координатор нам сообщил. — Сергей Павлович кивнул. — Мы их принимаем. Ваша группа остаётся при вас. Исследования — вам предоставят доступ. Что касается сына в четырнадцатом веке... — он помедлил. — Это сложнее. Но мы работаем.

Громов почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Он не ожидал, что эти незнакомые люди уже знают о его сыне.

— Откуда вы знаете?

— Из архивов, — ответил Матвей. — Ты не первый Хранитель, кто оставляет потомство в других временах. Такое случалось. Каждый раз непросто. Но ты справишься. Ты сильный.

— Расскажите мне о Круге, — попросил Громов. — Я хочу понять, с кем имею дело.

Сергей Павлович отложил папку и заговорил. Голос его был ровным, но за этим спокойствием чувствовалась глубокая убеждённость.

— Круг существует очень давно. Никто не знает точной даты. Одни говорят — при Иване Грозном. Другие — ещё раньше, при Дмитрии Донском. Третьи — что он был всегда, под разными именами. Мы — те, кто защищает Россию не только в пространстве, но и во времени. Не вмешиваемся в политику. Не свергаем правителей. Делаем только то, что необходимо для выживания страны. Когда возникает угроза, которую обычные силы не могут предотвратить, — вмешиваемся мы.

— Угроза типа «Чистого неба»?

— В том числе. Но бывают угрозы и серьёзнее. Иногда — из других времён. Иногда — такие, о которых нельзя рассказывать. — Сергей Павлович помолчал. — Каждый из нас — человек, проживший больше одной жизни. Мы все прошли через переходы. Все помним прошлые воплощения. Все сражались за Россию в разные эпохи.

— Как вы управляете переходами?

— По-разному. У каждого свой метод. Матвей использует медитацию. Я — технические средства из нашей лаборатории. Анна...

— Я не управляю, — сказала она. — Я чувствую. Когда где-то во времени возникает разрыв, я его слышу. Как звук. Как очень высокую ноту, которую больше никто не слышит.

— А вы? — спросил Громов у Матвея.

Старик поднял на него глаза.

— Я молюсь. И Господь открывает путь.

В комнате повисла тишина.

— Круг никогда не был многочисленным, — продолжил Сергей Павлович. — В каждую эпоху — несколько человек. Иногда больше, иногда меньше. Но всегда — те, кто готов отдать всё. Кто уже отдал. Кого сама судьба избрала для этой службы. — Он помолчал. — Среди нас были разные люди. Воины, священники, учёные. Даже те, кто потом занимал высокие посты. Говорят, сам Верховный когда-то начинал как Хранитель. Но его путь повернулся иначе: он нужен России здесь и сейчас, в этом времени, на этом посту. А мы — там, где обычных средств недостаточно.

Громов поднял бровь. Карлос присвистнул, но осёкся под взглядом Ли Вэя.

— Это не то, о чём говорят вслух, — спокойно заметил Матвей. — И не то, что можно доказать. Просто знай: ты не один. Такие, как ты, есть на всех уровнях. Просто они не афишируют.

— Я понимаю, — ответил Громов. — А вы? Как вы переходите?

— Через удар по голове, — честно ответил он. — Или через ранение. Или через шок. Не самый изящный способ.

— Самый распространённый, — заметил Сергей Павлович. — Многие начинали с этого. Со временем научитесь без ударов. Это как с оружием: сначала учишься стрелять, потом — попадать в цель.

— Я хочу научиться возвращаться. Не туда, куда забросит, а туда, куда нужно. В четырнадцатый век. К сыну.

Сергей Павлович переглянулся с Матвеем. Старик кивнул.

— Мы поможем. Но это потребует времени. А пока — у нас есть ещё одна причина вас задерживать.

— Какая?

— Новая угроза. На Кавказе. Те же силы, что стояли за Милштоном и Западенко, готовят ещё одну провокацию. Деталей пока мало. Но ваша группа — лучшая. Вы нужны там.

Громов посмотрел на своих. Карлос подобрался, как гончая. Михась молча кивнул. Ли Вэй выпустил струйку дыма.

— Лао-цзы говорил: «Война — это путь обмана». Значит, надо быть готовым к любому обману.

— Значит, идём, — резюмировал Громов. — Когда?

— Завтра на рассвете. А пока — отдыхайте.

Анна подошла к Громову. Вблизи её лицо казалось ещё резче, но в глазах мерцало что-то похожее на сочувствие.

— Вы не один, полковник. Мы все здесь — ваши братья и сёстры. Все прошли через то же, что и вы. И все вернулись.

— Спасибо. Я запомню.

Вечером, сидя в гостинице, он перебирал в памяти всё услышанное. Круг. Хранители. Лаборатория. Возможность управлять переходами. И странное, мимолётное упоминание о Верховном — без имени, без деталей, но достаточное, чтобы понять: такие, как он, есть везде. Даже на самом верху.

Он достал из нагрудного кармана сложенный лист бумаги. Перечитал. Подумал. Потом дописал внизу:

«Катя. У меня сын. Там, в четырнадцатом веке. Его зовут Алексей. Я вернусь к нему. Что бы ни случилось. А пока — я здесь. И я продолжаю. Твой А.»

Убрал лист обратно. Лёг на кровать и закрыл глаза. Завтра — новая миссия. А там, на краю сознания, уже мерцала знакомая тьма — предвестник перехода. Но теперь он знал, что не один. Знал, что есть те, кто поймёт. Те, кто поможет. Те, кто ждёт.

И с этой мыслью он уснул.

ГЛАВА 14. ВОЗВРАЩЕНИЕ К СЫНУ

Декабрь 1380 года. Свято-Троицкая обитель.

Переход случился во сне — мягкий, почти незаметный, совсем не похожий на те грубые рывки через боль и тьму, к которым он привык. Громов просто закрыл глаза в гостиничном номере, а открыл их уже здесь — в маленькой монастырской келье, на жёстком ложе, под старым овчинным тулупом. За окном, затянутым бычьим пузырём, серел ранний зимний рассвет. Пахло ладаном, сушёными травами и свежеиспечённым хлебом.

Он сел, ощупывая тело. То самое — молодое, сильное, со шрамами от недавних боёв. Значит, он вернулся в ту же оболочку, которую покинул несколько недель назад. Или несколько веков спустя — с какой стороны посмотреть.

В келье было холодно, но в печи ещё теплились угли. Кто-то заботливо протопил её с вечера. Он натянул сапоги, накинул полушубок и вышел в коридор.

Монастырь просыпался. Где-то в церкви уже зажгли свечи, и тонкий луч света пробивался сквозь щель в дверях. Со двора доносился скрип снега под валенками — братия шла к заутрене. Всё было таким же, как он запомнил. И в то же время — другим. Потому что теперь он точно знал: прошло около месяца. Месяц с тех пор, как он ушёл в степь и был ранен ордынцами. Месяц с тех пор, как он не видел Алтану и сына.

Сердце забилось быстрее. Он прошёл по коридору, свернул к знакомой двери — той самой, у которой сидел во время родов, — и остановился. Изнутри доносился тихий женский голос. Алтана напевала что-то — не русскую колыбельную, а степную, монгольскую, протяжную, как ветер над ковылём.

Он постучал. Пение оборвалось.

— Войдите, — раздался голос. Её голос. Живой. Тёплый.

Он открыл дверь. Алтана сидела на лавке у печи, держа на руках младенца. Она подняла голову — и замерла. Её серые глаза расширились, губы дрогнули. Она не вскрикнула, не бросилась к нему. Просто смотрела — долго, очень долго, — словно боялась, что он исчезнет, стоит ей моргнуть.

— Ты вернулся, — произнесла она наконец. Голос был тихим, но твёрдым.

— Вернулся, — ответил Громов. — Я же обещал.

Она встала — медленно, осторожно, прижимая ребёнка к груди, — и подошла к нему. Он обнял её, стараясь не потревожить младенца, и замер, чувствуя, как от её волос пахнет дымом и полынью. Она уткнулась лицом в его плечо и стояла так, не произнося ни слова.

Маленький Алексей, зажатый между ними, вдруг завозился и издал протестующий писк. Громов отстранился и заглянул в свёрток. Сын смотрел на него — не мутным младенческим взглядом, а почти осмысленно, с тем же серьёзным, изучающим выражением, какое он помнил по первой встрече. Мальчик подрос. Лицо его округлилось, черты стали отчётливее. И глаза — серые, материнские, — смотрели на отца с любопытством.

— Он узнал тебя, — тихо сказала Алтана. — Я знала, что узнает.

— Я же его отец. Как не узнать.

— Ты уходил на месяц. Для младенца это вечность.

— Я вернулся, — повторил Громов и осторожно коснулся пальцем крошечной ладошки. Малыш, как и в первый раз, немедленно сжал его палец — крепко, требовательно. — Сильный. Весь в мать.

— И в отца, — добавила Алтана. — Посмотри на его губы. Твои.

Они сидели у печи, и Алтана рассказывала — о том, как прошли эти недели. Как монахи помогали ей, как Фёдор, оставшийся при обители, взял на себя заботы по хозяйству и каждый день справлялся, не нужно ли чего. Как малыш впервые улыбнулся — не во сне, а по-настоящему, глядя на огонь в печи. Как старый лекарь осматривал её и сказал, что рана зажила полностью. Как она молилась — не Богу, в которого не очень верила, а просто в пустоту, прося, чтобы он вернулся.

— Я слышал, — сказал Громов. — Не в пустоту. Доходило.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно. Когда ты звала — я чувствовал. Там, в другом времени.

Она не спросила, что значит «в другом времени». Она уже знала — или догадывалась. За те месяцы, что они провели вместе, Алтана наслушалась достаточно, чтобы составить картину. Он был странником. Он приходил и уходил. Он воевал в разных эпохах. И каждый раз возвращался к ней, потому что обещал.

Дверь скрипнула, и на пороге возник Фёдор. Он замер, увидев Громова, потом расплылся в улыбке — широкой, почти детской, неожиданной для сурового воина.

— Десятник! Живой! — Он шагнул вперёд и крепко, по-мужски, хлопнул Громова по плечу. — А я уж думал, не свидимся. Ты куда пропал-то? Мы тебя искали, искали — ни следа. Только конь вернулся, и меч при седле...

— Долгая история, — ответил Громов. — Расскажу как-нибудь.

— Опять «долгая история»! — Фёдор хохотнул. — У тебя все истории долгие. Ну да ладно. Главное — вернулся. Малыш-то как вырос, видел?

— Видел. Спасибо тебе. За всё.

— Не за что. — Фёдор вдруг стал серьёзным. — Ты меня с Куликова поля вытащил. Я твой должник.

— Ничего ты не должник. Мы просто вместе воевали.

— Вот именно. Вместе. — Фёдор помолчал. — Я рад, что ты вернулся. Тут без тебя... никак.

День прошёл тихо и мирно. Громов обошёл монастырь, поздоровался с монахами, сходил в церковь — не молиться, а просто постоять, глядя на огоньки свечей. Он не был религиозен в обычном смысле слова, но здесь, в этом времени, вера ощущалась иначе — не как догма, а как часть жизни, как воздух, которым дышишь.

Вечером они снова сидели в келье. Младенец, накормленный и убаюканный, спал в люльке. Алтана пристроилась рядом с Громовым, положив голову ему на плечо. В печи потрескивали дрова.

— Ты снова уйдёшь, — сказала она. Это был не вопрос.

— Не сейчас. У меня есть время. Сколько — не знаю. Но есть.

— Ты не можешь остаться навсегда?

— Нет. — Он помолчал. — Там, откуда я пришёл, тоже война. И я там нужен.

— Я понимаю. — Она вздохнула. — Ты — воин. Воин не может сидеть в обители, когда где-то идёт бой. Это было бы неправильно.

— Я буду возвращаться. Всегда. Что бы ни случилось.

Она повернула голову и посмотрела на него — долгим, изучающим взглядом.

— Ты знаешь, о чём я мечтаю? — спросила она. — О том, чтобы наш сын вырос в мирное время. Чтобы ему не пришлось брать в руки меч. Чтобы он жил — просто жил, как живут обычные люди. Пахали землю, растили детей, старились в тепле и достатке.

— Я тоже мечтаю об этом, — ответил Громов. — И я сделаю всё, чтобы так было.

— Но сначала — война.

— Сначала — война, — согласился он. — Так уж устроен мир.

Они сидели молча, глядя на огонь. Потом Алтана вдруг тихо засмеялась.

— Знаешь, что самое смешное? Я — дочь степей. Я выросла среди войны. Мой отец, мой первый муж, все мои братья — они только и делали, что воевали. А теперь я хочу мира. Это ты меня изменил.

— Ты сама изменилась, — сказал он. — Я только был рядом.

— Ты не просто рядом. Ты — мой. — Она сжала его руку. — И я хочу, чтобы ты знал: что бы ни случилось, у тебя здесь есть семья. Женщина, которая ждёт. Сын, который будет тобой гордиться.

— Я знаю, — ответил Громов. — И это — самая важная вещь из всего, что у меня есть.

Ночью, когда Алтана уснула, а младенец тихо посапывал в своей люльке, Громов вышел на монастырский двор. Снег искрился под луной. Над обителью стояла глубокая, почти звенящая тишина.

Он думал о том, что где-то там, в двадцать первом веке, его ждут новая миссия и новые враги. Думал о Круге, о координаторе, о странных собратьях-Хранителях, с которыми познакомился несколько часов назад — или несколько веков спустя. Думал о том, что скоро ему придётся вернуться. Но сейчас — именно сейчас, в эту минуту, — он был дома.

Звёзды над обителью горели ярко, как всегда. Те же звёзды, что светили ему в сорок первом, в двенадцатом, в этой жизни. Вечные звёзды. И пока они светят, он будет возвращаться. Всегда.

ГЛАВА 15. МИРНАЯ ЖИЗНЬ

Зима 1380–1381 годов. Свято-Троицкая обитель.

Зима в тот год выдалась снежной и долгой. Уже к Рождеству сугробы поднялись до окон, и монахам приходилось каждое утро расчищать дорожки от келий к церкви. Морозы стояли такие, что деревья в лесу трещали, а птицы замерзали на лету. Но в обители было тепло. Печи топили исправно, дров запасли вдоволь, а монастырские кладовые ломились от припасов — князь Дмитрий, помнивший о заслугах Громова, распорядился снабжать монастырь всем необходимым.

Для Громова эти месяцы стали временем странного, почти забытого покоя. Он просыпался затемно, вместе с монахами, умывался ледяной водой из колодца и шёл помогать по хозяйству. Рубил дрова, чистил снег, кормил лошадей. Потом — короткая трапеза, потом — занятия с послушниками, которых он продолжал обучать воинскому делу. После обеда — время семьи. Он сидел с Алтаной в их келье, играл с сыном, рассказывал ей о прошлых жизнях — не всё, но многое.

Алтана слушала, как всегда, молча, лишь иногда задавая короткие, точные вопросы. Она уже не удивлялась. Она приняла его странность как часть его самого — так же, как приняла когда-то его решение спасти незнакомую монголку от её же соплеменников.

Маленький Алексей рос быстро. К середине зимы он уже уверенно держал голову, гулил, тянул руки к огню и улыбался отцу — той самой улыбкой, от которой у Громова каждый раз что-то переворачивалось внутри. Он помнил это чувство по прошлым жизням, но каждый раз оно было новым.

— Ты знаешь, — сказала однажды Алтана, глядя, как Громов качает сына на руках, — я думала, что никогда не полюблю снова. После того, что сделал со мной Батыр. А теперь...

— Теперь?

— Теперь я не представляю жизни без вас. Без тебя и без него.

Он не ответил. Просто обнял её свободной рукой, и они стояли так, втроём, посреди маленькой кельи, освещённой только огнём печи.

Фёдор, оставшийся при обители, тоже нашёл себе занятие. Он помогал монахам с лошадьми, чинил сбрую, а по вечерам сидел с Громовым у камина в трапезной, и они говорили — о войне, о жизни, о будущем.

— Ты знаешь, десятник, — сказал он однажды, — я ведь после Куликова поля думал: всё, хватит. Отвоевался. Домой поеду, к жене, к дочке. А теперь смотрю на тебя — и понимаю: не могу. Ты воюешь, а я дома сидеть буду? Неправильно.

— Война — не единственное, ради чего стоит жить.

— Знаю. Но когда ты рядом, кажется, что всё возможно. Даже мир.

Громов усмехнулся.

— Ты мне льстишь.

— Ничуть. — Фёдор посмотрел на него серьёзно. — Ты человек, который приходит из ниоткуда и делает невозможное. С тобой люди становятся лучше. Я — становлюсь лучше. И я хочу быть рядом, когда тебе понадобится помощь.

— Она мне понадобится. Обязательно.

— Тогда решено. Я с тобой. До конца.

В середине февраля, на Сретение, в обитель приехал гонец из Москвы. Он привёз грамоту от князя Дмитрия Ивановича, теперь уже официально именовавшегося Донским. Громов прочитал её вслух, стоя посреди монастырского двора, пока монахи и послушники собирались вокруг.

Князь писал: «Воевода Громов, ты нужен мне. Орда не успокоилась. Набеги продолжаются. Приезжай в Москву, как только сможешь. Буду ждать».

Алтана, стоявшая рядом с сыном на руках, не сказала ни слова. Только посмотрела на него — долгим, понимающим взглядом.

— Я знала, что этот день настанет, — произнесла она наконец. — Ты должен ехать.

— Я не хочу оставлять вас.

— Ты не оставляешь. Ты возвращаешься. — Она чуть улыбнулась. — Я уже привыкла. Ты уходишь, ты возвращаешься. Это твоя судьба. И я принимаю её.

— Я вернусь. Как только смогу.

— Я знаю. — Она переложила сына поудобнее. — А теперь иди. Князь ждать не будет.

Сборы были недолгими. Меч, подаренный Фёдором, кольчуга, починенная монастырским кузнецом, тёплый плащ, который Алтана сшила сама за несколько вечеров. Конь, отдохнувший и сытый, нетерпеливо бил копытом у ворот.

Громов попрощался с монахами, с лекарем, с послушниками, которых учил. Потом подошёл к Алтане. Она стояла у ворот, прямая и спокойная, и только пальцы, сжимавшие край плаща, побелели.

— Я вернусь, — сказал он.

— Я знаю.

Он наклонился и поцеловал её — долго, нежно, не обращая внимания на монахов, которые деликатно отвернулись. Потом коснулся губами лба спящего сына.

— Береги его.

— Береги себя.

Он вскочил на коня. Фёдор, уже сидевший в седле, кивнул ему. Громов в последний раз оглянулся на обитель — на заснеженные купола, на серые стены, на женщину с младенцем у ворот, — и пустил коня рысью.

Дорога на Москву заняла четыре дня. Ехали быстро, не задерживаясь, ночуя в деревнях и на постоялых дворах. Громов молчал почти всю дорогу. Фёдор, понимая его состояние, не лез с разговорами. Лишь однажды, на третий день, заметил:

— Тяжело уезжать?

— Тяжело, — согласился Громов. — Но надо.

— Это правильно. Ты ж воевода теперь. У тебя долг.

— Долг, — повторил Громов. — И семья. Странно, да? Две вещи, которые нельзя совместить.

— Можно, — убеждённо сказал Фёдор. — Ты вернёшься. Ты всегда возвращаешься.

На подъезде к Москве, когда впереди уже показались кремлёвские башни, Громов вдруг осадил коня. Он сидел в седле, глядя на город, который видел в разных эпохах — в сорок первом, в двенадцатом, теперь в этом веке, — и чувствовал, как внутри поднимается знакомая волна. Не переход — предчувствие. Предчувствие того, что покой кончился. Что впереди — снова бой.

— Что такое? — спросил Фёдор.

— Ничего. Просто подумал: сколько раз я сюда возвращался. И каждый раз — как в первый.

— Ты говоришь загадками, воевода.

— Привыкай. — Громов усмехнулся и тронул поводья. — Поехали. Князь ждёт.

Всадники миновали ворота и скрылись в утреннем тумане, который стелился над замёрзшей рекой. Впереди была Москва. И князь. И новая служба.

А где-то позади, в заснеженной обители, осталась женщина с младенцем, которая смотрела на восток и ждала. Потому что знала: он вернётся. Всегда возвращается.

ГЛАВА 16. КНЯЖЕСКАЯ СЛУЖБА

Февраль-март 1381 года. Москва.

Москва встретила их шумом, дымом и многолюдьем. После тихой обители, где каждый день был размерен, как монастырский устав, столица княжества казалась Громову огромным кипящим котлом. По улицам, заваленным снегом, сновали сани и телеги, кричали разносчики, переругивались купцы у торговых рядов. На кремлёвских стенах, ещё недавно пострадавших от ордынских набегов, стучали топоры — князь укреплял город, готовясь к новым испытаниям.

Княжеский терем стоял в самом сердце Кремля. Громов и Фёдор спешились у ворот, передали коней слугам и поднялись по высокой лестнице в приёмную палату. Дмитрий Иванович, теперь уже официально Донской, ждал их. Он сидел за столом, заваленным грамотами, но при виде вошедших поднялся навстречу. За те месяцы, что Громов его не видел, князь заметно сдал — раны, полученные на Куликовом поле, давали о себе знать, — но взгляд остался прежним: цепким, умным, оценивающим.

— Воевода Громов, — произнёс он, и по губам его скользнула скупая улыбка. — Вернулся. А я уж думал, ты в своей обители монахом станешь.

— Монахом не стану, княже. Я человек мирской.

— Вот и славно. — Дмитрий жестом пригласил садиться. — Мне такие нужны. Орда, конечно, разбита, но Мамай ушёл, и на его место уже встали другие. Набеги продолжаются. Южные рубежи трещат. Люди нужны. Опытные воины — особенно.

— Я готов, княже.

— Знаю. Поэтому и позвал.

Разговор был долгим. Дмитрий расспрашивал о Куликовом поле, о тактике, которую Громов применял в бою. Тот отвечал коротко, по-военному, но иногда позволял себе чуть больше — вспоминал манёвры, которым научился в других войнах, и князь слушал с интересом.

— Ты говоришь так, будто сам Суворов тебя учил, — заметил он вдруг.

— Суворов ещё не родился, — спокойно ответил Громов и осёкся. Фёдор, сидевший рядом, удивлённо поднял брови, но промолчал.

Дмитрий посмотрел на Громова долгим взглядом, но не стал уточнять. За эти месяцы он привык, что его воевода иногда говорит странные вещи. Главное — что он воюет. А всё остальное — не княжеского ума дело.

— Ладно, — сказал Дмитрий наконец. — Даю тебе под начало передовой полк. Будешь держать южную границу. Место опасное, набеги там каждую неделю. Справишься?

— Справлюсь, княже.

— Тогда с Богом.

Служба началась сразу. Полк, который дали Громову, был разношёрстным — опытные ветераны, помнившие ещё рязанские походы, и необстрелянные новобранцы, впервые взявшие в руки оружие. Громову предстояло сделать из них единый организм. Он взялся за дело с той же методичностью, с какой когда-то создавал «Северный ветер» в сорок первом и летучий отряд в двенадцатом.

Дни тянулись однообразно: учения, дозоры, короткие стычки с разъездами степняков. Фёдор, ставший правой рукой Громова, гонял новобранцев до седьмого пота. По вечерам они сидели у костра, и Громов рассказывал — о тактике, о том, как держать строй, как уходить от кавалерийской атаки, как использовать местность. Он говорил негромко, но каждое слово падало весомо, и воины слушали его с тем особым, почтительным вниманием, какое рождается только тогда, когда перед ними человек, знающий больше, чем говорит.

Однажды ночью, в середине марта, прискакал гонец — взмыленный, с окровавленной щекой. На южный рубеж шёл крупный отряд ордынцев. Грабили деревни, жгли дома. Громов поднял полк по тревоге, и к утру они вышли на перехват.

Бой был коротким и жестоким. Ордынцев было больше, но они не ожидали такого сопротивления. Громов повёл людей в обход, ударил с фланга — там, где степняки меньше всего ждали, — и смял их. Победа. Первая победа его нового полка.

А потом случилось то, чего он ждал.

В разгар боя, когда он прорубался сквозь вражеский строй, один из ордынцев — огромный, в рогатом шлеме, с кривой саблей — ударил его сзади. Громов не заметил его вовремя. Сабля обрушилась на шлем, и перед глазами вспыхнули искры. Боль. Тьма. И знакомое, почти родное чувство падения.

Он не успел испугаться. Только подумал: «Опять. Значит, пора».

Тьма сомкнулась, как вода над головой. А потом — тишина. И голоса. Другие. Знакомые.

— Командир! Очнулся! Я же говорил — очнётся! Карлос, дай воды!

Громов открыл глаза. Над ним был бетонный потолок. Не небо, не княжеский шатёр, не дым костра. Серый, холодный, с трубой вентиляции под потолком. Бетон.

Он сел, ощупывая голову. Шлема не было. Вместо него — бинтовая повязка. Рядом стоял Карлос с флягой, а за его спиной маячили Михась и Ли Вэй, и на их лицах читалась смесь облегчения и привычной тревоги.

— Где я? — хрипло спросил Громов.

— На базе, под Грозным. — Карлос присел рядом. — Ты вырубился в самолёте. Прямо во время инструктажа. Упал, ударился головой о кресло. Мы уж думали, всё, опять...

— Сколько меня не было?

— Часа три. Врач сказал — сотрясение лёгкое, но ты был совсем выключен. Не реагировал ни на что.

— Три часа, — повторил Громов. — А там — месяц.

— Где «там»? — тихо спросил Ли Вэй, хотя уже знал ответ.

— В четырнадцатом веке. У князя Дмитрия. Я служил воеводой. Отражал набеги. — Громов усмехнулся. — Там меня тоже ударили по голове. Видимо, это моя специализация.

Ли Вэй выпустил струйку дыма.

— Лао-цзы говорил: «Тот, кто знает, не страдает. Тот, кто страдает, не знает». Ты, кажется, и знаешь, и страдаешь. Как ты это совмещаешь?

— Привычка, — коротко ответил Громов.

Михась, до этого молча стоявший у дверей, вдруг произнёс:

— Командир, там, в штабе, уже всё готово. Операция через два часа. Ты как, в строю?

— В строю. — Громов встал, слегка покачнувшись от головокружения. — Рассказывайте, что за цель.

Карлос развернул карту на планшете.

— Вот здесь, в горах, засела группа боевиков. По данным разведки, они связаны с теми, кто финансировал Западенко и Милштона. У них склад вооружения и, возможно, лаборатория. Координатор говорит — это последняя ячейка. Если мы их накроем, вся сеть рухнет.

— Лаборатория? — переспросил Громов.

— Химическая. Похоже, они готовили что-то для новой провокации.

— Тогда не тяните. Выдвигаемся.

Он натянул бронежилет, проверил автомат. Карлос, Михась и Ли Вэй последовали его примеру. Через пятнадцать минут группа погрузилась в вертолёт.

Громов сидел у иллюминатора и смотрел, как внизу проплывают заснеженные горы. Где-то там, за хребтами, прятался враг. Последний из тех, кто стоял за «Чистым небом». Последнее звено в цепи.

Он думал о том, что эта война — война с террором, с ложью, с теми, кто готов убивать собственный народ ради провокации, — не менее важна, чем те, что он вёл в прошлом. И что здесь, в этом времени, он тоже нужен. Как нужен и там — в заснеженной обители, где ждут Алтана и сын.

— Ли Вэй, — позвал он.

— Да, командир?

— Ты говорил, что Лао-цзы учит: «Кто знает — не говорит, кто говорит — не знает». А что он говорил про тех, кто воюет?

Ли Вэй помолчал, потом ответил:

— Лао-цзы говорил: «Оружие — инструмент несчастья. Благородный муж использует его только по необходимости». Ты используешь по необходимости. Значит, ты благородный муж.

— Или просто старый солдат, который не умеет ничего другого.

— Одно другому не мешает.

Вертолёт нырнул в ущелье. Внизу, среди скал, уже виднелись очертания построек. Операция начиналась.

ГЛАВА 17. КАВКАЗСКИЙ УЗЕЛ

Ноябрь 2024 года. Горы Кавказа.

Вертолёт ушёл в сторону, оставив после себя только свист ветра и медленно оседающую снежную пыль. Громов, пригнувшись, перебежал к скальному выступу и осмотрелся. Горы стояли вокруг — серые, суровые, с белыми шапками на вершинах. В ущелье, куда им предстояло спуститься, ещё лежал туман, и в этом тумане, как острова в молочном море, темнели очертания построек.

— Доклад, — негромко скомандовал он.

— Тепловизор показывает восемь целей в зданиях, — отозвался Карлос, не отрываясь от планшета. — Трое в большом доме, похоже, казарма. Двое у склада. Ещё трое — в отдельном строении, вероятно, та самая лаборатория.

— Охрана?

— Двое на периметре. Меняются каждые пятнадцать минут. Следующая смена через четыре минуты.

— Отлично. Михась, ты идёшь с севера, отсекаешь казарму. Карлос — склад. Ли Вэй — прикрытие сверху. Лабораторию беру на себя. Вопросы?

Вопросов не было. Группа привычно рассредоточилась. Ли Вэй, несмотря на возраст, легко поднялся на скальный уступ с винтовкой и занял позицию. Его движения были плавными и точными — он вообще двигался как человек, который когда-то учился не только у спецназовских инструкторов, но и у кого-то ещё. У кого — Громов не спрашивал. У каждого в отряде было прошлое, о котором не говорят вслух.

Операция началась ровно в три часа ночи, когда облака ненадолго закрыли луну и в ущелье стало темно. Громов спускался по склону первым, находя опору там, где обычный человек не нашёл бы. Сказались годы тренировок — и не только в этом теле, но и во всех предыдущих. Горы были те же, что и в четырнадцатом веке, когда он вёл дозоры на южных рубежах, и в девятнадцатом, когда преследовал французских фуражиров в Альпах. Менялось оружие, менялась форма, но суть оставалась прежней: скрытность, внезапность, точный удар.

Первого часового он снял быстро и бесшумно — удар в основание черепа, натренированный на десятках операций. Второго — двумя минутами позже, когда тот вышел на смену и не обнаружил напарника на посту. Рация часового тихо зашипела, но Громов уже переключил частоту.

— Периметр чист. Работаем.

Михась и Карлос одновременно ворвались в казарму и к складу. Послышались короткие очереди — судя по звуку, бой был быстрым и односторонним. Громов не отвлекался. Он уже подходил к лаборатории.

Здание было приземистым, сложенным из грубого камня. В окнах горел тусклый свет. Громов заглянул внутрь через щель в ставне и увидел то, что ожидал: несколько столов с колбами и пробирками, баллоны с газом, компьютерное оборудование, явно привезённое недавно. У одного из столов стоял человек в белом халате поверх камуфляжа — химик. У другого — высокий бородатый мужчина с автоматом на плече. Третий, в штатском, сидел за ноутбуком и что-то быстро печатал.

Громов выбил дверь и вошёл. Химик вскинул руки, даже не пытаясь сопротивляться. Бородатый попытался схватиться за автомат, но Карлос, уже зашедший с другой стороны, опередил его — короткая очередь, и боевик рухнул. Третий, в штатском, захлопнул ноутбук и попытался бежать, но Громов догнал его в два прыжка и прижал к стене.

— Кто старший?

— Я... я только техник! — залепетал пленный. — Я ничего не знаю! Меня наняли!

— Кто нанял?

— Человек из-за границы. Я не знаю его имени. Он платил через посредников. Я просто настраивал оборудование!

— Какое оборудование? — Громов кивнул на баллоны. — Что здесь производили?

Химик, стоявший с поднятыми руками, тихо ответил:

— Зарин. Точнее, его аналог. Мы работали над формулой три месяца. Почти закончили.

— Зарин, — повторил Громов. Нервно-паралитический газ. Тот самый, что использовали в токийском метро. Тот самый, что запрещён международными конвенциями. Если бы эта партия ушла в город, жертвы исчислялись бы тысячами.

— Уничтожить всё, — скомандовал он. — Михась, ты сапёр. Сможешь обезвредить так, чтобы ничего не осталось?

— Смогу. — Белорус уже осматривал баллоны. — Заложу взрывчатку, подорвём, когда уйдём.

— Добро.

Пленного техника и химика связали. Карлос тем временем обшаривал ноутбук. Его лицо мрачнело.

— Командир, тут переписка. Они не одни. Это только лаборатория. Основная группа — дальше в горах. У них база, человек двадцать охраны. И они готовят что-то ещё. Какое-то «изделие». Термин военный, похоже на ракету малой дальности.

— Ракету? — Громов взял ноутбук, пробежал глазами. — Стингер. Переносной зенитно-ракетный комплекс. Откуда у них?

— Судя по маркировке — из старых натовских поставок. Ливия, Сирия, потом перебросили сюда.

— Значит, они могут сбить гражданский борт, — подвёл итог Михась. — Или военный. И повесить это на нас.

Громов кивнул. Почерк был тот же, что у Западенко: провокация под чужим флагом. Только теперь — не ядерная, а химическая и ракетная.

— Где база?

— Двенадцать километров к югу. — Карлос вывел карту на планшет. — Горное плато. Старая турбаза, перестроенная под военный объект.

— Задача меняется. — Громов обвёл группу взглядом. — Лабораторию уничтожаем и выдвигаемся к турбазе. Времени ждать подкрепление нет. Если они узнают, что мы здесь, — уйдут или запустят ракету. Действовать надо сейчас.

— Четверо против двадцати, — заметил Карлос. — Нормально. Бывало и хуже.

— Лао-цзы говорил, — начал Ли Вэй, и все невольно приготовились слушать, — «тот, кто искусен в битве, не гневается. Тот, кто искусен в победе, не боится». Мы не гневаемся и не боимся. Значит, победим.

— Вот за это я тебя и люблю, — хмыкнул Карлос. — Ты любую бойню в философию превращаешь.

Через двадцать минут лаборатория взлетела на воздух. Баллоны с зарином сдетонировали, и в небо поднялся столб огня и дыма — безвредного, Михась заверил, что всё рассчитал. Группа уже поднималась по горной тропе на юг.

К турбазе вышли к рассвету. Объект действительно был укреплён: бетонные блоки, две вышки с пулемётами, спутниковая антенна. И охрана — около двадцати человек, судя по тепловизору. На открытой площадке стоял грузовик с пусковой установкой — тот самый «Стингер», уже готовый к бою.

Громов разбил группу на пары. Ли Вэй снял пулемётчиков на вышках с филигранной точностью. Карлос и Михась заложили взрывчатку у ворот. Громов проник на территорию через подземный ход, обнаруженный Карлосом на спутниковом снимке, — старый дренажный туннель, ведущий прямо к подвалу главного здания.

Внутри он наткнулся на главаря. Тот был один — высокий, жилистый, с лицом, изрезанным шрамами. Он сидел за столом, просматривая какие-то бумаги, и не сразу заметил вошедшего. Когда заметил — было поздно. Громов стоял перед ним с автоматом.

— Кто ты? — спросил главарь. Говорил он по-русски чисто, но с лёгким акцентом.

— Тот, кто остановил Западенко. Тот, кто взял Милштона. Тот, кто только что уничтожил твою лабораторию. Теперь твоя очередь.

— Ты не понимаешь, — криво усмехнулся главарь. — Мы — только пешки. За нами стоят силы, о которых ты даже не догадываешься.

— Догадываюсь. Но сейчас меня интересуют пешки. — Громов шагнул ближе. — Ты знаешь, кто я?

— Слышал. Тебя называют Призраком. Говорят, ты появляешься из ниоткуда и исчезаешь в никуда. Говорят, тебя нельзя убить.

— Пока не пробовали.

— Я не боюсь смерти, — сказал главарь. — Но есть вещи похуже.

— Знаю. — Громов приставил ствол к его лбу. — Например, жить с тем, что ты сделал. Но ты не будешь.

Выстрел прозвучал глухо — у автомата был глушитель. Главарь рухнул на стол.

Снаружи уже гремели взрывы — Михась и Карлос подорвали ворота и теперь зачищали территорию. Бой был коротким. Охрана, деморализованная потерей вышек и внезапностью атаки, сдавалась или гибла. Ракету обезвредили, пусковую установку уничтожили.

Через час всё было кончено.

Громов сидел на камне у разрушенных ворот и смотрел на закат. Горы вокруг дышали тишиной — той самой, глубокой, какая бывает только после боя. Рядом расположились Карлос, Михась и Ли Вэй, и каждый молчал о своём.

— Знаешь, командир, — вдруг сказал Карлос, — я тут подумал. Мы с тобой уже сколько воюем? А ты всё такой же.

— Какой?

— Живой. Как будто только что из боя. И в то же время — как будто тебе сто лет.

— Мне больше ста лет, — ответил Громов. — Мне несколько жизней.

— Я знаю. — Карлос кивнул. — Я сначала не верил, думал — легенда. А потом увидел тебя в деле. И понял: такие, как ты, — они не умирают. Они просто переходят из одного времени в другое.

— Как вода, — вставил Ли Вэй. — Лао-цзы говорил: «Вода — самое мягкое и слабое существо в мире, но в преодолении твёрдого и крепкого она непобедима». Ты — как вода, командир. Принимаешь форму времени, но не меняешь сути.

— Красиво сказано, — оценил Михась.

— Я старался.

Громов усмехнулся. В такие моменты он чувствовал, что этот странный, разношёрстный отряд — его новая семья. Не вместо Алтаны и сына, не вместо Кати, не вместо тех, кто шёл с ним в прошлых жизнях. А в дополнение. Судьба щедра на встречи — нужно только дожить.

— Вызывайте эвакуацию, — сказал он, поднимаясь. — Операция закончена.

— А ты? — спросил Карлос.

— А я — спать. Чувствую, что скоро отключусь. Но не в прошлое, — добавил он, перехватив взгляд Ли Вэя. — Просто спать. Обычным человеческим сном.

— Это правильно, — кивнул Ли Вэй. — Лао-цзы говорил: «Даже самый великий воин должен отдыхать».

— Вот с этого и надо было начинать, — хмыкнул Карлос.

Эвакуационный вертолёт пришёл через час. Группа погрузилась в кабину, и винтокрылая машина, взревев двигателями, поднялась над горами. Громов сидел у иллюминатора, глядя, как внизу проплывают заснеженные вершины, и чувствовал, как напряжение последних дней медленно отпускает. Операция завершилась успешно. Ячейка уничтожена. Химическое оружие обезврежено. Ракета не ушла в небо. Ещё одна страница этой долгой войны перевёрнута.

На базе их встретил Кондратьев — подтянутый, как всегда, с неизменным планшетом.

— Поздравляю, полковник. Координатор просил передать благодарность. Вы и ваша группа — лучшие.

— Благодарность принимается, — ответил Громов. — Что с пленными?

— Техника и химика уже допрашивают. Информация подтверждается: за сетью стояли несколько международных структур. Сейчас ими занимаются.

— А Милштон?

— Сидит. Молчит. Но его уже не спрашивают — его данные проверяют.

— Хорошо.

Громов прошёл в отведённую ему комнату, снял бронежилет, стянул пропотевшую гимнастёрку. Сел на койку и закрыл глаза. Он думал о том, что где-то там, за границей времени, его ждут. Алтана. Сын. И он вернётся. Обязательно. Но сейчас — передышка. Короткая, но заслуженная.

Он лёг и почти сразу уснул — без снов, без переходов, без голосов из прошлого. Просто уснул, как обычный человек.

А на следующее утро его уже ждал новый приказ.

ГЛАВА 18. ВОЗВРАЩЕНИЕ В МОСКВУ

Ноябрь 2024 года. Москва.

Москва встретила их мокрым снегом и низким серым небом — таким, какое бывает только в конце ноября, когда осень уже сдалась, а зима ещё не развернулась всерьёз. Спецборт приземлился на том же закрытом аэродроме в Кубинке, и на этот раз их встречал не Кондратьев, а сам координатор — в штатском пальто, с неизменным каменным лицом, на котором, впрочем, читалось что-то похожее на удовлетворение.

— Полковник Громов, — произнёс он, когда группа спустилась по трапу. — Операция «Кавказ» завершена успешно. Лаборатория уничтожена. Ракета обезврежена. Сеть, стоявшая за Западенко и Милштоном, обезглавлена. Я доложил наверх. Вами довольны.

— Рад стараться, — сухо ответил Громов. — Что дальше?

— Дальше — отдых. Вы и ваши люди заслужили хотя бы несколько дней. Но прежде — короткий брифинг в Кремле. Вас ждут.

— Опять? — Карлос, стоявший за спиной Громова, не удержался от комментария. — Мы там уже как на работу ходим.

Координатор чуть заметно усмехнулся:

— Привыкайте. Теперь вы — часть системы.

Микроавтобус, тот же самый, без опознавательных знаков, уже ждал их. Громов сел у окна и всю дорогу смотрел на проплывающие мимо подмосковные пейзажи — голые деревья, заснеженные поля, редкие огни дач. Москва приближалась, и вместе с ней приближалось что-то ещё. Он чувствовал это.

На этот раз их привезли не в тот старый особняк с дубовыми панелями, а в современное здание, спрятанное во внутреннем дворе одного из правительственных комплексов. Стекло, бетон, охрана на каждом шагу. Лифт спустился на подземный уровень, и когда двери открылись, Громов увидел уже знакомую картину: коридор, красная дорожка, портреты на стенах. Но сегодня здесь было больше людей. Офицеры в форме, несколько штатских с папками, женщина-аналитик с планшетом. Всё говорило о том, что готовится нечто серьёзное.

Их провели в просторный зал с круглым столом. Кроме координатора, за столом сидели уже знакомые Громову Сергей Павлович, Матвей и Анна. Присутствовали также несколько человек, которых он раньше не видел — судя по всему, аналитики и представители смежных служб.

— Рассаживайтесь, — пригласил координатор. — Разговор будет долгим.

Когда все заняли места, он включил большой экран на стене. На нём высветилась карта мира с множеством красных точек и линий.

— То, что вы сделали на Кавказе, — лишь верхушка айсберга. Группа Западенко, Милштон, лаборатория, ракета — всё это звенья одной цепи. Цепи, которая тянется далеко за пределы Украины и даже Европы. Мы имеем дело с международной сетью, целью которой является дестабилизация России. Провокации под чужим флагом — их основной метод. Ядерный шантаж, химические атаки, информационные вбросы. Всё это координируется из нескольких центров.

— Кто стоит за ними? — спросил Громов.

— По нашим данным — консорциум частных военных компаний, связанных с определёнными кругами в нескольких западных государствах. Формально они действуют независимо, но фактически выполняют задачи, которые официальные структуры выполнять не могут. Милштон был одним из их лучших агентов. Западенко — местным исполнителем. Лаборатория на Кавказе — их последней попыткой создать оружие, которое можно было бы использовать против нас.

— Последней? — переспросил Карлос.

— Пока — да. Но нет гарантии, что не появятся новые ячейки. Поэтому мы должны быть готовы.

Координатор переключил слайд. На экране появилась фотография человека лет пятидесяти, с тяжёлым, волевым лицом и короткой стрижкой.

— Это наш приоритетный объект. Герхард Майер, бывший офицер военной разведки одной из стран НАТО. Ушёл в отставку десять лет назад, основал частную консалтинговую фирму, которая на деле является прикрытием для координации диверсионных операций. Именно он курировал и «Чистое небо», и лабораторию на Кавказе. Сейчас он находится на территории нейтральной страны. Мы не можем его достать официально. Но неофициально...

— Понимаю, — сказал Громов. — Когда вылет?

— Не так быстро, полковник. — Координатор поднял руку. — Это операция совершенно иного уровня. Нам нужна подготовка, разведка, внедрение. Этим займутся другие специалисты. Ваша группа пока остаётся в резерве.

— В резерве? — Громов нахмурился.

— Именно. — Координатор обвёл взглядом собравшихся. — Вы и ваши люди — лучшие из тех, что у нас есть. Но даже лучшим нужен отдых. За последние недели вы предотвратили ядерную провокацию, спасли Кремль от токсина, уничтожили химическую лабораторию и ракетный комплекс. Этого достаточно, чтобы выдохнуть.

— Я не устал, — спокойно сказал Громов.

— Я знаю. Но ваша группа устала. — Координатор посмотрел на Карлоса, Михася и Ли Вэя, сидевших у стены. — Им нужен отдых. И вам тоже.

Карлос открыл было рот, но Ли Вэй тронул его за плечо.

— Лао-цзы говорил: «Тот, кто знает, когда остановиться, не познает поражения», — негромко произнёс он.

— Вот видите, — координатор усмехнулся. — Даже ваш философ согласен. Отдыхайте. Через неделю — новый инструктаж. А пока — гостиница, горячая вода, нормальная еда. Заслужили.

После совещания к Громову подошла Анна. Она выглядела усталой, но в глазах её горел тот же самый огонь, что и при первой встрече.

— Вы хорошо поработали, полковник, — сказала она. — Я слышала, вы опять теряли сознание. Переходы?

— Да. В четырнадцатый век. К сыну.

— Расскажете когда-нибудь?

— Расскажу. Когда будет время.

Она кивнула.

— У нас у всех есть те, кого мы оставили в прошлом. Это тяжело. Но вы справляетесь. Я вижу.

— Справляюсь, — согласился Громов. — А как вы? Вы говорили, что чувствуете разрывы во времени. Сейчас что-нибудь слышите?

Анна помолчала, прислушиваясь к чему-то внутри себя.

— Пока тихо. Но это затишье перед бурей. Всегда так. Когда тихо — значит, скоро гром.

— Я запомню.

В гостинице, куда их отвезли после совещания, было тепло и по-домашнему уютно. Номер Громова оказался на пятом этаже, с видом на Москву-реку. Он стоял у окна, смотрел на огни вечернего города и думал.

Он думал о том, как странно устроена его жизнь. Ещё несколько часов назад он был в горах Кавказа, штурмовал вражескую базу. А завтра, возможно, снова перенесётся в четырнадцатый век — или останется здесь, чтобы готовиться к новой операции. Он никогда не знал наверняка. Но это и не имело значения. Важно было только то, что он нужен. Здесь, там, везде.

В дверь постучали. Вошёл Ли Вэй с неизменной сигаретой.

— Не помешал?

— Нет. Садись.

Китаец устроился в кресле, выпустил струйку дыма.

— Я хотел сказать тебе кое-что, командир. Ты знаешь, что я не очень верю в судьбу. Лао-цзы учит, что путь — это то, что мы выбираем сами. Но иногда мне кажется, что наш путь — встреча с тобой — был предопределён.

— Почему?

— Потому что ты — редкий человек. Ты живёшь в нескольких временах, но остаёшься одним и тем же. Ты защищаешь. Ты не предаёшь. Ты помнишь всех, кого любил. Это... необычно.

— Я просто делаю то, что должен, — ответил Громов.

— Знаю. Поэтому я с тобой. — Ли Вэй помолчал. — И ещё. Тот мальчик, твой сын. Я не знаю, увидишь ли ты его снова. Но если увидишь — передай ему, что у него хороший отец.

— Передам, — тихо сказал Громов. — Обязательно.

Ночью он лежал без сна, глядя в потолок. Завтра будет новый день. Может быть, снова переход. Может быть, новая миссия. Может быть, просто отдых. Но что бы ни случилось — он был готов. Как всегда.

ГЛАВА 19. ОСОЗНАНИЕ

Декабрь 2024 года. Москва.

Неделя отдыха подошла к концу незаметно, как это всегда бывает, когда время заполнено не боями, а простыми человеческими делами. Громов спал, ел, гулял по заснеженной Москве, проведывал Карлоса, который умудрился найти в столице бразильский ресторан и теперь с энтузиазмом приобщал Михася к фейжоаде. Ли Вэй пропадал где-то в районе Китай-города — говорил, что там есть чайная, где заваривают настоящий пуэр, а не тот «мусор», которым торгуют в супермаркетах. Группа отдыхала. Громов отдыхал вместе с ними, хотя слово «отдых» для него давно приобрело несколько иной смысл.

На восьмой день, ранним утром, за ним прислали машину. Тот же микроавтобус, тот же молчаливый водитель. На этот раз везли не в Кремль, а в неприметное здание на окраине, где размещалась лаборатория Круга — та самая, о которой говорил координатор. Громов вошёл внутрь с некоторым трепетом: всё-таки не каждый день тебе обещают объяснить природу твоих собственных перемещений во времени.

Его встретил Сергей Павлович — без пиджака, в лабораторном халате поверх рубашки, с планшетом в руках. Рядом стоял невысокий человек в очках, с лицом учёного, который проводит больше времени с приборами, чем с людьми.

— Полковник Громов, — кивнул Сергей Павлович. — Как отдохнули?

— Нормально. Что это за место?

— Лаборатория темпоральных исследований. Здесь мы изучаем природу переходов. Ваших переходов в том числе.

— Моих?

— Вы — один из наших лучших... — он запнулся, подбирая слово, — практиков. Ваш опыт уникален. Мы хотим его изучить.

Учёный, имени которого Громов не запомнил, провёл его в комнату, уставленную аппаратурой. Здесь были мониторы, датчики, какие-то трубки и провода. Громов позволил прикрепить к вискам электроды, сел в кресло и приготовился отвечать на вопросы. Вопросы были странными: что он чувствует перед переходом, как выглядит свет, слышит ли он голоса. Он отвечал честно, как на допросе.

Через полтора часа, когда его наконец отпустили, Сергей Павлович отвёл его в сторону.

— Есть предварительные результаты, — сказал он. — Вы не просто реагируете на удары или шок. Ваш мозг генерирует особый тип волн, который мы фиксируем только у Хранителей. Это как... ключ. Ключ, который открывает дверь.

— Дверь куда?

— Во время. В другие эпохи. Мы пока не понимаем до конца механизм, но уже ясно: переходами можно управлять. Не просто реагировать на удар, а вызывать их сознательно. Этому можно научиться.

— Научите?

— Попробуем. — Сергей Павлович помолчал. — Но это потребует тренировок. И времени. А пока — у вас, кажется, начинается.

Громов не успел спросить, что именно начинается. Он вдруг почувствовал знакомое головокружение — мягкое, почти ласковое, не похожее на те жёсткие рывки, что бывали раньше. Свет в комнате померк, звуки стали глуше. Он успел подумать: «Сейчас. Опять. Но я ещё не простился...» И тьма накрыла его, как тёплое одеяло.

Он открыл глаза в Москве. Но не в той, из которой ушёл. Небо над головой было пронзительно-синим, без единого облачка, и в воздухе пахло не бензином и асфальтом, а дымом, конским потом и сырой землёй. Вокруг высились кремлёвские башни — белокаменные, ещё не перестроенные при Иване Третьем, но уже грозные и величественные. Он сидел на земле, привалившись спиной к бревенчатой стене, и над ним хлопотали двое — Фёдор и какой-то незнакомый ратник.

— Очнулся! — выдохнул Фёдор. — Я ж говорил — очнётся! У него башка крепкая!

— Что произошло? — хрипло спросил Громов, ощупывая голову. Пальцы наткнулись на повязку.

— Да ордынец тебя саблей по шлему огрел. В том бою, на южном рубеже. Ты упал, мы тебя вынесли. Думали — всё. А ты жив.

— Сколько я был без памяти?

— Три дня.

— Три дня, — повторил Громов. А там, в двадцать первом веке, прошла неделя. Странно, как по-разному течёт время. Раньше он не замечал этого так остро.

Он сел, превозмогая головокружение. Фёдор протянул ему флягу с водой. Громов сделал несколько глотков и осмотрелся. Они были в Кремле, у южной стены. Вокруг кипела жизнь: ратники таскали брёвна, кузнецы стучали молотами, где-то рядом ржали кони. Княжеский терем стоял на прежнем месте, и у его крыльца толпились люди — бояре, воеводы, гонцы.

— Князь знает, что я очнулся?

— Знает. Велел, как придёшь в себя, сразу к нему.

— Тогда идём.

Дмитрий Иванович, принявший их в той же приёмной палате, выглядел усталым, но довольным. Он сидел за столом, заваленным грамотами, и при виде Громова поднялся навстречу.

— Воевода! Живой! А мне уж доложили — пал смертью храбрых. Рад, что ошиблись.

— У меня крепкая голова, княже.

— Вижу. — Дмитрий усмехнулся в усы. — Ну, раз жив — служи. Орду мы отбросили, набег отбили. Но Мамай, хоть и разбит, ещё дышит. Его люди рыщут по степи. Нам нужны опытные воины. Останешься?

— Останусь, княже. Но у меня просьба.

— Говори.

— Отпусти меня ненадолго в обитель. К жене и сыну. Я не был у них несколько месяцев. Хочу увидеть.

Дмитрий помолчал, потом кивнул.

— Езжай. Месяц даю. А потом — обратно. Ты нужен мне, воевода.

— Спасибо, княже.

Он вышел из терема и увидел Фёдора, ждавшего его у крыльца с двумя осёдланными конями.

— Я знал, что ты попросишься, — сказал тот. — Я с тобой.

— Поехали.

Дорога до обители заняла три дня. На этот раз Громов гнал коня, почти не останавливаясь. Он чувствовал странное нетерпение — не тоску даже, а что-то более глубокое, почти физическое. Словно какая-то нить тянула его туда, где ждали. Где был его дом — не в смысле стен и крыши, а в смысле тех, кто составлял его жизнь.

На третий день, когда солнце уже клонилось к закату, впереди показались знакомые купола. Обитель стояла на прежнем месте, укрытая снегом, и надвратная башня всё так же возвышалась над бревенчатыми стенами. Громов пришпорил коня и въехал в ворота, едва не сбив оторопевшего привратника.

Он спрыгнул с седла и побежал к знакомой келье. Распахнул дверь. Внутри, у печи, сидела Алтана. Она подняла голову — и замерла. Маленький Алексей, игравший на полу с деревянной лошадкой, тоже поднял глаза. Он уже подрос — ему было больше года, — и теперь он смотрел на отца осмысленно, узнавая.

— Я вернулся, — сказал Громов. — Я же обещал.

Алтана не ответила. Она встала, подошла к нему и молча обняла, прижавшись лицом к его груди. Маленький Алексей, поколебавшись мгновение, подбежал и обхватил отцовскую ногу. Они стояли так втроём, и в келье было тихо, только потрескивали дрова в печи.

— Надолго? — спросила наконец Алтана.

— На месяц. Князь отпустил.

— Месяц — это много. Целая жизнь. — Она подняла на него глаза, и в них блестели слёзы. — Я снова молилась. Каждый день. Ты слышал?

— Слышал. — Он поцеловал её в лоб. — Ты не представляешь, как я это слышал.

Вечером, когда маленький Алексей уснул, они сидели у печи, и Громов рассказывал — о Кавказе, о лаборатории, о Круге, о странных людях, которые могут чувствовать время. Алтана слушала, как всегда, молча, но теперь в её молчании было что-то новое. Не смирение — понимание.

— Ты теперь не просто воин, — сказала она наконец. — Ты — часть чего-то большего.

— Я всегда был частью большего. Просто не знал об этом.

— Теперь знаешь.

— Да. Теперь знаю.

Ночью, лёжа без сна, он думал о том, что этот месяц — подарок судьбы. Что нужно прожить его полностью, каждый день, каждый час. Что нужно научить сына тому, чему может научить только отец. Что нужно рассказать Алтане всё — о прошлых жизнях, о Кате, о Марте, о тех, кого он любил и потерял. Она имела право знать.

Он не знал, сколько ещё пробудет в этом времени. Не знал, когда его выдернет обратно. Но сейчас, в эту минуту, это не имело значения. Важно было только то, что он — дома. И что впереди — целый месяц.

ГЛАВА 20. ПОСЛЕДНЕЕ ПРОЩАНИЕ

Декабрь 1381 – январь 1382 года. Свято-Троицкая обитель, затем Москва.

Месяц, подаренный князем, пролетел как один день — быстрый, солнечный, наполненный тем особым, щемящим счастьем, какое бывает только накануне разлуки. Громов знал это чувство. Он слишком хорошо его знал. Каждая минута здесь была драгоценна, и он тратил её бережно, как скупой рыцарь тратит последние золотые.

Утро начиналось с того, что маленький Алексей будил его, забравшись на постель и дёргая за бороду. Мальчику шёл второй год, он уже уверенно ходил, говорил первые слова — «папа», «мама», «конь», «дай» — и смотрел на отца с тем серьёзным, изучающим выражением, которое Громов помнил по его первому дню. Серые глаза матери и упрямая складка губ отца — маленький Алексей был их общим продолжением, живым мостом между эпохами.

— Он будет воином, — сказал как-то Фёдор, наблюдая, как мальчик азартно размахивает деревянным мечом, который сам же ему и вырезал.

— Может быть, — ответил Громов. — А может, и нет. Я хочу, чтобы у него был выбор.

— Выбор — это хорошо, — согласился Фёдор. — У нас выбора не было.

Громов учил сына не только мечу. Он учил его смотреть на небо, различать следы зверей на снегу, слушать тишину. Он рассказывал ему сказки — не те, что рассказывают монахи, а другие, странные: про далёкие страны, про железных птиц, про людей, которые летают к звёздам. Алтана, слушая эти рассказы, только качала головой, но не перебивала. Она понимала: он говорит о том, что видел. О том, что есть где-то там, за гранью этого времени.

Однажды вечером, когда мальчик уснул, она спросила:

— Ты расскажешь ему правду? Когда он вырастет?

— Расскажу. Если смогу.

— Если не сможешь — я расскажу. Он должен знать, кто его отец.

Громов долго молчал, глядя в огонь. Потом сказал:

— Ты — лучшее, что случилось со мной в этой жизни. Знаешь?

— Знаю. — Она взяла его за руку. — Ты тоже. Ты подарил мне свободу. Ты подарил мне сына. Ты подарил мне любовь. Я ничего не боюсь.

— Даже того, что я уйду?

— Ты всегда уходишь. Но ты всегда возвращаешься. Я привыкла.

Он обнял её, и они сидели так долго, глядя, как за окном падает снег.

В середине января прибыл гонец из Москвы. Князь напоминал: отпуск кончается, южные рубежи требуют внимания. Громов прочитал грамоту, стоя посреди монастырского двора, и почувствовал, как внутри что-то сжимается. Не страх. Не тоска. Просто — боль. Тихая, привычная боль солдата, который снова должен оставить тех, кого любит.

Алтана, как всегда, поняла без слов.

— Едешь?

— Еду.

— Я соберу тебя.

Она собрала его вещи — тот самый плащ, что шила прошлой зимой, чистую рубаху, мешочек с сушёным мясом на дорогу. Фёдор, уже осёдланный и готовый, ждал у ворот. Громов в последний раз зашёл в келью, где на полу играл с деревянной лошадкой его сын.

— Ну, воин, — сказал он, присаживаясь на корточки. — Я уезжаю.

— Папа едет? — маленький Алексей поднял на него глаза.

— Едет. Но вернётся. Слышишь? Обязательно вернётся.

— Вер-нёт-ся, — старательно повторил мальчик. — Папа — герой.

Громов обнял его, зажмурился на мгновение, потом встал. Алтана стояла в дверях, прямая и спокойная, как всегда. Только пальцы, сжимавшие край плаща, побелели.

— Я вернусь, — сказал он.

— Я знаю.

— Я люблю тебя. И его.

— Я знаю. Иди.

Он поцеловал её, вскочил на коня и выехал за ворота. Фёдор последовал за ним. Громов не оглядывался. Знал: если оглянется — не сможет уехать.

Дорога до Москвы была знакомой. Зимняя степь, заснеженные перелески, редкие деревни, где их встречали как старых знакомых. За те месяцы, что Громов прослужил у князя, его знали уже на всём южном порубежье. Знали и уважали. Рассказывали о нём истории — где правда, где вымысел, — и старые ратники, сидя у костров, говорили молодым: «Вон, гляди, Громов едет. С ним не пропадёшь».

В Кремле его встретил сам князь. Дмитрий Иванович выглядел уставшим, но довольным.

— Воевода! Вовремя. У нас гости с юга. Опять ордынцы шалят. Надо встретить.

— Встретим, княже.

— Я знаю. Потому и звал. — Дмитрий помолчал. — Как жена? Как сын?

— Хорошо. Растёт.

— Это правильно. Семья — это главное. — Князь вздохнул. — У меня своих детей полный терем, а всё равно за каждого сердце болит. Ладно, иди, отдыхай. Завтра — на рубеж.

Ночью Громов стоял на крепостной стене и смотрел на юг. Там, за тёмной полосой леса, лежала степь. Там, в заснеженной обители, осталась Алтана с сыном. Там, в далёком двадцать первом веке, его ждали Карлос, Ли Вэй, Михась и новые угрозы. И здесь, в четырнадцатом, — князь, полк, рубеж.

Он вдохнул холодный воздух и улыбнулся. Солдат на все времена. Так назвал его координатор. Что ж, наверное, так и есть.

Завтра будет бой.

ГЛАВА 21. НАБЕГ

Февраль 1382 года. Южный рубеж Московского княжества.

Степь дышала холодом. Февраль в тот год выдался лютым — морозы стояли такие, что снег под копытами не скрипел, а визжал, как резаный поросёнок. Ветер, прилетавший с юга, нёс с собой не тепло, а колючую ледяную крупу, которая секла лицо похлеще ордынской плети. Громов стоял на вершине невысокого кургана, кутаясь в плащ, и смотрел вдаль. Его передовой полк, рассредоточенный вдоль замёрзшей реки, ждал сигнала.

Рядом, притоптывая замёрзшими сапогами, стоял Фёдор. За те полтора года, что они провели вместе — от Куликова поля до этих бесконечных южных разъездов, — он стал больше чем помощником. Другом. Почти братом. Громов знал: на Фёдора можно положиться в любом деле.

— Чего они тянут? — проворчал Фёдор, вглядываясь в белую муть на горизонте. — Третий день стоим. Ни слуху, ни духу.

— Ждут, — ответил Громов. — Они тоже мёрзнут. Им нужно, чтобы мы расслабились.

— А мы?

— А мы не расслабимся. Я прикажу усилить дозоры.

— Уже. С утра ещё усилил. Ребята ворчат, но терпят.

— Перетерпят. Лучше ворчать, чем лежать в снегу с перерезанным горлом.

Фёдор хмыкнул. За те месяцы, что он провёл рядом с Громовым, он привык к этой манере — короткой, жёсткой, но всегда точной. Громов не разводил церемоний. Не произносил речей. Он просто делал своё дело, и люди это ценили. Его уважали даже те, кто поначалу косился на странного воеводу с чужеродным выговором и нездешними глазами.

Ордынцы появились на рассвете.

Их было много — не меньше трёх сотен всадников, — и шли они не разрозненной ордой, а плотным клином, как умеют только опытные степняки, привыкшие к дисциплине. Громов, едва завидев их, понял: это не просто грабительский набег. Это хорошо организованный отряд. Возможно, один из тех, что Мамай, ещё не оправившийся после Куликова поля, посылал прощупывать русскую оборону.

— Поднимай полк! — скомандовал он Фёдору. — Конницу — на левый фланг. Пехоту — в центр, за надолбы. Лучников — на высоту.

— Понял!

Полк пришёл в движение. Громов наблюдал за построением, отмечая про себя, что его люди действуют слаженно, без суеты. Сказались месяцы тренировок. Сказался опыт, который он принёс из будущего и адаптировал к здешним условиям.

Ордынцы приближались. Уже были слышны их крики — гортанные, резкие, — и топот сотен копыт, от которого дрожала земля. Громов, стоя в центре, поднял меч.

— Лучники! Огонь!

Первый залп смял передние ряды. Второй — заставил ордынцев замедлиться. Но они не остановились. Степняки пришпорили коней и с гиканьем врезались в линию русской обороны. Завязалась рубка.

Громов рубился в первых рядах. Его меч, проверенный в десятках схваток, работал без устали. Удар — падает один. Отвод — второй. Колющий выпад — третий. Рядом, плечом к плечу, дрались Фёдор и другие ратники. Слева, на фланге, русская конница уже обходила ордынцев, зажимая их в клещи.

Бой длился час. Или два. Громов потерял счёт времени. Всё смешалось в один непрерывный вихрь стали, крови и снега. А потом, в самый критический момент, когда ордынцы начали отступать, он увидел его.

Огромный всадник в рогатом шлеме, с копьём наперевес, прорвался сквозь строй русских ратников и устремился к Громову. Его конь, закованный в броню, сбил двоих пехотинцев. Громов развернулся, вскинул меч, но не успел. Копьё ударило его в бок, пробило кольчугу и вошло глубоко, под рёбра.

Боль была ослепительной. Перед глазами вспыхнули искры. Он покачнулся в седле, но удержался. Раненый зверь внутри него взревел, и он, собрав последние силы, обрушил меч на шею ордынца. Всадник рухнул. Конь его, испуганный, умчался в степь.

— Воевода! — Фёдор уже был рядом. — Ты ранен!

Громов опустил глаза. Из раны в боку толчками выходила кровь — тёмная, почти чёрная на фоне снега. Он знал этот цвет. Знал, что это значит. Копьё задело печень.

— Добейте... остальных... — прохрипел он, сползая с коня.

Мир начал терять краски. Звуки стали глуше, словно доносились сквозь толстый слой воды. Громов упал на снег, и холод сразу же обжёг щёку. Перед глазами пронеслись лица — Алтана, Катя, маленький Алексей, Карлос, Ли Вэй, Михась, Кутузов, Жуков. Все, кого он любил. Все, с кем шёл.

— Я вернусь, — прошептал он, сам не зная кому. — Слышишь? Я всегда возвращаюсь.

Тьма накрыла его, как волна. Но на этот раз в ней не было страха. Только свет — далёкий, тёплый, знакомый.

Январь 2025 года. Москва, лаборатория темпоральных исследований.

Сознание возвращалось медленно, толчками. Сначала — запах. Не снега, не конского пота, не крови. Запах спирта, озона и нагретой электроники. Потом — звук. Мерный писк приборов, приглушённые голоса. Затем — свет. Тусклый, искусственный, пробивающийся сквозь закрытые веки.

Громов открыл глаза. Над ним был белый потолок с рядами ламп дневного света. Он лежал на кушетке, укрытый лёгким одеялом. К вискам были прикреплены электроды, от которых тянулись тонкие провода к стоящему рядом монитору.

— Очнулся! — раздался голос Сергея Павловича. — Запись четвёртого перехода завершена. Данные пишутся.

Громов с трудом повернул голову. В комнате, кроме Сергея Павловича, находились ещё двое — тот самый учёный в очках, имени которого он так и не запомнил, и Анна. Она стояла у дверей, скрестив руки на груди, и смотрела на него со странным выражением — не то тревоги, не то понимания.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Сергей Павлович, склоняясь над ним.

— Так, будто меня проткнули копьём, — честно ответил Громов. — Но это уже прошло.

— Прошло? — учёный поправил очки. — Вы были без сознания почти сутки. Мы зафиксировали мощнейший всплеск темпоральной активности. Вы снова были там?

— Был. В восемьдесят втором. На южном рубеже. Ордынский набег.

— И вас ранили, — подытожила Анна. — Я чувствовала. Там, во времени, что-то оборвалось. А потом — снова связалось. Вы возвращаетесь, как будто сама вечность держит вас на привязи.

Громов сел, превозмогая остаточную слабость. Тело слушалось плохо, но это было его тело — полковника спецназа, а не раненого воеводы.

— Сколько меня не было? — спросил он.

— В этом времени — около двадцати часов, — ответил Сергей Павлович. — А там?

— Там — несколько месяцев. Я служил у князя. Отражал набеги. Видел сына. Он уже говорит.

— Говорит? — Анна улыбнулась. — Значит, всё было не зря.

— Никогда не зря, — ответил Громов.

Сергей Павлович помог ему встать, отсоединил электроды.

— Мы записали данные. Это уникальный материал. Вы — первый Хранитель, чей переход удалось зафиксировать в реальном времени. Раньше были только косвенные свидетельства.

— Я рад, что пригодился науке, — сухо сказал Громов. — Что с Майером? Операция уже идёт?

— Идёт. Группа захвата вылетела сегодня утром. Вас не могли ждать — время поджимало.

— Кто возглавил?

— Майор Кондратьев. Он справится. А ваша группа — Карлос, Михась, Ли Вэй — ждут вас. Они отказались участвовать без своего командира.

Громов кивнул. Он знал, что они ждут. Знал и то, что скоро снова встанет в строй. Но сейчас — короткая передышка. Ещё одна. Заслуженная.

Он вышел из лаборатории в коридор, где у стены сидели трое. Карлос, увидев его, просиял. Михась поднялся и молча пожал руку. Ли Вэй, как всегда, курил свою травяную сигарету.

— Ну что, командир, — сказал Карлос. — Опять по голове?

— На этот раз — копьём в бок.

— Прогресс.

— Я тоже так думаю.

Они пошли по коридору вчетвером, и Громов чувствовал, как внутри разливается тепло. Он вернулся. Он снова здесь. И впереди — новая миссия.

ГЛАВА 22. НОВАЯ МИССИЯ

Январь 2025 года. Москва.

Коридор лаборатории темпоральных исследований вывел их в просторный холл, где уже ждал координатор. Он стоял у окна, за которым кружил редкий январский снег, и говорил по телефону — коротко, отрывисто, явно отдавая распоряжения. Завидев группу, он закончил разговор и повернулся к ним.

— Полковник Громов. Рад, что вы вернулись. Данные, которые зафиксировала лаборатория, впечатляют. Сергей Павлович говорит, это лучшая запись темпоральной активности за всю историю исследований.

— Я рад, что пригодился науке, — сухо ответил Громов. — Но я слышал, у нас операция. Майер.

— Да. — Координатор посерьёзнел. — Пройдёмте.

Они прошли в уже знакомый зал с круглым столом. На этот раз здесь было меньше людей — только аналитики и несколько офицеров, которых Громов раньше не видел. На экране горела карта нейтральной страны с отмеченной точкой — небольшим городком в альпийских предгорьях, где, по данным разведки, скрывался Герхард Майер.

— Операция «Тихая гавань», — начал координатор. — Цель — захват бывшего офицера военной разведки НАТО Герхарда Майера, который, как мы установили, является ключевым координатором сети, стоявшей за «Чистым небом» и лабораторией на Кавказе. Майер проживает на охраняемой вилле в пригороде. Официально — частный консультант по безопасности. Фактически — связующее звено между несколькими террористическими ячейками и их спонсорами.

— Почему нельзя взять его официально? — спросил Михась.

— Потому что страна, где он находится, формально нейтральна. Любая официальная операция вызовет дипломатический скандал. Нам нужен тихий захват. Без шума, без следов, без международного резонанса.

— Наша специализация, — заметил Карлос.

— Именно. Поэтому вас и не трогали, пока вы не вернулись. Майор Кондратьев уже на месте, он провёл разведку и подготовил базу. Ваша группа — основная ударная сила. Выдвигаетесь сегодня ночью.

Громов кивнул. Вопросов не было. Он обвёл взглядом свою группу — Карлоса, уже подтянувшегося и сосредоточенного, Михася, молча проверявшего снаряжение, Ли Вэя, невозмутимо курившего свою сигарету. Они были готовы. Всегда готовы.

— Тогда — за дело, — сказал он.

Спецборт вылетел в два часа ночи. Летели долго, с дозаправкой на военной базе, и всё это время Громов сидел у иллюминатора, глядя на тёмное небо. Он думал о том, что несколько часов назад его проткнули копьём в четырнадцатом веке. А теперь он летит через всю Европу, чтобы захватить бывшего натовского разведчика. И это — его жизнь. Странная, разорванная на эпохи, но удивительно цельная.

— Командир, — раздался голос Карлоса. — Ты опять задумался.

— Думаю.

— О чём? О сыне?

— Обо всём. О том, как странно всё складывается.

— Странно — не то слово. — Карлос сел рядом. — Я вот всю жизнь жил по своим правилам. Контрабанда, побеги, тюрьмы... Думал, что свобода — это когда никто тебе не указывает. А оказалось — свобода это когда ты знаешь, за что воюешь.

— А ты знаешь?

— Знаю. За тех, кто рядом. За тебя, за Михася, за старого китайца. За ту девочку из лагеря под Бобруйском, которую мы спасли. За твоего сына, которого я никогда не видел. Это и есть... как там Вэй говорит?

— Путь, — подсказал Ли Вэй, не открывая глаз. — Лао-цзы говорил: «Путь, который можно назвать путём, не есть постоянный путь». Но я думаю, твой путь, Карлос, как раз постоянный. Просто ты поздно это понял.

— Я вообще всё поздно понимаю. Но главное — понять.

Громов усмехнулся. Он смотрел на своих людей — таких разных, собранных со всего света, — и думал, что судьба щедра на встречи. Главное — не пропустить их.

К утру прибыли на место. База, подготовленная Кондратьевым, размещалась в старом фермерском доме в нескольких километрах от виллы Майера. Внутри было тесновато, но функционально: карты, мониторы, оружие, снаряжение. Сам Кондратьев, подтянутый и собранный, уже ждал их.

— Полковник, — кивнул он. — Вовремя. Объект на месте. Охрана — шестеро, плюс сам Майер и его секретарь. Периметр — высокий забор, камеры, две собаки. Собак я уже нейтрализовал — подсыпали снотворное в корм.

— Хорошо. План?

— Вилла двухэтажная. Основной вход охраняется, но есть чёрный ход через кухню. Я предлагаю заходить двумя группами. Первая — через главный вход, отвлекает. Вторая — через кухню, берёт Майера.

— Годится. Карлос, Михась — со мной, вторая группа. Ли Вэй — прикрытие. Кондратьев — отвлекающая группа.

— Есть.

Операция началась в сумерках. Группа выдвинулась к вилле, и Громов снова чувствовал знакомый холодок в груди. Тот самый, что бывает перед боем. Он знал: всё может пойти не по плану. Но у него были лучшие люди. И он доверял им.

Вилла Майера стояла на склоне холма, окружённая старыми соснами. Высокий забор, камеры, два охранника у ворот. Кондратьев начал отвлекающий манёвр — короткая перестрелка у главного входа, — и Громов с группой проникли через чёрный ход. Кухня была пуста. Они прошли через коридор, миновали гостиную и оказались у дверей кабинета.

Громов выбил дверь. В кабинете, за большим дубовым столом, сидел Майер. Он не испугался — только поднял глаза и усмехнулся. Ему было лет пятьдесят, короткая стрижка, тяжёлое, волевое лицо. Взгляд — холодный, оценивающий.

— Вы русские, — сказал он. — Я ждал вас.

— Значит, не будет сюрпризов, — ответил Громов, входя.

— Сюрпризы всегда есть. — Майер откинулся в кресле. — Вы — Призрак? Я много о вас слышал. Говорят, вас нельзя убить.

— Пока не пробовали.

— Я не собираюсь пробовать. — Майер поднял руки. — Я сдаюсь. Воевать с вами бесполезно. Вы всё равно придёте. Если не вы, так другие.

— Мудрое решение.

— Я всегда был реалистом. — Майер встал. — Но прежде чем вы меня уведёте, позвольте вопрос. Западенко и Милштон... они живы?

— Живы. Сидят. Ждут суда.

— Жаль. — Майер вздохнул. — Милштон, конечно, был мерзавцем, но полезным. А Западенко... фанатик. С такими тяжело.

— С такими, как ты, тоже непросто.

— Я не фанатик. Я бизнесмен. Война — это бизнес. Кто-то продаёт нефть, кто-то — оружие, кто-то — информацию. Я продавал дестабилизацию. Выгодный товар.

Громов ничего не ответил. Он сделал знак Михасю, и тот надел на Майера наручники.

— Ты знаешь, что тебя ждёт?

— Знаю. Долгий допрос. Потом, возможно, обмен. Или тюрьма. Но я не боюсь. — Майер посмотрел на Громова. — Вы странный человек, Призрак. В вас есть что-то... не от мира сего. Я изучал вас. Вы появляетесь из ниоткуда. Вы знаете то, чего не знает никто. Вы живёте в разных временах.

— Тебе это рассказал Милштон.

— Да. И я ему не поверил. А теперь — вижу. Вы действительно тот, о ком говорят легенды. Хранитель.

Громов не ответил. Он развернулся и вышел из кабинета. Операция была завершена.

Через два часа Майера погрузили в самолёт и отправили в Москву под усиленной охраной. Громов с группой возвращались следом. Он сидел в салоне, глядя на тёмное небо за иллюминатором, и думал. О том, что сеть наконец-то обезглавлена. Что Майер — последнее звено. Что теперь, возможно, наступит передышка.

Но он знал: передышки не будет. Всегда найдётся новая угроза. Новая война. И он снова встанет в строй.

— Командир, — позвал Карлос, садясь рядом. — Ты как?

— Нормально.

— Я тут подумал. Мы взяли Западенко. Взяли Милштона. Лабораторию уничтожили. Ракету обезвредили. Майера захватили. Это же всё. Сеть разгромлена.

— Сеть — да. Но это не значит, что война кончилась.

— Я знаю. Просто... — Карлос замялся. — Мы победили ведь? В этой битве?

— В этой — да.

— Тогда, может, хоть раз отметим? А то всё бои, бои...

— Отметим, — пообещал Громов. — Когда вернёмся.

Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Завтра будет новый день. Может быть, снова переход. Может быть, новая миссия. Но сейчас — короткий миг покоя. Заслуженный. Выстраданный.

Самолёт летел сквозь ночь, унося группу домой. В Москву. К новым заданиям. К новой жизни.

ГЛАВА 23. ПАТРИОТ НА ВСЕ ВРЕМЕНА

Февраль 2025 года. Москва.

Февраль в Москве выдался снежным и ветреным. Над Кремлём низко висели тучи, и снег шёл почти непрерывно — тихий, обстоятельный, как в тот декабрьский вечер две тысячи восьмого, когда Алексей Громов, тогда ещё генерал-полковник в отставке, сидел у окна и думал, что его путь окончен. Теперь, семнадцать лет и две жизни спустя, он стоял в знакомом кабинете с дубовыми панелями и понимал: путь не окончится никогда. Но это и хорошо. Это правильно.

Координатор сидел за столом. Рядом стояли Сергей Павлович, Матвей с неизменными чётками и Анна. В углу, у дверей, как всегда, расположилась группа: Карлос, Михась, Ли Вэй. Их тоже пригласили. Сегодня был особый день.

— Полковник Громов, — заговорил координатор. — Операция «Тихая гавань» завершена. Герхард Майер даёт показания. Его данные уже помогли выявить три спящие ячейки в Европе и одну на Ближнем Востоке. Сеть, стоявшая за «Чистым небом», за лабораторией на Кавказе, за Милштоном и Западенко, фактически ликвидирована. Это ваша заслуга. И заслуга вашей группы.

Карлос толкнул Михася локтем, но смолчал. Даже он понимал торжественность момента.

— Вы прошли долгий путь, — продолжил координатор. — От Куликова поля до Кавказа. От Бородина до Кремля. Вы сражались за Россию в разных эпохах, и каждая ваша победа делала страну сильнее. Круг наблюдал за вами. Помогал, когда мог. И теперь пришло время официально признать вас одним из нас.

Он встал и подошёл к Громову.

— Алексей... отчество по-прежнему не знаю. Но это и не важно. С сегодняшнего дня вы — полноправный член Круга Хранителей. Ваш оперативный стаж — несколько жизней. Ваши заслуги не подлежат сомнению. Ваш отряд получает официальный статус в структуре Круга. А вы, — он сделал паузу, — вы получаете то, о чём просили.

Громов поднял бровь.

— Лаборатория завершила анализ ваших переходов, — пояснил Сергей Павлович. — Мы не до конца понимаем механизм, но теперь можем помочь вам управлять им. Первый контролируемый переход вы совершили в прошлый раз — когда вернулись из четырнадцатого века без удара, без ранения. Это было началом. Теперь вы можете научиться делать это сознательно. Не ждать шока, а вызывать переход сами.

— Я смогу вернуться к сыну?

— Сможете. Не сразу — потребуются тренировки. Но мы дадим вам всё необходимое.

Громов молчал. Он думал о том, что ещё месяц назад считал эту мечту почти недостижимой. А теперь она стояла перед ним — реальная, осязаемая, как рукоять меча в ладони.

— Спасибо, — сказал он наконец. — Я согласен.

— Вот и хорошо. — Координатор протянул ему руку, и Громов пожал её. — Теперь — несколько формальностей. Ваш отряд переходит в прямое подчинение Круга. Звания, звания... пусть останутся прежними, это удобно. Кабинет на третьем этаже, табличка «Особый отдел». И ещё, — он помолчал, — ваша группа знает о вас достаточно. Но то, что вы Хранитель, — это знание не должно покинуть этот круг.

— Они не предадут, — спокойно сказал Громов.

— Я знаю. Поэтому они здесь.

Карлос, не удержавшись, всё-таки хмыкнул:

— Значит, я теперь официально работаю на правительство? Моя мама в Бразилии не поверит.

— Твоя мама в Бразилии не поверила бы, даже если бы ты стал президентом, — заметил Ли Вэй.

— Это правда. Она вообще мало чему верит.

Михась, как всегда, молчал, но в его глазах читалось удовлетворение. Он прошёл с Громовым долгий путь — от Белоруссии до Кремля, — и никогда не жалел об этом.

После официальной части все вышли. В коридоре к Громову подошла Анна.

— Я хотела сказать вам кое-что, полковник, — произнесла она. — Когда я впервые вас увидела, я подумала: вот человек, который потерял всё. Который воюет, потому что не умеет ничего другого. Но теперь я вижу — вы не потеряли. Вы нашли. Семью. Друзей. Смысл.

— Смысл был всегда, — ответил Громов. — Просто иногда я забывал о нём.

— Не забывайте. — Она коснулась его руки. — У вас впереди ещё много жизней. Я чувствую это.

Вечером он стоял на балконе гостиничного номера и смотрел на Москву. Город сиял огнями, шумел, дышал. Тот самый город, который он защищал в сорок первом, в двенадцатом, в четырнадцатом веке. Город, который стал ему родным — во всех эпохах сразу. Он думал об Алтане. О сыне. О том, что скоро увидит их. Не сейчас. Может, через несколько дней, когда освоит технику. Но обязательно увидит.

Он закрыл глаза и сосредоточился. Вспомнил ощущение перехода — то мягкое, почти ласковое, что приходило к нему в последний раз. Представил заснеженную обитель, купола, Алтану у ворот. И вдруг почувствовал: что-то откликнулось. Где-то в глубине сознания открылась дверь.

Он шагнул в неё.

Без удара. Без ранения. Без шока. Просто — шаг. И тьма приняла его, как старого друга.

Обитель. Зима 1388 года.

Снег падал тихо и плавно. Монастырский двор был пуст, только у ворот стояла одинокая фигура. Мальчик лет семи с тёмными глазами и упрямой складкой губ тренировался с деревянным мечом. Его движения были уверенными, почти взрослыми.

Громов стоял у надвратной башни и смотрел на сына. Тот не видел его. Просто продолжал наносить удары по воображаемому противнику. Потом вдруг замер, опустил меч и обернулся.

— Ты кто? — спросил он. Голос был серьёзным, не детским.

— Твой отец, — ответил Громов.

Мальчик долго смотрел на него. Потом подошёл ближе, вглядываясь в лицо.

— Матушка говорила, что ты вернёшься.

— Она была права.

— Ты надолго?

— Не знаю. Может, на день. Может, на месяц. Но теперь я смогу приходить чаще. Когда захочешь.

— Я хочу сейчас, — сказал мальчик. — Научи меня. Матушка говорит, ты великий воин.

— Она преувеличивает.

— Она никогда не преувеличивает.

Громов усмехнулся. Он взял деревянный меч и встал напротив сына.

— Ну, воин. Покажи, что ты умеешь.

И поединок начался.

Москва. Февраль 2025 года.

Громов открыл глаза. Он снова стоял на балконе гостиничного номера. Внизу шумела Москва. Прошло всего несколько секунд — он знал это точно, потому что сигарета Ли Вэя, курившего на соседнем балконе, ещё не погасла.

— Ты опять, — сказал китаец, выпуская струйку дыма.

— Опять.

— Я чувствовал. У тебя получилось?

— Получилось.

— Хорошо. Значит, теперь ты можешь возвращаться когда захочешь.

— Когда захочу, — повторил Громов.

Ли Вэй помолчал, потом произнёс:

— Лао-цзы говорил: «Тот, кто возвращается, не уходил. Тот, кто уходит, не возвращается». Ты нарушил это правило. Опять.

— Я вообще люблю нарушать правила.

— Знаю. Поэтому ты всё ещё жив.

Громов улыбнулся. Он смотрел на Москву, на огни, на снег, и чувствовал то, чего не чувствовал давно. Покой. Тот самый покой, который приходит, когда ты знаешь: ты там, где нужен. И те, кого ты любишь, — рядом. Пусть даже через века.

Завтра будет новый день. Новая миссия. Новая битва. Но сегодня он победил. И этого было достаточно.

ЭПИЛОГ

XIV век, весна 1388 года. Свято-Троицкая обитель.

Мальчик стоял во дворе монастыря, сжимая в руке деревянный меч. Солнце только поднялось над лесом, и его лучи золотили купола церкви, зажигали искры в снегу, который ещё лежал в тени, но уже таял на открытых местах. Весна в том году пришла рано, и монахи говорили, что это добрый знак.

Мальчика звали Алексей. Ему шёл седьмой год. Он был высок для своего возраста, широк в плечах, с серыми глазами матери и упрямой складкой губ, которую старый монах, глядя на него, называл «громовской». Он не знал, что это значит, но ему нравилось. В этом слове было что-то сильное. Что-то, от чего хотелось расправить плечи.

— Алексей! — раздался голос от ворот. — Хватит махать палкой. Иди завтракать.

Матушка стояла на крыльце, кутаясь в шерстяной платок. Она была всё так же стройна и пряма, только в волосах прибавилось серебра, да в уголках глаз залегли морщинки. Но взгляд остался прежним — серым, спокойным, всё понимающим.

— Я не палкой, — серьёзно ответил мальчик. — Это меч. Отец сказал, что я должен тренироваться каждый день.

— Отец сказал, — повторила Алтана, и в её голосе мелькнула та особая, тёплая грусть, которая появлялась каждый раз, когда речь заходила об отце. — Тогда конечно. Но завтрак тоже никто не отменял.

За едой — простая каша, хлеб, мёд — мальчик расспрашивал мать. Он всегда расспрашивал. Об отце. О том, какой он. О том, как они встретились.

— Расскажи ещё раз, — просил он. — Про степь. Про то, как он тебя спас.

— Я уже сто раз рассказывала.

— Расскажи сто первый.

И она рассказывала. О том, как отец появился из ниоткуда, перерезал верёвки и посмотрел на неё так, будто знал её всю жизнь. О том, как дрался на Куликовом поле. О том, как уходил и возвращался. Мальчик слушал, затаив дыхание, хотя знал каждое слово наизусть. Но каждый раз в этих историях открывалось что-то новое.

— Он вернётся? — спросил он, когда мать замолчала.

— Вернётся, — ответила Алтана. — Он всегда возвращается.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. — Она коснулась ладонью груди, где под платьем, на простом кожаном шнурке, висел маленький медный образок — тот самый, что Громов дал ей перед Куликовской битвой. — Я его чувствую. Он где-то рядом. Может быть, ближе, чем мы думаем.

Мальчик кивнул. Он верил матери. Она никогда не лгала.

После завтрака он снова вышел во двор. Взял свой деревянный меч и встал в стойку, как учил отец: ноги на ширине плеч, корпус чуть развёрнут, оружие перед собой. Он начал отрабатывать движения — медленно, сосредоточенно. Удар сверху. Удар сбоку. Защита.

Старый монах, проходивший мимо, остановился. Долго смотрел, как мальчик тренируется. Потом сказал:

— Твой отец был великим воином. Я видел его в бою. Он сражался так, будто сама земля держала его за плечи.

— Вы знали моего отца? — мальчик опустил меч.

— Знал. Я вёз его в этой самой телеге, когда он только появился здесь. Думал — не выживет. А он выжил. И всех нас спас.

— Он придёт за мной?

— Придёт. — Монах перекрестил его. — Когда настанет срок. А пока — тренируйся. Воин должен быть готов.

Мальчик снова поднял меч. Солнце поднималось всё выше, заливая монастырский двор светом. Где-то далеко, за лесом, кричали птицы. Пахло талым снегом и свежим хлебом. И в этом запахе, в этом свете, в этом утре было что-то такое, от чего хотелось жить.

Алексей Громов, сын странника, будущий воин, сделал свой первый удар нового дня.

Современность, март 2025 года. Москва.

Кабинет на третьем этаже был небольшим, но светлым. Большое окно выходило во внутренний двор Кремля, и по утрам солнце заливало письменный стол, за которым работал Громов. Табличка на двери гласила: «Полковник А. Громов. Особый отдел». Под табличкой — никаких уточнений. Те, кому нужно, знали, что это значит. Остальным знать не полагалось.

Он сидел за столом, просматривая сводки. Сеть Майера была окончательно ликвидирована: три спящие ячейки в Европе, одна на Ближнем Востоке, несколько арестов, дипломатические ноты, тихие экстрадиции. Милштон сидел в одиночной камере и, по слухам, пытался соблазнить охранника. Западенко ждал суда. Операция «Чистое небо» была закрыта.

На столе стояла фотография — та самая, сделанная после кавказской операции. Карлос, улыбающийся во весь рот. Михась, серьёзный, как всегда. Ли Вэй с неизменной сигаретой. И он сам — усталый, но довольный. Снимок был неофициальный, но Громов держал его на видном месте. Напоминание.

В дверь постучали.

— Войдите.

Вошли все трое. Карлос, как всегда, первым.

— Командир, тут такое дело... — начал он, но осёкся, увидев, что Громов улыбается.

— Что за дело?

— Мы тут подумали... Операция закончена. Сеть разгромлена. Может, хоть раз нормально отметим? А то всё бои, бои...

— Опять? — Громов откинулся на спинку кресла. — Ты это уже предлагал.

— И предлагаю снова. Потому что жизнь коротка, а хорошего вина мы не пили уже месяц.

— Лао-цзы говорил, — подал голос Ли Вэй, — «управляй делами, пока они ещё не возникли. Наводи порядок, пока ещё нет беспорядка». Вино, Карлос, — это беспорядок.

— Вино — это радость! — возразил бразилец. — А радость ещё никому не мешала.

Михась, стоявший у дверей, молча улыбался. Громов посмотрел на них — на этих троих, ставших ему больше чем боевыми товарищами, — и вдруг подумал: а ведь действительно. Почему бы и нет?

— Хорошо, — сказал он. — Сегодня вечером. В том ресторане, который ты нашёл.

— Ура! — Карлос просиял. — Я знал, что ты согласишься!

Когда они вышли, Громов ещё некоторое время сидел за столом, глядя в окно. Москва шумела за стенами Кремля. Весеннее солнце заливало Красную площадь. На Спасской башне били куранты.

Он думал о том, что завтра снова будет работа. Новые угрозы, новые операции, новые переходы. Он думал о том, что в четырнадцатом веке его сын сейчас, вероятно, тренируется во дворе обители. Что Алтана, наверное, стоит на крыльце и смотрит на дорогу.

Он улыбнулся. Жизнь продолжалась. И он был нужен — здесь, там, везде.

Громов встал, поправил китель и вышел из кабинета. Дверь закрылась за ним, и табличка «Полковник А. Громов. Особый отдел» осталась в одиночестве, освещённая солнцем.

В коридоре его ждали. Карлос, Михась, Ли Вэй. И ещё кто-то — Анна, стоявшая чуть поодаль.

— Вы идёте? — спросила она.

— Иду. А вы?

— Я с вами. Если можно.

— Можно.

Они пошли по коридору — пятеро человек, связанных общей судьбой, общим долгом, общей войной. И впереди у них была целая вечность.