Полиция Императрицы 1773

Глава 1. Прощание с детством

Отец мой, Георгий Аристархович Муромский, будучи офицером гвардии, участвовал в европейских походах при императрице Елизавете Петровне, и погиб в битве с пруссаками в тысяча семьсот пятьдесят восьмом году, через пару лет после моего рождения.

Вскоре на престол взошел Пётр III, который прекратил всякие военные действия против Пруссии. Уже в отрочестве, я сам лицезрел, как многие старые солдаты вспоминали то решение императора не иначе как плевок на память о павших, а большинство известных мне дворян называли заключенный тогда мир «бесславным окончанием славной войны»[1].

Доставшееся от отца матушке и мне владение, не набирало и сотни душ, являясь не садом Эдема, а местом, где семена любой надежды не могли пробиться через серую русскую безысходность.

Эта наша усадьба, как и множество провинциальных имений, была сотворена руками доморощенных умельцев: одноэтажный барский дом казался лишённым изысков и сложных форм, даже его деревянные стены не прятали свою сущность за штукатуркой, а четыре колонны из вертикальных брёвен, показывали что угодно, в том числе и сучки, но не полную симметрию и порядок[2].

Внутри царила атмосфера, знакомая каждому, кто бывал в усадьбах Калужской, Орловской, Тульской, Рязанской и иже с ними губерниях[3]…

У комнаты на входе, с парадного крыльца, приютилась дверь в холодное ретирадное[4] место, бывало что его сильнейшие ароматы встречали и наших немногочисленных гостей.

За этой незатейливой передней простирался длинный зал, занимавший чуть ли не половину главного дома, благодаря большим окнам, летом я исходил в нём потом, а зимой дрожал от стужи...

На глухой стене зала, по противоположным углам разбежались две двери: первая, низкая, заставляла пригибаться в поклоне любого взрослого, она вела в тёмный коридор, где приютились девичьи комнаты[5] с чёрным ходом.

Вторая дверь, была куда выше, она отделяла от гостиного зала кабинет, переходящий в хозяйские опочивальни, которые захватили противоположный угол дома.

Из окон всех комнат открывался вид на старый фруктовый сад. Особенно выделялись на переднем фасаде три огромных окна, принадлежащих гостиной-залу, причем центральное окно летом служило стеклянной дверью, ведущей на улицу. Небольшие окна освещали спальни – мою и матери, комнатки немногочисленной прислуги. В проходной комнате, которую мы называли кабинетом, фасадная стена и вовсе была глухой.

Тусклые зеркала неярко мерцали в тесных нишах между окнами, а под ними располагались массивные тумбочки. В зале возвышался диван с высокой деревянной спинкой, в моих детских воспоминаниях он походил на трон монарха. Перед ним стоял изысканный овальный стол из красной древесины, по бокам от которого застыли два ряда угловатых и разнородных кресел…

Хорошая мягкая мебель тогда была лишь мечтой, но в кабинете имелась старая полумягкая[6] софа, а в углу его стояла этажерка, хранящая наши немногочисленные сокровища: хрупкие бокалы, фарфоровые куколки и прочие милые безделушки. Стены же, слуги выкрасили просто — измазали жёлтой охрой[7], так моя маменька хотела усилить свои воспоминания о редких, по её мнению, солнечных днях…

Из нашего дома открывался вид на мою основную вотчину[8] — небольшую деревеньку, избы которой были рассыпаны по склону, над небольшой рекой, без какого-либо плана, являя взгляду лишь убогость и серебристо-серый отсвет срубных стен. Вокруг крестьянских жилищ главенствовал унылый пейзаж без садов и палисадов, с вырубленными деревьями.

Каждый двор был сердцем крестьянской жизни, обязательно с расположенной рядом клетью[9], где хранилось зерно и прочее добро…

Зимой же, задолго до лютой стужи, жизнь крестьян перетекала из избы в зимник[10] — низенький сруб-землянку, где крестьянская семья пережидала отрицательные температуры, чем-то напоминая медведя в спячке…

— Саша, — однажды проговорила мне мать, когда я играл с деревянной лошадкой, вырезанной деревенскими мужиками, — одна надежда у нас в жизни осталась, на твою будущую службу…

К счастью, она тогда преувеличила, ведь бремя заботы о нас милосердно взвалил на свои плечи старший брат отца.

Мой дядя, Андрей Аристархович Муромский, был близок к графу, фельдмаршалу Христофору Антоновичу Миниху[11], когда государь Пётр Фёдорович вернул того из многолетней ссылки.

Даже после воцарения Екатерины IIдядя продолжал следовать за своим стареющим благодетелем и помогал ему начальствовать над Ревельским, Кронштадтским и Балтийским портами, Ладожским и Кронштадтским каналами. Пускай многие «мудрецы», по началу, и советовали ему, сразу по воцарению императрицы, переметнуться из разбитого стана Петра III.

Когда фельдмаршал умер, от преклонных лет, Андрей Аристархович оставил службу государыне и удалился в своё подмосковное поместье. Там он притянул к себе дальних родственников, случайных знакомцев и бесчисленных прилипал. И я с матушкой, не избежали сей участи.

У матери я был единственным ребенком. Зато кузенов и кузин у меня народилось — не счесть! Мы росли, словно дикая поросль в подмосковном усадебном парке, скорее даже в лесу, единой, зачастую шумной и неугомонной ватагой, к которой, в тёплую пору, присоединялись гостившие у нас дети многих уважаемых соседей.

Тут необходимо добавить, что едва я появился на свет, меня записали в Преображенский полк солдатом, в надежде что к четырнадцати годам выслуга вознесёт меня в офицеры, благо что, тряхнув семейными связями, удалось устроить мой «отпуск до окончания наук»[12].

Обучение началось приблизительно в пять лет, и первыми учителями для меня оказались колоритный местный священник с толстым пузом и свитой из сутулых дьячков, а также несколько грамотных крепостных.

К седьмому дню рождения мне сменили наставников: появились заморские учителя и строгие гувернёры: пара французов, педантичный немец и даже мелькал англичанин. Всех их я делил с сыновьями и дочерями дяди. Я грыз гранит французского языка и латыни, приправляя их бесполезным английским и грубым немецким. В мои занятия впихнули географию, арифметику, русскую речь и кучу всякого…

Богатый родственник не жалел средств на обучение единственного племянника, но моё сердце принадлежало совсем другим урокам, отставной инвалид[13], Прохор, научил меня метко стрелять, посадил на коня, показал как охотиться, обучил драться и хорошо плавать. Он был денщиком ещё у моего отца, и судя по его же россказням прошел не одну кровавую битву…

В тот судьбоносный день 1772 года, когда ранняя весна уже вступила в права, а солнце лишь начинало клониться к закату. Большая часть моей многочисленной родни собралась в главном доме дядиного поместья, что величаво возвышался над округой. По случаю некоего фамильного торжества, давался семейный бал[14], приглашались друзья и соседи.

Мой ближайший товарищ по играм и кузен, Алексей, парень с горячей кровью, «посмел вольность на балу». Закружил в танце юную девицу, которую его отец, мой вышеупомянутый благодетель, сватал в жёны к его старшему брату. И не просто закружил, а так, что слухи и сплетни тотчас волнами поползли.

Неудивительно, что до дядюшки, Андрея Аристарховича, донеслись эти пересуды быстро, тем же вечером, да ещё в самом искаженном виде. А он, человек старой закалки, почитавший свои решения и собственную гордость выше жизни, счёл себя оскорбленным, а поведение сына неприемлемым.

В кабинете, обитом тёмным дубом, царила мёртвая тишина. Дядя, как языческий истукан, восседал в кресле. Лицо его дородное, обычно благодушное, теперь исказилось от эмоционального раздражения.

Я стоял рядом с Алексеем, так как стал свидетелем произошедшего и хотел поддержать близкого для меня друга перед дядей. Я не сразу заметил, что в глазах кузена сверкал опасный огонек самоубийственной непокорности.

— Что скажешь в оправдание дерзости своей? — Пророкотал Андрей Аристархович голосом, от которого, как мне показалось, задрожали стёкла в окнах. — Опозорил меня перед всей округой! Как ты смел, щенок, касаться девицы, да ещё так… которая твоему брату уготована?

Я пытался вспомнить хоть что-то скандальное или неприличное в их танце, и ничего не нашел в памяти, когда Алексей, гордо вскинув голову, жёстким голосом и с вызовом ответил:

— Я не желал оскорбить вас, батюшка. Но разве любовь можно стеснять рамками? Разве сердце имеет право выбора, кому принадлежать?..

Мне показалось что мой друг испугался собственных слов, замялся, наступила неловкая пауза.

— Позвольте мне вступиться за Алексея, — неожиданно услышал я свой слабый голос, — Андрей Аристархович, вы всегда учили нас взвешивать каждое слово и каждый поступок. Разве стоит из-за мимолетной шалости, юношеской горячности, раздувать вражду? Алексей молод, полон жизни, и в его сердце бьется искра страсти. Разве это преступление — любить танец? Любить…

— Однако. Научили учителя вас болтать, мальчишки. Любовь! Вы о любви толкуете? — Дядя расхохотался, но смех его показался мне ледяным и злым. — Любовь по собственному выбору — роскошь, доступная лишь зрелым мужам, с положением и достатком. А вы кто? Голь перекатная, живущая на мои милости! Я вас кормлю, одеваю, учу, а вы мне платите чёрной неблагодарностью непослушания!

— Отец! Я не просил твоей милости, — с вызовом бросил Алексей. — Я готов служить, работать, день и ночь трудиться. Хочу быть полезным, а не жить на твоём содержании, словно кобель на псарне.

— Полезным, говоришь? Что ж, я помогу вам обоим пользу для Отечества принести. Пойдёте служить царю, вернее императрице, а значится и Родине, там научитесь цену крова, крови и хлеба знать.

— Служба в войсках? Это ваша последняя воля, отец? — Алексей побледнел, но лицо его не дрогнуло ни единым мускулом.

— За дерзость и непослушание ты поплатишься службой вдали от дома, от родных и близких. Там ты познаешь истинную цену свободе! И помни, береги честь — это завет для тебя! А теперь проваливай с глаз долой, и не смей мне больше перечить!

Алексей, словно оплеванный, покинул кабинет, за ним хвостом последовал и я. В душе кузена бушевала буря, во взгляде горел огонь из надежды, злости и непокорности.

Я же почувствовал странное спокойствие, даже умиротворение...

Мы уже спускались по лестнице особняка, когда одна из ступенек скрипнула под моей ногой, а двоюродный брат пронзил затянувшуюся тишину двумя вопросами:

— Преображенский полк как наказание? Ведь мы туда приписаны… Неужели отец грезит о том, что горнило сражений выкует из нас достойных мужей, преподав суровые уроки?

— Вместо вихря балов и шепота флирта, нам выпали плац и муштра. — Парировал я, кривя губы усмешкой.

— Сейчас не времена правления свергнутой Обезьянки Фридриха[15]. — Заговорщицки прошептал Алексей, а потом громко добавил. — Правит Екатерина. Её, не просто так, гвардия Великой зовёт…

— Так это её официальный титул, кажется с шестьдесят седьмого года. Мы же учили…

— Ведомо мне, помню про титулы, которые в России как побрякушки, ими увешаны многие, но лишь избранных титулуют от самого сердца.

— Вернемся к более интересной теме. — Бескомпромиссно заявил я. Обсуждать правителей мне не хотелось. — Я общался недавно с заезжими инвалидами, друзьями по оружию моего дядьки[16], даже солдатам в гвардии сейчас полегчало, русские порядки давно в войска вернули.

Кузен остановился, сойдя с последней ступеньки на пол первого этажа, и с его вечным доморощенным нигилизмом, глядя мне в глаза, сказал:

— Старик мой, видать промахнулся с наказанием, перепутал времена, сейчас служить — не на каторгу идти[17].

— Даже и не знаю, он не так прост. Служба в столице никогда не была, да и не будет наказанием. Думаю, он это понимает…

Наша беседа тянулась ещё долго, но в лабиринтах моей памяти не осталось даже эха тех речей, хотя в тот момент каждое наше слово о будущем казалось важным, и звучало для меня как откровение, полное предзнаменований и смыслов.

Спустя пару недель я уже ехал по Государевой Дороге в сторону Санкт-Петербурга, для этой поездки дядя предоставил мне очень приличный дормез[18]. Который отличался от телег и кибиток[19], встреченных нами на дороге, как лебедь от уток. Он даже оказался лучше, чем большинство проезжавших рядом карет.

Я с комфортом ехал в столицу, но своего собственного сына Андрей Аристархович отправил далеко от меня, служить в далёкую глушь, видимо его проступок расстроил старика куда сильнее, чем мы ожидали.

Ямщик аккуратно управлял четверкой лошадей, проявляя больше внимания к моему удобству, нежели к скорости нашего передвижения. Словно опытный лоцман, ведущий корабль сквозь бурные воды, он твёрдо держал вожжи, избегая выбоин и неровностей на пути, в том путешествии до меня дошла лишь слабая тень большинства обычных дорожных невзгод.

Дормез, словно материнская колыбель, нежно баюкал меня в своих объятиях, усыпляя монотонной песней колёс и мерным топотом копыт.

Веки мои опустились, реальность растворилась в дымке сна, уступая место причудливым образам, рожденным усталым разумом.

Сознание моё парило в невесомости, словно осенний лист, подхваченный порывом ветра, — то взмывая ввысь к ослепительным вершинам грёз, то камнем падая в пропасть полузабытья. Но вот, наступила полная тишина. Беспокойная дремота растворилась, я погрузился в безмятежный океан сна.

Вдруг, меня пробудил Прохор, мой дядька, а теперь уже, наверное, мой денщик[20].

— Барин, приехали! — заявил он громогласно, снаружи отворив дверцу дормеза и прервав моё блаженное уединение.

— Приехали? Куда это? — Я захлопал глазами. Мой сонный голос звучал словно из дальней пещеры, глухо и невнятно.

Прохор, сквозь заросли седых усов, отрапортовал:

— К почтовой станции, ваше благородие!

Я неохотно поднялся, чувствуя, что отлежал ногу. Выбравшись из кареты, я вдохнул полной грудью ночной воздух.

Звезды россыпью усеивали небо, они мерцали, словно подмигивая мне. Тишину нарушало лишь фырканье уставших лошадей.

Почтовая станция предстала передо мной во всей своей убогой красе. Потрескавшаяся стена, тусклый свет одинокого масляного фонаря, смешанный аромат конского навоза и кислой капусты — всё это дополняло незабываемый образ российской дороги.

Здание оказалось похожим на усадьбу, но выглядело плохо, так как содержалось чиновниками за казённый счёт[21].

Впрочем, все кто совершал путешествие из Москвы в Петербург знают, о чём я говорю: центральный дом, высокое крыльцо посреди главного фасада, по бокам примостились флигельки…

Переступив порог станционной гостиницы, которая расположилась в левом флигеле, я попал в царство казённого единообразия. Бело-желтые деревянные стены, засаленные кожаные стулья, мебель видавшая лучшие дни, на удивление низкие, почти крестьянские, потолки — всё это походило на сотни и тысячи казенных заведений, рассыпанных по необъятной империи.

Прохор, растворился в полумраке бокового коридора, но со мной оставался его приглушенный бас, спорящий с почт-комиссаром[22], пускай до меня доносились лишь обрывки фраз:

— …Лучшая комната нужна… Барин мой, знаешь ли, не привык к клоповникам и сенникам… Заплатит, как следует, только чтоб чистота и пристойность… Благодарность за лошадок, сверх нормы, тоже получишь, мне также надо…

Ухмылка тронула мои губы. Прохор умел говорить с этими простыми людьми, находить нужный тон, сочетающий в себе как уважение, так и лёгкую угрозу.

Наконец, он вернулся, лицо его сияло, словно начищенная медная бляха:

— Всё в порядке, барин, — объявил он, — лучшие хоромы, какие есть, в вашем распоряжении. Кушанье готовят, да и самовар скоро по полной запыхтит.

Комната где мне предстояло переночевать, куда он меня привёл, дышала затхлостью, но была вполне чистой. Единственная свеча, истекая воском, отбрасывала на неровно оштукатуренные стены пляшущие тени...

Мне показалось что лишь миг промелькнул, а Прохор уже потащил меня в главную горницу. Внутри которой пылал самовар, медные бока его отражали пляску от огоньков десятка свечей. На столе, вопреки позднему часу, слуги выставили горячее. Клубился аромат скромного, но дразнящего яства. Скатерть, простая, из какой-то крестьянской льняной ткани, казалась в сумрачном окружении белоснежной…

Прохор отправился договаривать о лошадях, а я остался трапезничать. Несмотря на поздний час, в общей зале появились два офицера, судя по форме тёмно-синего цвета из драгунского полка[23]. Пока я листал какую-то книгу они пили — пили хорошо, будто пытались утопить в вине все мировые печали и вселенские заботы…

Я уже поднялся, готовый откланяться, когда один из них окликнул меня пьяным голосом:

— Господин, не извольте покидать нас! — Бравый офицер бодро вскочил, но затем пошатнулся. — Прошу прощения за дерзость. Но нам остро необходим третий… для священнодействия карточной игры!

— Увы, я жалкий дилетант в этом искусстве, боюсь не смогу…

— Пустяки! Это не беда сударь, мы можем вас научить…

Вскоре у нас завязалась беседа, и я узнал, что одного из них, драгунского капитана[24], зовут Илларионом Александровичем Загряжским, а имя второго офицера сразу же испарилось из моей памяти...

Они предложили мне выпить, не скупились на угощения, травили байки и анекдоты о армейской службе, щедро приправляя их солдатскими скабрезностями, и даже дали пару-тройку дельных советов по будущей службе.

Вскоре они приступили к обучению карточным премудростям — ведь знание их есть насущная необходимость для всякого офицера. В походах не всегда сыщешь трактир с бильярдом, для развлечения. Или, как они заявили «весёлых иноверцев для битья». Выходило, что в полевых условиях из развлечений оставались лишь карты, попойки, да дружеские поединки...

Мои новые знакомые, приняв лишку, стали демонстрировать чудеса карточной безграмотности. В Фараона, он же Штос, хорошо играть они не умели. Даже Рокамболь, которым я развлекался с матушкой, давался им с трудом. Чего уж говорить о других сложных играх. Пришлось мне, скрепя сердце, пойти на уступки и развлекаться с ними в более простых играх, вроде Ломбера. Впрочем, драгуны продемонстрировали настоящую лихость в ставках.

Тут Вернулся Прохор, и оценив диспозицию, принялся, как расторопный виночерпий, обновлять наши стаканы, приговаривая, что-то типа:

— Ваше благородие. Сие зелье есть эликсир бодрости для духа!

Время летело, подвыпивший Илларион Александрович достал серебряный символ достатка — карманные часы и изрёк:

— Господа, не пора бы нам идти ко сну?

Прохор с готовностью согласился и уверенно объявил, что мои новые друзья-офицеры проиграли за вечер шестьдесят рублей. Илларион, словно очнувшись от глубокого сна, попытался как-то возразить, но Прохор, с видом опытного ростовщика, извлек из-под полы потрепанную книжицу, походные письменные принадлежности и перо:

— Счета, господа, любят точность! — провозгласил он. Тишина повисла над столом, слышались лишь мерное тиканье карманных часов, да тяжелое дыхание проигравших.

Прохор, с ликом торжествующего баскака[25], попирающего честь поверженных русских князей, начал быстро и коряво писать. Его перо послушно фиксировало долговые обязательства.

Вскоре, расписки шлепнулись на стол. Лица офицеров вытянулись, словно их окропили уксусом. Но каждый поставил свою подпись, выглядело это как форменное подписание капитуляции.

Прохор плавным движением взял уже подписанные бумаги и спрятал их за пазуху.

— Ну что, вашбродь[26], — промурлыкал он, помогая мне подняться из-за стола, — поздно уже, барин мой перебрал, спать ему пора. Чего и вам господа могу советовать. Утро вечера бодрее будет…

Позднее утро разбудило меня не ласковыми лучами солнца, а головной болью, сопровождающейся эхом воспоминаний о случившейся вчера карточной вакханалии и бледными тенями смыслов от произнесённых и услышанных пьяных откровений. У изголовья кровати, на ровно приставленном стуле, словно безмолвный укор, вился парок над кружкой. Рядом с чаем, на блюдце, белели ломаные кусочки[27] сахара и лежала ложечка — это была утренняя жертва, которую принёс мне Прохор, как какому-то античному божеству. Он знал, что я, как истинный гедонист, привык чаёвничать внакладку, а не вприкуску[28].

Внезапно я услышал какие-то спорящие голоса, сквозь мутное грязное оконце. Заинтересовавшись склокой, я медленно выполз из плена дремоты и сделав пару шагов от кровати выглянул через мутное стекло во двор.

Мой денщик Прохор, столп моего благополучия, забирал карточный долг… Забирал его у бравого драгуна. У офицера! Не у слуги, не у кучера, не у солдата — у офицера!

Мир вокруг меня качнулся, а реальность словно рассыпалась на осколки от разбитого кривого зеркала. Прохор, в моём появившемся новом мире, в котором кроме него царило похмелье, предстал серым кардиналом, он дёргал за нити чужих судеб, плёл паутину интриг, а я, его господин, оказался лишь марионеткой, наивной куклой в придуманном хитрюгой слугой фарсе.

И тут, я увидел, как драгун, ранее хваставшийся подвигами в турецких кампаниях, теперь смущенно застыл, покраснев, вероятно, от стыда, Прохор же, олицетворявший для меня преданность и покорность лакея, словно бы возвысился…

Когда Прохор принял плату, в его вежливом поклоне сквозило нечто большее, чем просто этикет; читалось мимолетное сожаление, видимо мой слуга приносил запоздалое извинение.

Я отвернулся от окна и чувствовал себя обманутым. Иначе говоря, надутым жизнью, Прохором, самим собой. Головная боль усилилась, словно кто-то начал безжалостно вбивать гвозди в мой череп...

[1] Здесь идёт речь о Семилетней Войне 1756—1763 года.

[2]Симметрия — характерная черта господствовавшей тогда архитектуры классицизма.

[3]Губерния — до 1776 года высшая единица административного деления государства, в ходе территориальной реформы Екатерины II, в 1776 году, их переименовали в наместничества.

[4]Ретирадное место — это отхожее место, туалет, уборная, сокращенно называлось ретирадник.

[5]Девичья (девичья комната) — отдельное помещение в помещичьем доме для проживания дворовых девушек (горничных, служанок), то есть женской части прислуги.

[6] Полумягкий в контексте мебели того периода означает «с мягким сиденьем, но жёсткой спинкой».

[7] В XVIII–XIX веках золотистаяохра поставлялась в Россию из Франции, поэтому вторым названием этой краски долгое время было «французская охра».

[8]Вотчина — наследственное земельное владение. Оно объединяло собственность на землю, постройки и инвентарь, а также права на крепостных крестьян.

[9] Клеть в русской избе — особое помещение при избе или отдельная нежилая постройка для хранения имущества, кладовая.

[10] Зимник (в этом контексте), известный также как скотная изба, представлял собой небольшое бревенчатое строение, примыкавшее к основному дому. В нём было легче поддерживать тепло, поэтому в суровые зимние месяцы семья переходила жить в зимник. Кроме того, он использовался для размещения новорожденного скота и молодняка, а также для приготовления корма…

[11] Христофор Антонович Миних (1683—1767) — он же Бурхард Кристоф фон Мюнних, российский генерал-фельдмаршал немецкого происхождения, один из первых строителей Петербурга, сподвижник Петра I. Прожил долгую и насыщенную жизнь, со взлётами и падениями. После его смерти, Екатерина II сказала о Минихе: «Не будучи сыном России, он был одним из её отцов».

[12] При Екатерине II существовала практика фиктивной службы, когда дворяне записывали своих сыновей в полки рядовыми сразу по рождению, получали для них отпуска «для образования», а к 14–16 годам, отсутствующие в армии недоросли, получали офицерские звания.

[13]Инвалид — увечный или просто отставной воин. При Екатерине II, из инвалидов начали организовывали губернские, городские и уездные роты и команды. Фактически эти объединения выполняли обязанности современной патрульной полиции и внутренних войск.

[14] СемейныйБал — это непринуждённое мероприятие, которое организовывали по случаю памятных семейных дат. На такие балы приглашали родню, соседей и близких знакомых.

[15] Обезьянка Фридриха — прозвище императора Всероссийского Петра III, которое он получил за нарочито афишируемое обожание прусского короля Фридриха II. Прозвище получило распространение в дворянской среде, но уже после смерти самодержца, во время его царствования этого прозвища никто не слышал.

[16]Дядька — слуга в дворянской семье, как правило из числа крепостных крестьян, приставленный для ухода за малолетним ребёнком, обычно мальчиком.

[17] С началом правления Екатерины II стали приниматься меры по ограничению телесных наказаний в армии. Императрица хотела, чтобы муштра и насилие уступили место стремлению командиров заботиться о подчинённых, соблюдать принципы законности и справедливости.

[18]Дормез — происходит от французского глагола «спать», так называли не простую карету, а вытянутую, в которой можно было улечься и поспать во время долгой дороги.

[19]Кибитка — крытая повозка или даже телега с верхом из войлоков или иных мягких материалов. Верх закреплялся на дугах и мог откидываться. Слово заимствовано у кочевников.

[20] Денщик — солдат или же унтер-офицер, состоящий при офицере или чиновнике в качестве прислуги.

[21] При Екатерине II почтовые станции (станы) в большинстве своём содержались за счёт казны, но могли передаваться на содержание частным лицам. Содержатели должны были поддерживать порядок, иметь на каждой станции по 25 лошадей, по 10 кибиток на колёсах или санях, а также всю экипировку, необходимую для почтальонов и перевозки почты.

[22] Почт-комиссар — так во времена Екатерины II официально именовался содержатель почтовой станции. Он имел чин коллежского регистратора, что соответствовало низшему, 14-му классу в петровской Табели о рангах.

[23] В 1720 году Военная коллегия постановила, что драгуны полевых полков будут иметь синие кафтаны... Чуть позже описываемых событий, уже в 1775 году основной цвет формы русских драгун изменили с синего на зелёный.

[24]Драгунский капитан — до 1882 года у драгун существовало звание драгунский капитан, которое соответствовало кавалерийскому ротмистру и пехотному капитану.

[25] Баскак — представитель монгольского хана в завоёванных землях, сборщик налогов (пристав).

[26]Вашбродь — сокращенный официальный титул царского офицера, сокращение от «ваше благородие». Повсеместно использовался солдатами.

[27] Во времена Екатерины II сахар в России выпускался в форме «сахарных голов», а подавался в виде колотого сахара.

[28] Чай внакладку — сахар размешивается в напитке. Такой способ в те годы считался роскошным. Чай вприкуску — с одним кусочком сахара выпивали несколько стаканов напитка, откусывая с каждым глотком чая немного сахара. Так чаёвничали мещане и бедные дворяне.

Глава 2. Санкт-Петербург

Прошла не одна неделя, с тех пор как я очутился в граде святого Петра, и жизнь здесь, скажу вам, оказалась не то что терпима, а воистину прелестна!

Лето 1772 года лишь начиналось, а матушка уже смогла передать мне деньги, хоть и скромные.

Дядя же, тот и вовсе оказался щедр, прислал куда большее содержание. Ещё и жалование мне было положено, вот только Прохор толковал о каких-то загвоздках с получением неких казённых бумаг:

— Эх, ваше благородие, что-то тут нечисто! — в очередной раз заявил Прохор, взяв в руки пряжку от портупеи, брови его взлетели домиком. — Вас должны были в подпоручики, а то и в поручики произвести! Все ж обговорено было! Но, вы всё ещё прапорщик[1]… ну дела… сам полковник…

— И что с того? — Отмахнулся я, перебив слугу, не понимая его стариковских волнений. — Рано или поздно друзья дяди всё обустроят, утрясут. Чего нам лишний раз беспокоится?

— Где видано чтоб у прапорщика денщик унтер-офицером был? Абсурд, да и только!

— Да ладно тебе, Прохор, тебя же в солдаты не разжалуют, ты вне штата — отрезал я, прерывая его навязчивое ворчание, — унтеры, наверное, только у полковников и вышерасположенных чинов в денщиках ходят! Но, не забивай мне голову подобной ерундой.

— Слушаюсь, вашбродь…

И Прохор обиженно отвернулся, продолжая сидеть на табурете, чистить свою пряжку, но, ворчать что-то невнятное себе под нос он не прекратил. Я же сделал вид, что мой слуга стал невидимкой, ну или, в крайнем случае, самым скучным и незаметным предметом меблировки.

Рядом со мной, на столе, лежал сложенный лист с остатками сургуча, в котором безошибочно угадывалось письмо. Почерк на нём резкий, размашистый, не был лишен своеобразной элегантности. Он выдавал отправителя, моего старого приятеля, кузена Алексея, определённого собственным отцом на службу в какую-то глушь.

Я уже читал это письмо, но решил от безделья его перечитать, взял бумагу в руки:

Мой дражайший кузен!

Весточку шлет тебе Алексей, теперь уже капитан в дальней крепости и даже её комендант! Представь себе только, я в капитанской форме, вышагиваю перед строем плохо обученных солдат! Ищи это смешное зрелище, меня, да и саму эту твердыню обороны, где-то у окончания самого Волжского Низовья… ну, почти там, между Казанью и Астраханью.

Пикантность местной ситуации в том, что в отличии от тебя, я к армейской службе и вовсе не готовился! А моему отцу приспичило отправить меня подальше от столицы, от Москвы и даже от Казани.

Вот я уже и тут, да ещё сделан старшим из всех офицеров!

Жизнь здесь кипит! Каждый день новая потеха. То косолапый заглянет, то солдаты перепьют и давай песни горланить во все горла. Скучать мне не приходится! Как только подвернётся оказия, обязательно приезжай в гости.

Квартирую я тут в шикарной избе, баня — ну просто царская, для местных нищих казаков сказка! А крепость наша — это, считай, целая деревенька, обнесенная низким частоколом. Любо-дорого глядеть на местные мазанки из палок, соломы и горы[2]…

Помимо моих бравых вояк, есть казаков сотня, а они, посмотри на недавние бунты и постоянное окраинное недовольство, еще вопрос — друзья нам или нет?

Уверен, тебе бы тут понравилось! С надеждой на будущую встречу, твой друг.

Я отвёл взгляд и случайно заметил второе письмо, от матери…

— Черт бы побрал эти письма! — Ругнулся я.

Буквально вчера я углубился в витиеватые строки матушки, в которых сквозило неприкрытое стремление облагодетельствовать меня браком с какой-нибудь добродетельной, обязательно скромной девицей, да еще и с солидным приданным! Меня аж передернуло от одной мысли об этом счастье…

— Что случилось, ваше благородие? — Участливо пролепетал встрепенувшийся Прохор.

— Ничего. Наступил очередной день, который грозит быть до ужаса скучным!

— Так вас же, вашбродь, сослуживцы в бильярдную зазывали. Может, еще не поздно?

— Сослуживцы? Те, что окрестили меня «самым удивительным переростком из сверхкомплектных сержантов[3]»? — Сказал я, а сам от злости аж побагровел. — Как вспомню, так вскипаю. Да я лучше удавлюсь, чем сяду с ними за один стол!

— Так, я слышал всё сам. — Махнул рукой Прохор. — Шутил с вами лишь его гадостная благородь прапорщик Штакельберг, а прочие молчали. Штакельберг не появится…

— Кажется, звать его Никита Баженович, он точно не собирался идти? — Посмотрел я на Прохора и добавил. — Даже имя у него гадостное.

— Точно так, вашбродь. — Слова Прохора меня ободрили, а он продолжил меня уговаривать. — Там, говорят, новый стол бильярдный завезли. А через дорогу заведение где девицы… гм… весьма общительные.

Я прищурился, смотря на Прохора, его радостное лицо светилось словно солнце.

— Прохор! Живо мой лучший камзол!

Приближавшийся вечер начал казаться мне значительным, а предстоящее развлечение превратилось в загадочное и мистическое действо. К сожалению, такое происходит лишь с юными душами, они способны видеть различные чудеса там, где другие замечают лишь скучную обыденность…

Выпили мы знатно, а я особенно! Тогда я уже был привычен к шампанскому и прочим винам, что подавали в бокалах. Но на этой простой офицерской встрече, в чести были напитки попроще — водка, да пиво. Да такие, чтоб вышли подешевле и с ног валили понадёжней.

И вот, я позволил себе расслабиться в бильярдной, где зелёное сукно стола принимало на себя яростные удары кия моего очередного соперника в игре.

Да и шары, как птицы от выстрела, разлетались у моего подвыпившего сослуживцев во все стороны света, минуя лузы, то и дело радуя меня звонкими ударами в борт.

И хотя меня, признаюсь, покачивало, но усердные бильярдные тренировки в имении дядюшки позволили мне одержать победу в большинстве из партий…

Но, после череды триумфов, которые я помнил лишь в общих чертах, усталость начала брать верх. Голова загудела, словно в ней поселился улей с рассерженными пчёлами, в ногах появилась тревожная слабость, а в глазах затанцевали разноцветные искры.

— Позвольте, господа, — пробормотал я, заплетающимся языком. — Мне бы немного отдохнуть…

Не дожидаясь ответа собутыльников, я побрёл к ближайшему свободному креслу, которое ждало меня в углу. По пути я аккуратно обошел мирно сопящего на полу Владимира Петровича Тынянова, подпоручика, которого до этого я несколько раз обыграл. Кресло оказалось старинным, но зато мягким и уютным, словно моя домашняя перинушка.

Я упал в кресло, закрыв глаза. В горле еще кружились остатки лихих винных паров, а в голове звучали отголоски громких разговоров, но постепенно и они стихали, уступая место блаженной тишине…

Вдруг, взрыв хохота из десятка глоток, подобный грому, вырвал меня из объятий благостного беспамятства.

Открыв глаза, я с удивлением узрел перед собой кривляющегося прапорщика Штакельберга. Пока мой похмельный рассудок пытался понять происходящее, согнувшийся и сухой словно тростинка, с растрёпанной курчавой шевелюрой прапорщик продолжал свои насмешки:

— Что, «высокоблагородие» соизволило пробудиться? Восстали из пепла, как феникс? И не в своей барской квартирке? — процедил он, прожигая меня взглядом.

— Прапорщик, ваши шутки неуместны… — попытался я урезонить его, непослушным после внезапного пробуждения языком.

— Гляньте, перед нами граф, не меньше! А вы еще не высокоблагородие[4]? Это недосмотр, явный недосмотр генералов. — огрызнулся он, не дав мне договорить. — Ночей Муромский не спал, о судьбах державы горевал, вот и прикорнул в этом простом кресле!

Я понял, что он в стельку пьян и старался не слушать его ядовитые реплики — что взять с этого жалкого человечка, тонущего в пучине собственного ничтожества?

Я и правда смог некоторое время не обращать внимания на его слова. Несколько офицеров постарались его успокоить, но безрезультатно. А молчаливое моё сидение лишь подлило масла в огонь.

Несмотря на последовавшие попытки сослуживцев устроить нам примирение, Штакельберг распалялся всё больше, пока не швырнул в меня перчаткой. Которая попала точно мне по носу.

Чаша моего терпения переполнилась, оскорбление было чрезмерным и явным. Я вскочил, словно ужаленный, и, схватив его за грудки, прорычал, глядя прямо в его наглую морду:

— Прапорщик, всему есть предел! Еще одно подобное действие или слово, и вы пожалеете!

— Что ты мне сделаешь? — громко прошипел Штакельберг и вырвавшись из моих рук ухмыльнулся. — Дяденьке нажалуешься? Или, быть может, вызовешь на дуэль? Ха! Щенок ты...

Упоминание дяди задело меня сильнее других слов, и уже я закипел от ярости:

— Хорошо, я считаю, что вы меня оскорбили. —Мой голос показал полное спокойствие, во всяком случае я старался это изобразить. — Как оскорбленное лицо, я выбираю пистолеты, дуэль будет этим утром.

— Отлично, пистолеты, так пистолеты. С двадцати шагов! И место для нас подходящее уже есть, все присутствующие его знают. — Штакельберг расхохотался мне прямо в лицо странным психическим смехом. — Завтра на рассвете! Посмотрим, как вы будете стрелять! Секундантов сейчас же определим, проверенные дуэльные пистолеты[5] у нас уже готовы.

Рассвет надвигался на сонное царство природы, летний лес окружал нас…

Вслед за солнцем, цветы, умытые росой, робко потянулись к появившемуся утреннему свету. Даже бабочки, как и другие дневные насекомые, ещё только оживали, не успев начать первый утренний вальс над цветками.

Всю ночь мои боевые товарищи, предавались неумеренному поклонению Бахусу[6], разделившись на два «непримиримых» лагеря: одни поддержали меня, другие же ушли со Штакельбергом.

Мы, оставив позади объятия городских стен, находились на месте предстоящей дуэльной трагедии, и я решил внести окончательную ясность в правила кровавой игры. Обратился к Тынянову:

— Подпоручик, любезный Владимир Петрович, как мой секундант, развейте мои сомнения! Всё ли я помню верно? Двадцать шагов разделяют наши начальные позиции. Пять шагов до центра дистанции — это черта, за которую мы не смеем, вернее не имеем права, переступать. Выходит, на дуэли, дистанция будет не менее десяти шагов между мной и смердящей псиной Штакельбергом?

— Именно так, Александр Георгиевич. Начальная дистанция в двадцать шагов — дань традиции, своего рода кровавый ритуал. Пять шагов до барьера от центра дистанции — лишь предосторожность…

Я бил без промаха на таком расстоянии, отчего не удержался и усмехнулся, уже зная исход:

— Значит, по сигналу мы вольны ринуться навстречу. Стрелять можем, когда заблагорассудится. Уклонения, прыжки, падения, все эти жалкие потуги избежать предначертанной судьбы — запрещены?

— Совершенно верно.

— А после выстрела? — спросил я, и с деланной беспечностью добавил. — Замереть словно испуганный заяц, или идти до барьера навстречу выстрелу противника?

— Идти… Таковы правила, прапорщик. Если вы выстрелите первым и промажете, вы даруете Штакельбергу прекрасный шанс, и его позиция точно окажется куда выгоднее вашей.

— А если оба, в итоге, промахнёмся?

— Тогда, — подпоручик расправил плечи и отпил что-то крепкое из глиняной бутылки, — вы возвращаетесь на исходную позицию, мы, секунданты, перезаряжаем пистолеты и игра возобновляется. Снова двадцать шагов, те же барьеры, те же правила. И так до тех пор, пока один из вас не испустит дух, не будет ранен, или пока жажда защиты чести не будет утолена.

— В целом, обычная дуэль…

— Кстати, вам говорили, что… — Голос Тынянова стал тихим и каким-то доверительным, — что Штакельберг лишь сын мелкого чиновника из рода бедных ливонских немцев[7], а мать его простая чухонка[8] с хуторка? Которую…

— Нет, мне такие слухи не интересны…

Утренняя птаха огласила окрестности своей трелью. Над застывшей каретой сплелись ветви елей, образуя зелёный свод, сквозь который начали пробиваться лучи восходящего солнца. Утро ещё дышало прохладой…

Подпоручик Тынянов, сидя рядом со мной на обычном лесном брёвнышке, хоть и сразу принял на себя бремя одного из моих секундантов, но отчаянно пытался удержать мой корабль от столкновения с рифами судьбы:

— Послушайте, прапорщик, — начал он, кладя руку мне на плечо. — эта дуэль… это же чистое безумие! Вы только посмотрите вокруг. Неужели эта прекрасная земля, омытая росой, создана для того, чтобы обагрить её кровью такого мерзкого человека, как Никитка Штакельберг? Да и ещё, всё из-за какой-то пустой ссоры?

— Но, — возразил я, чувствуя, как гнев обвивает мое сердце. — Прапорщик Штакельберг оскорбил меня, явно и прилюдно! Разве я могу просто проглотить это?

Подпоручик издал тяжелый понимающий вздох, а затем рыгнул. Его полное и пьяное лицо, выражало печаль и усталость:

— Честь, прапорщик, это не то, что вам дарят или отнимают. Это то, что вы носите в себе. И если она у вас есть, то никакое оскорбление не сможет её запятнать. А эта дуэль… она только докажет, что вы готовы убить человека из-за его глупости. Неужели это то, чего вы хотите доказать миру?

Я молчал, размышляя над этими странными для гвардейского офицера словами. В голове, словно в калейдоскопе, мелькали обрывки фраз, оскорбления, насмешки от Штакельберга… Потом появились животный ужас перед собственной смертью и человеческий страх показаться трусом.

А подпоручик продолжил, его голос звучал почти как мольба:

— Александр Георгиевич, подумайте о ваших родных. О матери… Неужели вы хотите причинить им такую боль?

Я вспомнил лицо матери, ее морщины, прочерченные заботой и любовью… Внезапно, капитан усмехнулся, и в его глазах мелькнул лукавый огонек.

— А знаете? Я припомнил, — сказал он, понизив голос до шепота. — Вспомнил одну деталь. Этот ваш… Штакельберг. Пару месяцев как, он проигрался мне в карты. Не очень много по столичным меркам, но для меня не мало — двадцать рублей. И представьте себе, до сих пор не вернул долг! Какой непорядочный человек! Неужели вы действительно хотите, чтобы такой бесчестный должник пролил вашу драгоценную кровушку? Он мне нисколечко не нравится, да и вас жалко, но если вы его убьёте…

— Двадцать рублей? — Я перебил его, с внезапно появившейся злобой.

Тогда мне показалось что Тынянов отговаривал меня от дуэли только из-за двадцати рублей причитавшегося ему от Штакельберга должка, кажущаяся бессмысленность ситуации внезапно оглушила меня. Гнев вытеснил страх, но оставил горький привкус разочарования в людях. Я посмотрел на подпоручика, на его лукавое не выспавшееся лицо, на бутылку в его руках, и, осознав, что дуэль, увы, неизбежна, повернулся лицом к восходящему солнцу и торжественно произнёс:

— Я возмещу вам двадцать рублей, Владимир Петрович, если только в них всё дело…

В карете, у которой мы сидели, храпело несколько наших собутыльников, а рядом, на козлах, сидел кучер, смотревший на нас усталым и всё понимающим взглядом.

Дуэль началась. В тот миг, когда Тынянов дал сигнал, махнув своим платком, время словно сжалось в тугую пружину, чуть ранее секунданты выдали проверенные дуэльные пистолеты.

Штакельберг, чьё лицо застыло в ужасающей маске, начал свой зловещий для меня марш к барьеру, держа пистолет на вытянутой руке и направив его в мою сторону. Каждый его шаг отдавался гулким эхом в моей груди, идя вперёд я сам прицеливался и отсчитывал секунды, приближающие неизбежное.

Враг же двигался рывками, уже уготованный для моей пули — я точно знал, что попаду.

Но я медлил, выстрелить в живого человека оказалось не просто, мне что-то мешало решиться…

В это время, Штакельберг достиг барьера своими рваными пружинистыми шагами, намного быстрее меня, я увидел в его глазах странную ненависть, бессмысленную пьяную злобу и одновременно полное исступление пропащего человека — пути назад уже не было.

Я сделал ещё шаг. Сердце колотилось, словно птица, бьющаяся взаперти рёбер. Мир сузился до мушки пистолета и лица Штакельберга, ставшего вдруг, на удивление, чётким и близким. Дыхание моё остановилось, замедлилось. Я вдруг как-то понял, что он через мгновение выстрелит, и разум мой дрогнул, испугался, затрепетал…

Но моя рука не дрогнула, я спустил курок первым.

Хлопок разорвал тишину, дым запеленал мне глаза. На мгновение показалось, что я промазал и последует его ответный выстрел...

А потом Штакельберг рухнул, как подрубленное дерево. Приглядевшись, на его лбу я увидел ужасную кровавую рану, кость была раздроблена и пробита, череп пробит…

Я стоял полностью протрезвевший, так мне казалось, не в силах поверить в случившееся. Передо мной лежал человек, еще мгновение назад живой, пускай злой и гадкий…

В этот миг я понял, что убил не только Штакельберга, но и часть себя. Эта кровь навсегда останется на моих руках, как несмываемое клеймо принятого решения.

Я помню, как подошли секунданты, мои и Штакельберга, их лица — бледные маски, отражали удивление и замешательство. Они попытались ободрить меня, готовые подтвердить, что всё случилось честнейшим образом. Но, как оказалось, никто из них не ожидал такой простой и быстрой смерти — для меня это выглядело полнейшим абсурдом.

Вскоре мир вокруг померк, посерел, краски потускнели, звуки приглушились. Меня захватила странная апатия, руки, наконец, предательски затряслись…

В этот момент, уже распрощавшийся с жизнью, Штакельберг махнул ногой. Кто-то удивлённо вскрикнул, эхо разнесло этот мужской возглас по округе, а мертвец начал посмертно дёргать обеими ногами, пытаясь обмануть свою судьбу причудливым конвульсивным танцем тела.

Целый месяц после дуэли я провёл в полковом узилище, даже не в собственной квартире, ожидая своей участи.

Меня, уже пару раз, доставляли для разговора с надменными генералами и не единожды приводили к суровым полковникам.

В этот раз, меня довели до мужчины высокого роста, с широкими плечами. Зелёный гвардейский мундир с золотым шитьём, модного покроя и дорогие побрякушки, усыпанные бриллиантами — всё выдавало в нём достаточно состоятельного человека, не чурающегося роскоши. Его благополучие дополнительно подтверждали дорогая трость в руке и золотая табакерка, небрежно брошенная на столе, за которым он сидел.

Его я не знал.

На голове моей не бело треуголки, не оказалось и иного головного убора, посему я не мог снять шляпу и как положено поклониться в приветствии. Но я не растерялся, в полном соответствии с ещё неписаными традициями гвардейского офицерства, я вознес длань правую, устремив пальцы, указательный и средний, к виску, а остальные смиренно прижал к ладони. Такое неуставное приветствие мои сослуживцы называли Рыцарским, не знаю уж почему[9].

Предложить рукопожатие этому небожителю, восседающему за столом, я не осмелился, хотя в кругу офицеров гвардейцев такое было в порядке вещей.

— Так, прапорщик… Помню я вашего батюшку, да и дядюшка ваш — носитель славного имени, отпрыск славного рода… а что вижу я сейчас? Передо мной лишь пепел вашей карьеры! Крах надежд вашей родительницы! — Офицер поглядел мне прямо в глаза. — Она, бедная, исписала мне целую гору писем, через вашего дядю передала! Вы, милейший, сумели променять уже решенное повышение на жалкую безделушку, под названием уязвлённая гордыня!

— Я…

— Молчать! Вам было даровано всё: родословная, образование, покровительство… Вас ждала блистательная карьера! А вы? Вы предпочли закопаться в собственной грязи, как… как паршивая дворняжка!

— Что вы? Да как вы можете, так… — Попытался я защитится.

— Тихо! Это слова вашего дяди, с которыми я полностью согласен. Вы словно решили, что честь офицера измеряется количеством продырявленных мундиров и пролитой крови сослуживцев! В том, что дальше случится, винить можете только себя!

Он потянулся за золотой табакеркой, явно собираясь ей воспользоваться, но рука его замерла на полпути…

— От себя я добавлю. Вы убили хорошего офицера, который честно дослужился до прапорщика из солдат. — Полковник оценивал мою реакцию. — Этот Штакельберг давно и хорошо служил, но, такие люди как вы, со связями и положением, всегда обходили его. Не давая сделать карьеру.

— Я…

— Тихо! Тут я говорю, а вы слушаете. Он не хотел переводится из гвардии, смекалкой он тоже не блистал, потому озлобился на таких как вы, у которых всё оговорено и заранее решено…

— Вы меня сейчас осуждаете?

— Суд будет позже, сейчас я с вами просто разговариваю. — Мужчина развёл руки. — Впрочем, как я и говорил, особым умом Никитка Штакельберг не блистал, потому разозлился на самую очевидную причину его бед, на вас, и начал, то что начал…

— Вот именно, он сам виноват!

— Послушайте. Вы птица невеликая, вас будет судить полковой кригсрехт[10], а не генеральный. Состав с петровских времён заведён: председатель полковник, а затем асессоры[11], среди которых два капитана, два поручика и два прапорщика. Этим полковником буду я. Считайте, что результат уже известен — вы однозначно виноваты! И приговорим мы вас к смерти через повешение, возможно, с конфискацией некоего имущества…

— Как так? — Возмутился я несправедливости. — Я, оказывается, не могу и честь свою защитить? Это же…

— Согласно устава, вызов на поединок навлекает лишение чина, объявление негодным к службе, штраф и конфискацию части имущества. За выход на поединок и обнажение оружия наказанием для дуэлянтов и секундантов является смертная казнь с конфискацией имущества… а на вас ещё и убийство…

— Ваше высокоблагородие… Постойте! — от возмущения я снова перебил полковника. — Закон такой действительно существует, я не спорю, но ведь… никого по нему не казнили! Вы не можете…

— Запомните, вы убили человека. Раскаиваетесь?

— Это была дуэль! Я!..

— Тише, молодой человек!!! — Как оказалось, вершитель моей судьбы умел говорить намного громче чем я. — Подобных судебных решений словно в море воды, как и вызвавших их кровавых поединков, но смертные приговоры ни разу не были приведены в исполнение. Если бы не было смерти Никиты, вас бы просто перевели из гвардии в боевые части или в забытую богом крепость. Но ваша ситуация иная, и я дам выбор. Вам интересно какой?

— Безусловно!

— Несмотря на приговор суда. Вас могут отправить в отставку без мундира и выслать в собственное имение под надзор на несколько лет. Второй вариант, вас разжалуют в солдаты и сошлют в дальний окраинный гарнизон… Вам какой вариант нравится больше?

— Как может такое нравится… но…

— Хорошо, тогда вас накажем иначе, отправкой в Московский гарнизон, поближе к юбкам вашей уважаемой матушки. Звание вам сохранят, но вы забудете не только о гвардии, но даже о боевых частях, мы вас переведём в полицию.

— Как так?.. — Возмутился я.

— Да так. Люди там нужны, а служить у них мало кто хочет из офицеров, и да, вам придётся присягнуть второй раз, дать полицейскую присягу, потому считайте это наказанием за убийство. — Вдруг полковник по-отечески улыбнулся. — Не всё так плохо, вы попадёте под начало моего хорошего знакомого Николая Петровича Архарова, он, как и вы, служил в Преображенском полку…

Дальше он много говорил, а я мало его слушал, но что-то в этой «отеческой» улыбке, в этом внезапном упоминании Архарова, заставило меня забеспокоиться.

[1]Прапорщик — в Табели о рангах 1730 года так называли самый младший офицерский чин. Прапорщик как правило, был дворянином, в отличии от унтер-офицера. Прапорщики не отличались от офицерского корпуса ни происхождением, ни образованием, ни репутацией.

[2] При строительстве мазанок для обмазки применяли глинистый раствор с добавлением соломы, сена и экскрементов. Свежие экскременты, как правило, использовались в роли пластификатора. После тщательного перемешивания получалась однородная, тестообразная масса, консистенция которой не должна была быть слишком жидкой.

[3] При Екатерине II знатных дворян записывали в гвардию с самого рождения. Каждый гвардейский полк мог иметь от трех до четырех тысяч сверхкомплектных сержантов, которые почти никогда не служили в своих частях. Но, каждый год множество из них переводились в обычные армейские полки капитанами (командирами рот), со всеми вытекающими последствиями…

[4]Ваше высокоблагородие — в Российской империи так обращались к лицам в чинах 6–8-го классов в соответствии с «Табелью о рангах». Сюда относились коллежские и надворные советники, коллежские асессоры, армейские полковники и подполковники, морские капитаны I и II ранга…

[5]Дуэльные пистолеты — это специальное огнестрельное оружие, которое изготавливали идентичными парами для использования в дуэлях.

[6]Бахус — древнеримский бог виноделия, а соответственно и алкоголизма, сельского хозяйства и плодородия. Соответствует богу Дионису из греческой мифологии.

[7] Ливонские немцы — когда Швеция уступила свои ливонские территории Российской империи после Великой Северной войны (1700–1721), многие немецкоговорящие начали занимать посты в военной, политической и гражданской жизни Российской империи.

[8]Чухонцы — дореволюционное название эстонцев и финнов, населявших окрестности Петербурга.

[9] В русской императорской армии ритуал приветствия, который сегодня известен как «отдача чести», был официально учрежден намного позднее, только в 1862 году. Имеются данные, указывающие на его неофициальное использование и в более ранний период. В частности, упоминаются случаи, когда офицеры в треуголках приветствовали поднятием шляп, а офицеры в касках отвечали им, отдав честь «по-рыцарски».

[10]Полковой кригсрехт — полковой суд.

[11]Ассесор — тут лицо которое должно судить.

Глава 3. Солёная история

Солнце только взошло над стенами Покровского монастыря, окрашивая купола в лёгкий багрянец. Внутри старой крепости расположился не только монастырь, но и Крутицкая духовная семинария, несколько воспитанников которой вышли из ворот по какой-то своей надобности, подгоняемые седобородым дидаскалом[1].

Таганка, ещё сонливая, готовилась к шумному дню. Воздух, настоянный на дымке от коптилен и ароматах вчерашней снеди, щекотал ноздри, предвещая череду новых запахов, которые всегда расцветали здесь к полудню.

Торговцы, словно воробьи на рассыпанные зёрна, уже слетались на базарную площадь со всех окрестных улиц и переулков. Телеги новые, потёртые, скрипучие и видавшие виды, громыхали по булыжной мостовой[2].

Кряхтел коренастый мужичок, вываливая из баула гору сушеной солёной рыбы, рядом с ним молодая девица, коса толщиной в руку, выкатила напоказ бочонки с соленьями, делала она это с видом великой княжны, показывающей молоденьким фрейлинам новые украшения.

Шум базарных рядов нарастал, каждый звук казался нотой в общей симфонии. Звонкие голоса зазывал, пытались повторить чарующее пение сирен, заманивая покупателей к своим товарам.

— Эй, народ, налетай на свежую рыбу! Прямо из Москвы-реки, ещё трепещет! — кричал хриплый голос, повторяя эту простую фразу словно заклинание, призывающее удачу.

— Берите пироги, горячие, только испечённые! — завлекала окружающих женщина, сияющая природной дородностью.

Вдруг, открылись двери у небольшой дощатой будки, опёртой на стену одного из домов, из дверей тут же выдвинулись небольшие деревянные прилавки, на которых оказались уже расставлены недорогие товары. Мальчишка, не ясно как оказавшийся внутри этого сооружения, также начал зазывать покупателей:

— Перчатки, ремни, ленты, шпильки, булавки, гребни, тесемки, шнурки, духи, помада, ремни, бальзам, перчатки… что вам угодно? Пожалуйте-с! У нас покупали?

Рынок оживал, словно просыпающийся зверь. Толпа росла, образуя бурлящий поток.

Нищие сбивались в стайки недалеко от церквей, протягивая дрожащие руки на фоне золотых куполов. Жулики выискивали свою добычу в поглотившей утреннюю неспешность суете. Но, над всем этим хаосом витал дух воли и торга, дух, который делал Таганку одним из сердец Москвы, бьющимся созвучно с жизнью простого народа.

Здесь горожанин мог найти всё. Тут смешивались запахи навоза и ладана, крики торговцев и шепот молитв. Кипела жизнь полная страстей, надежд и разочарований. Утро на Таганке было холстом, на котором каждый день писалась новая картина московской жизни, яркая, пёстрая и зачастую незабываемая.

Агафья несла в руках корзину с яйцами, каждое из которых было тщательно оберегаемо, словно драгоценный камень. Запахи относительно недорогих пряностей, свежей выпечки, пота и земли смешивались в густой дурман, опьяняющий некоторых сильнее чем крепкий мёд. Под ногами хлюпала грязь, перемешанная с соломой и лошадиным…

Агафья как-то слышала от незнакомого монаха, что тут сама земля проклята, отчего круглый год изрыгает из себя сор, навоз, болотную жижу и прочую скверну.

— Агафья! Я вижу ты издалека идёшь, аж пыль на подоле. — Знакомый голос прозвучал, как звонкий колокольчик, чудом пробившийся сквозь базарный гвалт.

— Здрав, Прасковья! И то сказать, издалека. С дому, с самой Перервы[3]. Да пёс с ней, с пылью то. Хуже пыли беда случилась, Прасковья, хуже.

— Что сталось? Волки скотину задрали? Так не было у вас волков... или опять вас, за болотом, монастырь закабалил[4]?

— Как стали государевыми, так и остались, спасибо царице освободительнице! — Перекрестилась Агафья. — А монастырские попы теперь пусть сами живут, по уставам своим…

— А что тогда так убиваешься? Если не попам вас вернули, то тогда что? Черти к тебе явились? — Продолжала издевательский трёп Прасковья. — Или правда волки в вашем болоте появились?

— Волки… Эх. волки, говоришь… Прасковья, волки — те по теплу летнему сытые, да далеко от нас, да шерстью лоснятся, а тут зверь лютей волка объявился, мятеж называется. Бунтует Россия! А сын мой средний в солдатах.

— Бунт против царицы? Кто же восстал против порядков богом данных? Бес какой вылупился из пекла?

— Хуже беса, Прасковья, хуже. Хоть и дальше волка от нас бродит, но и его, серого, хуже. Черти не рога нам кажут, а то мор на Москву напустят, то царя ложного призовут[5]. Да только царь этот ненастоящий, из грязи вылезший. Говорят, будто бы Пётр Третий воскрес. Да только бредня то всё.

— Аааа. Так я мор и бунт в Москве пережила и про самозванцев слыхала, да не раз… Бредня, говоришь? Но, ведь много людей им верят. Слепы небось стали, что лик царёв не признают…

— Верят, Прасковья, верят! Бесам верит голь перекатная, да мужичье оборванное — все к нему бегут, чертями ведомые, так нам поп говорил. Словно мотыльки на огонь, на погибель свою слетаются. Самозванцы им волю обещают, да землю напрасно раздают, долги им прощают. Но, только воля та — волчья пасть, а земля им кровью выйдет…

— Господи! И что же, лютуют опять, что ли? И против государыни людей руку подняли?

— Поп мне говорил, что ересь Аввакумовщины снова голову подняла, Пресвятую Троицу раскольники на три части опять разделывают[6]…

— Воистину, проклятие! А власти-то где? Всегда спят, когда Русь-матушку на части рвут…

— Не спят, а словно опомниться не могут. Велика Россия, да порядка мало. Только солдаты, как псы голодные, мечутся, да и те не успевают за разбойниками. То там, то тут вспыхнет народец, вот и у нас недавно чумной бунт…

— Ну как недавно? Так два года уже прошло, с чумного бунта[7]. И что же солдаты, вернее сын твой? Что же дальше будет? Сидеть и ждать нам, али прятаться?

— Бежать некуда, только молиться да ждать. Вот и ожидаем, словно приговоренные. Сынок мой только весточку и успел передать, что их против бунтовщиков послали. Извелась я с того дня, ночами не сплю…

— Да уж… Трудно тебе. — Прасковья посмотрела в глаза собеседнице. — Ничего не поделаешь — молись за сына, да торгуй.

— И то правда….

Вдруг послышался непривычный шум, лица у торговцев стали перепуганными, а покупатели оживились. Появились солдаты в синих мундирах, с оружием в руках, окружили один из торговых рядов, отрезав его от остального базара. Любопытствующие тут же образовали толпу, и две болтливые женщины присоединились к ней в первом ряду.

Пройдя мимо собравшихся зевак и солдат, полицейские чиновники с важным видом принялись осматривать мешки в лавках, тщательно проверяя каждый угол.

— Вишь, Агафьюшка, что деется… — прошептала Прасковья. — Ивана-купца-то с нашего ряда повязали драконы[8]! Вон, видишь, тащат уже… Соль его, та дешевая, видать, ворованная.

— Ты этого связанного знаешь? И что за драконы?

Солдаты на их глазах крутили руки у высокого бородатого купца и нескольких его работников.

— Как не знать, Иван наполовину башкир, узкоглазый который... Приглядись, вон его мордой на стол положили, и тебе он чай встречался… — Женщина уставила глаза на собеседницу, как на дитё незнающее. — А эти синие и есть драконы. Ну ты что? Драконы, конников так зовут у царицы…

— Пёс с ними, с этими верховыми. — Заявила Агафья. — Вроде бы крепкий мужик Иван, ровно на земле стоял, смотрю вся лавка товаром завалена. Зачем ему ворованной солью торговать?

— А вот видать торговал, не зря его вором[9] и кличут, мужики в основном, за глаза конечно. — Прасковья понизила голос до шепота. — Вон сколько солдат нагнали, приказные[10] мешки с солью смотрят... Видать, точно, краденная она, да из казённого магазина.

— Ох, Прасковья, лихо дело. — Агафья покачала головой. — Соль, то дело государево. Царица матушка строго за ней блюдет, если на таком воровстве кого словят…

— Ну, будет тебе... вот и узнаем, что будет, когда словят.

Бабы, хоть и притихли, но остались стоять вместе с другими зеваками, позабыв про все свои заботы — не часто им доводилось видеть такое яркое представление.

Шесть месяцев минуло с тех пор, как скрипучая и неудобная карета довезла меня до мостовых златоглавой Москвы. Город встретил меня промозглым осенним ветром, запахом дыма и дерзостью воробьев, клюющих просыпавшееся из воза зерно прямо под копытами лошадей.

Я, как гвардеец Преображенского полка, оказался прикомандирован к Московской Полиции.

Жаждал ли я этого назначения? Нет.

Грезил ли о жизни в близкой к дядиному имению Москве? Безусловно, нет!

Даже повышение до поручика, скоро последовавшее, не согрело мою душу, ведь полиция это[11]...

Хотя, к чему эта ложь пред самим собой?

Виной всему стала, конечно, моя дуэль. Кровь мной пролита, и пускай свою честь я защитил, но, в наказание за смертоубийство служить мне суждено среди смрадных московских мануфактур, в лабиринтах грязных переулков, да у кишащих простонародной жизнью базаров.

Вокруг себя я увидел не блеск и лоск гвардейских мундиров, а великовозрастных офицеров дослуживающих свой век, неопрятных гарнизонных солдат в поношенной перештопанной одежде, полицейских чиновников, пропитанных запахом канцелярской пыли, да пёстрые команды инвалидов[12]… Последние, как по мне, вообще мало отличались от шаек бандитов...

Впрочем, нельзя сказать, что я совсем пропал. Прохор, несмотря на преклонный возраст, быстро подсуетился и отыскал нам пристойное жильё.

После устроенных им долгих торгов, и придирчивых осмотров, мы осели в квартире неподалеку от места моей службы. Комнаты оказались на удивление светлыми, наполненными солнцем.

Мебель, хоть и повидала разное, показалась добротной. Пусть нам достались кресла с вытертой обивкой, стол, испещренный царапинами и шкафы с излишне скрипучими дверцами, но я был доволен.

Москва — город, где деньги утекают как вода сквозь песок, а жалования полицейского явно недостаточно... если бы не щедрые вспоможения матушки и дяди, я бы не смог позволить себе и этого вполне скромного жилища...

Но, хватит о грустном!

Вскоре после прибытия меня представили ему — Николаю Петровичу Архарову, обер-полицмейстеру, чья фигура была окутана зловещей славой, человеку, чье имя произносили с придыханием, даже самые важные сановники.

При первой встрече, он посмотрел на меня из-под нависших бровей глубоко посаженными пронзительными глазами, оценивая меня, словно опытный купец товар. Мне же он показался человеком серьёзным, ему было немного за тридцать, отчего тень угасания уже коснулась его.

— Что ж, Александр Георгиевич, ваша фамилия Муромский, как у дяди? — Архаров многозначительно улыбнулся. — Мы с вами оба гвардейцы. Но, здесь, в полиции, придётся учиться другой жизни. Здесь видишь изнанку империи, то, что многие стараются скрыть за шелками и кружевами с рюшами и бисером. Нам тут не до сантиментов. Здесь тоже бывают битвы, причём каждый день. Битва за порядок, битва за спокойствие государыни… и за свой собственный кусок пирога…

Архаров улыбнулся:

— Который, как известно, слаще, если откушен у соседа.

Далее он говорил притчами, словно старый сказитель, наставляющий молодого и неопытного слушателя. Я чувствовал, как во мне постепенно пробуждается любопытство, словно у борзой, почуявшей запах дичи. Он зародил у меня жажду знать о людях то, что было бы запретно при ином смысле и месте службы…

Вопреки моим опасениям, работа оказалась совсем не таким адским ужасом, каким я себе её рисовал. Я оказался приставлен руководить нижними чинами, следившими, чтоб на улицах не торговали прямо с возов — занятие, на мой взгляд, достойное лишь пренебрежения. Но это точно был далеко не «ад».

Первое по-настоящему интересное дело, расследование убийства ростовщика недалеко от Варварки[13], свалилось на меня случайно, словно снег летом. К нему привели не улики и поиски злодеев в тёмных московских подворотнях, а обычная полицейская работа. Мы следили за сносом незаконного лотка, за который никто не желал платить пошлину, а под ним нагнанные работнички обнаружили мёртвое тело.

В те времена всё было просто. Я, как старший по званию, из всех присутствовавших, волею судьбы, а не по зову сердца, оказался у руля этого расследования. К моему собственному изумлению, вопреки полному отсутствию опыта и желания его приобретать, во мне постепенно разгорелся огонь азарта, а дело моими стараниями двигалось вперёд, к своей полной развязке.

Сначала это была лишь робкая искра, которую я старался не замечать, но вскоре она превратилась в бушующее пламя, пожирающее мой покой. Через пару дней я уже был одержим охотничьим инстинктом, словно гончая, почуявшая след дичи.

Я допрашивал свидетелей, и достаточно быстро установил личность убитого ростовщика, его родственников, друзей и должников, опросил подозреваемых… Архаров, и мои старшие сослуживцы, сильно не вмешивались, наблюдая за мной, как бы со стороны и лишь изредка подбрасывали дровишки советов в костёр моего расследования.

Наконец я нашел убийц, ими оказалась пара должников, на чьи шеи давила удавка лихвы[14], а нанял их младший брат убитого, движимый завистью и охотой до братниного наследства, они сплели свои замыслы в единый узел, исполнив гнусное злодеяние.

— Видите, Муромский — сказал Архаров, когда я доложил ему, что разгадал убийство, — нам для службы необходимо мыслить. Здесь нужно научиться видеть то, что на первый взгляд скрыто, читать между строк. Тут тоже надобна лихость, но другого рода, не та, что есть у многих гвардейцев… Нам потребны хитрость и мудрость, а ещё наблюдательность….

Архаров, усмехнулся моему удивлению и похлопал меня по плечу, словно посвящая в некое братство. С этого дня, словно по мановению волшебной палочки, рутина моей службы была разбавлена. Каждую неделю, реже две, мне подбрасывали новое интересное расследование.

Я раскрыл смертельное отравление актрисы крепостного театра, в котором, как оказалось, был виновен её ревнивый поклонник — сын её же хозяина, не желавший делить крепостную девушку с отцом и готовый на опрометчивые и жуткие поступки из-за своей глупой ревности…

Впрочем, тут я не собираюсь говорить о скабрезных подробностях.

Затем случилось расследование кражи драгоценностей у старой баронессы, немецкого рода, оно нас вывело к её собственной племяннице, погрязшей в карточных долгах, которые она получила в некоем женском протестантском сборище, посещая некое собрание в немецкой слободе.

В то время, каждое особое задание было интересным, и напоминало мне если не Кносский Лабиринт[15], то череду сложных шарад.

Архаров стал часто обращать на меня своё внимание, кажется, наблюдал за моими успехами. При наших встречах он щедро делился знаниями, опытом, приправляя всё это остроумными замечаниями и странными для человека его положения простонародными поговорками.

В то время, до создания матушкой Екатериной Управ Благочиния[16], полицейских было совсем немного, да и дела решались проще, отчего частые встречи, даже с обер-полицмейстером Москвы, не выглядели чем-то совершенно необычным.

И вот, Архаров вызвал меня к себе. В его кабинете, пахло дорогим табаком и властью. Он восседал за массивным столом. Глядя на меня Николай Петрович как-то по-особенному прищурился:

— Александр Георгиевич, вы показали, что не лишены таланта в нашем деле. Да и деликатные истории расследовать умеете, с определённым тактом…

Я слушал начальника ожидая конкретных указов, которые должны были последовать после этакого вступления. Архаров тем временем не торопился, продолжал:

—… Я бы хотел, чтоб вы участвовали в расследовании дела связанного с солью. Достаточно большой обоз, идущий из Нижнего Новгорода в Москву, груженный казённой солью был захвачен разбойниками. — Обер-полицмейстер поглядел в окно, а затем вздохнул. — Да что там? Его охраняли нанятые казаки, как заявили в казённой соленой конторе — «…проверенные многими делами люди…».

— Извините, Николай Петрович. Это связанно с вчерашней конфискацией соли на Таганском рынке?

— Да, в том числе. Так вот, деликатность дела в том, что бандиты добравшись до Москвы, показали исправные документы на груз, который они протащили мимо чиновников, а также мимо государственного склада или стойки[17]. Бумаги были идеально подделаны. Мы бы и не заметили ничего, если бы не глупость «…проверенных людей…».

Архаров кашлянул, а у меня появилась возможность вставить слово:

— Простите, кого?

— Тех самых казаков из охраны, которых злоумышленники просто подкупили, расплатились уже в Москве, деньгой не очень-то и большой. — Архаров скривился, словно проглотил лимон, но продолжил рассказывать. — Эти казаки, олухи, стали кутить в трактирах, хвастаться. Разумеется, это привлекло внимание. Но, соль оказалась лишь ширмой, Александр Георгиевич. Вчера же, на допросе, они рассказали, что ввезли в наш город оружие. Десятки пистолетов, сотни новеньких фузей[18] и порох. Сабли упоминали. С их слов, оставшиеся на воле, подкупившие их бандиты прямо к войне готовятся…

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Соль, конечно, дело скверное, удар по казне, но оружие… Это уже пахло мятежом, или же крупной политической игрой...

— Оружие? Но кому оно предназначено? Зачем столько? — спросил я, стараясь скрыть волнение.

Архаров мрачно усмехнулся:

— Вот это нам и предстоит выяснить, Александр Георгиевич. Казаки из охраны, они никто, как мыши или жуки какие... кто стоит за этой наглостью? Боюсь, что ответ может оказаться куда более неприятным, чем перепродажа ворованной соли. Найдите их кукловодов, Александр Георгиевич. И сделайте это тихо, без лишней огласки.

— Ясно. То есть, я правильно понял, что бандиты захватили государственный караван, лишь для того чтоб ввести, спрятанное среди соли, оружие в Москву.

— Именно так, государственный караван особо не досматривали…

— Но, неужели заговорщики, — я уже не сомневался в самой очевидной версии — не заметили, что мы арестовали их сподручных?

— Это меня и смущает, потому у нас и бегают по складам с базарами полицейские и армейские команды. Может и найдут чего... Вам же, с вашей родословной и статью, я предлагаю заняться московскими верхами, благо, у вас всё для этого уже всё есть…

— По верхам? Этот ужас связан с высшим обществом? Соляной груз лишь прикрытие, за которым прятали оружие. Но куда мне смотреть? Я сразу и не знаю… Пройти по офицерам гарнизона, по дворянам, которые во фронде[19] к императрице стоят?

Архаров выдержал краткую паузу, просто смотрел на меня, дал моим словам утонуть в омуте тишины, а затем изрек:

— Фронда? Я о такой не слышал, хотя обиженные есть. Подскажу и укажу — смотрите туда, где пахнет Францией, Александр Георгиевич. Где философы, словно соловьи, щебечут о свободе, равенстве и братстве под звон бокалов с шампанским. Там ищите, где идеи просвещения превратились в заточенные клинки в руках короля. Французские дипломаты в России давно плетут сети интриг, купаются в клоаке либеральных настроений. Также, ищите тех соплеменников, кто смотрит на императрицу, как на ядовитую немецкую гадюку, сосущую кровь из русской земли…

— Почему, скажите на милость, именно французы? — Спросил я у начальства, явно обнаглев, а потом затаил дыхание в ожидании ответа.

— Поручик Муромский, — промурлыкал Николай Петрович, — позвольте, я проясню. Представьте себе, мы давно перехватываем их письма-шифровки[20]. В них всё крайне иносказательно. Французы, к примеру, обещали устроить пышный праздник и привезти «игрушки» московским детям. И это, право же, подозрительно перекликается по времени с уже известными вам солеными событиями… есть и иные интересные новости, о которых я покамест умолчу, так как вам их знать пока не надо.

Он сделал паузу, давая своим словам улежаться в моей голове, и я почувствовал, как он взвешивает моё поведение, попутно оценивая искренность чувств. Затем он продолжил:

— Но это еще не все! Кто-то из Парижа приказал московскому вице-консульству углубиться в историю шапки Мономаха, — Архаров придвинулся ближе, понижая голос до шепота. — Это следует из перехваченного письма. И самое главное, они хотят понять полезность этой реликвии для будущего наследника. Это явный намёк, похоже они хотят организовать церемонию венчания на царство одного из самозванцев.[21]

— Я понял. Будут ли какие-то уточнения?

— Ах да. — Николай Петрович прикоснулся правой рукой к своему лбу и улыбнулся. — Для выполнения задания, вам надлежит явить миру всю свою ненависть ко мне, как к жалкому начальнику, церберу, сатрапу свободы, безусловно самодуру… не забудьте показать, как вас гложет изгнание из столицы…

— Но, как можно? Я так не считаю…

— Придётся показать, ради дела.

— Вы меня видите лицедеем[22]? Просите меня быть нечестным?

— Отнюдь, сударь! Не хотел вас обидеть. Но считаю долгом напомнить, даже в подобном ремесле нынче нет ничего постыдного, сама государыня благоволит, как вы выразились, лицедеям, поддерживает храмы Мельпомены[23]. Пусть у нас не театр, Александр Георгиевич, но дыма без огня у нас не выйдет, — резонно заявил Архаров. Затем он посмотрел мне в глаза, и тихо проговорил:

— Вам необходимо показать обиду за эту московскую ссылку, за присягу полиции… Ваше недовольство будет воспринято с должным вниманием в определенных кругах. Я это организую. Излейте на меня лично свой праведный гнев, покажите всю глубину своей неприязни. Лишь так мы сможем добиться желаемого, и вы получите необходимую всем нам благосклонность от высших сфер.

— Я, я... Больше ничего? — Лишь это смогло вырваться из моего рта. Я был удивлён таким заданием, и заметно озадачен.

— На данный момент — да. Ближе к вечеру прошу вас вновь посетить мой кабинет, обсудим нюансы и очертим круг посвященных. Одного вас, с такой ношей, я не оставлю, организую помощников, будьте уж уверены.

Он откинулся на спинку кресла, внимательно наблюдая за моей реакцией, в его глазах отражалась сложная смесь из недоверия, любопытства и, быть может, как мне показалось, лёгкого страха. Архаров улыбнулся, всем своим видом намекая, что эта игра только начиналась.

[1] Дидаскал — так называли преподавателей младших и средних классов семинарий. Преподаватели старших классов назывались профессорами.

[2]Булыжные мостовые указывают на важность определенной территории, будь то в духовном, экономическом или транспортном плане. Только в 1785 году императрица Екатерина II издала указ, полностью запрещающий использование деревянных мостовых в Москве.

[3] Перерва — слобода, иначе село, которое в начале XVIII века принадлежало Николо-Перервинскому монастырю. В 1764 году монастырские владения были отобраны государством, сам монастырь через некоторое время утратил былое значение и был приписан к Чудовой обители.

[4]В результате реформ 1764 года, по приказу Екатерины II, монастырские и церковные крестьяне вместе с их землями перешли под контроль государственной Коллегии экономии. На момент передачи, за Николо-Перервинским монастырём числилось 79 крестьян.

[5]Скорее всего, речь идёт о Федоте Ивановиче Богомолове (1747–1773), крестьянине-беглеце, который, как и многие другие авантюристы, в 1772 году стал выдавать себя за императора Петра III.

[6]Аввакум (1620–1682), протопоп, известен как лидер старообрядческого движения и противник церковных реформ. Его религиозные взгляды касались и понимания Троицы. В отличие от православного догмата о едином Боге в трех ипостасях, Аввакум утверждал иное. Он полагал, что Троица состоит из трех самостоятельных и равных частей: Отца, Сына и Святого Духа. По его мнению, каждая из этих частей – независимый небесный Правитель.

[7] Восстание в Москве, в 1771 году, произошло на фоне опустошительной эпидемии чумы и стало одним из крупнейших народных волнений XVIII века. Паника и страх охватили население, поскольку болезнь распространялась с огромной скоростью. Неэффективность действий властей, которые предпочли покинуть город в разгар эпидемии, усугубила ситуацию. Запрет архиепископа Амвросия на проведение молебнов у Боголюбской иконы Божией Матери у Варварских ворот послужил непосредственным толчком к бунту. Стремясь предотвратить распространение заразы, через запрет массовых богослужений, архиепископ вызвал гнев толпы. Бунтовщики атаковали Чудов и Донской монастыри, убили Амвросия и затем перешли к уничтожению домов дворян, карантинных учреждений и больниц для зараженных чумой.

[8]Вероятно, под драконами подразумевались драгуны – кавалеристы, подготовленные для сражений как верхом, так и спешившись. В те времена, военнослужащих из регулярных армейских частей нередко привлекали к полицейским функциям для поддержания правопорядка.

[9] Термин «вор» использовался для обозначения преступника, поскольку до конца XVIII века понятие «воровство» охватывало широкий спектр криминальных действий. Фактически, этим словом могли называть совершивших почти любое преступление.

[10]Приказной— значит чиновник, однако в те времена данное слово постепенно перешло в разряд просторечных и устаревших.

[11] Финансовое обеспечение, включая оплату труда, питание и обмундирование, для служащих полиции тогда осуществлялось посредством Военной коллегии, как и в случае с армией. Тем не менее, при вступлении в должность полицейские приносили собственную клятву, отличавшуюся от военной присяги. В ряды полиции нередко вливались офицеры, оставившие службу в гвардейских и армейских подразделениях по различным обстоятельствам. Кроме того, полиция служила местом службы для военнослужащих в отставке, которые по состоянию здоровья или из-за преклонного возраста не могли далее продолжать службу в армии или гвардии.

[12] Екатерина II считала заботу о военных инвалидах (ветеранах) делом государственной политики. В 1764 году императрица определила, что их не будут помещать в монастыри, а будут водворять на жительство в особые города, или формировать из них внештатные военные команды. В 1768 году внештатные команды были расформированы, но стали основой для губернских, областных городовых и уездных рот, прочих команд, которые сочетали обязанности современных полиции и внутренних войск.

[13]Варварка — улица в Москве, известна с начала XV века.

[14] На Руси ростовщичество именовалось лихоимством, а процент, получаемый ростовщиком — лихвой.

[15]Кносский Лабиринт — сооружение из древнегреческого мифа о Тесее, именно там жил минотавр.

[16]Управа благочиния — городской полицейско-административный орган Российской империи в 1782–1881 годах.

[17]Стойка (соляная стойка) — это учреждение, принадлежащее государству, выполнявшее функцию казенной лавки по торговле солью. Добытая соль транспортировалась на государственные хранилища, а оттуда распределялась по различным населенным пунктам. Конечным этапом была реализация соли через стойки. Государственная монополия на соль, в различных формах, неуклонно поддерживалась во времена правления Екатерины II.

[18]Фузея — дульнозарядное гладкоствольное ружьё с кремнёвым замком. В России фузеи массово появились в начале XVIII века, когда Пётр I ввёл их на вооружение вместо прежних пищалей.

[19] Фронда – это серия антиправительственных восстаний, произошедших во Франции в период с 1648 по 1653 год. По сути, это была гражданская война. Помимо этого, термин «фронда» используют для обозначения оппозиции, не имеющей под собой принципиальной основы и зачастую обусловленной личными или групповыми интересами.

[20]Во времена правления Екатерины Великой активно распространялись сведения о тайном перехвате и дешифровке дипломатической корреспонденции. Специальные подразделения занимались взломом шифров, причем значительная часть криптографических ключей добывалась секретными агентурными способами. Известны прецеденты, когда императрица получала расшифрованные сообщения раньше, чем они доходили до адресатов.

[21] Пётр I заменил церемонию венчания на царство обрядом коронации, где вместо шапки Мономаха использовалась императорская корона. Впервые коронационная корона была создана по европейским образцам для Екатерины I в 1724 году. Сам Пётр I был венчан копией шапки Мономаха, В 1682 году, когда на российский престол взошли сразу два правителя — Иван V и Пётр I. На той церемонии регалии были разделены, шапка Мономаха досталась Ивану V.

[22]Актёр – это лицедей. В России, до правления Екатерины Великой, к артистам относились свысока, как религиозные деятели, так и знать. И хотя императрица провела театральные преобразования и покровительствовала актёрам, в аристократических кругах профессия актёра еще долгое время считалась унизительной и позорной.

[23] Театр называют Храмом Мельпомены. Мельпомена, муза трагедии, со временем превратилась в один из узнаваемых символов, ассоциирующихся с театральным искусством.

Глава 4. Литературный кружок

Обер-полицмейстер впервые «обрушил свой гнев» на меня неделю назад. С тех пор, его слова, точно кнут, ежедневно рассекали мое самолюбие на глазах у сослуживцев. В последний раз он грозил мне отставкой, публичным позором, даже батогами[1] припугнул… всем присутствовавшим казалось, что моя жизнь кончена. Карьера окончательно разбита, а репутация растоптана...

Пережив сострадание немногих, злорадство некоторых и напускное безразличие большинства коллег я вышел из здания полиции, вдохнул воздух вечерней Лубянки и спиной ощутил, что липкие взгляды сплетников со службы скользят по мне…

Но это был лишь маскарад, фарс, необходимый для реализации плана, ранее задуманного совместно с обер-полицмейстером — я должен был найти следы заговора и предательства среди дворян. Именно для этой цели я примерил на себя личину опального офицера. Все унижения и перспектива скорого увольнения — стали лишь частью тщательно продуманной легенды.

Попутно, я погрузился в изучение трудов не только остроумного Вольтера, но и проницательного Локка, просветителя Монтескье, да и других мыслителей, чьи идеи будоражили образованные умы. Читал полузапрещенные памфлеты и трактаты, клеймящие абсолютную власть, постигал суть народного суверенитета. Изучал не только взгляды, но и повадки недовольных Екатериной. Я должен был стать одним из вольнодумцев, говорить их языком, понимать их идеалы и путанный ход мыслей.

И вот, я оказался в одной из обителей изящной словесности, где грация слов и интрига смыслов сплетались в причудливую форму литературного клуба. По просьбе Архарова меня представили графине Борисовой Елене Иоанновне. Она была молода, ослепительна, её ум, казалось, сиял ярче бриллиантов. Графиня, взглянув на меня с любопытством, словно на диковинную птицу или зверя, начала моё обучение.

Её уроки проходили иначе, чем привычная мне зубрежка.

Она рассказывала о естественных правах человека и свободе совести, как о запретных плодах для избранных, которыми можно навсегда изменить мир. Она критиковала идею о свободе вероисповедания, но отчего-то без присущего ей женского магнетизма. Её речи были наполнены аллюзиями и метафорами, где за каждым словом скрывался намёк, а за каждым жестом логический парадокс или утаённый смысл.

Под руководством ослепительной наставницы я погружался в опасный, прекрасный и волнительный мир того, что через двадцать долгих лет назовут якобинством[2].

Елена Иоанновна, мимоходом, объясняла мне, как понимать шифры тайных обществ и логику создания политических памфлетов, показала, как по паре фраз находить сторонников различных идей в толчее любого собрания.

Время промчалось быстрым вихрем, почти за месяц я успел познакомился с большим количеством интересных людей.

Мне сообщили, что полиция отследила многих из оставшихся на свободе казаков, связанных с соленым делом, они с подельниками собирались в паре сёл вокруг Москвы. Отследили и их помощников внутри городских стен. Однако, следов провезённого в Москву оружия или какого-либо иностранного следа полиция ещё не нашла. Архаров не стал их задерживать, лишь пристроил наблюдение — боялся спугнуть более крупную рыбу.

Мои усилия, по-моему, не принесли плодов, лишь обернулись загадочной беседой с дядюшкой в его большом кабинете. Прочитав послание от Архарова, переданное лично мной, старший родственник завёл странный разговор:

— Знаешь, племянник, — начал он, — наши потомки, наверняка будут терзать дух императрицы Екатерины своими суждениями. И вот что я тебе скажу, новая философия, этот яд, что проник в её разум, он омрачает её величие, как туман застилает свет.

— К чему вы это говорите?

— Ты связался с влиятельными людьми и попал в интересные дела. Дитя ты моё, — продолжил он с язвительной ухмылкой — Екатерина с юных лет была заброшена в глушь Ангальтского двора[3]. Отец её, принц, мало заботился о воспитании дочери. Гувернантка, едва знакомая с грамотой, была её единственной наставницей[4]…

Дядя бросил на меня испытующий взгляд и продолжил:

— Надеюсь, ты достаточно умён, чтобы понять, эти слова лишь для твоих ушей, и ты должен держать язык за зубами.

— Несомненно, Андрей Аристархович, так и будет…

— Хорошо, — дядя, казалось, был доволен ответом. — Истинная жажда знаний терзала нашу будущую государыню. В семнадцать лет её привезли в Россию — юную, прекрасную, полную грации и талантов, словно распускающийся цветок. Она жаждала учиться, жаждала покорять. Её сердце впитывало всё новое, как сухая земля впитывает долгожданный дождь.

С этими словами дядя устремил взгляд в окно, погружаясь в воспоминания:

— Её выдали замуж за герцога Голштинского, будущего Петра III, — дядя поморщился, — он был лишь бледной тенью настоящего мужчины, тщедушный, слабовольный, пьяница и развратник. Да и двор Елизаветы был болотом. Но это, впрочем, не важно. В этом тёмном мирке, окружавшем будущую императрицу, появился граф Миних…

— Ваш, то есть наш, покровитель и благодетель? — удивился я.

— Нет, не фельдмаршал… Его сын, Эрнст Иоган. Кстати, он и сейчас важная персона, директор таможенных сборов, по-своему властвует над империей… — Дядя кашлянул. — Но сейчас не об этом. Именно он разглядел в Екатерине искру величия и посоветовал ей учиться. Она ухватилась за эту возможность, как утопающий хватается за соломинку. Он дал ей Словарь Бейля[5], книгу, полную соблазнов и опасных заблуждений, особенно для неокрепшей души. Екатерина проглотила эти знания. Эта книга воспламенила её воображение, привела к общению с софистами, известными по всей Европе. И вот это для тебя важно! Понимаешь почему?

— Простите, я не совсем понимаю…

— Смотри. — Дядя развёл руками. — Императрицу влечёт к большим знаниям, к философии, прости её Господи. Она хочет осчастливить, если не весь мир, то значительную его часть. Пускай только Россию. И ты сейчас оказался на передовой этой борьбы…

— Я? — Вырвалось у меня.

— Да, ты, Сашенька. Ты участвуешь в поисках инакомыслящих, а ещё, как пишет мне в письме Николай Петрович Архаров, в этом деле замешаны французы и бунтовщики.

— Да. Это так… — Подтвердил я. То, что обер-полицмейстер Москвы написал так подробно о наших полицейских делах моему дяде, показалось мне странным…

— Не удивляйся по мелочам. Трудно описать силу характера Императрицы, её заботу о государстве. Она честолюбива, но принесла России славу. — В этот миг у Андрея Аристарховича в руках появились две рюмки. — Она заботится о каждом подданном, как бы ни был он незначителен. Но не щадит и фаворитов. Вид Императрицы во время приёмов величественен, словно явление богини. Она сложна, противоречива, но, безусловно, велика.

— Я с вами полностью согласен, но, зачем вы это рассказываете?

— Ты работаешь рядом с Архаровым, а от него и до Тайной Экспедиции Сената рукой подать, за которой Степан Иванович Шешковский[6] стоит, а за ним уже сама… — тут дядя уважительно поднял глаза к небу, а затем улыбнулся доставая пузатую зелёную бутыль из тумбочки своего письменного стола. — Теперь сам думай, во что ты попал, племянник…

Дядины слова насторожили меня, я оказался не просто втянутым в паутину интриг, а, со слов старшего родственника, очутился на самом острие политической борьбы, где Екатерина, словно солнце, освещает одних и опаляет крылья другим.

Я ушел от дяди, опьянённый его откровениями, а возможно и парой рюмок удивительного освежающего напитка. Я вышел в сад, листва шумела от ветра, но в моих ушах звучали лишь отголоски речи дяди: Архаров, Шешковский, Секретная экспедиция…

В тот миг я осознал, что попал на развилку своей истории, где каждый шаг мог привести к славе или направить меня к погибели…

Вечер переходил в ночь. Страхи отступили, их место заполнило жадное любопытство, а сомнения развеялись. Пускай я лишь зёрнышко в огромном организме империи, ползущее по её пищеводу, но даже песчинка, то есть такое зёрнышко, может… эх…

Утром я посмеялся над собственными ночными мыслями и желаниями.

Уже через пару дней, я явился к своей обворожительной наставнице в назначенное время, мы встретились в её личной библиотеке, которая часто служила для графини дополнительной приёмной, для интимных бесед. Вдвоём мы сели за круглый стол, слуги принесли чай и сопутствующие ему сладости.

В этот раз она заявила, что подготовила меня достаточно, для посещения нового, неподконтрольного ей, литературного салона, что породило у меня удивление и некоторый протест:

— Графиня, Елена Иоанновна, позвольте, почему я должен нанести столь серьёзный визит так скоро, — я положил на стол, принесённый с собою сборник басен, высмеивающих бюрократический произвол, — вы сразу, направляете солдафона и мелко-барского сынка к столь блистательной части общества старой столицы?

— Александр, не стоит притворяться простаком. — Её взгляд, как всегда прекрасный, пробивал мою защиту насквозь. — Вам известно о моей роли в этом предприятии, и тем более о наших общих целях…

— Позвольте уточнить, вы, как мой учитель, вы довольны моими достижениями? — Я бесстрашно поглядел в её лицо, во всяком случае мне так показалось. — Или, возможно, мы спешим? Подгоняемые некими общими планами, навязанными обер-полицмейстером. Быть может, в литературных кругах предпочитают более… э-э, изысканных и эрудированных людей?

— Утонченность, изысканность, это добродетели, недостижимые для вас и за десять жизней… Вы серьезно так считаете? — Графиня встала, подошла к окну, и её силуэт показался мне призрачным и величественным. — Ваша грубость и прямолинейность, возможно, полезны в ловле воров-лиходеев, но в мире интриг и тонких намеков вы подобны слону в посудной лавке. Впрочем, сомневаюсь, что это ваше природное состояние…

— К чему вы клоните, Елена Иоанновна? — Я скрестил руки на груди, в целом не поняв смысл сказанного, но насупился, пытаясь припомнить, когда ловил воров—лиходеев?

— Клоню? — Елена Иоанновна Борисова сделала серьёзное лицо. — Вам следует посетить салон, этой… родственницы княгини Дашковой. Нам достоверно известно, что там будут представители нескольких масонских лож, чиновники, иностранцы и, возможно, даже фрейлины императрицы… а вот сама Екатерина Романовна[7], как поговаривают, не появится.

— И вы желаете, чтобы я…

— Я желаю? От вас мне ничего такого не нужно. А вот наш покровитель надеется, что вы станете более… гм… полезным ему. — Борисова о заглянула мне в глаза. — Полезны для себя, для меня, для России. И пожалуйста, обойдёмся без ваших отговорок в стиле неумелого софиста, которые вы так любите!

Я поглядел на собеседницу, отчего-то в момент покраснел, мои мысли неожиданно сбились, наступило секундное молчание, я не знал, что ответить…

— Александр, я смотрю вы снова пришли с книгой? Неужели мои уроки литературы вас ещё не утомили? — снова зазвучал мелодичный голос графини, спасая меня от неловкости тишины. Её рука играючи открыла книгу, которую я ранее положил на стол.

— Вовсе нет, графиня, — ответил я, поднимая глаза. — Как такое может утомить? Но я бы хотел поговорить о другом. Вы ранее упомянули автора этих басен, Сумарокова[8]. Который в стихах высмеял, как легко люди создают свои собственные «философские кружки», где невежество возводится в добродетель…

— О! Мне кажется он отчасти прав, много прекрасных людей, подобно попугаям, повторяют модные фразы, не вникая в их суть, — перебила меня графиня Борисова. — Вы же сами каждодневно видите, тех кто проповедует презрение к мирским благам, при этом утопая в них с головой. Здесь же вы встречали дам, которые мечтают о богатстве, не имея за душой ничего, славят богатеев, но отрицают труд. И, ещё, им, как и нам, ничто не мешает болтать о самопожертвовании в служении чему-то…

— Именно. Многие заявляют: «Всё непостижимо!», оправдывая собственное невежество. Они вторят Жан-Жаку Руссо о вреде наук, но сами не в состоянии отличить его же от Вольтера!

— Александр, вы говорите, что они самим своим существованием, как безграмотные люди, меняющие мир к худшему, противоречат Руссо? Который говорил, что развитие наук и искусства не способствует улучшению нравов людей, а ухудшает их…

— Да... Да, именно так!

— Поручик, — тяжело вздохнула Борисова сделав серьёзное лицо, а я вздрогнул от неожиданного упоминания моего звания. — Таковы уж наши вольнодумцы, учат фразы и целые абзацы, вставляют их к месту и нет. Им бы только покрасоваться своим остроумием, не утруждая себя настоящими знаниями. Они подобны теням от костра мудрости, пляшущим на сводах первобытной пещеры их гедонических привычек. Принимать их мысли, за значимую величину, я думаю, не имеет смысла. Они и их слова лишь карикатура на истинную философию, жалкое подобие блестящих умов. И как писал тот же Сумароков, ведя свою баталию, наверное, с тем же Руссо: «К добру или худу человек рождается» — тема, которую большинство человеческих умов даже не пытаются понять.

— Вы правы, Елена Иоанновна. Для этих мыслителей мораль и знание лишь ширмы, за которыми прячется пустота. Иронично, не правда ли?

— Предлагаю им не уподобляться, — графиня игриво улыбнулась, — очень просто упоминать авторитеты, в счастливой и приятной попытке быстренько проплыть в разговоре через океан согласия и дружеского обожания. Это может привести к погибели любой деятельной логики в наших головах.

— Это сложно… Любой ум — это комната, заваленная обломками чужих теорий, где среди хаоса не найти ни одного целого кирпича. Они действуют, словно те московские алхимики, о которых вы мне недавно рассказывали, пытающиеся превратить свинец в золото, не имея ни малейшего представления о подлинной магии.

— Увы, пусть правы. Но не будем же совсем терять надежду. Оставим место наивной, в чем-то романтической мечте, что даже в самой тёмной ночи мерцают звезды, а среди сорняков иногда расцветает прекрасный цветок. Может быть, среди этих «вольнодумцев» и доморощенных философов найдется хотя бы один, кто сможет превозмочь лень и перейдёт от созерцания и болтовни, через практику умственного труда, к решению обсуждаемых всеми проблем. Создаст что-то действительно новое. Такой впишет себя в века! А цитировать Платона и хвалить Вольтера, да переиначивать написанное святыми старцами пятнадцатого столетия — любой дурень сумеет.

Этот разговор получил приятное продолжение, за которым наступил вечер, окутавший приёмный зал-библиотеку и саму графиню мистическими красками, этот чудный образ дополняли запахи её французских духов и восковых свечей.

Но, к сожалению, пришли ещё гости. Вскоре, в том же доме, я уже стоял словно пригвожденный к паркету, под взглядами многих дам, и даже нескольких кавалеров, глаза последних смотрели на меня не с любопытством, а с завистью и вызовом.

Графиня Борисова, словно опытный кукловод, дергала за ниточки внимания этого общества, представив меня, то как «героя, бросившего вызов самому обер-полицмейстеру», то как нового и талантливого участника её литературного кружка. Слова её были льстивы для меня, но я чувствовал себя экспонатом под стеклом, бабочкой, приколотой булавкой посреди энтомологической коллекции.

Вскоре, меня затянуло в сей литературно-философский вертеп, где дамы как истинные музы рождали своими умами шарады и прочее веселье…

Меня словно чёрт за язык дёрнул, когда я согласился поучаствовать в их забавах, дабы не прослыть невеждой… Я, словно лев в античном Колизее, или же грязный лицедей, вынужден был изображать всякую чушь, дабы угодить сему обществу, да и не только я так старался, многие принимали участие…

И, о горе, дамы нашли это зрелище «восхитительным и милым»! Я, как птица, попавшая в их сети, утопал в комплиментах. Но вот их спутники… Их взгляды метали молнии, вызванные моим, весьма спорным, успехом.

Когда я уже свыкся с ролью шута, а вечер, казалось, достиг своего апогея, меня потянуло на свежий воздух. Я выскользнул из душной гостиной, и направился к дальнему крылу особняка, где, как мне помнилось, находилась терраса с видом на прекрасный и вечно прохладный садик.

Пробираясь сквозь череду залов, увешанных портретами чопорных предков моей наставницы, я вдруг ощутил тонкий аромат, уже знакомый и, вместе с тем, неуместный. Это был запах табачного дыма! Любопытство, как червь, зашевелилось во мне, заставляя ускорить шаг. Я приоткрыл дверь, ведущую на террасу, и замер, словно громом пораженный.

В лунном свете, словно две ночные нимфы, прильнувшие к свету фонаря, стояли... Первая — графиня Борисова, моя блистательная наставница, а вторая, совсем юная девица, с глазами полными озорства и огня. В их тонких пальцах дымились изящные трубки, а губы, напомнившие мне нежные лепестки роз, выдыхали клубы ароматного дыма.

Их лица, озаренные лунным светом, казались неземными. Елена Иоанновна Борисова выпустила несколько колец дыма, с видом будто плела заклинание, а её подруга, периодически захлебываясь от смеха, безуспешно, аж несколько раз, попыталась повторить её трюк. В этот момент они казались не надменными аристократками, а скорее двумя девчонками, сбежавшими из-под опеки чопорных гувернанток, чтобы вкусить некий запретный плод.

Я решил их не беспокоить, тихо вернулся в большую гостиную у библиотеки, где уже появился добрый десяток новых бутылок шампанского.

Когда вернулась хозяйка, то с новой силой начались разговоры и рассуждения о смысле бытия, приправленные щепоткой модных философских теорий. Но, я быстро нашел себе утешение в бокале вина. Выпив, я даже осмелел, начал высказывать свои мысли. Что-то о войне, о смерти, о бессмысленности человеческого существования, если оно не наполнено… чем-то там, уже забыл, чем я его там наполнял…

Но, я прекрасно помню, как одна дама, шею которой украшал кулон с внушительным бриллиантом, спросила меня:

— Но, разве в любви нет спасения для человека?

А я, захмелевший от вина и собственных пафосных речей, ответил ей что-то в духе:

— Любовь? Это лишь кратковременный приступ безумия, который, как и любой другой приступ, проходит, оставляя лишь пустоту и разочарование. Это как мираж озера в пустыне, манящий путника, но не дающий ему утолить жажду.

Похоже, мои слова произвели сильное впечатление, поскольку она даже отступила назад. Я же, произведя неизгладимое впечатление, удалился, ведь шампанское и прочие напитки призывно текли рекой.

Неудивительно, с каждым новым бокалом, мои рассуждения всё больше походили на несвязный набор лозунгов и банальностей, дополненный приступами икоты и неразборчивым бормотанием.

Помню, как пытался объяснить графине-хозяйке:

— Истина, всегда выскальзывает из рук! Подлинная суть от них ускользает!

А затем попытался найти эту потерю в складках её шелкового платья.

Меня, кажется, вывели под руки, до кареты.

Проснувшись утром с головной болью, я с ужасом осознал масштаб вчерашнего конфуза. Кажется, я превратил салон графини в филиал кабака, а себя — в пьяного и похотливого демона, изрыгающего проклятия на окружающий хрупкий мир, вперемешку с глупостями и несуразностями.

Но, чёрт возьми, в тот момент, когда вино затмевало разум, мне казалось, что я постиг саму суть вещей. И, возможно, в этом пьяном откровении было больше мистической правды, чем во всех рафинированных разговорах о метафизике высоких сущностей и любых высоких идеалов.

И всё же, сквозь зыбкие мороки памяти, я чувствовал тяжесть похмелья, его пульсирующую тупую боль, вгрызающуюся в мои виски.

Вдруг, меня молнией пронзила мысль, от которой я аж вздрогнул в кровати:

«Почему не состоялась дуэль? Где тот дрянной и обиженный щегол, не осмелившийся бросить мне вызов? Почему он не настоял на дуэли? Какого чёрта я понадеялся на гордость того, прыщавого ничтожества? Я сам должен был настоять на дуэли, сам его вызвать!»

Нечеткие воспоминания, словно туманные отражения в мутном зеркале, рисовали в моём сознании его нелепое и отталкивающее, покрытое угрями лицо, исковерканное испуганными глазами и жеманной, презрительной усмешкой в мой адрес.

Ах, эта сладостная, пьянящая перспектива — свист пуль из пистолетов на рассвете, запах пороха, треск ломающихся костей черепа…

«Убивать на дуэли ради чести, значит себя очищать.» — шептал мне некий внутренний демон искуситель, и, признаться, я до сих пор не уверен, что он был не прав.

Но, несмотря на мой боевой настрой, вместо выстрелов, я тогда слышал лишь монотонный стук крови в сосудах. Вместо запаха пороха, я в очередной раз ощутил тошнотворный утренний аромат во рту. А вместо перспективы смерти, мне предстояли мучения бесславного похмельного утра. И все это из-за трусости одного прыщавого франта…

Я было хотел встать, позвать Прохора, чтоб он сбегал за моими друзьями, которое могли бы стать секундантами, но немного наклонив голову я почувствовал некое облегчение, головная боль в этой странной позе начала отступать.

Я ворочался в поисках наиболее удобного и безболезненного положения. Перевернувшись на другой бок, найдя своеобразную точку спокойствия, я получил долгожданное облегчение от алкогольной мигрени и спокойно уснул…

[1]Во времена правления Екатерины II телесные наказания, в частности удары батогами (толстыми прутьями), были распространены в Российской империи. Изменение произошло в 1785 году, когда императрица издала «Жалованную грамоту», согласно которой дворянство освобождалось от подобных мер, в том числе и от битья батогами.

[2]Якобинство представляло собой радикальное демократическое политическое течение в период Французской революции (1789-1799). Отличительной чертой данного движения являлась опора на класс буржуазии. В качестве инструмента для достижения политических целей якобинцы использовали массовый террор.

[3] Екатерина II (в девичестве София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская) происходила из Ангальтского дома, ветви саксонских князей. Её отцом был представитель рода Ангальт-Цербстского княжества.

[4] Распространенный в среде аристократии Российской Империи слух, не имеющий под собой никаких доказательств.

[5] Словарь Бейля — это энциклопедический труд, созданный французским философом и теологом Пьером Бейлем (1647–1706). Словарь представляет собой своеобразное справочное издание по философии.

[6]Степан Иванович Шешковский (1727-1794) возглавлял российскую политическую полицию, известную как Тайная Экспедиция, начиная с 1764 года. Он был особо доверенным лицом императрицы Екатерины II и занимался делами, которые имели особое значение для её величества.

[7]Екатерина Романовна Дашкова (1743-1810) являлась значимой фигурой эпохи русского Просвещения, проявив себя как писательница, педагог и государственный деятель в Российской империи. Она считалась близкой подругой и соратницей императрицы Екатерины II на протяжении многих лет.

[8]Сумароков Александр Петрович (1717-1777) — выдающийся деятель русской литературы эпохи классицизма, проявивший себя как поэт, драматург и литературный обозреватель. Известен своей критикой Михаила Ломоносова, выраженной в статьях и пародийных произведениях, в частности, во «Вздорных одах».

Глава 5. Фрейлинский шифр

Прохор сидел на табурете и усердно натирал медные пряжки, застёжки и прочие пуговицы. Возле него, в ожидании своей очереди лежали вещи — громоздилась гора обуви, кафтанов и прочей одежды. Я же ходил кругами, в задумчивости, по свободной половине комнаты.

— Вашбродь. — молвил Прохор сквозь усы, не отрываясь от своего занятия. — Я разумею, что нас прикомандировали к полиции, но каким образом из вас хотят сотворить француза, сие для меня непостижимо!

— Прохор, скажи — ты это понял из моего рассказа о франкмасонах? — вопросом ответил я.

Он откашлялся, громко, с видом словно выплевывал застрявшую кость, а потом заявил:

— Так точно, ваше благородие… значит, если то французы… выходит, что вы…

Я на секунду замер, словно споткнувшись о невидимую преграду, уже жалея, что ранее попытался рассказать своему денщику о порученном мне задании. Но, в мудрости своей, снова решил попробовать его вразумить:

— Французы? Да, там они есть, но корень беды, корень глубже! Не «француз» тут главное, а «франк»! Что значит на французском «свободный». Может «вольный». И «масон»! Что означает «каменщик». Свободные каменщики, вот в чем суть!

— Вы говорите об этом так, словно свобода эта — сокровище несказанное… и что, без этих каменщиков мы, русские, не можем сами ничего стоящего воздвигнуть…

Я приблизился к окну, которое выходило на глухую стену соседнего флигелька.

— Они строят, Прохор! Но строят не дома из камня, а мир из идей! Идеи — их кирпичи, принципы — их раствор, разум — их архитектор. Мир наш хрупок...

Я обернулся к Прохору, и голос мой зазвучал тише:

— Они веруют в Просвещение. В разум человеческий, в его способность преобразить обыденность. Но разум, возможно оторванный от Бога, от совести, от старых преданий, он у них как корабль без руля и ветрил[1]…

— Вашбродь, на заговор смахивает, против императрицы-матушки.

Я устал от этого бесполезного разговора, подошел к столу, усыпанному бумагами, и взял в руки перо, практически почувствовав в нём силу оружия, посмотрел на пустой лист, как на место битвы:

— Они говорят, что ищут истину, я тоже её ищу. — Я внимательно поглядел на Прохора. — Ты прав, я расследую заговор, а ты должен мне помогать. Но сейчас я хочу сочинить ответное письмецо кузену, ты мне не мешай.

Сев за письменный стол, радуясь, что прекратил свои, вышедшие неказистыми, объяснения, я начал собирать из букв слова на бумаге:

Алексей! Твоё второе письмо, словно луч солнца, пробилось сквозь серые будни моей московской службы! Ты капитан в дальней крепости, да еще и комендант! А я, видишь ли, в Москве прозябаю, в мундире полицейском…

Признаюсь, погрешил я рукописным словом, соврал немного, никакого иного мундира, кроме как Преображенского полка, я не покупал[2], а значит и не носил. Впрочем, бумага и не такое враньё терпела. И посему, презрев небольшие угрызения совести, я продолжил своё сочинительство:

…но, я не на бруствере бастиона. У нас вместо волков и медведей карманники, казачью вольницу заменяет канцелярская удавка.

Ты пишешь о казаках, о мятежниках и прочих диких зверюгах… Слышал я и о упомянутых тобою волнениях, и о дерзости диких калмыкствующих бунтовщиков, которые выступают супротив прогресса. Догадываюсь, какая это непростая братия.

Завидно мне вольнице твоей, избе «царской», деревеньке за частоколом. О коих ты мне в каждом письме сообщаешь. Здесь в Москве служба – не подвиг ратный, а скорее рутина бумажная. Но, кто знает? Может когда-нибудь и мне судьба улыбнётся, окажусь я в местах не менее живописных чем ты?

Написав это, я заколебался: не черкануть ли Алексею о предстоящих мне злоключениях в московском высшем свете? Но некая внутренняя сила удержала меня от этого шага, дело моё по службе не требовало огласки, да и могло вызвать напрасную зависть у кузена. Я справедливо посчитал, что ему, особенно в глуши, где свист пуль наверняка был обыденностью, мои словесные баталии в московских гостиных могли показаться жалкими, или, хуже того, стать источником зависти, горечи и досады.

С другой стороны, быть может, Алексей, находясь вдали от этой суеты, вкушал большее счастье, нежели я? Его мир виделся мне жестоким и опасным, но в нём, даже через письма, была видна подлинность…

Тогда я наивно думал, что там, в окраинных диких местах, люди умирали и любили, ненавидели и прощали, не прячась за масками и не разыгрывая пошлых комедий.

А я, с моей светской жизнью из мишуры праздных наслаждений, со своими смешными разочарованиями и дуэлью, был и остался в своих мыслях жалким прилипалой, к дядиному богатству и связям, да отцовским заслугам…

Отложив перо, я решил дописать письмо на следующий день. Обдумывать продолжение данного послания я собирался долго, а времени перед началом сборов осталось не так и много — час визита в литературный салон, принадлежащий родственнице княгини Дашковой, неумолимо приближался

— Прохор, ты мне потребен! Бросай чистку пуговиц и иди сюда!

Через несколько часов, я прибыл к литературному салону, попасть туда я смог по рекомендации моей наставницы. Карета подкатила в назначенное время, и я вовремя предстал пред тамошним обществом.

К сожалению, я был лишь одним из множества новичков, появившихся в тот вечер. Мое присутствие не вызвало особого ажиотажа или повышенного интереса. С тех пор, как я согласился с условиями Архарова, мне надлежало играть определенную роль в обществе: говорить на политические темы, философствовать, льстить, заводить полезные знакомства. Я чувствовал, что эта роль мне не подходит, что я играю ее неумело. Однако в тот момент у нас не было другого, более подходящего исполнителя.

Предъявив рекомендательное письмо, я вошел в «салон», сразу поняв, что это не обычный прием, а тщательно организованное действо. Число гостей оказалось строго ограничено, чтобы избежать превращения изысканного собрания в подобие балагана. Сразу бросилось в глаза ядро общества, вокруг которого хозяйка умело разместила «новичков», вроде меня, поддерживая деликатное равновесие, вероятно, для сохранения собственного контроля над ситуацией. Нечто подобное я замечал и у графини Борисовой.

Пространство салона оказалось разделенным на несколько залов: звёздам вечера полагались мягкие кресла, словно троны, вокруг которых, располагались лёгкие стулья для внимающих адептов. Я заметил несколько таких гнёзд по интересам — каждый мог найти себе собеседника по вкусу.

Непринужденность — такая визитная карточка оказалась у этого салона! Здесь серьезные дебаты переплетались с забавами. Гости, словно школяры, соревновались в остроумии, разгадывая живые шарады, где подсказки являлись не в словах и знаках, а в разыгранных сценках.

Я заметил, что наряды нескольких дам были добавлены крыльями экзотических бабочек, в полумраке я ощущал, что они действительно порхали в свете свечей, отражаясь в зеркалах, умножая богатство и красоту.

Музыка играла странная, она лилась из-под пальцев виртуозного пианиста, то взлетала ввысь радости, то опускалась в глубины меланхолии, иногда напоминала мне шепот, а иногда удары грома. Я заметил его источник — очень маленькое фортепиано странной формы[3].

Но, шампанское не лилось рекой, оно искрилось лишь в нескольких хрустальных бокалах. Тосты, произносимые с блеском в глазах, звучали редко — вероятно в этом месте почитали трезвость. Что сильно отличало данное собрание от виденных мной ранее, особенно у графини Борисовой.

В отдельной комнате шло иное развлечение, в виде живых картин — слуги и даже гости, облаченные в костюмы и грим, воссоздавали эпизоды из реальной истории и древних мифов. Вероятно, домашние театральные заготовки были приняты в этом месте и являлись основным блюдом в данной зале…

В тот вечер, нацепив маску заинтересованного слушателя, я погрузился в светский водоворот. В таких местах, по словам Архарова, каждая фраза, всякая метафора, любой вздох — могли оказаться миной замедленного действия, угрожающей самодержавию. В то время его слова казались мне бредом сумасшедшего…

Но мне было приказано найти врагов...

И я честно их искал. Ходил, слушал, наблюдал. Высматривал то, во что сам не верил. И чем глубже я копался в туманной и нечёткой трясине собственных мыслей, тем больше находил утешение в словах Локка: «Единственный способ защититься от внешнего мира — это глубоко его познать». Этой цитатой я превращал себя в исследователя, и отгонял крамольную мысль, что, исполняя сей приказ, уже превратился в чудовище уничтожающее свободу…

Но кто я такой, чтобы судить Архарова? Я всего лишь солдат. А значит должен был продолжать поиски…

Немного устав, я решил передохнуть, стоял занятый грустными размышлениями, но со стороны вероятно выглядел как человек всецело поглощенный созерцанием развернувшегося представления почти театрального масштаба.

Неожиданно, слабый, но громкий хлопок по плечу заставил меня вздрогнуть. Сердце моё подпрыгнуло, словно испуганная птица, а звонкий женский голос прозвучал, со знакомыми интонациями, хоть и порядком позабытыми, пришедшими из моего не такого и далёкого детства:

— Ну что, бравый офицер, зачем за тоскливой маской серьезности скрываешь того озорного мальчишку?

Когда я повернулся на голос, передо мной возникла незнакомка, чей рост был на голову ниже моего. Застигнутый врасплох, я не успел и слова вымолвить, как она обрушила на меня следующий вопрос:

— Неужели забыл меня? А я помню, как сплела тебе венок из пустодуев[4] на берегу пруда…

— Наташа? — воскликнул я, окончательно узнавая знакомые черты. — Ты изменилась, поэтому я не...

— Теперь я фрейлина, Наталья Щербатова…

— Вот как? — пробормотал я, пытаясь разглядеть в этой ослепительной красоте ту озорницу, перепачканную землёй. Но вместо грязи заметил брошь[5] с короной и монограммой императрицы. А ведь прошло не более трёх-четырех лет, с тех детских игр в усадьбе дяди.

— Так это ты фрейлина…

— Что?

— Мне сказали, что здесь будут фрейлины…

— Я. Возможно будут и другие. У нескольких из нас отпуск, и мы проводим его в Москве. — Тут она улыбнулась. — Ты не рад мне? Тебе нужна другая?

— Нет. Я…

— Саша, как странно тебя тут увидеть. — Она сделала шаг назад и оглядела меня с ног до головы. — Никогда бы не подумала, что встретимся здесь, что тебе нравится такое…

— Вкусы меняются. Как тебе тут? — Я решил перевести разговор в другое русло, прочь от неловкости нежданной встречи. — Откуда ты знаешь, что я офицер?

— Так твой дядя всем рассказал. — Сказав это она чуть наклонилась в мою сторону. — Здесь хорошо, ведь душа салона женщина.

— А ты бывала в мужских? Чтоб сравнивать…

— Что ты обо мне думаешь? Мужские собрания, на них я конечно не бывала, но знаю, что они существуют. Они лишь бледное подобие той утончённости, что царит в дамских обителях разума, так многие говорят. — Наташа одарила меня кокетливой улыбкой, слегка прикрыв своё декольте шелковистым головным платком. Затем указала на даму, восседающую на троне в соседнем зале, в центре внимания одной из групп гостей. — Представь, быть под властью той богини, этой королевы бала! Она словно дирижёр оркестра, задаёт ритм беседе, выбирая темы, как самые ароматные цветы для изысканного букета, и гасит искры споров, прежде чем они превратятся в пожар! Разве это не апофеоз наслаждения для мужчины?

— Такому тебя в Петербурге научили? — подытожил удивлённый я, с неким оттенком скептицизма и разочарования.

— Именно. Ведь большинство салонов и кружков по интересам существует в Петербурге! В Москве выбор куда скромнее. Но этот дом, словно магнит, притягивает к себе всех: офицеров, поэтов и прочих искателей вдохновения…

— Весьма любопытно. А кто, по-твоему, является владельцем самого интересного салона в столице?

— Позволь дать совет! Никогда не задавай такого вопроса. Всем известно, что лучшим является Эрмитажный салон, самой императрицы, — начала говорить Наташа, вновь кокетливо играясь со своим платком, прикрыв декольте еще сильнее. — Это целый улей, наполненный жужжанием гениальных умов и сиянием ослепительных нарядов…

Она немного приблизилась, продолжая рисовать словесную картину:

— Представь три ступени мира императрицы. В Большом собрании, под ее неусыпным оком, часто решаются судьбы империи. Туда приходят министры, послы, сливки общества. В общем все, кто держит в руках нити власти…

— Ты на них бывала?

— Раз-другой, не более. Что мне там делать? Но есть и Среднее собрание, — фрейлина снова подалась вперед, словно раскрывая сокровенную тайну, — там расцветают светские беседы и культурные дискуссии. И наряду с просвещенными умами, обитают звезды литературы и искусства, философы, мудрецы пришедшие на поклон к разуму… Там я бываю чаще…

— Весьма занятно, — проронил я в замешательстве, с оттенком непонятного для себя раздражения.

— И, наконец, Малое собрание. — прошептала она очень тихо, прикрыв громко шепчущие губы неожиданно появившимся в руке веером, — настоящий оазис развлечений! Никаких церемоний, только вихрь шарад, каламбуров и представлений, словно карнавал, выпущенный на свободу. И, знаешь, сама Императрица, недавно, словно муза, спускалась туда, к нам, в русском платье! Представь себе, посреди царства французской моды, русская царица являет самим своим видом уважение к традициям…

— Кажется, теперь я понимаю, почему ты, как верная фрейлина, сильно восхваляла женские литературные салоны…

— Не только литературные. Хозяйки вольны выбирать их облик — театральные, литературные, музыкальные, философские или даже политические[6]…

— Ясно. — Я снова решил сменить тему. — Разве фрейлины не должны неотлучно находиться при Императрице?

— Сейчас я наслаждаюсь отпуском, это была её милость. — голос княжны зазвучал приглушенно. — Гощу у родных, приехала сюда вместе с матушкой, которая сейчас заседает в местном кружке вдов, наверняка увлеченно играет в карты, прямо за стенкой от нас…

— Надо будет с ней поздороваться… Теперь я понял с кем ты тут появилась…

— Ещё успеешь с ней познакомиться.

— Видимо тебе знаком каждый уголок этого места, – рискнул предположить я, – не представишь ли меня кому-нибудь?

— Хорошо, окажу вам эту услугу. Хотя, признаюсь, мои знакомства далеко не так всеобъемлющи, как вам могло показаться.

— Наталья Петровна, княжна[7], я бы один тут потерялся, вы моя спасительница — решил отшутиться я.

Княжна жестом пригласила меня пройти вглубь следующего зала, который оказался погружён в вечерний полумрак, освещенный лишь мерцанием десятка свечей. В воздухе ощущался насыщенный аромат роз и экзотических пряностей, переплетающийся с легким запахом сандала, что свидетельствовало о пристрастиях к восточной культуре. Гомон голосов становился все громче по мере нашего приближения к группе людей, собравшихся вокруг импозантного мужчины с высоким лбом и проницательным взглядом.

— Ирина Ивановна, это Александр Георгиевич, мой друг детства, офицер... — почти пропела Наталья Петровна. — Александр Георгиевич, позвольте представить вам нашу дорогую покровительницу этого вечера, Ирину Ивановну Измайлову, хозяйку этого гостеприимного дома и неутомимую собирательницу талантов.

Ирина Ивановна, облаченная в платье из темного шелка, расшитое серебряной нитью, окинула меня оценивающим взглядом. Её тёмные и глубокие глаза, оценивая меня проникали глубже чем мне бы хотелось:

— Поручик, кажется у вас такое звание, рада лично познакомиться. Наша общая знакомая отзывалась о вас весьма лестно, отмечала вашу любовь к литературе и словесности. А оказывается, вы знакомы и с Натальей Петровной.

Я поклонился, стараясь не выдать своего волнения:

— Для меня честь находиться в столь просвещенном обществе. Хотя я и не обладаю даром стихосложения, но с глубоким почтением отношусь к искусству слова…

Наталья Петровна легонько толкнула меня в плечо, и, кажется, издеваясь добавила:

— Не скромничайте, Александр. Я помню, как вы, еще в детстве, наизусть декламировали какие-то оды Ломоносова[8]!

Ирина Ивановна, хозяйка, улыбнулась:

— Действительно интересно. Мне также известен один почитатель сочинений покойного Михаила Васильевича. Позвольте представить вам Александра Петровича Сумарокова, нашего прославленного критика и не менее известного поэта.

Моему взгляду явился мужчина явно зрелого возраста, отмеченный высокомерным выражением лица и приметным орлиным профилем. Очевидно, его жизненный путь вступил в позднюю стадию увядания. Но, его облик отличался безупречной элегантностью, излучавшей непоколебимую уверенность в собственном превосходстве.

— Сумароков. — Буркнул он, вероятно в знак приветствия, словно делая мне великое одолжение. Возможно моё первое впечатление о нём, как это часто бывает, оказалось ошибочным.

— Александр Петрович, это поручик Александр Георгиевич, друг Натальи Петровны, — представила меня Ирина Ивановна. — Он сам не пишет, как и большинство присутствующих, но, несомненно, обладает должным почтением к вашему таланту.

Сумароков окинул меня презрительным взглядом:

— Я рад. К счастью Приверженцев моих литературных трудов предостаточно. Однако истинные знатоки литературы — вот подлинная редкость. — Сказал он и демонстративно отвернулся, обращаясь к хозяйке дома. — Ирина Ивановна, я был бы рад обсудить с вами свою новую трагедию, я назвал её «Мстислав». Уверен, она произведет на вас должное впечатление.

Почувствовав, что оказался явно лишним, я поспешил извиниться и отошел в сторону, предоставив этим выдающимся людям наслаждаться обществом друг друга. Наблюдая за ними издалека, я осознал, что попал в эпицентр московской жизни, где страсти кипели не менее сумбурно, чем на полях сражений. Последние я не видел, но был о них наслышан…

Меня нагнала Наталья Щербатова:

— Я представила вас обществу, как вы и хотели. — Девушка по-доброму улыбалась, но в её глазах читались хитрость и озорство. — А вы столь стремительно ретировались. Подумайте в следующей раз обо мне, перед своим геройским отступлением… вы оставили меня в неловком положении.

— Не ожидал, что вы, княжна, представите меня хозяйке дома и главному событию всего этого вечера…

— Напрасно, я способна и на большее. К слову, мне доставляет удовольствие обращаться к вам на «вы», возникает некое новое ощущение. Ощущение взрослой жизни. Не находите?

— Да? Возможно, но я сам этого бы не заметил…

— Ясно. — Перебила меня собеседница, чтоб задать очень простой вопрос. — А о какой, общей с вами знакомой говорила Ирина Ивановна?

— Э-эх… — Я отчего-то смутился. — Не важно, она собирает у себя небольшой кружок любителей литературы и философии. Не думаю, что она вам интересна.

— Насколько близкий круг?

И тут в нашу беседу вклинился крупный мужчина с отчетливым французским акцентом, возможно он меня спас от дальнейших расспросов:

— Здравствуйте, княжна! Наталья Петровна, как же я рад найти вас здесь, в этом азиатском городе!

Княжна, слегка приосанилась, обратив на француза свой по-прежнему лучезарный взгляд. Однако, её улыбка стала официальной.

— Сегодня день неожиданных встреч! — в её голосе не было и намёка на сарказм. — Позвольте представить вам поручика, Александра Георгиевича Муромского, блестящего офицера нашей армии, поручика, и, он мне как брат, его я знаю с детства.

Княжна грациозно повернулась ко мне и указала на обратившегося к ней мужчину:

— Александр, это дипломат Раймунд-Рожер Транкавель, он помогает послу Франции при дворе императрицы…

Я его поприветствовал. Внутри меня, признаться, тогда всё сжалось от волнения. Это был француз, и, как мне казалось, он излучал ауру хитрого и проницательного человека, вполне способного на грязные интриги и поддержку смутьянов.

— Для меня большая честь познакомиться с вами. — Произнес я, из всех сил стараясь придать голосу уверенность.

Господин Транкавель окинул меня взглядом, в котором можно было прочесть легкую иронию. Его усы, словно крылья хищной птицы, угрожающе вздернулись.

— Поручик, — произнес он, и его акцент стал еще более выраженным. — Я всегда рад встретить молодых офицеров. Они — библейская соль земли, кровь армии, надежда нации!

Он короткую сделал паузу, и его взгляд стал мягким:

— Поручик, не смущайтесь, я не мой славный и родовитый дальний предок, в честь которого меня назвала матушка, я невеликая птица в небольшом чине…

Кажется, некая игра началась, и я оказался в самом её центре. Княжна слегка нахмурилась:

— Месье Транкеваль, вы зря себя принижаете, боюсь, посол Франции[9] если лишится вас, то останется, по сути, без рук…

— Ой, надеюсь, что это не так, я желаю, чтоб в нашей дипломатической миссии не только я обладал талантами и способностями. — Транкавель хохотнул, звук его смеха оказался резким и при этом немного женским. — Княжна, я понял, вы намеренно льстите мне! Но, право, я чувствую себя здесь, работая в этом городе, совсем уж плохо.... Москва… Город контрастов, где золото куполов соперничает с серостью неказистых улиц. Азиатский дикий колорит, приправленный русскими имперскими амбициями.

Он обвел блуждающим взглядом окружающее пространство, словно пытался уловить саму суть этого странного места, а затем обратился, но уже ко мне:

— Поручик, вы служите в каком полку?

— В Преображенском, но меня, на время, прикомандировали сюда, в московский гарнизон… — Я постеснялся упоминать о полиции.

— Что ж, поздравляю и сочувствую одновременно. В этом несчастье мы с вами похожи, Москва не Париж и ваша столица.

— Вы видите здесь провинцию? —Спросил я, заранее немного обидевшись.

— Москва… — повторил он, просмаковав это слово. —Это не город, это природа. Смесь византийского коварства и татарской наглости, присыпанная нашей французской пудрой. Понимаете, поручик? Это кипящий котёл, где встречается европейский порядок и варварская сила востока. Поверьте, я видел достаточно, в том числе Стамбул и другие азиатские города. Этого хватает, чтобы ощущать этот город нутром. Он не провинция, нет. Провинция — это тихая заводь, где плещутся караси. Москва же — это океан, бушующий штормами и таящий в себе неведомые глубины. Для провинции она слишком громадная, скорее это олицетворение северной Азии, дикой и шумной. Это Истинная Россия, настоящая угроза цивилизации.

Княжна тихонько вздохнула, её пальцы нервно теребили край шелкового платка, в который она укуталась несмотря на жару. В глазах девушки читалась странная смесь любопытства и беспокойства.

— Вы слишком строги к Москве и России, месье Транкавель. — Произнесла она, пытаясь защитить второй город империи. — В ней есть свое очарование, свой неповторимый дух…

— Очарование? — дипломат театрально вскинул брови. — Безусловно! Очарование блестящей мишуры, скрывающей гнилое азиатское нутро. Москва — это магическое зеркало, в котором каждый видит лишь то, что хочет видеть, а не то чем она является…

— И вы тоже? — Бестактно перебив дипломата уточнил я.

— Э-эм. — Транкавель на секунду замялся, а затем немного растерянно улыбнулся. — Конечно, вы верно подметили, все люди подвержены магии этого города, его обману…

Внезапно, оглушительный звук барабанов прервал нашу странную беседу. Зал, до этого наполненный приглушенным шепотом и сдержанным смехом, вздрогнул, словно поражённый молнией. Свет канделябров дрогнул, отбросив причудливые тени на лица присутствующих. Заиграли трубы, выводя дикую, надрывную мелодию, полную отголосков древних битв и забытых богов.

Транкавель прервался, его взгляд устремился к разворачивающемуся языческому действу…

В центр зала вышли слуги, оградив некое подобие сцены, на которой уже начинала бушевать трагедия. Актёры, облаченные в броню, изображали яростный бой, сражались за бездыханное тело, укрытое алой тканью.

— Кажется началось. — Громко прошептала княжна. — Было обещано театральное представление «Битва за тело Петрокла».

Забыв о светских беседах, мы все стали свидетелями развернувшейся на представлении театральной драмы. Кусочек «Илиады» Гомера ожил перед нами, вырвался со страниц древних текстов.

[1] Ветрило — устаревшее слово, значит то же, что и парус.

[2] При Екатерине II офицеры покупали обмундирование за свой счёт. Многие гарнизонные офицеры были не богаты, потому могли носить старые мундиры...

[3] Вероятно, речь идет о квадратном фортепиано – своеобразном инструменте, возникшем во второй половине восемнадцатого столетия. Этот тип фортепиано имел горизонтальное расположение струн, заключенных в деревянный корпус на четырех опорах. Благодаря своим компактным размерам эти инструменты быстро завоевали признание.

[4] Пустодуй — одно из народных или устаревших названий одуванчика.

[5]Фрейлинский шифр — особый знак, выполненный из золота и украшенный бриллиантами, являлся отличительным знаком для придворных дам, занимавших должность фрейлины при российском императорском дворе. Этот шифр носился на голубом банте, цвет которого соответствовал Андреевской ленте, и крепился к левой стороне платья, в области корсажа.

[6] В России расцвет салонной культуры пришелся на 20-30-е годы XIX века, хотя ее истоки можно обнаружить в середине XVIII столетия. В салонах и литературных кружках активно дискутировались острые вопросы, касающиеся литературы, философии, религии, а также политической обстановки. Владелицы этих салонов имели значительное влияние и высокий авторитет в обществе, а их оценки произведений искусства зачастую определяли общественное мнение.

[7]Княжна – это особа, происходящая из княжеского рода, дочь князя. В российской аристократической системе этот титул сам по себе не гарантировал автоматического приобретения особых прав или земельных наделов. Если в Западной Европе действовала система майората, обеспечивающая передачу титула и основных богатств старшему сыну, то в России титулы и имущество делились между всеми наследниками-мужчинами.

[8]Михайло Васильевич Ломоносов (1711-1765) — русский ученый-энциклопедист, химик, физик, астроном, приборостроитель, географ, металлург, геолог, поэт, филолог, историк, генеалог, художник…

[9] Франсуа-Мишель Дюран де Дистрофф (1714–1778) — французский дипломат, полномочный посол Франции в России (1772–1775). Входил в узкий круг особо доверенных лиц короля Людовика XV.

Глава 6. Ночная встреча

С тех пор как я впервые переступил порог литературного салона Ирины Ивановны, минуло около двух недель, и я уже удостоился чести быть приглашенным туда вновь. Второе посещение стало для меня вратами в мир новых знакомств, завязались тесные узы с парочкой интересных людей, с которыми я стал уже по-дружески общаться.

Мои встречи с полицейскими чинами сошли на нет. Самого Архарова я тоже давно не видел. Лишь однажды он прислал ко мне гонца, через которого я передал то немногое что смог разузнать, и получил деньги на непредвиденные нужды. Сумма, скажу я вам, оказалась достаточно большой.

Кузен мой, Алексей Андреевич, прислал очередную весточку, третью по счёту, в которой сообщал, что его вместе с большей частью крепостного гарнизона отозвали поближе к Казани. Казачий бунт набирал силу, и одинокая крепость не смогла бы сдержать его натиск. Верные Екатерине войска готовились к битвам с бунтовщиками, собирая силы…

Пока кузен Алексей и армия противостояли восстанию очередного ложного царя, я предавался усладам богемной жизни, посещая литературные и философские диспуты, даже насладился представлением посетившей Москву столичной труппы оперного театра.

В общем, я решительно не мог написать ответ кузену, резонно считая, что главное моё предназначение служба, а именно с ней у меня явно не складывалось…

— Вашбродь, — дверь в гостиной моей квартирки распахнулась настежь, и возник верный Прохор. — Гонец от самого обер-полицмейстера пожаловал, вам письмо доставил.

— Да, неужели? — Тоска, что до этого омрачала мой лик, мигом развеялась. — Не томи, давай его скорее, что за промедление?

— Так точно, батюшка Александр Георгиевич, вот... Едва заполучил, сразу к вам, — Прохор приблизился, скрипя половицами, и вручил мне небольшой конверт.

Сгорая от нетерпения, я сорвал сургучную печать и узрел лишь несколько строк, кратких, но полных обещаний:

Любезный государь Александр Георгиевич, имею желание узреть вас этим вечером!

Прошу, чтоб вы соизволили сесть в экипаж, что будет отправлен к вашему дому, дабы доставить вас в мои скромные палаты для личной беседы.

Прошу никому не сообщать о нашей встрече.

Н.П.А.

Размашистые буквы грубого почерка обер-полицмейстера вольготно разместились на бумаге, несмотря на некоторую простоту каллиграфии и небрежность, само появление этого письма обещало мне большие перемены... Сердце забилось в груди сильнее, вслед за разумом предчувствуя важность события.

— Прохор! — рявкнул я, как будто он находился в другом городе. — Собирай меня в дорогу! Живо! Самый лучший камзол, начищенные сапоги, ботинки… И да. Я не пойду, эх… туда куда обещал, скажи моим друзьям что я приболел. Дай им такую весточку.

Прохор заметался по комнатам, вытаскивая из шкафов и сундуков мои лучшие наряды… Лицо его светилось преданностью. Он почувствовал, что этот вечер может стать поворотным пунктом в моей судьбе, ключом, открывающим двери в мир больших возможностей.

— Да пошевеливайся же! — не унимался я.

Минуты сборов тянулись, но вот, наконец, я был готов. Прохор оглядел меня с головы до ног, словно художник оценивающий своё творение. В его глазах я прочел почти отцовское одобрение и даже некоторую гордость.

Когда вечерний сумрак окутал Москву, я опустился в мягкое кресло указанной в письме кареты.

— Да трогай же, живее! — приказал я зазевавшемуся кучеру, чья фигура казалась лишь тенью в темноте.

— Будет исполнено, ваше благородие, — прозвучал глухой и тихий ответ, карета покачнувшись поехала, быстро набирая скорость, вырвалась из плена двора, и повезла меня в неизвестность.

Колеса катили по булыжной мостовой, а в голове моей роились мысли — каждое моё слово, каждый шаг будут пристально изучены обер-полицмейстером. Проплывающая за окном кареты улица стала для меня путём к важнейшей за последнее время встрече.

Редкие масляные фонари бились в неравном сражении с тьмой в появившейся вечером дымке, они отбрасывали на стены танцующие тени, превращая уже обезлюдивший город в театр силуэтов.

— Эх, служба — служба, куда ты меня ведёшь? — прошептал я вопрос в пустоту, горько усмехнувшись.

Тревоги нарастали с каждой минутой. Карета, вместо того чтобы держать путь к дому… Хотя, чего уж скромничать? Ко дворцу Архарова или же к казённому зданию полиции, выехала почти за пределы города.

— Куда мы направляемся? — Громко спросил я. Кучер, чьё лицо скрывалось в тени, ответил лишь ударом кнута, погоняя лошадей. Колёса кареты заскрипели, звёзды на небе стали светить иначе, куда более зловеще, предвещая мне недоброе...

Мысли метались в голове. Неужели это ловушка? Подстроенная кем-то из моих врагов? Но кому я мог перейти дорогу? Или же Архаров сам решил поиграть со мной, как кошка с мышкой?

Сомнения мои длились недолго, карета вскоре остановилась. Перед моими глазами возник силуэт небольшого каменного дома, приютившегося на самой окраине Москвы, вдали я видел излучину Москвы реки, в ночной темноте я смог разглядеть силуэты нескольких далёких колоколен, торчащих на фоне чёрного звёздного неба.

Тёмные окна дома показались мне бездонными провалами, от одного взгляда на них сердце бешено заколотилось в груди:

— Здесь? — вопрос невольно вырвался у меня.

Кучер, не ответил, лишь указал рукой на двустворчатую дверь центрального входа в дом, явно приглашая. С предательски громким хрустом в колене, я встал и вышел из кареты, ощутив на себе дыхание ночи.

Я быстро зашел в дом, в одиночестве и полумраке добрался до деревянной лестницы, она вела на второй этаж, с которого исходил небольшой отблеск света.

Когда я поднимался наверх, лестница скрипела под моими ногами, в полной тишине это казалось жутким.

Наверху меня встретил тусклый свет, от небольшой свечи, пляшущий на стенах, именно он меня и привлёк, как заправского ночного жука. Из конца коридора, сквозь приоткрытую дверь, донёсся сладкий, как мёд, голос Архарова:

— Александр Георгиевич, голубчик, не застывайте во мраке, прошу, идите ко мне!

Я вошел в кабинет, комната оказалась небольшой, но была обставлена с претензией на роскошь, выдающую нувориша, лишь недавно вкусившего плоды богатства.

Тяжелые портьеры из бордового бархата, казалось, впитывали в себя весь слабый свет, от гигантского канделябра в котором горели лишь три свечки.

В центре комнаты возвышался массивный письменный стол из темного дуба, в беспорядке засыпанный канцелярскими принадлежностями.

На стенах висели картины и небольшие гобелены, в углу комнаты стоял огромный книжный шкаф, видно было, что он пребывал почти пустым, лишь две немецкие книги лежали в нём, рядом со странной черной маской.

Сам Архаров восседал в немаленьком кожаном кресле, в полумгле его лицо казалось хищным и зловещим, а глаза отражали огоньки от свечек.

Я заметил большой бокал тюльпановидной формы с тёмной жидкостью в его руках, она походила на кровь. В воздухе витал густой запах дорогого табака и, видимо, коньяка, последнее, как я разузнал, не поощрялось ни самой императрицей, ни обществом[1].

— Присаживайтесь, не стесняйтесь. — Промурлыкал Архаров, указывая на второе кресло. Его голос был мягким и заманивающим. — Это дом… хм… моего товарища. Надеюсь, дорога не утомила вас? Я приготовил для вас кое-что интересное…

Архаров сделал медленный глоток своего напитка.

— Нет, я не устал, путь был недолгий. — Ответив я расположился в предложенном кресле. — Николай Петрович я весь ваш, что вы хотели?

Архаров откинулся на спинку кресла, в полумраке даже это обыденное движение показалось мне угрожающим. Он игрался с бокалом в руке, пока о чем-то раздумывал, отблески пламени играли на стеклянной поверхности.

— Вы, поручик, — начал он, растягивая слова, словно пробовал их на вкус, — оказались для меня, подобны бриллианту, случайно оброненному в вонючую клоаку московского общества. Вы не просто влились в эту среду, вы стали её частью, растворились, подобно капле чернил в бескрайнем море. И это, скажу я вам, искусство доступное не многим!

Архаров пригубил свой напиток. Затем извлек из недр стола ларец, обитый бархатом и золотом. Когда крышка под его руками откинулась, оттуда повеяло бумажной пылью и слабым ароматом духов.

— У меня для вас деликатное поручение, — прошептал обер-полицмейстер, перебирая сложенные бумаги — Но прежде, позвольте воздать вам должное. Знаете, за что?

— Нет, откуда мне знать?

— За вашу беспредельную наглость, поручик! За умение проникать в самые заповедные уголки и за ваш дар обольщения. И, разумеется, за вашу близость к фрейлине Щербатовой…

Я был поражен его осведомленностью, я в своих донесениях не сообщал о встрече с Наташей.

— Ах да, она представила вас Раймунду-Роджеру Транкавелю, правой руке французского посла. Он фигура весьма колоритная и к нашему делу вероятно относящаяся, хорошо, что вы с ним познакомились…

Из ларца обер-полицмейстер извлек сложенный вчетверо лист и ворох других бумаг.

— Эти документы, Александр Георгиевич, откроют вам глаза на грязные игры посланников французского короля… Они способны перевернуть всю политику в Европе. — Он протянул мне бумаги и добавил: — И еще, эта ваша фрейлина Щербатова, нам необходимо понять, насколько глубоко она связана с французами.

— Тут письма французского посла[2]. — Тихо сказал я, когда взял предложенные мне листки.

Я начал читать строчку за строчкой на французском языке, и не верил собственным глазам:

— Дюран де Дистроф, французский посол, сам творит такое?

— Многие послы таковы, ничего ранее невиданного. — Улыбнулся Архаров. — Вы читайте, но постарайтесь сдерживать эмоции, попробуйте понять суть.

— Неслыханно. Посланник Людовика Пятнадцатого, сам нанимает в Европе и отправляет в Россию головорезов. По просьбе какого-то казака с Яика[3]?! — воскликнул я, не в силах сдержать возмущение. — Это грязно…

— Повторяю вам. Меньше эмоций, прошу, читайте дальше.

— Это же… тут в переписке упоминается диверсия[4], подготовленная турками по указанию французов, и ей радуется этот посол! Как последний бандит! Французские офицеры направлены в ряды бунтовщиков… Их дипломаты вербуют наемников для бандитов по всей Европе и в Турции…

— Я хотел, чтобы вы сами прочитали эти бумаги, в них правда, и это точно не подделка. Я хочу, чтобы вы сделали собственные выводы…

— Вывод может быть только один, они разжигают у нас мятеж! Но зачем это Людовику, королю Франции?

— Зачем? — Архаров вздохнул, словно нёс на плечах всю тяжесть нашей европейской дипломатии. — Людовик видит в России растущую силу, угрозу доминированию Франции в континентальной Европе. Он жаждет ослабить нас изнутри, посеять хаос, чтобы мы погрязли в междоусобице. Бунтовщики лишь инструмент в его руках, марионетки, дергаемые нитями из Версаля. Король Франции решил, что на востоке ему нужна буря, чтобы его собственное величие сияло как солнце на западе. Для этого он пытается завербовать[5] людей при дворе императрицы…

Я отчего-то подумал о Наташе, ярость ревности пыхнула во мне подобно вулкану. Кулаки мои сжались, и я не вытерпел:

— Французы, это лицемеры, плетут интриги у нас под носом! Щербатова, вы её упоминали… как глубоко она замешана в этой грязи?

Архаров внимательно наблюдавший за моей эмоциональной речью произнёс:

— Молодость — это пламя, поручик. Но не дайте ему расплавить ваш разум. В этом деле нам нужны холодные головы, горячие сердца и чистые руки.

Я понял свою ошибку, покраснел от смущения и постарался успокоиться, а обер-полицмейстер продолжил:

— Мои люди засекли тайную встречу бунтовщиков с торговцем из французской слободы[6], знакомцем того самого месье Транкавеля.

— Они схватили этих гадюк?

— Не торопитесь, Александр, здесь нам всем нужна выдержка. — Архаров казался удручённым моим неказистым вопросом, бьющим в лоб, но постарался ответить. — В нашей игре всё гораздо сложнее, мы не по карманам прохожих шарим, а вершим политику… Необходимо докопаться до самой сердцевины проблемы, до её первопричины. А она, похоже, кроется в их принадлежности к масонской ложе… Что вы знаете о наших русских масонах?

— Ваше высокоблагородие, господин обер-полицмейстер, все знают, что императрица, словно солнце, озарила нас своим просвещением, распахнула врата России навстречу европейской философии и наукам! Но, вместе с ними, словно мошкара на свет, к нам проникли и франкмасоны…

— Вы хорошо усвоили чужие речи… — Архаров перебил меня. — И что же они высмотрели в этих ветрах, поручик?

— Они стремятся получить власть…

— Вы уверены? Или, быть может, они уже держат её в руках? Назову вам лишь одно имя, — заявил Архаров, насупив кустистые брови. — Иван Перфильевич Елагин[7], и он далеко не один, с тех государственных вершин. Что скажете на это?

— Даже и не знаю… — Я оказался сбит с толку.

— Масонство, тайные общества, как любое модное поветрие оплетает всё общество: купцов, дворян, военачальников и прочих…

— А как же матушка-императрица? Неужели она слепла к этому безумию?

— Не совсем. Сразу после прихода к власти Екатерине не было дела до этих обществ. Да и сейчас, с одной стороны, запрета на их деятельность нет, множество дворян при дворе играются в эти игры. Но с другой, императрица уже начала подозревать их, как заговорщиков, видя в них угрозу собственному правлению...

— Есть ли на то основания?

— Более чем. Вы только что узнали о тёмных делишках французского посла, и он не одинок в своих кознях, немцы всех своих мастей, англичане и прочие — все готовы отщипнуть кусок от нашего пирога. А среди русских масонов чрезмерно велико влияние иностранцев. — Архаров почесал затылок. — Я уже упоминал о связях между посланцами бунтовщиков, доставивших в Москву оружие, с месье Транкавелем и французскими купцами. Так вот, они, по всей видимости, состоят в одной ложе, которая не имеет ничего общего с известными нам тайными обществами Елагина…

Я хранил молчание, пытаясь переварить услышанное, а Архаров продолжил:

— Теперь насчёт вашей Натальи Щербатовой. Успокою вас, немного. Кузен сей фрейлины, возможно принадлежит к той же тайной организации, что и эти французские интриганы. Во всяком случае так докладывают мои люди.

— Вам стало известно, что я хорошо знаю не только Наташу, но и этого её кузена? Льва Щербатова, ещё с нашего детства. Теперь мне понятно, почему вы вызвали именно меня. — Наконец хаос в моей голове начал обретать форму. — Вы желаете, чтобы я, подобно троянскому коню, проник в их логово, в эту тайную организацию, и выведал их секреты?

— Вы всё правильно поняли, именно в этом тайном обществе нам и не хватает такого умного молодого человека, как вы…

Архаров неожиданно откинулся на спинку кресла, его взгляд стал тяжелым и оценивающим:

— Но прежде чем вы приступите, поручик, вы должны понимать все риски. Это не просто игра в шпионов, это погружение в мир, где ложь — вторая натура, а предательство — обыденность. Вы столкнетесь с людьми, облеченными властью, обладающими влиянием, способными уничтожить вас одним лишь словом. И самое главное, вам, возможно, придется обманывать близких вам людей, водить за нос тех, кому вы доверяете. Готовы ли вы на это?

— Я готов. — Твердо произнес я, глядя прямо в глаза обер-полицмейстеру. — Я сделаю все, что в моих силах.

Архаров одобрительно кивнул.

Последовавшие дни пролетели в напряженных тренировках и изучении франкмасонства. Мне предоставили подробную биографию Щербатова, его привычки, предпочтения, связи. Я заучивал масонские ритуалы, знакомился с их символикой, с головой погрузился в мир тайных обществ и политических интриг.

[1] Екатерина II любила нюхать табак, причём делала это всегда левой рукой. Императрица объясняла это тем, что правую руку всё время протягивает подданным для поцелуя и считает неприличным «всех душить своим табаком». Помимо употребления нюхательного табака она, по некоторым данным, также курила сигары. К крепким спиртным напиткам Екатерина II не проявляла интереса, и эти веяния быстро распространились среди её окружения.

[2] Дошедшая до наших дней переписка французских дипломатов содержит сведения, позволяющие предположить участие французских офицеров в восстании под предводительством Пугачёва. В документах, в частности, сообщается о выраженной готовности французских военных, находившихся на службе в турецкой армии, оказать содействие русским повстанцам.

В одном из писем упоминается об отправке офицера из Наваррского полка для поддержки сил Пугачёва, а также об указе короля выделить денежные средства на покрытие незапланированных расходов, вызванных оказанием помощи бунтующим.

Дополнительным свидетельством является письмо, в котором сообщается о возвращении двух французов из стана армии Пугачёва в Константинополь.

[3]До 1775 года река Урал, протекающая через Россию и Казахстан и впадающая в Каспийское море, была известна как Яик. Переименование реки в Урал произошло в 1775 году по распоряжению Екатерины II.

[4] Слово «диверсия» появилось в русском языке во времена Петра I.

[5] Глагол «завербовать» — заимствован в русский язык начиная с XVII века. Слово происходит от немецкого вэрбен — «вербовать; набирать; агитировать».

[6] Французская слобода — в Москве французская община начала формироваться ещё во времена правления Петра I. В 1759 году было учреждено французское вице-консульство. Основным местом концентрации французского населения стал район Кузнецкого Моста, простирающийся до Петровки, Лубянки, Софийки и Рождественки. Французы занимались торговлей востребованными товарами, включая предметы роскоши, произведения искусства, деликатесы и литературу.

[7]Иван Перфильевич Елагин (1725 — 1794) — выдающийся российский деятель, проявивший себя в истории, поэзии и философии. Он занимал должность обер-гофмейстера при дворе Екатерины II, отвечая за управление финансами и штатом. Кроме того, был известен как великий мастер Провинциальной великой масонской ложи в Санкт-Петербурге.

Глава 7. Назначение

Первый день лета, тысяча семьсот семьдесят третьего года, только начинал расцветать, когда я переступил порог нашего служебного дома[1].

Наблюдателю могло показаться, будто Архаров затеял против меня что-то вроде шельмования[2]. И я разыгрывал из себя жертву, страдающую от самого факта возвращения на службу в казённые стены. Однако мне было доподлинно известно, что на самом деле нас всех ожидает нечто большее — целое представление…

Когда я вошел внутрь здания полиции, то не успел даже взглядами обменятся с сослуживцами, не то что поздороваться, когда сам Архаров ворвался в нашу комнату, его лицо алело, как спелый помидор, глаза превратились в два уголька, прожигающих меня насквозь. Он молча уставился на меня, эта пауза тянулась лишь несколько мгновений, но мне она показалась чрезмерно длительной…

— Вот и объявился, приблудный сын? — наконец, произнёс мой начальник, с заметным раздражением, голос его сопровождала отдышка. — Ты думал, вечно сможешь прятаться за связями и благодетелями? Ошибаешься, дружок, даже у всесильных есть свои пределы!

В комнате повисла гробницкая тишина, все слушали начальника.

— Я бы тебя давно вышвырнул, словно сорную траву, но… — Обер-полицмейстер сделал паузу, а затем произнёс, медленно цедя каждое слово, — Не могу я тебя тронуть. Связан по рукам и ногам. Но и видеть тебя здесь больше не желаю! Потому, нашел место, где твои таланты смогут расцвести. На благо Отечества, как говорится. Даже покровитель твой с этим назначением согласился.

Все в комнате стояли, слушая эти странные откровения, словно вкопанные, боялись даже пошевелится, а Архаров подошел к окну и указал рукой куда-то на юго-запад:

— Слышал, что затеяли в Кремле? Грандиозную перестройку! Там-то ты… там-то вы и пригодитесь. Будете надзирать за каменотёсами, от нашего ведомства, чтобы не украли лишних камней. Благодарите за протекцию, больше видеть вас в этом доме не желаю! — С этими словами он опустил указывавшую в сторону Кремля руку. — Сегодня там помпезное открытие, церемония закладки нового дворца. Я поеду с ветерком в карете, а вы, Александр Георгиевич, прогуляетесь пешочком до самого Кремля и не дай бог лихача[3] какого, да даже Ваньку[4] последнего, наймёте — мне доложат... Если поторопитесь, то может успеете, милостивый государь…

Солнце уже высоко висело над старой стеной, опоясывающей Китай-город, которая осталась за спиной. Я же спешил сквозь чрево Верхних Торговых Рядов[5] к древней святыне империи, к Кремлю.

Гул толпы окружал, накатывался на меня как волна. Крики зазывал вливались в базарную какофонию, сплетённую из хриплых басов и визгливых теноров... Вокруг, торговцы, как хищные пауки, заманивали прохожих в свои сети. Посреди этой суматохи я расслышал, донёсшийся из-за прилавков, окающий вопрос торговца:

— Почтенный господин, что покупаете? Что вам надо? У нас всё есть… — Он обращался явно ко мне, но я не поглядел в его сторону, пошёл далее. Торговец продолжил что-то говорить, но с каждым моим шагом становился тише. — У нас шляпы, готовые шинели, браслеты, сапоги, колечки, помочи, кисея вот лежит, ленты, хомуты, жилетки, пике, платки, бархат, галантерейные вещи, сыр и мыло, капли в глаза есть…

Я пробирался сквозь пёстрые пряничные ряды[6], их воздух давно насытился ароматами корицы, гвоздики, перца, и дафнии[7]…

— Барин-боярин! Купите шафран. — Выкрикнула мне толстая купчиха. — Настоящий, редкий, не подделка, не полевая трава!

Её выкрики заглушили другие громкие торговцы с лотками на голове.

Я прошел мимо, не обращая на них внимания, и остановился, когда навстречу выплыла вереница телег, груженных товарами. Деревянные колеса выстукивали по булыжной мостовой странную мелодию. Кучера, обросшие бородами, погоняли лошадей, я нехотя посторонился, прижался к каменной стене. Вдруг, между телегами и мной протиснулась шустрая баба с коромыслом, и полными вёдрами, одно из них покачнулось и окатило мою правую ногу холодной водой.

— Эй Трупёрда[8]! Ты куда бежишь?! — Прокричал я, но она даже не обернулась, быстро растворилась в каком-то тёмном проходе, спрятанном за кучей баулов.

— Ведьма! — Крикнул я в сторону пропавшей обидчицы, перекрикивая шум от проезжающих телег и окружающего нас базара.

— Ведьма? — Услышал я старческий голос беззубого бородача в крестьянском наряде. — Барин, Акулина лярва конечно, вяжихвостка, известная баламошка и даже колотовка[9], но точно не ведьма… как муж ейный говорю.

— Что ты несёшь? — Огрызнулся я, не поняв и половины, а затем поспешил на церемонию, торжественная закладка нового дворца должна была вот-вот начаться, время поджимало.

Зачем-то растирая мокрую ногу, я пробирался между телегами, обошел одинокого осла, растолкал вонючих грузчиков, мешавших проходу. Меня «обласкали» брехливые старухи, я умудрился не задеть юркого мальчишку на посылках, который выпрыгнул мне прямо под ноги, неся здоровенный груз на голове.

Наконец, лишь один раз вляпавшись во что-то вонючее, я достиг лобного места[10], вокруг которого торговые ряды расступались, оставляя совсем немного места для показавшейся мне очень маленькой Красной Площади[11], на краю которой, я увидел деревянные постройки, скрывающие крепостную стену и Алевизов ров[12], за которыми высился старый Московский Кремль. Глянув налево, на разноцветные луковицы куполов Покрова Пресвятой Богородицы[13], я осенил себя крестным знамением и устремился к намеченной цели.

Вдруг передо мной появился слепой старец, торгующий какими-то свечами, светильниками и лампадками, а за ним и странные женщины с самодельными деревянными крестиками на продажу. Растолкав их, не без ругани, я прошёл мимо.

Кремль не выглядел как гордая и непреступная фортеция[14]. Его стены, когда-то неприступные, местами разобрали на строительный материал, белую краску давно не обновляли[15], и она сошла, обнажив древний красный кирпич, изъеденный дождями и ветрами. Башни, некоторые остались даже без крыш, стыдливо взирали на суетливую жизнь города, потеряв былой блеск, мощь, величие и неприступность.

Внутри разваливающейся крепости еще сохранилось несколько старомодных дворцов, символов допетровской власти, мне они напоминали разграбленные склепы. Обветшалые фасады, местами выщербленные стены и даже потрескавшиеся колонны, заколоченные окна — этим встречал Кремль гостей. Лишь золотые купола центральных соборов не утратили свой ослепительный блеск.

Но, много зданий, построек, даже несколько дворцов и храмов, оказались уже снесёнными, а на их месте осталась лишь зияющая пустота…

Сердце бешено колотилось в груди, я даже запыхался от быстрого шага... Когда почти бежал мимо разобранной крепостной стены[16], музыка уже остановилась, а радостный гул толпы стих, моё опоздание на начало церемонии стало очевидным. Вероятно, торжество, как и было указано, началась в девять часов утра.

Когда я появился, передо мной простиралась радостная картина середины праздника: временные шатры, словно стая причудливых бабочек, присели недалеко от склона над рекой, а к самой реке, по крутому косогору, тянулась вереница ступеней — временная лестница, про сооружение которой уже ходило множество пересудов в городе...

— …в сей день обновляется Москва! — донесся до меня обрывок речи с трибуны. Когда я приблизился к торжеству, раздался шум и вновь послышались крики одобрения от толпы… так я влился в чрезвычайно многочисленное скопление народа.

Выдохнув и решил отдышаться, я остановился, вытер пот со лба, вдруг…

Словно по мановению волшебной палочки удача сама пришла в руки — моя цель, определенная на сегодня обер-полицмейстером, кузен фрейлины Натальи Щербатовой, стоял в тени, спрятавшись от солнца, на совсем небольшом удалении от меня. Я решил не церемонится и поспешил прямо к нему.

— Князь, Лев Захарович, здравствуйте. — Произнес я, приподнимая шляпу, стараясь выглядеть как старый знакомый, который подошел совершенно случайно, из вежливости.

— Александр… э-эх… Александр Георгиевич, сестра упоминала вас. — Сначала он показался смущенным, застигнутым врасплох, но, выдохнув моё имя и начав говорить, он заметно увереннее продолжил. — Я кузину часто зову сестрой, у нас так заведено… Она говорила, что вы с ней недавно виделись. Вы тоже пришли посмотреть на закладку дворца, восхитится этим, скажем так, основанием?..

— Да, редко кому выпадает шанс быть свидетелем столь масштабного начинания… Я тут по службе. Рад, что вы меня помните, целая вечность прошла с нашей последней встречи, минуло немало лет...

— Минуло лет? Едва ли — прошло лишь три года. Не спешите записывать нас в старики с длинной жизнью и воспоминаниями глубиной в десятилетия. Я тут представляю отца. К слову, вы немного запоздали. Представитель императрицы уже давно закончил речь, а сейчас сам Баженов[17], творец этого грандиозного проекта, закончил говорить. Вскоре явится глава города…

За строем солдат, выстроившихся словно на параде, на деревянных подмостках разместились знатные гости, а с возвышающейся кафедры, воздвигнутой в непосредственной близости от временной часовни, начал свою речь градоначальник. Он долго говорил о незыблемой мощи российской державы, о том, как в огненные годы борьбы с Османами, под державным крылом Екатерины Великой, народ русский являет миру чудеса созидания, достойные затмить блеск самых прославленных градов Европы! Он вещал о неисчерпаемом источнике силы русского духа, о тернистом, но увенчанном лаврами…, о том, что даже в горниле войны, русский народ способен воздвигнуть такие творения, что затмят славу древних Афин и Рима!

Я и князь дослушали его речь вместе, на удалении от толпы, в тени. Слышно было отлично.

— Знаете, князь, Лев Захарович, я не люблю длинные речи, да и политика, для меня — лишь благородное отражение пороков чиновничества. Но, в винах и занимательных историях мне нет равных. Не желаете ли отметить историческую закладку первого камня сего дворца? — Я устремил взгляд на глаза князя и понизил голос. — Моя хорошая знакомая, графиня Борисова, Елена Иоанновна, устраивает литературный вечер, а я пообещал ей доставить редкие вина и яства. Предлагаю вам посетить её сегодня, или в любой иной день, когда моя подруга будет принимать…

Лицо Льва Захаровича осветила робкая улыбка:

— Искушение, достойное… Общество о котором вы говорите должно быть изысканным и утонченным. Я наслышан. Право, давно не позволял себе подобных вольностей в малознакомой компании, но, признаться, перед таким искушением, известным в моих кругах, я бессилен — я поддамся!

— Хорошо, разве может истинный патриот отказать себе в удовольствии поднять бокал за процветание Отечества?

— Абсолютно верно, Александр Георгиевич. Величие момента требует соответствующего пиршества. — Лев Захарович расплылся в улыбке, не подозревая, что попался в расставленную западню Архарова, словно несмышлёный лосёнок или бодрый кабанчик.

— Вот билет, на обороте указан адрес. Предъявите его при входе и…

— Вы завлекаете меня в литературный салон или в святилище неких избранных? – уточнил князь с ироничной ухмылкой.

— О, графиня обожает эпатировать публику, всего лишь играет, не принимайте близко к сердцу, вы же знаете этих богатых бездельников. Им мало обыденных радостей, им подавай зрелище или организуй таинство, освященное высокой целью. — С этими словами я вложил заветный пропуск ему в ладонь и лукаво подмигнул. — У тамошних дам богатая фантазия, чего только не придумают! Вот и билеты для выпервые появившихся изобрели.

— Неужели? Это интересно. Мне кажется, мы найдем общий язык…

— Безусловно! Но, к сожалению, я вынужден откланяться, долг службы зовет… Я буду ждать вас вечером у графини.

Отойдя на несколько шагов, я снова повернулся к князю:

— Обязательно приходите, я скажу ей, что вы появитесь. Не подставляйте меня перед ней.

Оставив князя, я поспешил прочь, пробежал мимо хора и оркестра, протиснулся сквозь группку фанфарных трубачей, обошел толпу народа, которая не сумела уместиться на трибунах.

В итоге, я достиг неприметной двери, за которой меня, как оказалось, дожидался кучер, некогда доставивший меня к Архарову, на тот момент его имя оставалось для меня тайной.

Кучер стоял неподвижно, словно изваяние, прислонившись к потрескавшейся штукатурке стены. Лишь когда его глаза обшарили меня с головы до ног, он потянулся, и разминая руки сказал:

— Идёмте вашбродь, — бросил он тихо, решив снова обойтись без лишних слов. Я кивнул в ответ, и мы двинулись сквозь череду полузаброшенных кремлёвских помещений.

Мне казалось, что воздух кремля был пропитан тайнами, а каждый камень помнил шёпот заговоров. В этих стенах вершились судьбы, плелись интриги, творилось как правосудие, так и беззаконие. Когда мы спустились аж на пару этажей ниже земли, я почувствовал холод.

Наконец, в подземелье нас встретил офицер, которого я не знал:

— Обер-полицмейстер ожидает вас, — сухо произнес он и повёл меня по очередному длинному коридору, где царила гнетущая тишина, и лишь издаваемые мною звуки да скрип его круглоносых пехотных сапог нарушали её.

Опять запахло табачным дымом. Архаров, облаченный в безупречный парадный мундир, сидел за абсолютно пустым массивным столом. Его взгляд скользнул по мне:

— Ну что, Александр, каковы плоды трудов ваших? Неужели князь, словно рыба на крючок, уже заглотил нашу приманку? А ещё, вы нашли его сами, не пользуясь помощью моих людей. — Архаров указал на меня рукой. — Талантливым людям везёт, вы не находите?

— Возможно им везёт, потому они и талантливые…

— Интересное мнение, я считал иначе, но ваша версия тоже интересная. — Обер-полицмейстер улыбнулся, а затем спросил. — Как вам моё утреннее представление?

— Я его запомню на всю жизнь.

— Конечно, ведь принято, что сор из избы не выносят, что смешным быть постыдно. — Архаров показал на себя пальцем. — Я нарушил оба этих обычая, потому вся полиция гудит о случившемся. Скоро узнают многие, наши агенты разнесут это по улицам города, доверенные люди донесут в лучшие дома…

— Ясно…

— Хорошо. Подумайте на досуге, о применяемых нами методах. — Лицо Архарова стало серьёзным, он вдруг спросил совершенно другое. — Как поговорили с князем Щербатовым?

— Лев Захарович дал согласие посетить наш вечер, скорее всего сегодня. Необходимо всё подготовить до мелочей.

Николай Петрович, прикурил трубку, а затем выдавив успокаивающую улыбку откинулся в кресле. Тогда, в моих глазах, он стал походить на падишаха, уж не знаю почему.

— Не извольте волноваться, Муромский, — голос Архарова звучал непривычно мягко, – декорации для нашего маленького представления уже расставлены.

— Я, в свою очередь, тоже готов, осталось лишь сменить костюм…

— Прекрасно, отправляйтесь домой, надеюсь, скоро у вас появиться очень болтливый друг… И помните, — процедил он, кривя губы, — нам нужна не просто информация, нам нужно, чтобы вы стали одним из них, растворились в его друзьях, в их тайном братстве, как сахар в чае. А у меня тут ещё несколько встреч, поэтому поторопитесь. Идите…

В этот миг я понял, что наша игра с князем — всего лишь малая толика в большой полицейской партии, где я — пешка на шахматной доске Архарова.

— Слушаюсь, Николай Петрович, — ответил я, стараясь скрыть под маской служебного рвения закипающий вулкан тревоги.

— Александр, — окликнул меня Архаров, когда моя рука уже коснулась дверной ручки, — после вашего ухода, я намерен провести откровенную беседу с архитектором Баженовым. Как все знают, он также питает слабость к масонским идеалам и, поговаривают, связан с одной из французских лож…

— Именно с ним и его людьми мне предстоит работать в сердце Кремля?

— Именно так… Но не только с ними, не забывайте, вы должны следить и за Шапкой Мономаха, пускай нам дворцовые службы и не доверяют, да и не допускают к сокровищнице…

— Зато такому человеку, франкмасону, доверяют возведение дворца для самой царицы? — от изумления я не сдержался и перебил начальника.

— Ох, если бы это зависело от меня… — обер-полицмейстер в порыве чувств ударил кулаком по столу, в этом жесте сквозила наигранность, но в его глазах промелькнула тень подлинного сожаления. — Я бы ему и молотка не дал, гвоздь в стену забить не доверил бы! Но не нам с вами решать, Муромский, а самой императрице!

— Но…

— Никаких «но», поручик! Идите и исполняйте то, о чем мы договорились!

Вскоре я покинул Кремль через Ризоположенский мост[18], пересёк Неглинную реку, чьи воды выглядели как мутная жижа.

В былые времена эта река славилась чистотой воды, в ней ловили рыбу, а её хрустальный лёд шёл на нужды обустройства зимников[19]. Но те времена давно прошли.

Время — самый неумолимый художник, переписало весь местный пейзаж. Берега Неглинной сдались домам, сараям, лавкам, баням и даже мануфактурам.

Блюстители порядка из нашей полицейской канцелярии денно и нощно должны были следить, чтоб горожане не оскверняли реку ни стиркой, ни купанием коней, ни зловонными отходами. Но, увы, они, конечно, не справлялись, к каждой выгребной яме полицейского не поставишь.

Все нечистоты разросшегося города низвергались в некогда чистые воды, превращая эту реку в клоаку, полную смрада и гнили.

Даже зимние морозы, когда заковывали берега Неглинной в ледяные оковы, не могли укротить адское зловоние, исходящее от реки. Что уж говорить про теплое время года?

Проходя мимо этого «смрадного чудовища» под летним солнцем, я невольно зажал нос.

— Эх, лучше бы эту мерзость вычистили, а затем уже дворцы перестраивали… — пробурчал я под раздираемый зловонием нос, как заправский москвич-ворчун, привычно ругающий любого деятельного градоначальника.

Я же решил такому распространённому типажу не уподобляться, просто зажал нос рукой и отбросив дурные мысли о начальстве поспешил до своей квартирки...

[1] Следственное управление обер-полицмейстера Николая Архарова размещалось на Мясницкой Улице, не далеко от площади Лубянка.

[2] Шельмование (применялось 1716 по 1766) — дополнительное позорящее наказания для дворян, осуждённых на смертную казнь или вечную ссылку. Процедура заключалась в преломлении шпаги над головой преступника или в прибивании доски с его именем к виселице. Ошельмованный лишался защиты закона и всех гражданских прав.

[3]Лихач — извозчик высшей категории, который, как правило, работал на себя, рассчитывая на богатых клиентов.

[4]Ванька — легковой извозчик на плохой лошади с бедной упряжью, обычно из крестьян, приехавших в город на заработки.

[5] В те времена Каменные Торговые ряды формировали северо-восточную границу Красной площади. Описываемые события происходят на территории Верхних Торговых Рядов, которые находились на месте современного Главного Универсального Магазина.

[6]Пряничные ряды — в пряничных рядах продавали пряности, специи и разные пищевые добавки, которые в старину называли «сухими духами».

[7]Дафния — древнерусское название лаврового листа. Название пришло из Византии и использовалось в России вплоть до XVIII века.

[8] Трупёрда — оскорбительное выражение, используемое для описания человека (обычно женщины), обладающего избыточным весом и отличающегося неуклюжестью в движениях.

[9] Лярва — женщина распущенная и невоздержанная в связях. Вяжихвостка — сплетница. Баламошка — глупая, сошедшая с ума. Колотовка — здесь драчливая женщина (есть и другие толкования).

[10]Лобное место — вопреки распространенному мнению о его кровавой истории, Лобное место служило скорее платформой для объявления царских указов, проведения христианских обрядов и решения административных вопросов. Казни же, вопреки мифам, осуществлялись на нем или в непосредственной близости от него лишь в период Смутного времени (1598-1613).

[11]Главная площадь Санкт-Петербурга, Дворцовая, значительно превосходит по размерам московскую Красную площадь, превышая её более чем в два раза. В XVIII столетии Красная площадь имела меньшую площадь, чем сегодня, что объясняется наличием рва и торговых рядов, за счет которой её позднее расширили.

[12]По территории современной Красной площади с 1508 по 1814 год проходил Алевизов ров — оборонительное сооружение Москвы. С 1814 по 1815 год он был засыпан. Этот канал тянулся вдоль кремлевских стен, начинаясь от Угловой Арсенальной и заканчиваясь у Беклемишевской башни, служа связующим звеном между реками Неглинная и Москва. Протяженность рва превышала пятьсот метров, ширина достигала примерно тридцати метров, а глубина варьировалась от восьми до пятнадцати метров.

[13]Собор Василия Блаженного на Красной площади — официальное название Собор Покрова Пресвятой Богородицы, что на Рву. Православный храм, памятник русской архитектуры XVI века.

[14]Устаревшее русское слово «фортеция» обозначает укрепление или крепость. Происходит этот термин от итальянского «fortezza». По сути, фортеция – это синоним слова «форт».

[15]В конце 17 века стены и башни Московского Кремля приобрели белый оттенок благодаря покраске. От побелки Кремля отказались лишь в советское время, и со временем дожди смыли известковый слой. Но, официально красный цвет кремлевские стены обрели лишь в результате реставрационных работ 1947 года.

[16] По распоряжению Екатерины II в 1770 году начался демонтаж фрагмента кремлёвской стены. Данная мера была предпринята для создания просторной парадной лестницы, ведущей к Москве-реке, однако задуманный проект не был осуществлен. К 1783 году разрушенный участок стены был восстановлен в прежнем виде.

[17]Василий Иванович Баженов (1737-1799) — видный русский архитектор, теоретик зодчества и преподаватель, основоположник русской псевдоготики и яркий представитель классицизма. Состоял в масонской ложе.

[18]Ризоположенский (Троицкий) мост — один из старейших каменных мостов в Москве, соединяет Кутафью и Троицкую башни Московского Кремля, построен над Неглинной рекой. Сохранился до настоящего времени. Находится в Александровском Саду.

[19]Зимник иначе ледник — это погреб или помещение, которое аккумулирует холод зимой, в том числе за счет принесённого в него льда, и сохраняет его в тёплое время года. Такое сооружение предназначено для хранения продуктов, требующих заморозки.

Глава 8. Английский клуб

Как ни странно, но рассказать о вечере у графини, на котором я вновь подружился с князем Щербатовым, мне по сути нечего. Прошел он хорошо, и там я действительно встретил Льва Захаровича.

Обер-полицмейстер Архаров, словно щедрый меценат, оплатил как тот вечер, так и все последующие. А я, Александр Муромский, стал всего лишь актёром, грязным комедиантом, в театре теней, разыгрываемом полицией.

На несколько недель моя жизнь превратилась в калейдоскоп из лести, остроумия и притворного восхищения, ведь моей задачей стало войти в доверие к Щербатову. Всё шло вроде как успешно, но душу мою скребли кошки, природу которых я не понимал — я, то гордился своим мастерством и коварству, то стыдился своей миссии…

О Щербатове стоит рассказать отдельно, хоть парой фраз, ведь именно с ним я провёл значительную часть того примечательного лета.

Таких как он называют повесами. Родительские деньги, титул — всё было у него. Если вы не встречали таких молодых людей, то уж точно о них наслышаны... вокруг таких всегда вьются слухи и к ним липнут скандалы.

Но я помнил его совсем другим: три года назад, когда они с кузиной Наташей, долго гостили в имении моего дяди, князь был тихим мечтателем, ребёнком достаточно робким, чтоб бояться шумной компании. Но прошедшие три года переплавили его в светского настоящего гедониста.

Мы виделись чуть ли не каждый день. Я побывал с ним в нескольких крепостных театрах, где мы завели мимолётное знакомство, с прекрасными во многих смыслах актрисами.

Мы посетили имения его друзей, где я удивил всех отличными навыками, в ходе охоты на различного зверя.

Мы попали на домашний праздник, устроенный одним из богатейших купцов, там гондолы скользили по гигантскому пруда, с них я и другие многочисленные гости любовались фейерверками, расцветающими в ночном небе.

И вот, Лев пообещал мне новое развлечение, что затмит оригинальностью и престижем все прежние. Мы ехали в его карете, когда князь, с лукавым выражением на лице, решил раскрыть свой сюрприз:

— Друг мой. — воскликнул Лев Захарович, его язык уже заплетался после опустошенной нами парочки бутылок. — Как и обещал, сегодня ты познаешь, иначе говоря попадёшь, в дивное! Александр, мы держим курс на Английский Клуб! Но сперва встретимся с другими участниками нашей авантюры. Ты многих из них уже знаешь, вместе отметим наш грядущий триумф…

— Куда едем? — Удивился я, и спьяну переспросил. — В английский, не французский?

— Это тихая гавань для тоскующих по родине чужеземцев, оказавшихся в холодных объятиях матушки России. — Сказал князь, одаривая меня лукавой улыбкой, а затем, подумав, разразился заразительным смехом. Отсмеявшись он заявил. — Даже ты Александр, слышал об этом месте, если так шутишь, им действительно заправляют два галла[1]… Но клуб носит гордое имя английского, джентльменского…

— Ах, да… Что-то такое слышал краем уха… Но не могу припомнить от кого…— Я пытался найти хоть какое-то объяснение своим словам. — Вспомнил! Французский архитектор, мой коллега по службе в кремле, поведал мне об этом месте, ну, помнишь, я ведь командирован в эту… в экспедицию[2]…

— Помню, помню о твоей службе. Только не начинай о ней скучных разговоров. Мы, возможно, повстречаем там кого-то из твоих французских зодчих, вот с ними и…

— Подожди. — Решил уточнить я. — Ты говоришь, это обитель для иностранцев, а нам-то там рады будут?

— Разумеется, ибо богатым, знатным и влиятельным двери открыты всегда и везде, — он подмигнул мне, словно сообщнику в тайном заговоре. — Особливо, если умеешь находить общий язык с нужными людьми.

Если бы утром кто-то предсказал мне, поручику Муромскому, что я окажусь в Московском Английском Клубе, в окружении дюжины приятелей. Да ещё во главе с князем Щербатовым и князем Николаем Никитовичем Трубецким[3], я бы рассмеялся ему в лицо и счёл бы всё это бредом воспалённого воображения.

Но, мы вошли в английский клуб, в одном из залов нас встретил самый густой табачный дым из тех что я когда-либо видел. В следующих залах он сплетался с другими ароматами и… запахом чего-то рыбного.

Это «что-то» оказалось вкуснейшей ухой! Столы ломились от снеди, фарфор сиял вместе со столовым серебром, а речи, как и игристое вино, лились рекой, прерываясь только ради звона бокалов.

Оказывается, князь Щербатов завлёк меня на некий торжественный обед, участие в котором, как выяснилось, для многих было равнозначно получению ордена! Тут присутствовали дипломаты из разных стран, разодетые как павлины, и наши чиновники, выпячивающие груди и животы с орденами.

Тосты за императрицу гремели, как пушечные залпы, а «политические» разговоры, кажется, кипели за каждым столом. В воздухе чувствовалась влажность как перед надвигающейся бурей. Я сразу понял – тут может произойти множество событий.

Мы получили свой стол, и начали светскую беседу, в своей компании, которая мне отчего-то быстро наскучила. Я начал смотреть по сторонам. В этой вавилонской башне я блуждал взглядом по лицам, пытаясь выудить из пёстрой толпы хоть кого-то знакомого.

Вдруг заметил худощавого француза с живыми чёрными глазами. Это был Никола Легран, хорошо знакомый мне по службе французский архитектор, он сам шёл к нам.

Щербатов, заметив направление моего взгляда, лишь лукаво усмехнулся, словно кот, поймавший мышь:

— Александр, неужели ваш зодчий, с работы, явился во плоти? Что ж, представьте его обществу!

— Здравствуйте, господа! — произнёс француз, обращаясь ко всем за нашим столом.

— Здравствуйте Никола Николаевич — Ответил я первым.

Француз вздрогнул, но, разглядев меня, расплылся в улыбке, сверкнув безупречными зубами.

— Александр Георгиевич! Как я рад вас видеть…— заявил он. А затем добавил. — С нами. В этом клубе.

Мы обменялись учтивыми уколами и любезностями, словно старые друзья. Не теряя времени, я предложил французу присоединиться к нам, и он охотно согласился.

Вино и шампанское текли бурным потоком, и в атмосфере исключительно мужского общества было легко заводить полезные деловые знакомства. Но, вскоре наш разговор, как и следовало ожидать, коснулся дам.

— Господа, эти вечера у графини… Истинный оазис в московской пустыне! – очень уж наигранно воскликнул князь Щербатов, откинувшись на спинку кресла он указал на меня. — Мой друг, Александр, который Муромский.

Князь оглядел собеседников, но не дождавшись никакой реакции, продолжил:

— Он открыл для меня портал в иной мир, где музы не молчат, а говорят, а ещё вернее изливаются…

Французский архитектор, мсье Никола, приподнял бровь, заинтересованный странной незаконченной фразой пьяного Льва Захаровича:

— Князь, вы говорите такими метафорами, словно графиня Борисова сама Каллиопа[4], или иная небесная предводительница поэзии!

— Почти, месье, почти! – согласился князь Щербатов. – Графиня Борисова искусная «садовница», взрастившая в своем салоне дивный сад из самых экзотических цветов. Там и стихи, словно пение райских птиц, и беседы, острые как клинки фехтовальщиков, и музыка…

Он опять обвел взглядом своих друзей, пытаясь передать весь свой восторг:

— Муромский правильно сделал, что вытащил меня из этого болота балов и карточных столов. Причём именно туда. Я словно заново родился, вдохнул воздух свободы!

— Мне рассказывали, что Александр всегда умел найти жемчужину в куче песка и грязи, — заметил Князь Трубецкой и подмигнул мне. — Но что же там такого особенного? Не верю, что тебя Лев так впечатлили одни лишь поэты, бормочущие свои вирши под аккомпанемент расстроенной гитары…

— Вовсе нет! — возразил Щербатов с жаром. — Там, конечно, встречаются прекрасные люди разных убеждений, объединённые лишь любовью к прекрасному. И их, наверняка интересно слушать, развесив уши… — Он понизил голос, словно раскрывая великую тайну. — Но, между нами, господа, там можно встретить очаровательных дам… с весьма вольными взглядами. И, в отличие от многих женских салонов, Елена Иоанновна… не запрещает и не ограничивает употребление вина…

Через две недели, я ехал в наёмной бричке из Экспедиции Кремлевского Строения прямиком к роскошному особняку графини. Когда я поднимался по лестнице то встретил достаточно известного в Москве поэта, который в расстроенных чувствах сбегал вниз…

Общество уже начало собираться. Взгляды, которыми меня награждали некоторые из ранних гостей мужчин, были ядовиты, как укус гадюки.

«Ах, баловень! Борисова благоволит… Подлизался!» – читалось в каждом завистливом прищуре.

Приемная графини… встретила меня ледяным безмолвием. Экономка, иссохшая и сморщенная, словно древний пергамент, лишь молча кивнула мне, указав костлявыми пальцами на полуоткрытую дверь. Её глаза не выражали ничего кроме усталости. Ни слова не произнесла старушка, ни единой искры участия. Лишь безразличное и безмолвное разрешение войти в святая святых…

Я медленно отворил дверь, словно врата в иной мир, моему взору открылась обитель графини. Вдох-выдох.

— Рубикон перейдён[5], — прошептал я, пытаясь обуздать внезапно появившуюся дрожь в коленках. Для всех вокруг я лишь скромный гость, пришедший побеседовать о высоком. Но истинная цель моего визита была совсем иной.

Через графиню я передавал весточки Архарову. В этот раз я вручил ей рукописный отчёт, а затем начал устный доклад с осторожностью, словно ступал по тонкому льду. Описал вечер в клубе. Рассказал о Щербатове, и его компании. О князе Трубецком, как о матером игроке в карты, и, вероятно, тайном вдохновителе всего этого общества.

— Никола Легран, — сказал я, — чувствовал себя там, как рыба в воде. Держался непринужденно, беседовал со всеми, словно они старые друзья. Также он был одним из тех, кто проявил живейший интерес к вашему салону…

— Отлично, — оживилась Графиня, и в голосе её прозвучала змеиная шипящая нотка, возможно польская. — Нужно заманить в наши сети как можно больше подобных мотыльков. Как отзывался о моём салоне Николай Захарович?

— Щербатов щедр на похвалы лично вам, — ответил я с некоторой ревностью, — величает вас не иначе как «музой», а ваш салон — «оазисом». Но за этим сладкозвучием комплиментов скрывается всего лишь желание мимолетного флирта…

— Пусть себе. Вы полагаете, за этим сборищем кутил может скрываться нечто большее, чем просто игра в тайну? — Борисова посмотрела в мои бумаги. — Я вижу вы написали Архарову, что это «Тайное общество с явными злокозненными целями, а не обычная шайка экзальтированных дворян, помешанных на мистике». Вы действительно так считаете?

— Там зреет нечто, что требует пристального внимания. Они не похожи на безобидных любителей игр в масонские секреты или в алхимию… больно циничны, богаты и далеко не все из них глупы.

Графиня нахмурилась. Её взгляд, казалось, прошел сквозь меня, и ушел куда-то далеко. Вдруг она спросила:

— Не мистики, говорите? Тогда почему вы вступили в Английский Клуб, а в их масонское ложе ещё нет? Архаров посетовал мне, что клуб стоил тему десять рублей ассигнациями[6].

— Я готов вернуть ему деньги, да вот, хоть этот империал[7] забирайте! — Я уже, незнамо как, держал в руке свой кошель и судорожно пытался его открыть…

— Не надо, это мелочи, — остановила меня звонко засмеявшаяся графиня Борисова, — вы в ложе их вступите, он от вас этого хочет, а не возвращения грошей!

— Я близок к этому, думаю…

— Хорошо. Пусть ваши знакомые князья тешатся своими тайными собраниями, пока мы им это позволяем. Но помните, Александр Георгиевич, свобода без границ – это хаос. А наша задача – держать его в узде.

Она замолчала на мгновение, словно обдумывала свои слова. Затем подняла на меня взгляд, в котором я увидел отблеск стали:

— Не прекращайте свои визиты сюда, приводите побольше людей из хорошего общества, интересных нам, список вы получили от меня ранее. Будьте незаменимым для них, по возможности. Слушайте, наблюдайте, запоминайте, помогайте им, по мере сил. Делайте из них должников, а я вам в этом помогу… Деньги, которые вы можете одалживать у нас есть, так что не стесняйтесь, не забывайте про них…

Вдруг она сменила тон, на более мягкий:

— Кстати, о заговорщиках. Князь Трубецкой… Что вы знаете о сей персоне?

Я замер от неожиданного вопроса, и судорожно перебирал известные мне факты о Трубецком, но ничего предосудительного в памяти не всплывало. Лишь его репутация богатого бездельника, легкомысленного царедворца, получившего даже полковничий чин незаслуженно, и завсегдатая театральных премьер — всё как у многих. Подбирая слова, я сказал:

— Кроме того, что он стал главным на нашей вечеринке? И вероятно имеет некий вес в той тайной организации… Для всех он один из столпов московского общества, разве нет?

Она одарила меня усмешкой, в которой снисхождения оказалось больше, чем дружелюбия.

— Столп? В своем роде, да. Но не московского общества, а… тайной ложи. И не клуба любителей пустых разговоров, а самой что ни на есть настоящей! Её голос понизился до шепота, словно она боялась, что стены имеют уши. — Они плетут интриги, собирают информацию, завлекают сторонников. Лезут в политику. И все это под маской просвещения и братской любви.

Графиня подалась вперед, в этот миг она стала походить на стремительную хищную птицу:

— Скорее всего, Трубецкой один из главарей. Муромский, вы правы, он значимая фигура, но не только среди ваших друзей. Он известен в российском масонстве как мастер альянсов, искусный интриган, кукловод, дергающий за веревочки связей.

Я сидел удивлённый — князь Трубецкой оказался не просто светским львом и вожаком нашей кампании, а известным мастером закулисных интриг.

— Но насколько он опасен? — Спросил я. — Это всего лишь дозволенная игра в политику… или за ней скрывается нечто большее?

Графиня погрозила мне указательным пальцем, и рассмеялась:

— Настоящая политика — это грязное болото, где нет места чести и совести. И эти тайные общества — всего лишь маскарад, удобная ширма для тех, кто жаждет власти. Кажется, сегодня всяк дворянин вступил в некое тайное общество. — Она грациозно махнула рукой с наигранным пренебрежением и разочарованием. — А спрятать среди этих обществ реальную тайную организацию, это было бы разумное решение. Вы сделали интуитивно правильный вывод, определив его роль. Может у вас, Александр, ещё будут вопросы или догадки?

Графиня Борисова умолкла, коснувшись кончиками пальцев своего безупречного жемчужного ожерелья. Этот жест, исполненный небрежного женского аристократизма, контрастировал с серьезностью её слов.

— Насколько эти ложи могущественны, в колдовстве, алхимии, кабалистике[8]?

— Позвольте, Александр, я развею для вас этот туман мистицизма, окутывающий русских масонов. Вы врываетесь в их мир, и вам, разумеется, видится таинство там, где на самом деле светится лишь слабое отражение придворных интриг. — Она усмехнулась, и эта усмешка была ослепительна. — Русские масоны, милый поручик, это не египетские жрецы древности и не рыцари Круглого стола. Это… театр. Да, именно театр, где декорации скрывают за собой лишь пустые стены.

Графиня сделала паузу, давая мне возможность переварить её слова.

— Вспомните, Александр, кто составляет цвет нашего масонства? Князья, графы, генералы… цвет петербургской знати. Люди, с рождения, облаченные в шелка и окруженные роскошью. Какие же испытания, какие посвящения вы им предложите? Заставить месить глину или ползать по-пластунски в темном подвале? Положите в гроб на три минуты? Может голыми на мороз выгоните? Не смешите меня!

— Но, я узнал про их ритуалы…

— Их посвящения, — продолжала графиня,словно не замечая меня, — это лишь изящные жесты, призванные развлечь их самолюбие и добавить пикантности в пресыщенной удовольствиями и вседозволенностью жизни. Это игра, где ставки высоки, но риск минимален. Они верят, что управляют миром, разгадывают тайны вселенной, но на самом деле их тайна проста — она заключается в количестве, у каждого из них, крепостных душ и в реальном размере дохода.

Она обвела взглядом свой роскошный кабинет-библиотеку, наполненную редкостями, книгами и произведениями искусства:

— Разве можно требовать аскетизма от тех, кто утопает в роскоши? Разве можно ожидать смирения от тех, кто привык повелевать? Вот и нет никаких ступеней знания, не существует сложной иерархии и множества участников в русских тайных организациях. Нет, Александр, наши масоны – это ночные бабочки, порхающие вокруг свечи монархии, уверенные в своей неуязвимости. И дай Бог, чтобы эта свеча не опалила их крылья!

Её слова поразили меня как удар хлыста. Я вдруг увидел эту тайную организацию не как могущественную силу, способную изменить мир, а как жалкое подобие политической игры, сатиру, мошенничество…

Графиня Борисова, заметив мою реакцию, утешительно улыбнулась:

— Не грустите, поручик. В каждой игре есть свои правила, и даже в этом театре можно найти что-то полезное для себя. Главное – не принимать всё слишком всерьёз. И всегда помните, что за маской таинственности часто скрывается лишь пустота.

Она поднялась с кресла, я последовал её примеру. Легкий аромат духов наполнял комнату. Этот запах, и вся эта беседа, казались мне теперь какими-то странными, напыщенными и совершенно бессмысленными, как и моя конечная цель. Но, может быть, именно в этой бессмысленности и заключалась настоящая тайна русских масонов?

— Мы следим за Трубецким? – робко спросил я, идя за спешащей к ожидающим её гостям графиней, в ответ она усмехнулась:

— Следим? Конечно, например, вы следите. Но не только… Трубецкому мы дышим в спину. Пока он нам нужен, как приманка для более крупной рыбы, для тех, кто еще прячется от нас и пытается навредить. Надеюсь вы меня понимаете, наша цель не вот эти тайные общества, а интриги французов, которые они проводят, прикрываясь этими загадочными…

Я кивнул, чувствуя, как петля обязательств на моей шее затягивается всё туже. Графиня на миг закрыла глаза. Открыв их, она снова стала привычной и лёгкой хозяйкой литературного кружка:

— Идите со мной, немного пообщаетесь с гостями, и вы можете уходить. Отдохните. Нам обоим надо хранить силы, оговорённое с обер-полицмейстером сделать будет не легко. И помните, я тоже рассчитываю на вас, в нашей борьбе...

Через некоторое время, я вышел на улицу, раскаленный воздух московского летнего дня обволакивал меня, но слова графини продолжали терзать мой ум. Неужели и я всего лишь марионетка в этой дьявольской игре? С которой играет не только Николай Петрович Архаров, но и графиня Борисова? Сердце болезненно сжалось от осознания собственной незначительности.

Улица дышала зноем и пылью. Экипажи и кареты проезжали мимо, каждый прохожий казался мне тайным агентом, каждый встречный взгляд оценивающим и подозрительным…

Я побрёл домой.

[1] Галл — тут значит француз, намёк на галльские племена, в стародавние времена, заселившие Францию. Пётр Павлов Тюлье и Леополд Годеин — французы, которые в 1773 году содержали Английский клуб в Москве, в доме графа Карла Ефимовича Сиверса.

[2]Экспедиция кремлёвского строения — Учреждена 12 июля 1768 года императрицей Екатериной II для организации строительства нового дворца в Кремле по проекту архитектора Василия Баженова. Занималась и иными крупными и мелкими проектами.

[3] Князь Николай Никитич Трубецкой (1744—1820) — русский писатель и переводчик эпохи Просвещения, один из видных московских масонов.

[4]В древнегреческих мифах Каллиопа почиталась как муза, вдохновляющая на создание эпических поэм, научных трудов и философских размышлений. Она являлась покровительницей героических сказаний, знаний и мудрости.

[5] Выражение «Рубикон перейдён» является крылатой фразой, символизирующей принятие окончательного и бесповоротного решения. Истоки этой идиомы восходят к событиям 49 года до нашей эры, когда Юлий Цезарь, нарушив указ Сената, форсировал реку Рубикон и направил свои войска на Рим.

[6] Первые бумажные деньги в Российской империи, ассигнационные рубли, находились в обращении с 1769 по 1849 год. В период с конца XVIII до начала XIX века стоимость ассигнаций значительно снизилась, особенно в сравнении с металлическими деньгами.

[7]Империал — золотая монета Российской империи номиналом 10 рублей, выпускавшаяся во время правления Екатерины II.

[8] Кабалистика — это средневековое мистическое течение в иудаизме, применявшее магические ритуалы и гадания.

Глава 9. Тайное общество

Первое августа наступило для меня ночью, субботнее опьянение ещё и не думало сменяться на воскресное похмелье, когда мои друзья, ведомые князем Щербатовым, притащили моё еле шевелящееся тело в некую обитель тайны.

Я оказался слеп, как новорожденный котенок, ведь глаза мне завязали чёрной шелковой повязкой. Я оказался один, и был брошен в комнате, по неизвестному мне адресу, в неведомом мне месте.

Я сидел с оголённым правым коленом, мне объяснили, что это символ моей уязвимости, а на левую ногу кто-то, вместо нормальной обуви, надел странную сандалию, которая выглядела как насмешка над здравым смыслом. Я как мог подглядывал из-под надетой на глаза повязки. В этом гротескном облачении я томился в ожидании продолжения явно масонской церемонии.

Через некоторое время, после непродолжительного шушукающего спора, слов которого я не разобрал, но прекрасно расслышал интонацию пререкающихся голосов.

В итоге мне освободили глаза.

Я увидел комнату, в которой несмотря на ночь не было ни свечки, ни фонарика. Прямо перед собой я увидел человека в капюшоне, чьё лицо скрывалось в сумраке. Его голос, казавшийся мне знакомым, потребовал составить последнюю волю, «письмо в будущее», где я должен был излить свои мысли по изменению России, которые обещал претворить в своей новой жизни. Когда я накарябал нечто нелепое, то что стыдно обнародовать перед миром, часть меня действительно попрощалась с прошлым, уходящим в небытие, и глупо радовалась наступлению новой жизни…

Затем мне указали на двустворчатую, высокую и позолоченную дверь, символизирующие врата рая, в которые я постучал.

Меня впустили в огромный помпезный зал роскошного дворца. В этом месте я никогда прежде не бывал. Я смог разглядеть его величие, несмотря на глубокую ночь, в этом мне помогла царствующая за окнами яркая неполная луна, победить свет которой не смогли даже плотные шторы.

Люди в чёрных одеждах, с закрытыми лицами, зажгли три слабых свечи, расположенные в форме треугольника на дорогом паркетном полу в середине помещения.

Досточтимый владыка ложи, с наугольником[1] на груди, символом праведности и Библией, открытой на первой странице Евангелия от Иоанна, восседал на троне символизируя царя Соломона, вероятно в восточном углу зала, во всяком случае я уже знал, что так было заведено у масонов.

В полной тишине, Глава ложи обрушил на меня град вопросов:

— Искренне ли твоё сердце жаждет стать чадом Франк масонства?

Я ответил утвердительно.

— Свободна ли твоя воля, от мирских оков, в этом определяющем твоё бытие выборе?

Утвердительный ответ, на такой стронный вопрос, сорвался с моих губ, и в тот же миг, словно раскат грома, прозвучала команда Главы:

— Да узрит он свет!

Слуги внесли масляные фонари, зал озарился светом. Так, наконец, спала моя символическая завеса забвения и, согласно ритуалу, отступила тьма моего невежества.

Братья масоны, стоявшие подобно стражам врат рая, подняли сабли, острия своих клинков они обратили в направлении моего сердца. В этот волнующий момент Глава изрек:

— Не причиняй другим боль, от которой сам содрогаешься, но даруй благо, которое сам жаждешь обрести, как путник глоток воды в пустыне!

После подобной банальности, последовало моё восхождение к алтарю, где уже лежали циркуль и серебряный наугольник, символы разума и справедливости. Они изображали ключи ко всем мировым тайнам. У алтаря я преклонил правое колено, и Глава снова вопросил:

— Клянешься ли ты, пред ликом вечности, хранить в непроницаемой тайне, как зеницу ока, секреты франкмасонства, не раскрывая их ни словом, ни знаком, ни письмом, ни иным способом, кроме как в кругу братьев, в ложе, собранной и открытой под сенью Досточтимого Главы?

— Клянусь!

Затем, словно готовя к жертвоприношению, мне расстегнули рубаху, обнажая грудь, и острие циркуля было приставлено к её левой стороне, где билось мое сердце. Я держал циркуль в дрожащей руке, другая моя рука покоилась на Священном Писании.

Досточтимый Глава ещё долго произносил торжественную клятву, словно древнее заклинание, которую я повторял за ним, слово в слово. Ритуал завершился тем, что я поцеловал Библию, этот поцелуй мне показался печатью, которую я поставил на договоре с вечностью.

Глава произнёс:

— Ты наш брат! В новом рождении.

Я, как новообращенный масон получил от братьев запон[2], символ труда и чести, и две пары белых перчаток, как знамение чистоты помыслов и деяний. Мне открыли первые тайные знаки, специальное рукопожатие и проходное слово Ученика. Рассказали, что пройти обряд посвящения — лишь первый шаг. Мне предстояло изучить правила поведения, и следовать им неукоснительно. Одно из них — свято хранить в тайне имена своих братьев по ложе…

Большую часть этих масонских секретов знали все дворяне, а я, подготовленный людьми Архарова, знал несколько больше…

Вдруг, открылись ещё несколько дверей, в зал проник яркий свет от множества свечей, десятками уместившихся на паре больших канделябров. Отраженные огоньки свечей заиграли отблесками по золотой лепнине, дорогим барельефам и мозаикам зала…

Глава ложи, в величественной золотой маске, с видом древнего пророка, приблизился ко мне и обнял, крепко, как родного. В этот миг я ощутил, как пелена мистического сознания окутала меня, словно туманное покрывало.

— Александр Георгиевич, — произнес глава очень знакомым голосом, — вы вступили на путь, где каждая тайна будет вратами в неизведанное, а каждый брат станет камнем в фундаменте вашей Мудрости. Но, помните, наше молчание, как золото, а слово, сказанное не ко времени, отравляет душу. Я, по традиции, удостою вас первой братской беседой, ибо ваши идеи о преобразованиях общества российского[3], изложенные ранее в завещании по случаю вашего перерождения, зажгли искру моего интереса.

Глава повел меня по нескольким залам, украшенным тайными символами. Меня уже научили читать знаки, скрытые в архитектуре, в жестах, в картинах. Его приветственные слова показались мне достаточно «дешёвыми», и не произвели на меня должного впечатления, в отличии от богатства окружающего дома, правильнее сказать дворца.

— Бог и моё нравственное право, — прочитал Глава, указывая на латинскую надпись над входом в один из залов, — и мы все познаем истину. Но помните, знание — это меч, разум тоже меч. Я приказал написать это, в моём доме, чтоб не забыть сих простых истин…

Я слушал его молча. Вскоре мы оказались в уединенном зале, стены которого были задрапированы гобеленами, живописующими ужасы девяти кругов ада. Оставшись наедине, мы погрузились в объятия роскошных кресел.

Неожиданно, глава ложи без лишних церемоний снял маску, из-под которой, уже совершенно ожидаемо, появилось лицо князя Трубецкого:

— Рад приветствовать вас в нашем ложе, брат. В мудрости обряда тайны посвящения, узрел я ваши помыслы об устройстве Родины. Они показались мне весьма… занимательными.

— Неужели? Правда?! Николай Никитич, — перебил его я, притворно изображая восторг, видимо он прочитал моё «завещание», которое я написал перед началом церемонии — Раз мои идеи о переустройстве нашли у вас душевный отклик, то станьте же моим проводником, учителем, укажите мне верный путь, научите меня! У ложи есть знания о том, что предначертано?

— Я? Ну я могу…

— Как пленить сердца людские? — произнес я с излишним пылом, а затем обрушил на него вопросы, заготовленных мною заранее вместе с графиней Борисовой. — Стоит ли взывать к людскому воображению, пробуждать спящего зверя его грёз? Или же стоит сыграть на слабостях толпы, на её тяге к непостижимому, к мерцающим теням чудес? Вы, как искусный кукловод, обладающий тайным знанием, что посоветуете?

— Подождите, Александр Георгиевич, то что вы говорите, по сути, чудеса и палка о двух концах… Они могут посеять хаос! Когда вы пройдёте на новый уровень знания, когда вы погрузитесь в глубины нашего учения, познаете суть, вы поймёте, в какую унылую эпоху мы странствуем в этом мире, и приспособите свои деяния к духу времени… Но прежде, вам надо пройти полный путь в братстве…

— Так откройте мне врата познания, научите, даруйте уверенность! — Решил поддержать его я, успешно стараясь не засмеяться.

— Спрашивайте это не только у меня. — Князь Николай Трубецкой выглядел озадаченным и сбитым с толку. — Но и в книгах, у мудрецов, у химиков и алхимиков[4]!

— Нет, я ищу знаний у вас великий господин ложи!

— Что ж, если вы настаиваете, знайте первое правило: тактика — это сама доктрина, как зеркало высшей истины! Вдумайся, и вы поймёте, что иначе быть не может. Все дороги ведут к познанию доктрины, через тактику!

Я слушал внимательно, часть его слов мне показалась бредом, я даже застыл в раздумьях, а затем, нарушив молчание, проговорил:

— Я жажду услышать и следующее! — Сказал я, изображая всем видом воодушевление, хотя сказанное главой, в реальности, мне показалось слишком банальной и ничего не значащей нелепицей.

— Вы познаете их, но не сразу, а постепенно, терпение тоже наше оружие. — Театрально заявил князь Трубецкой, махнув руками.

— Хорошо, я рад и доволен такой первой беседой в братстве. — Это моя лесть показалась уж слишком явной, но она идеально подошла к сложившемуся пафосному разговору.

— Я тоже, вы меня удивили, Муромский. — Говоря это князь в задумчивости почёсывал затылок. — Выйдем к братьям, нас ждут.

— Конечно, как скажете, не хочу заставлять братьев ждать. — Я изобразил некоторое смущение.

В просторном зале было ярко, я вошел в него вслед за Трубецким, мы присоединились к обществу масонов, чьи лица теперь были открыты. Атмосфера таинственности сменилась дружелюбием. Моё внимание привлек изысканный господин с аристократическими чертами – Раймунд—Рожер Транкавель, доверенное лицо французского посла, он статно скользил среди наших дворян и иностранных торговцев, большинство из которых я давно знал, либо видел в обществе.

Он сам подошел ко мне и Трубецкому, они начали разговаривать о торговле в Москве. Но, разговор быстро перетёк в обсуждение политики Екатерины II. Я внимательно слушал, пытаясь уловить скрытые смыслы…

— Политика, это искусство, — изрек французский дипломат банальные слова, но они прозвучали как предостережение. — Императрица, умная женщина, но её амбиции подобны пожару, который может охватить всю Европу.

Князь Трубецкой кивнул, словно соглашаясь с пророчеством француза, и ответил:

— Екатерина Великая, как Сфинкс, чьи загадки не каждому дано разгадать[5]. Она играет с нами, с тайными обществами, как кошка с мышкой, и мы должны быть осторожны, чтобы не попасть в её сети.

Я ощутил себя частью странной комедии, но с высокими ставками, а последствия от моих неправильных или же необдуманных действий могли оказаться крайне нежелательными.

Вечер тянулся, слуги донесли нам сладких вин, возлияния продолжились, я старался запомнить каждое произнесённое рядом слово, всякую деталь и человека. При этом, я радовался как мальчишка, что уже исполнил изначальный план Архарова — оказался внутри тайного общества. Несмотря на выпитое накануне и после церемонии, я чувствовал себя трезвым, самочувствие оказалось отличным — и правда, будто бы переродился.

Прошла пара часов, глава ложи сказал нам, что у него есть появились дела, прощаясь со мной, князь Трубецкой положил свободную руку мне на плечо, в другой он держал пустой бокал, и немного запинаясь, но чётко и разборчиво, пускай медленно и запинаясь, прошептал очередную «масонскую мудрость»:

— Помните, наша ложа, как маяк образования и знания, во тьме... Мы должны быть готовы к любым испытаниям. Будьте хитрым, как лис, сильным как лев, и мудрым, как сова, сильным… сильным как, наверное, медведь, или олень… Будьте сильным оленем. — Глава ложи увидел высокого француза, и заржал, а затем прошептал. — Будьте оленем вместе с месье Транкавелем.

Распрощавшись с главой ложи, я решил подышать воздухом, вышел из стен дворца на террасу. Прохладный августовский воздух наполнил мои легкие, лунный свет проник в английский парк[6], изменив его до неузнаваемости. Показалось будто подвезли свежие декорации к моей новой жизни. У меня путь в масонстве только начинался…

Затем я вернулся в зал, где снова узрел Транкавеля, беседовавшего с известным мне архитектором, месье Николой Леграном. Они предавались разговорам о пропорциях, перспективах и поэзии камня.

Но как только я подошел, Транкавель сменил тему разговора на погоду. Однако, словно хамелеон, отражал во взгляде отблески амбиций и интриг, коими была пропитана атмосфера этого тайного собрания.

Вскоре, помощник французского посла попрощался, оставив меня наедине с кремлёвским зодчим.

— Господин Муромский? — проговорил архитектор, с утонченностью и акцентом, которая выдавала в нем не только гения архитектуры, но и истинного француза. — Рад нашей встрече. Мне известно о вашей просвещенности, о интересе к новым веяниям, особенно тем, что способны перековать этот мир, полный существенных изъянов, к лучшему!

— Идеи, месье Легран, – отозвался я, стараясь не уступать в изысканности слов, – подобны росткам. Требуют заботы и удобрений. Лишь тогда, возможно, они принесут плоды. Но порой, эти плоды отравлены горечью утрат, а сад наших мечтаний превращается в заросшую чащу…

— Верно подмечено, – усмехнулся француз, — Но кто сказал, что красота не должна быть вооружена шипами? Вспомните розу, месье Муромский, ее аромат дурманит, но шипы грозны. Так и жизнь, так и политика, так и тайны, что мы здесь, в этом укромном месте, пестуем[7]. Вижу, вы улавливаете суть. Ведь в архитектуре, как и в заговоре фундамент...

— В заговоре? — Мне вдруг показалось, что листок, исписанный бредом, который я заполнил перед недавней церемонией, прочитали буквально все. — Прошу прощения, я не понимаю.

— Месье Муромский, позвольте! — Архитектор явно встревожился. — Все мои «заговоры» — лишь о хлебе насущном. Знаете ли, мой кошелёк не столь тучен, как у русских князей… я, как и все христианин, как я могу вступать в заговор против монарха, богом данного?..

Я выслушал целую тираду его нескладных оправданий и понял уровень ума и знаний местных масонов, решил предложить свою руку помощи новоиспеченному братишке:

— Понимаю вас. — Я приблизился к нему и прошептал на ухо: — Я вас услышал. Мои финансовые дела тоже далеки от идеала. И я бы хотел это исправить.

Легран выдохнул с облегчением, словно сбросил с плеч непосильную ношу, и в его глазах заплясало пламя от лукавого. Окинув быстрым взглядом зал, он предложил переговорить, мы отошли в более укромное место, убедившись в отсутствии чужих ушей рядом, он прошептал:

— Вы понимаете, месье Муромский, великие идеи требуют жертв, а жертвы властителя измеряются звонкой монетой. Императрица, абсолютно справедливо, жаждет видеть дворец в Москве, достойный её величия. Камень, тот же мрамор, золото — всё это непомерно дорого. А если немного, самую капельку… Как бы сказать… урезать расходы… Кто заметит?

Я ухмыльнулся, поражаясь его бесхитростной наглости, но сказал другое:

— Вы предлагаете сыграть в эту игру вместе? — уточнил я, прищурившись. — Игра опасная, месье Легран. Екатерина, хоть и женщина, но далеко не простушка, глаз у нее острый, да и проверяющие назначенные императрицей следят за расходами…

— Риск есть, месье Муромский, но он не велик. К тому же, у Императрицы голова забита государственными делами, ей сейчас не до этого строительства. Война с турками идёт[8]… а её проверяющие не интересуются многими мелочами. Это должны делать люди поменьше, например, такие как вы, из полиции. Готовые закрыть глаза на незначительные оплошности. Например, я слышал, что вы, Александр Георгиевич, как чиновник, присматривающий за ходом строительства, умеете смотреть на многое сквозь пальцы…

Я выдержал его пристальный взгляд, не отводя глаз. А сам подумал, что слухи эти, наверное, были распущены по указанию Архарова. В воздухе повисла нервозная неловкость, я нарушил молчание:

— Говорите конкретнее, господин архитектор. Иначе, клянусь честью дворянина, воровать с вами не буду. Мы теперь братья, не стесняйтесь. Обсудим сразу весь план, суммы, доли, имена — всё важно в нашем общем деле. Я не люблю гадать, особенно когда речь идет о деньгах и вызванных ими проблемах.

Лицо Леграна расплылось в довольной улыбке, и он решился изложить свой план, в котором простое воровство на стройке было поставлено на широкую ногу... И я, Муромский, должен был стать не просто соучастником, а ключевым человеком в этом преступном обогащении.

Я слушал Леграна, тот предлагал мне сделку, от которой сложно было отказаться. Сердце моё колотилось, как пойманная в клетку птица, но разум старался быть холодным и расчетливым, впрочем, с переменным успехом.

Легран говорил о завышении смет, о подмене дорогостоящих материалов дешёвыми, о несуществующих рабочих и ложных поставках. С его слов, несметные богатства должны были потечь в наши карманы. Я молчал, позволяя его словам проникать в мои уши. В каждом его заявлении, в каждом жесте сквозила жадность.

Договорились мы быстро, Легран стал словоохотлив, я же умело притворялся наивным юнцом, ослеплённым блеском обещанного золота. Напоследок, обменявшись клятвами верности, мы попрощались и договорившись о новой скорой встрече, где должны были обсудить первые шаги на выбранном нами пути к богатству.

Выходя из зала собрания, я распрощался с пятью знакомыми братьями, чьи лица казались мне ещё более лицемерными, чем прежде, до моего вступления в ложе.

Уже на выходе я встретил князя Щербатова, я узрел его сильно пьяным — он нёс какую-то бессвязную околесицу о «русской крови» и прочую чепуху. Я поволок его прочь, решив вытащить эту беззащитную бренную оболочку из проклятого вертепа.

Свежий уличный воздух вернул мне ощущение реальности, ночное небо смотрело на меня сверху вниз.

«Архаров будет доволен» — думал я, смотря на небо.

Был ли у меня выбор? Было ли это предопределено моей судьбой или же я сам выбрал такой путь? Ответов на эти вопросы у меня не было. И, возможно, никогда не появится.

Внезапно мои терзания прервало какое-то разухабистое бульканье, перерастающее в клокотание — пьяный князь Щербатов, которого я пристроил на скамейке в парке, словно забытую вещицу, подал признаки жизни.

— Щербатов, вставайте, Лев Захарович! Хватит! Вспомните про честь рода! — прорычал я, пытаясь поднять его мычащее тело.

Князь вяло отмахнулся, попытался меня ударить, но промазал. Вдруг взгляд его перестал быть затуманенным, а мычание превратилось в заплетающуюся речь:

— Ах, Муромский… Ты не понимаешь! Я вижу… вижу истину! Екатерина… она немецкая гадюка, обвила русское царство, душит его своим хвостом! — выпалил он пьяным голосом, пытаясь вырваться из моих рук. — Она осквернила святую Русь, её трон, своим иноземным задом!..

Я крепче схватил его за локоть, а затем рывком поднял с лавочки:

— Замолчите, князь! Здесь полно ушей! Хотите, чтобы вас завтра же сослали в Сибирь, любоваться на снега и тосковать по любимому вами вину? — Последние слова я громко прошипел ему в ухо, надеясь привести в чувство.

Затем я сам тащил его к карете, из него лился нескончаемый поток брани в адрес наследника Павла и его невесты[9]. Хула лилась рекой, словно из прорванной плотины.

У самой своей кареты Щербатов вдруг замер, упёрся в меня обеими руками, и пробормотал, глядя в ночное небо:

— Мечтаю… просто грежу о русском царе на троне! О том, кто станет пасти народ свой, а не гнать его на убой, чтоб холить немецких родичей!

В его голосе прозвучала такая тоска, такая неприкрытая боль, что я невольно решил ответить:

— Даже мечтать о таком опасно, князь, — сухо ответил я, усаживая его в карету. — Но мечты, оторванные от реальности, опасны. Завтра вы будете стыдиться этих слов, уверяю вас. А сейчас вас отвезут спать.

— Чем я или Трубецкой хуже этого Павла, назначенного наследником? Мы — князья русские, в нас тоже течет кровь Рюриковичей!

На этих словах мне удалось запихнуть его в карету, и закрыть за ним дверь. Едва я вытер пот со лба, как из нутра кареты донеслись странные звуки, там булькало, словно варево ведьмы просочилось на пол, что-то скреблось как тигр и кряхтело как хряк, скрипело как старые половицы…

Княжеские слуги, стояли вокруг меня и личной кареты Льва Захаровича, они не были удивлены его состоянием, даже одарили меня благодарными взглядами, я же велел им доставить Щербатова домой.

Я смотрел вслед удаляющейся карете, поправлял свой камзол, словно пытался отряхнуть с себя липкий налет крамолы. Щербатов — человек пламенный, но явно недалекий. Летняя ночь, без его близкого дыхания, задышала свежестью, да такой, что я даже поёжился.

[1]Наугольник — инструмент в форме прямоугольного треугольника или двух скреплённых под прямым углом линеек для вычерчивания и проверки прямых углов и проведения перпендикуляров. Один из символов в масонстве.

[2]Масонский запон (фартук) — один из главных символов в масонстве, а также ритуальный предмет и атрибут масонских регалий.

[3] Понятие общество в данный период нерасторжимо связано с государством. Но, во второй половине XVIII века, уже возникает и альтернативное понимание термина в рамках социальных категорий.

[4] До XVIII столетия не проводили четкой границы между терминами «химик» и «алхимик». В аптеках существовала официальная позиция «алхимиста», чьи обязанности сводились к функциям лаборанта: он занимался приготовлением лекарственных средств под контролем фармацевта и принимал участие в их проверке. Но именно времена правления Екатерины Великой наименование и должность «алхимик» практически повсеместно уступили место термину «химик».

[5]Вероятно, это отсылка к мифу о загадках Сфинкса, который послужил основой для драматургических произведений Софокла «Царь Эдип» и Эсхила «Сфинкс», повествующих о победе царя Эдипа над ужасным стражем.

[6] Английский парк — парк, построенный на принципах пейзажной планировки, воссоздающий или имитирующий естественный ландшафт, в таком парке отказываются от прямолинейных строгих форм, используют мягкие линии вместо строгой геометрии, создают перспективные виды с использованием водной глади.

[7]Пестовать (устаревший глагол) — заботливо, с любовью растить малолетних детей; нянчить.

[8]В 1773 году Российская империя под руководством Екатерины II вела активные сражения в рамках Русско-турецкой войны 1768–1774 годов, демонстрируя значительные успехи. Этот период ознаменовался интенсивными военными операциями, благоприятными для русской армии. Война, начавшаяся в 1768 году, продолжалась, и 1773 год стал важным этапом в череде побед Екатерины Великой над Османской империей.

[9] Великая княгиня Наталья Алексеевна, урожденная принцесса Вильгельмина Луиза Гессен-Дармштадтская. (1755 — 1776), первая супруга великого князя Павла Петровича (впоследствии императора Павла I).

Глава 10. Служба

Проснулся я без сильного похмелья, лишь язык казался непривычно шершавым и непомерно большим, а во рту воцарилась сухость.

«Что же было вчера?» — пронесся вопрос в голове.

Картины прошедшего вечера всплывали обрывками... Легран, его гнусавый голос, нашептывающий о денежных вопросах и казнокрадстве. Щербатов, спьяну изрыгающий проклятия в адрес императрицы и наследника — всё это предстало в моём воображении вереницей хаотичных образов.

Нестерпимо хотелось пить, я встал с постели, ощущая себя изрядно помятым. Под ногами заскрипели доски пола, когда я направился к зеркалу…

Отражение не порадовало, я увидел свой потухший взгляд, под глазами лежали тени…

Послышались шаги, я повернулся в их сторону, и увидел, как в комнату вошел Прохор, мой неизменный денщик, с дымящейся кружкой в руке.

— Вашбродь, вот же… вчера вы дали волю чувствам, — с этими словами Прохор вручил мне в руки кружку, которая несмотря на сильно парящее содержимое оказалась еле тёплой. — Вот, чаю сладкого вам принёс…

— Опять чаем меня отпаивать вздумал? — Возмущенно спросил я, но это не помешало мне сделать долгий глоток этой горячей и сладкой жидкости.

— Чего изволите, ваше благородие?

— Завтрак…

— Уже подан. Что-нибудь еще?

— Отлично. — Я на секунду задумался, от крепкого чая мысли ускорились, а воспоминания прояснились, и тут я припомнил вчерашний разговор с Леграном…

— Прохор, скажи мне, старый вояка, какие… э-э… подношения, нет, лучше сказать, знаки внимания нынче нравятся чиновникам?

— Так, ваше благородие, — откашлялся Прохор, почесывая затылок, — я знаю три пути к сердцу чиновника! Первый путь, когда ваша щедрость не знает границ! Надо обходиться без прямого вручения денег. Это и пиры горой, и подношения ему от чистого сердца. В именины — одаривайте его, в день рождения — превозносите его в письмах, балуйте презентами! А ежели что, на столе его случайно позабудете вещицу дорогую — так-то будет, что ангел щедрый пролетал, не иначе! Продажа ему землицы за бесценок, крестьян ему одолжить для сохранности на неограниченное время — тоже сюда…

Я посмотрел на него, отхлебнул чаю и пошел в гостиную, задумчиво протянув:

— Гм, весьма интересно… а дальше?

— Ваше благородие, второй способ, самый простой и действенный, когда деньга вступает в игру! — Семенил за мной Прохор. — Но не монеты, упаси от них Бог, а ассигнации бумажные, лишь чуть шелестящие. Легко прячутся, на серебро повсеместно меняются! В карман сунул, вот никто и не видит, за галстук запихнул — и след их считай простыл, в сапог – и поминай, деньгу эту… сжечь или съесть её можно…

— Съесть, сжечь? — Спросил я, доходило по утру до меня долго, когда я через мгновение понял, то решил просто заявить. — Не сильно от первого пути отличается, как по мне…

— Вашбродь, так выглядит только с первого взгляда. Деньги не каждый возьмёт, а подарок получить или пообедать, когда друг угощает, так вообще ничего зазорного для большинства самых честных людей нет…

– Ясно. Ну, а третий путь? – я уже дошел до гостиной, где меня действительно встретил завтрак. На столе меня ждали свежие булочки, вареная говядина, щи и соленья, графин с фруктовой водой. Просто, вкусно, в русском стиле.

— Третий, ваше благородие, это когда «ты мне, а я тебе». Сегодня ты дело решил в мою пользу, а завтра я тебе местечко выгодное подсуну. Или судья закрывает глаза на грешки, лишь бы с солидным человеком не враждовать. Распространено ещё, что чиновник прощает проверяемому все грехи, если тот ладно его деликатные поручения исполняет. А иная прекрасная дама может хорошо угодить, ну, например, чтоб мужа из-под ареста какого вызволить, в таких случаях страшна бывает бабская сила…

Я уже сел за стол и начал оглядывать кушанья, Прохор понизил голос и наклонился к моему уху:

— А если, скажем, вам самому «благодарность» хотят выразить… тут главное, вид сделайте будто вы в трудах и заботах, на просителя смотрите как на многоногого прусака[1] раздавленного. Пусть он мямлит что-то про обстоятельства дела, а вы только и бубните «да, конечно…», как дед беззубый. Пока он не поймет — «не до тебя сейчас, отстань!». Придет еще раз, и еще, и еще… не сдавайтесь! И вот, когда он совсем изведётся и прошепчет заветное слово — «отблагодарю», тут-то и берите его тепленьким!

– И откуда ты всё это знаешь? – я постарался спросить его буднично, не показывая никак своего удивления, хотя сам был поражен такими познаниями Прохора.

— Так в полку я под началом вашего батюшки, половину своей службы казначеем — каптенармусом[2] провёл. А после его безвременной кончины… — Прохор посмотрел наверх и перекрестился, — царство ему небесное. К вашему дядюшке подался, в порту под его началом дела вёл, помог он мне в жизни, тоже настоящий благодетель…

— Весьма поучительно слышать от тебя такое. Но сейчас я хочу поесть и подумать, оставь меня ненадолго. А то мне ещё в Кремль сегодня идти, я в течении недели, по выпавшему жребию на службе все бытовые дела решаю. — Я взял в руки ложку. — Примерно как дежурный майор[3] в гвардии.

Прохор поклонился и удалился, оставив меня наедине с моими по-утреннему неуклюжими мыслями. Слова денщика, еще некоторое время, эхом отдавались в моём сознании, высвечивая уродливые тропы «благодарностей», ведущие к обогащению через дебри внутренностей российской власти.

Окончив завтрак, я решительно и символично оттолкнул от себя тарелку с остатками еды, с видом серьёзным, будто от годового жалования отказался.

Нужно действовать быстро, и решение я нашел — Архаров! Вот кто мне поможет! Я доложу ему про все вчерашние разговоры. Пусть сам решает, как поступить с этим Леграном. А моя совесть будет чистой!

Впрочем, стоит признать, что заботиться о пропитании мне приходилось куда меньше, чем прочим. Дядя, переводил мне приличные суммы, а щедрые выплаты от обер-полицмейстера, за известные вам особые поручения, позволяли мне жить, не ущемляя себя.

В то время, я наивно думал, что самое плохое преступление не против человека совершается, а против государства нашего... Именно поэтому разоблачение Леграна стало для меня, по некоторому последующему размышлению, не просто служебным долгом, а делом чести. Найдя бумагу и перо, я сел писать доклад, в этот раз я точно представлял, что желаю, поэтому закончил бумагу быстро.

В одиннадцать часов проходил ежедневный развод караула, я поприсутствовал на нём, скорее от скуки, чем по необходимости.

Когда солнце оказалось в зените и залило светом золотые купола Кремля, я уже исполнял свой долг в полную силу, обходил кремлёвских часовых. Хотя не был ни визитёр-рундом, ни главным-рундом[4].

Посты, расставленные умелой рукой полицмейстера и одобренные руководством Экспедиции Кремлёвского Строения, требовали от нас, полицейских чиновников, постоянного внимания и дисциплины…

Признаюсь, здесь я позволил себе маленькую вольность в утверждениях, служба солдатская в те времена была скорее тихой заводью, нежели бурной рекой: бывало, шли они в караул, в который уходили на недели вместе с офицерами, под присмотром унтеров брали с собою тюки соломы для кроватей, еды и питья тоже прихватывали... Как пробьют на Спасской башне[5] вечернюю, они ужинать идут, все кроме одного-двух. Те солдаты чей пост на видных местах находился на постах тех и оставались. Но большинство, вовсе уходило, к бабам своим да детям[6].

Гарнизонная служба часто бывала удивительной, сонной, сытой, но местами противоречивой. Дивным образом сплетались здесь строгость и праздность. Иногда мне казалось, что устав – лишь ширма из унтер-офицерской спеси, место которой лишь на плацу, а за ней, среди солдат царили простейшие общинные нравы, словно дело происходило в крестьянских избах[7].

— Ну что, братцы, как служба? — окликнул я расслабленных часовых, спрятавшихся в тени церкви Рождества Богородицы[8]. Провозившись с ними некоторое время, я пошел дальше.

Добравшись до Спасских ворот, я напоминал разомлевшим от жары часовым о важности их задачи, проорав простую истину:

— Не спать на посту!

От рва у кремлёвской стены в тот день воняло особенно сильно, потому я поскорей ушел с того места, подальше от башни, а солдатики остались, принюхались и свыклись, наверное.

— Зоркость – наша главная защита! — наставлял я очередных солдат, уже у собора Спаса на Бору[9].

Дневное солнце плавило всё вокруг, волосы прилипли ко лбу от пота под треуголкой. Одежда также приклеилась к телу, и даже казалась непривычно тяжелой и неудобной…

Проходя мимо древнего Архангельского собора, я остановился передохнуть, бросил долгий взгляд на полуразобранную крепостную стену у Москва-реки, что лениво несла свои воды под сенью холма.

Миновав по косогору ту стройку, я спустился к Благовещенской башне, где в старой стрельницкой[10] застал лежащего на каком-то мешке солдата, тот дремал на жаре, прислонившись щекой к древней, вероятно прохладной, кладке.

— Спишь, солдат?! — воскликнул я.

Служивый вздрогнул, проснулся, вскочил и вытянулся, даже силился как-то оправдаться…

Вскоре я завершил обход, вернулся в свою служебную каморку, отведенную мне дворцовой службой. В этот раз даже постов и караульных оказалось немного, так как офицеры растащили почти треть солдат по своим хозяйственным нуждам.

Один из них, имеющий под Москвой поместье, вообще умудрился договориться с полковниками, что отправит аж два взвода на работу в поля, «ведь крепостных у него осталось крайне недостаточно…»

Я не сильно беспокоился о его делах и пропавших солдатах, так как меня ждала не только нестерпимая духота казённой комнатки, но и штабеля бумаг, запах чернил и пыли... Я погрузился в эту бездну, надеясь отыскать хоть крупицу смысла в этой пустопорожней бюрократической рутине. Перо заскрипело в моей руке, выводя буквы на грубой бумаге.

Среди документов, на глаза мне попался очередной отказ, дворцовые службы воспротивились участию московской полиции, возглавляемой Архаровым, в охране сокровищниц Кремля. Сколько раз я, как чиновник нижайший, бился челом об пороги их кабинетов, умоляя о дозволении хотя бы мельком взглянуть на несметные богатства, но всякий раз встречал лишь непреклонный отказ, в этот раз он добрался до меня в письменном виде — Шапку Мономаха московская полиция не увидит.

Поражаясь бесполезности своего занятия, я вытер лоб от пота и поглядел в оконце…

В мыслях, я уносился прочь от этих жарких стен, к прохладе речных волн, к шепоту листвы в усадьбе дяди. Я застрял в этих бумагах, как муха в янтарном камне, который лежал как диковина на этажерке, в убогом кабинете принадлежащей мне и маменьке усадьбы. Но, приложив всю волю и решимость, я честно и быстро закончил никому не нужную бумажную работу, когда солнце начинало клониться к закату.

Утомлённый трудами, я выбрался на Ивановскую площадь[11]. Вечерний звон колоколов заполнил пространство, очищал душу от дневной скверны и предвещал вечернюю службу. Я стоял, и смотрел на высоченную колокольню, слушал благовест[12]…

— Господин Муромский предо мною? — прозвучал мелодичный и юный девичий голос из-за моей спины.

Обернувшись, я узрел княжну Щербатову, фрейлину, чья красота, в моём сердце победила блеск окружающих золотых куполов... Её очи, глубокие и чистые, словно два бездонных омута, затягивали меня.

— Да, я к вашим услугам, княжна, — ответил я, приподнимая шляпу в приветствии, и сердце моё забилось трепетно под её пронзительным взглядом.

Мне показалось, что она заметила мою реакцию, улыбка озарила её лицо:

— Я хотела лично поблагодарить вас за спасение моего кузена. Ваша храбрость не знает границ...

— Спасение? — спросил я в недоумении.

— Да Александр, вы выручили его от позора прослыть пьяным дебоширом, да ещё в очень приличном в обществе! Я бы не хотела, чтоб он прослыл таким пьяницей… у нас принято пить, но не принято напиваться…

— Много вы знаете про то приличное общество? — Этот вопрос меня заставило задать некое странное чувство, не похожее на тягу к познанию или безобидную любознательность.

— Немного, но слуги рассказали в каком доме происходило дело, какие экипажи кроме нашего там находились. — Тут она чуть приблизилась ко мне и почти шёпотом сказала. — Они же и рассказали, что кричал мой родственничек и как вы его успокаивали.

— На моём месте, так бы поступил каждый…

— Вы сейчас говорите, как герой совершивший подвиг. — Она засмеялась. — Мой кузен, этот глупый и упрямый Лев, сам настаивает на должной благодарности, он хочет, чтоб вы его проведали…

— Это он меня приглашает?

— И моя матушка с ним согласилась. — Она замялась на мгновение, словно собираясь с духом. — Наша семья была бы вам очень признательна, если бы вы почтили нас своим визитом на несколько дней, скажем через неделю. Мы будем у себя в поместье.

Я понял, что Наташа также ждёт меня в гости, отчего не колеблясь, ответил:

— Для меня будет честью, княжна.

— Хорошо, что я вас тут встретила и получила ответ.

Она кажется покраснела, но, возможно, это было лишь игрой света.

Попрощавшись, княжна быстро удалилась, оставив меня одного, уже без колокольного звона, но в предвкушении предстоящей встречи. За ней семенили не только пара служанок, но и смутно знакомая мне старая женщина, кажется это была какая-то дальняя родственница Наташи[13].

[1] Прусак – таракан. Первые негативные упоминания о тараканах в России относятся к середине XVIII века и связаны с Семилетней войной в Европе, в которой участвовали русские войска. Считалось, что переносчиками тараканов были солдаты прусских войск, из-за чего насекомых прозвали «прусаками».

[2] Каптенармус при Екатерине II — унтер-офицерский чин и должность, заведующий оружием и боеприпасами в полку. Обычно занимал должность в роте (батарее, эскадроне). В обязанности каптенармуса входили получение, учёт, хранение и выдача оружия, одежды, снаряжения и прочего ротного имущества. В бою он находился при повозках с боеприпасами и ведал доставкой патронов и снарядов к бойцам.

[3]Дежурный майор — так в гвардейских полках в царствование Екатерины II называли штаб-офицера, который назначался распорядителем в полку в течение недели.

[4]Визитир-рунд — это офицер, обходящий караулы и поверявший часовых. Главный рунд — это тот, кто осматривал караулы и арестантские.

[5] По приказу императрицы Екатерины II в 1767 году на Спасской башне Московского Кремля начали установку больших английских курантовых часов, найденных в Грановитой палате. Установка заняла три года и завершилась в конце 1770-го.

[6]Военное начальство поддерживало женитьбу солдат, а полк брал на себя заботу об их потомстве и оказывал содействие в поиске работы для их супруг. Бытовало мнение, что солдаты, воспитанные в полковой атмосфере, обладают лучшей подготовкой, чем рекруты из сельской местности. Дети, рожденные у солдат до поступления на службу, оставались на попечении помещиков, в то время как дети, появившиеся на свет во время службы, считались принадлежащими полку и переходили под его опеку.

[7]Действие происходит в 1773 году, в переходный период, когда жестокие устаревшие порядки, существовавшие до правления Екатерины II, уже не действовали, но новые военные правила еще не были полностью реализованы. Этим и объясняется своеобразие обстановки в гарнизоне Московского Кремля, показанное в произведении.

[8] Вероятно, имеется ввиду Церковь Рождества Пресвятой Богородицы на Сенях — древнейший из частично дошедших до наших дней памятников архитектуры Московского Кремля. Сейчас практически обстроена стенами Большого Кремлёвского Дворца.

[9]Собор Спаса Преображения на Бору — православный храм, который располагался в Московском Кремле. Разрушен 1 мая 1933 года.

[10]Стрельницкая – вероятно, тут имеется ввиду некое караульное помещение.

[11]Ивановская площадь — самая большая в Кремле и одна из древнейших площадей в Москве. Название получила в честь храма Иоанна Лествичника с колокольней, который был построен в конце 20-х годов XIV столетия.

[12] Благовест — колокольный звон в один колокол перед началом церковной службы, который созывает верующих на молитву в храм.

[13] В XVIII столетии, следуя нормам дворянского общества, юные девицы не имели права появляться на улице без сопровождения. По обычаям того времени, прогулки дозволялись исключительно под присмотром родственника-мужчины или замужней женщины, пользовавшейся уважением в обществе.