Георгий Ланской

Полиморф. Книга 1. Паразиты

Глава 1. Напряжение

Я медленно выскальзываю из дома, чтобы не разбудить семью и ёжусь от утренней прохлады. На часах половина пятого. Чтобы успеть на работу к семи, мне надо добраться до станции и сесть на городской аэротрейн. В последний момент спохватываюсь и лезу в тощий кошелек, чтобы проверить не забыла ли проездной. Вчера мне пришлось отдать его сестре, и я не уверена, что она вернула его на место.

Проездного нет, и мне придется вернуться. Денег в кошельке кот наплакал, если я потрачу их на проезд, останусь без завтрака. Для нищих работяг, вроде меня, по утрам открывают столовую, где можно взять бутерброд. Голодать мне не впервой, я вполне могла бы продержаться до обеда или конца рабочего дня, когда в нашей кофейне раздают остатки, недоеденные клиентами, но вчера мне ничего не досталось, как и позавчера. Хозяин порой отдает выпечку на благотворительность, таким же голодным, что толпятся снаружи, и не думает, насколько голодны мы. Отдавая полные пакеты со слегка зачерствевшими булками, я глотала слюни, хотя в хорошие дни на выпечку смотреть не могла.

Я возвращаюсь, разыскивая проездной в темноте. Флора спит, обмотавшись в покрывало, словно в кокон. Приходится обшаривать ее карманы, рискуя остаться на станции. Переломленный пополам проездной я нахожу в куртке. Хрупкий пластик уже побелел на сгибе и вот-вот лопнет, придется получать новый, а это та еще морока. Флора вздрагивает и дергает ногой, будто чувствует мой сердитый взгляд, но затем я смягчаюсь. Нам предстоит тяжелая неделя Охоты. Кладу проездной в карман и выхожу, вновь ежась, поскольку за пару минут на улице не потеплело. Меня пронизывает весенняя сырость. Меня немного знобит, и это длится уже пару недель. Мама и Флора так же жаловались на недомогание, и мне кажется, это неспроста.

Подняв воротник, я торопливо выхожу на улицу. В это время транспорт еще не ходит, но даже если б и ходил, что с того? Денег-то у меня нет. Единственный шанс, что подвезет кто-нибудь из работяг, но дорога пуста. К концу месяца запасы батарей оскудевают и даже те счастливчики, у которых есть машина, вынуждены пользоваться аэротрейном, чтобы добраться до центра, или же садиться на другой вид общественного транспорта. Это, опять же, если на их картах еще остались средства. На моей — вечный минус, как на полюсе льда. Поэтому до станции я хожу пешком, даже не пытаясь убедить себя, что прогулки полезны.

Когда с деньгами было получше, со мной до станции ездила старая Мария. Она работала на пару станций ближе моей, в крохотной лавчонке со всяким мистическим барахлом: хрустальными шарами, кристаллами, гадальными картами и прочей ерундой. Мария считала, что у нее есть дар предсказательницы, но это была такая же чушь, как то, чем она торговала. Мне вот она предрекала великое будущее. В результате я работаю в кофейне, и считаю, что мне еще повезло, потому что найти работу сейчас сложно. Потом с деньгами стало похуже и у меня, и у Марии, и мы стали ходить пешком до станции.

—Ходить полезно, — убеждала меня Мария, — особенно в моем возрасте. У нас еще работа такая малоподвижная, к концу дня кости словно проволокой стягивает. А тут всего пара лиг до станции, погода чудесная, почему бы не прогуляться…

У меня к концу дня ноги просто отваливались, я мечтала посидеть, но духу возразить Марии не хватало. Она же несколько дней пыталась развить эту тему, будто хотела убедить саму себя, а у нее не выходило. В итоге, где-то через месяц Мария перестала ходить со мной на станцию. Я встретила ее в магазине, и она с фальшивой беспечностью сообщила, что «ушла на покой».

—Поработала и хватит, надо дать дорогу молодым. Те, кто ценит мой дар, могут приехать ко мне домой, я могу предсказать им будущее, пусть и нелегально. Не обеднеет его императорское величество, — заявила Мария. Наверное, в моем взгляде появилось понимание, поскольку она, помолчав, добавила: — Может, Дарий позволит разложить мои визитки в вашем кафе? Хотя, не стоит просить его, нам и так хорошо…

Мария была с внучкой, и жадный взгляд, который девочка бросила на мой пакет с остатками выпечки, что удалось урвать на работе, говорил об обратном. Я сунула девочке пончик, и та вцепилась в него мелкими мышиными зубками с радостью оголодавшей собачки, а Мария покраснела. Ей было стыдно признаваться, что ее уволили. Нерасторопная работница, которая не может приехать на работу вовремя, никому не нужна. Возраст Марии не позволял предложить империи ничего большего, даже в пунктах так называемого Добровольного обмена и донорства. Еженедельно в нашей церкви священники, убедившись, что на пастве не присутствуют соглядатаи империи, говорят о ценности человеческой жизни, но это слабо помогает, когда людям нечего есть. Пункты Добровольного обмена и донорства не простаивают, и каждый день, вблизи дома или работы я вижу, как оттуда выходят люди, знакомые и незнакомцы, которых немного обокрали взамен на пополнение счетов. Флоре было чуть больше года, когда в этот пункт пошел отец. С деньгами у нас было совсем туго. После возвращения он протянул всего несколько дней, заклиная нас никогда не ходить туда. Я не ходила. А вот маме, думаю, несколько раз пришлось, хотя она никогда не признавалась.

Наш дом далеко от станции, взглянув на часы я понимаю, что опаздываю и бегу. Каждый вечер я даю обещание встать на четверть часа раньше, и каждое утро его нарушаю. На станцию я прибегаю за пару минут до отправления аэротрейна, успеваю перевести дух и пройти через турникет, который механическим голосом оповещает, что у меня осталось средств на две поездки. Вагон заполнен почти до отказа. Лица у людей серые, безжизненные, каждый, успев занять место, моментально закрывает глаза. Я нахожу место у окна, успев занять его до того, как туда плюхнется толстуха в грязной кофте, в блаженстве вытягиваю ноги и проваливаюсь в тягучий и беспокойный сон, делая вид, что не замечаю злого взгляда толстухи, которой придется искать другое место или стоять до того момента, пока кто-то не выйдет.

Меня вырывает из сна заунывный вой вагонного побирушки. Вообще их не пускают на имперские поезда, даже пригородные, но они все равно как-то проскакивают, возможно, покупают проездные. Говорят, что как раз у них на счетах полная кубышка, но я, если честно, ни разу не видела, чтобы хоть кто-то переводил им хотя бы грош. Я не разобрала, что нищий кричал вначале, но мне и не нужно было этого знать. Репертуар всегда один и тот же: раскаяние, предупреждение и спасение.

—Сегодня начнется императорская Охота, и горе тем, кто не спрячется от желающих вкусить наших жизней! — завопил побирушка. —Никому не спастись, и лишь покаявшись, можно получить абсолютную защиту! Послушайте меня! Спасите себя и своих детей! Грядет настоящая буря!..

Закрываю глаза и пытаюсь спать дальше, хотя настроение испорчено. Вчера мне повезло, побирушка вошел в вагон раньше меня и успел пройти вперед, так что его предвестий я не застала, спокойно проспав еще час. А ведь раньше кто-то верил в существование «абсолютной защиты» во время Охоты и переводили побирушкам деньги, ничего не получая взамен. Единственный способ выиграть в этой нечестной борьбе — затаиться, запереть двери, не общаться с посторонними и надеяться, что маршруты охотников пройдут мимо твоего дома.

Вопли побирушки привлекли внимание контролеров. Я успела открыть глаза на моменте, когда нищего скрутили и поволокли прочь, показав язвы на его лице и руках, которые часто появляются у тех, кто злоупотребляет визитами в Пункты добровольного обмена и донорства. Впервые я увидела такие в собственном доме около дести лет назад.

Такие пункты появились лет двадцать или двадцать пять назад, еще до моего рождения, после Гражданской войны, раз и навсегда расколовшей общество на богачей и перекатную голь, что была отброшена за пределы цивилизации, получив статус неграждан. Конечно, у нас есть дома, мы учимся в школах и даже работаем, но по сравнению с тем, что получают имперские жители, это сущие гроши. Неграждане лишены ряда льгот, например, мы не можем лечиться. В больницу нас не пустят, нам доступны только дурацкие народные средства, которые не спасут от аппендицита или серьезной травме. Нас спасает только то, что неграждан гораздо больше, но пока на страже законов стоят роботы, любая борьба бесполезна. У имперцев есть всё, но им, будто этого мало, на помощь приходят еще и технологии, которые каким-то образом играют с геномом. Нам же просто часто нечего есть, и тогда мы вынуждены идти в эти проклятые пункты донорства, что лицемерно называют добровольными. На самом деле люди просто доведены до отчаяния.

Всё произошло, как водится, во имя благой цели, когда ученые начали играть геномами, позволяя убирать ненужное и закачивать нужное, после целого ряда техногенных катастроф и двух больших континентальных войн, которые истощили человечество и избавились от его трети. Предполагалось, что благодаря изобретению некоего Милона Аска, человечество будет избавлено от болезней и голода, но, как обычно это бывает, все пошло прахом, когда правительства решили, что делиться с людьми не обязательно, достаточно дать привилегии избранной кучке элиты. Недовольство людей вылилось в протесты, которые жестоко подавили, и теперь нам всем приходится мириться с происходящим и отдавать себя по частям.

Если у вас нет денег на еду, пункты, которые работаю круглосуточно, вполне могут вам помочь, если это, конечно, можно назвать помощью. Вы можете что-то пожертвовать во благо Империи. Что это, если вы бедны, как церковная мышь? Правильно, собственное здоровье, способности, таланты и даже молодость. Мешок муки стоит дня жизни, расстаться с шикарными волосами навсегда — стоимость двух кур и пачки чая, остаться незрячим можно за пару лет безбедной жизни, если у тебя было стопроцентное зрение. Ценник на здоровые органы или долголетие все время меняется, порой даже в процессе.

Теоретически в пункты не допускаются дети до двенадцати лет, но здесь вступает в силу еще одно ограничение, которое действует в отношении неграждан. Он называется Охота. Имперцы называют это привилегией победителей, но на самом деле это просто вампирство, от которого не спасется никто. В определенные даты года, которые всегда скачут туда-сюда, имперцы переходят мосты и, скрываясь под видом простых граждан, нападают на людей, скачивая то, что хотят, совершенно бесплатно. Я не видела сама, но Марку попадались шестилетние дети, у которых просто скачали всю жизнь. Зрелище, как говорил Марк, жуткое, когда на тебя смотрит столетний старик в ползунках, а на завтра его уже нет. В дни Охоты все прячутся кто куда, но спасает это мало.

Наша кофейня недалеко от станции, я успеваю добежать туда к открытию, нацепить передник и дежурную улыбу, от которой у меня сводит скулы, встать за стойку, пока хозяин заведения Дарий принимает с заднего входа свежую выпечку, попутно распекая доставщиков. К моменту, когда в кофейне появляется первый клиент, булки, кексы и пончики уже лежат на витрине. Я обслуживаю ранних пташек, которые берут самый крепкий кофе и торопливо убегают, а потом в кофейне появляется Марк в сопровождении Дария.

—Привет, Алиса, — улыбается Марк, а Дарий, бросив на него недовольный взгляд, говорит вполголоса:

—Налей ему кофе за счет заведения.

Марк обслуживает всю нашу технику, а заодно следит за ее состоянием еще в нескольких магазинчиках и кафе квартала. Вчера к вечеру из-за перегрева у нас полетел кондиционер и холодильник, к счастью, почти пустой. Недостатка в заказчиках у Марка нет, но весь его заработок уходит на содержание большой семьи. Раньше мы общались чаще, сейчас я его почти не вижу. Марк такой же сирота, как и я, только ему еще хуже, так как в Пункт донорства ходил не только его отец, но и мать, что сейчас камнем висит на его шее, не живя и не умирая, поскольку она отдала почти все, что могла. Я улыбаюсь по-настоящему, а не той пластиковой ухмылкой, что достается клиентам и варю ему самый лучший кофе, подсовывая самый свежий из кексов. Кофе Марк пьет, а кекс прячет в сумку, вечером сладость поделят его братья и сестры.

—Как настроение перед началом Охоты? — спрашивает Марк почти беззаботно, но на самом деле он боится так же, как все. Я пожимаю плечами, и вдруг начинаю кашлять. Остановившись, я отвечаю:

—Надеюсь, что до нашей дыры охотники не дойдут.

Марк смотрит на меня и хмурится.

—Ты плохо выглядишь. Давай-ка я тебя просканирую диагностом.

—Да не надо. Всё нормально.

—Ничего не нормально, ты вон какая бледная. У тебя стандартный антивирус?

—Семейная «пиратка», ты же сам и ставил, — напоминаю я и смеюсь. Марк качает головой, напустив на себя важности и вынимает из сумки широкий черный браслет-диагност. Я покорно сую туда руку, жду, когда прибор начнет светиться, закрываю глаза, чувствуя неприятное жжение, а когда открываю, то вижу, как синий свет наливается противной оранжевой густотой. До красной отметки еще далеко, но эти показатели говорят, что прав Марк, а не я.

—Ну вот, подцепила, — то ли с сожалением, то ли с удовлетворением говорит Марк и включает чистку. Прибор гудит, на лицензионную примочку у Марка нет денег, так что это усовершенствованная подделка с битыми кодами. Лицензионные диагносты работают быстро и без шума, однажды меня проверяли на таком в школе. Я чувствую новый короткий приступ тошноты, думаю о том, что сейчас то же самое испытывают мама и Флора. Если повезет, то чистка пройдет во сне, и они ничего не успеют почувствовать.

—Сама подцепила? — спрашиваю я. Марк смотрит на экран прибора и кривится.

—Нет, это снова нелегал. Кто-то подцепился к тебе или Флоре, скинул на тебя болячку, ваш антивир боролся с ней как мог, но у «пиратки» усеченный функционал, да и обновлять его надо. Я же говорил. Как себя чувствует семья?

—Да примерно, так же. Кашель, озноб пара дней, — призналась я. —Думала, пройдет само.

—Само, — проворчал Марк. —Все так думают. Начнется охота, что будешь делать? Я сейчас тебе поставлю самые последние обновления. Это, конечно, от охотников не спасет, но от нелегалов… Ты слышала про случай с Киором?

Я кивнула. Киор жил неподалеку, бредил спортивными состязаниями и, не имея возможности нанять тренера, занимался сам, готовясь к соревнованиям по бодибилдингу. Всерьез в него никто не верил, но он умудрился привести себя в эталонную форму и уже мысленнопотратил призовые деньги. Однако за день до соревнований кто-то из нелегалов подцепился к нему и скачал все его мускулы. На Киора было страшно смотреть, в одночасье из красавца-атлета он превратился в тощего сутулого недомерка. Соревнования выиграл столичный мажор, о котором как о спортсмене никто никогда не слышал, а слитые недавние фото показывали толстяка с тремя подбородками. Как за пару дней он умудрился превратиться в мускулистого красавца, никто не объяснил. Хотя никто в объяснениях и не нуждался. Естественно, доказать ничего было нельзя. Такое происходило нередко, хотя власти всячески опровергали нелегальные паразитные скачивания чужих достижений. Но нищебродов, живущих вне имперского кольца, никто не защищает. По мнению аристократов, мы вообще должны быть благодарны, что нас пускают в столицу.

—Это в точности как с Литой, — угрюмо сказал Марк. —В нашем положении лучше сидеть и не высовываться, если хоть что-то из себя представляешь.

Я промолчала. Лита, так же как Киор, мечтала чего-то достичь и потому подала заявку на конкурс «Главный голос Империи», и даже прошла отбор. Лита пела, словно соловей, но потом внезапно, перед началом соревнований ее голос пропал. Помню, как она плакала и, шипя змеей, тыкала пальцем в телевизор, где красивая богачка пела в точности, как она.

Паразиты появились сравнительно недавно. Если Охота хотя бы обрушивается на тебя в запланированные Империей даты, то от паразитов не скрыться. Самое ужасное, что никто не знает, как выглядят приборы, которые позволяют скачивать твой ресурс, на каком расстоянии он действует и можно ли от него укрыться за закрытыми дверьми. Пугало, что власти как-бы официально боролись с паразитами, и даже охотились на них, устраивая периодические облавы и докладывая об успехах. По сети паразитов всегда показывали с закрытыми лицами, они невнятно блеяли, что совершили преступление против Империи и раскаиваются, после чего их отправляли в тюрьму, но мне казалось, что все это постановка. Технологий по скачиванию кроме имперцев ни у кого не было. Впрочем, существовала версия о черном рынке, маловероятная, но допустимая. Пользовался же Марк пиратскими антивирами, возможно, кто-то освоил и такое же пиратское скачивание. Но это вряд ли была аристократия. Я не понимала, кому нужно что-то красть, если имперцы могли получить все легально через пункты донорства.

—В нашем положении лучше вообще не высовываться, — буркнула я. — Даже отсутствие любого таланта не спасет от нелегалов и Охоты.

В кафе вошла посетительница, и я была вынуждена отвлечься. Марк собрал свои вещи и пошел к дверям. Я обслужила клиентку, одарила ее дежурной улыбкой и повернулась к Марку.

—Будь осторожна ближайшую неделю, — предостерег он. —Я не знаю, как нелегалы делают это, но без нужды старайся не касаться людей и предметов. Они подключаются по всему городу, и таких случаев становится всё больше. Это какой-то массовый взлом.

—Ты тоже береги себя, — напутствую я, хотя знаю, что это бесполезно. Марк жалко улыбается. Чтобы как-то смягчить неловкость, я спрашиваю: —Есть шанс, что твоя мать поправится?

—Нет, — качает он головой. —Она отдала всё. А от старости лекарства нет.

Прощание получилось скомканным. Марк уходит, почти сталкиваясь в дверях с новым посетителем. Я улыбаюсь почти искренне. Это молодой парень из города, и он всегда берет одно и то же, кофе с молоком без пенки и ванильным кремом, и шоколадный кекс, после чего оставляет щедрые чаевые. Парень приходит почти каждый день. Это один из самых спокойных посетителей, который практически ничего не требует, только дважды он попросил салфетку и один раз заменить соломинку. Где-то на пятой встрече, он неразборчиво представился, а когда я переспросила, сказал, что его зовут Кристиан, но друзья зовут его исключительно Крис, и если я не против, то могу называть его так же.

—Доброе утро, Алиса, — говорит он и садится за стойку. Я готовлю кофе и кладу на тарелочку кекс, улыбаюсь, ставлю перед ним. Крис быстро прислоняет браслет часов к терминалу и расплачивается. Я скашиваю глаза, отмечаю, что оплата, как обычно с приличными чаевыми прошла.

—О, за чашку кофе это слишком много, — говорю я, впрочем, он слышит это каждый раз и всегда машет рукой: пустяки. Я не пытаюсь возражать, в конце концов, это мои деньги, будет на что купить хоть какой-то еды, а еще чаю, поскольку от аромата кофе меня давно мутит. Гляжу, как Крис прихлебывает свой кофе и думаю: кто он такой? Он не похож на имперца, слишком просто одет, да и райончик тут не самый престижный, крупных магазинов, дискотек, развлекательных центров нет. Скорее, обычный горожанин, не относящийся к знати, таких тоже полно, многие хорошо зарабатывают, имеют кучу льгот, в отличие от нас, выброшенных на задворки. Должен же кто-то учить детей богачей, работать вместе с ними, содержать дорогие отели и целые острова для развлечений.

Кристиан хорошо выглядит, но я бы не назвала его красавчиком, Марк выглядит куда эффектнее с его плечами и ножищами молодого лося. Кристиан слишком тонкокостный, худой, и вообще похож на эльфа, как их рисуют в книжках. Его робость, с которой он смотрит на меня из-под длинной челки, почти уморительна. Глаза у него темные, как два омута, в них всегда читается что-то странное. Вот у Марка глаза серые, как льдинки, но когда он смотрит на меня, кажется, я вижу искры. Дарий убежден, что мальчишка в меня влюблен, я лишь пожимаю плечами. Мне нет дела до его чувств, хотя чужое внимание приятно.

В кафе появились другие посетители, и я забыла о Крисе, а когда вспомнила, его уже не было. Мне было не до того: двое молодчиков попытались сбежать, не заплатив, я догнала их почти у дверей. Весь день я крутилась как белка в колесе, и была почти довольна чаевыми, хотя день был тухлый. Накануне Охоты люди реже ходят по кафе. Хотя имперцы теоретически не нападают внутри Кольца, желающих рисковать немного, ведь есть еще и паразиты, а этим прилипалам все равно, с кого качать силы, если пробьют защиту, конечно. Мою вот вскрыть ничего не стоило, хотя, неизвестно, к кому подцепился паразит, может, это была мама или Флора.

На сегодня у меня неплохой улов: чаевые, а еще целых четыре кекса, от которых уже мутит, но выпечку можно поменять на овощи, и я уже предвкушаю ужин. Кондитеру, понятно, досталось больше, я рассчитывала получить коричные булки, но мне не досталось ни одной и я не жалуюсь. Сегодня вообще многое не купили, плохой день для Дария, хороший для нас. Получив деньги поздно вечером, я собираюсь уходить, выключаю кофемашины, гашу свет, и мнусь в дверях, глядя на Дария. Он видит мое смятение и явно понимает, что я хочу его о чем-то просить, и потому не начинает разговор.

—Послушай, — не выдерживаю я, — хотела узнать… Мария недавно осталась без работы. Она спросила, может ли она оставить здесь рекламу своих слуг?

Дарий даже не смотрит в мою сторону и качает головой без раздумий.

—У нее нет лицензии, ты же понимаешь. Как я буду выглядеть, если эта старая шарлатанка будет приставать к моим посетителям?

—Она не будет сидеть здесь, — отвечаю я в тщетной попытке убедить его, хотя прекрасно понимаю, что это бессмысленно.

—И что? Любая из ее листовок попадет к гвардейцам, и тогда мне придется за всё отвечать? Марию жаль, но каждый сам за себя, особенно накануне Охоты. Иди домой, Алиса.

Я опускаю голову, киваю и иду к дверям. Дарий останавливает меня и сует свой пакет с выпечкой. Хоть он и хозяин заведения, ему так же приходится крутиться и экономить. Я раньше не предполагала, насколько шатко его положение и как тонок пласт благополучия.

—Вот, отдай это Марии. И не затевай больше этих разговоров.

Я благодарю, а Дарий, выставляя меня за порог, бросает напутственное:

—Будь осторожна.

Глава 1.2 Напряжение

Вагон почти пуст. Так поздно сегодня едут немногие, стремясь как можно скорее оказаться за закрытыми дверьми до того, как пробьет полночь и начнется Охота. Я была бы рада уехать раньше, но не могла, оттого нервничала и ерзала на месте, разглядывая пассажиров, что вздрагивали т каждого звука, вроде хлопка дверей. Имперцы могли войти в любой момент, выпить тебя досуха, и ты даже сказать ничего не успел бы. Спастись можно было только бегством, а бегать я умела. Только из летящего на полном ходу поезда далеко не убежать.

Дверь в вагон открылась с тихим шелестом, все вздрогнули, и я тоже, глядя как в вагон входит высокий плечистый парень с большой сумкой, но тут же выдохнула, поскольку узнал Марка. Заметив меня, он расплылся в улыбке и спешит устроиться напротив. Озабоченно взглянув мне в глаза, он говорит:

—Ты какая-то бледная опять, и мешки под глазами.

—Устала, — оправдываюсь я. Марк качает головой и лезет в сумку за диагностом, я мотаю головой.

—Ты же утром меня чистил.

—Давай-давай, не ломайся, все равно месячный лимит сегодня кончится, завтра будет новый.

Я послушно отдаю ему руку, чувствуя, как диагност охватывает мое запястье. Марк воровато оглядывается по сторонам. Пиратский диагност в публичном месте может принести ему кучу проблем, и в другой вечер он бы не рискнул это сделать, но сейчас все озабочены собственными проблемами. Диагност начинает работу, я сглатываю от неприятных ощущений и вижу, как на мониторе вновь начинает клубиться бледно-оранжевый сгусток, бледнее утреннего, но его хватает, чтобы встревожиться. Марк хмурится и включает чистку, и я вздрагиваю от неприятного покалывания. Хорошо, что легкий свист мчащегося по рельсам поезда и спокойная музыка в вагоне заглушают работу диагноста. Оранжевый сгусток растворяется, уступая нормальной пульсирующей синеве экрана.

—Это плохо, Алиса, — хмуро говорит Марк. — Понимаешь, что это значит?

Я не понимаю, мотаю головой, хотя в подсознании уже таким же оранжевым сгустком пульсирует догадка.

—Рядом с тобой паразит, и он тебя пьет. Сегодня он покушал очень хорошо, ты ведь с утра была вычищена.

—Может, он присосался к Флоре или маме? — возражаю я. Марк кривится.

—За пределами второго кольца? Сегодня? Брось, они же не идиоты. Кому охота рисковать в такой день? Я, конечно, это допускаю, но не верю. Скорее всего, пьют именно тебя. Ты работаешь в публичном месте, народу полно, он в любой момент может сесть рядом и пить. Смотри, что у тебя пострадало.

Я смотрю. Из меня выкачали общий фон по здоровью, абсолютно отовсюду, по чуть-чуть, не трогая конкретные органы, чтобы не было заметно, и все можно было списать на усталость, равносильно паре дней очень тяжелой работы. Не почисти меня Марк с утра, я бы и до дома не добралась, свалилась бы где-нибудь по пути. Думая о том, не пробили ли защиту мамы или Флоры, я вспоминаю, что накануне Охоты обе решили остаться дома. Маленькая фабрика, где делали лампы, сегодня закрылась с утра, дав маме и немногим работникам выходной, Флора также была намерена не идти в школу. Оставалась я, с только что обновленным антивиром, который легко пробили и скачали мои ресурсы.

—Как они это делают? — шепчу я. Марк наклоняется ближе.

—Ходят слухи о каком-то приборе. Не знаю, как выглядит, его нет даже на черном рынке, только слухи. Все, что известно, он довольно большой, уступает имперским, те таскаются с маленькими, вмонтируют их в цацки, телефоны, часы, считывают джи-торрент, а потом качают. Нелегальный говорят довольно здоровый, так что припоминай, кто может приходить в вашу кофейню с чем-то вроде сумки.

—Таких полно, — вздыхаю я. — К нам забегают по пути на работу. Сколько времени нужно, чтобы выпить столько энергии?

—Не знаю, зависит от мощности прибора, от состояния защиты. Я был уверен, что поставил тебе максимальный уровень, если его только никто не нарушил. Смотри, защиту пробили где-то через полчаса после моего ухода, а потом скачивали тебя весь день.

Я смотрю на цифры, в которых ничего не смыслю, но верю Марку на слово. В голове вертятся куча вариантов, но я думаю только об одном человеке, моем постоянном клиенте, Кристиане, который пришел следом за Марком, и который всегда таскается с небольшим кожаным рюкзаком, в котором может быть что угодно. Не этим ли объясняются его щедрые чаевые? Марк смотрит на меня, а я трясу головой, отгоняя версию, как идиотскую.

—Я поставлю тебе динамичный джи-торрент, — говорит Марк. —Это не очень удобно, перед визитами к врачам придется всё обнулять, и теперь ты будешь отдельно от семьи по антивиру. Но по крайней мере его нелегко будет вычислить.

—Не надо, — отказываюсь я, хотя соблазн получить динамичный джи-торрент велик, с ним безопаснее даже во время Охоты, потому что твой код по здоровью меняется каждые десять минут, отсекая даже уже присосавшихся. Имперцы все щеголяют с джи-торрентом, причем, говорят, он у них последней модификации, код меняется каждые две минуты, хотя на них и без того никто не покушается. — Я знаю, сколько он стоит. Оставь себе.

—Мне проще себя контролировать, — упрямо возражает Марк, подтверждая мою догадку, что сам он себе динамичный джи-торрент не поставил. Когда тебе надо кормить столько ртов, не до роскоши. Я качаю головой. Марк вынужден отказаться.

Наша станция. Сегодня я рада, что иду не одна. Прохожих почти нет, мне почти не приходится вздрагивать от каждого шороха. Нервы Марка тоже на пределе, его рука в кармане куртки, я убеждена, что там спрятано что-то помощнее диагноста. Марк не рассказывает мне обо всех своих халтурах, но я уверена, что он не только лечит чужие компьютеры, но и занимается чем-то более темным и мрачным. Всю дорогу мы молчим, и только у самого дома, Марк, остановившись, спрашивает:

—Ты когда-нибудь думала о том, чтобы свалить отсюда навсегда? Подальше от охоты и имперцев с их аппетитами?

Я пожимаю плечами. Мне некуда бежать. В Цитадель, нашу столицу, путь отрезан, со своими документами я могу попасть только за первое кольцо, второе кольцо я уже не пересеку, для этого нужны разрешения, а у меня их нет. Говорят, есть и третье кольцо, куда не всех имперцев пускают, но это уже на грани легенд и догадок. Императорский дворец, во всяком случае, расположен во втором кольце, кому нужно третье я даже не знаю. Кто там может жить? Волшебные феи? Жаль, что я не верю в волшебство. Наша страна живет по лекалу других, правда, на других континентах еще обитают дикари, которые живут без подключения организмов к общей компьютерной системе. Совершенно непонятно, как они выживают в таких условиях, наверняка там ежегодно мрут миллионы от эпидемий. Я как-то видела передачу, где показывали ямы, наполненные мертвецами, заживо сгнивших от ветряной чесотки, разъедающей кожу до костей за пару дней. Марку тоже некуда бежать. У него семья, но мне странно, что он вообще завел этот разговор накануне Охоты. Это кажется мне подозрительным, и я подначиваю его, побуждая сказать больше, чем он может.

—Думаю об этом каждый день. Чем меньше времени остается до Охоты, тем больше я мечтаю убежать.

Пытливо смотрю ему в лицо, но оно остается непроницаемым, хотя ему явно хочется что-то рассказать, но Марк лишь жалко улыбается. Кажется, что до откровений он еще не созрел.

—Я тоже, — говорит он. — Должно же быть на свете место, где люди не живут за счет других. Когда я думаю об Охоте, об имперцах, мне все время представляется, что моя голова лежит на праздничном блюде, а они жрут оттуда ложками мозг и вообще всю мою жизнь.

У него виляет взгляд, и я догадываюсь, что он хотел сказать нечто иное, но настаивать нет времени. Я касаюсь его руки.

—Иди. До полуночи всего полчаса, а потом тут черт знает что начнется.

Марк уходит, не оборачиваясь, признавая мою правоту. Я тоже не смотрю ему вслед. На это совершенно нет времени. Хожу в дом и торопливо запираю дверь. В нос бьет запах супа, и это настораживает, еды дома почти не оставалось. В комнатах темно, но это ничего не значит. Мама и Флора наверняка укрылись в погребе. Делаю несколько шагов, и убеждаюсь в своей правоте. Крышка люка открывается, изнутри неуклюже поднимается мама, и в неверном свете я ее почти не узнаю.

—Наконец-то ты пришла, — с облегчением произносит она. Я морщу лоб. Что-то не так. Полумрак не позволяет мне разглядеть, что происходит, но подойдя ближе, я понимаю, что мама невероятно растолстела. Старое платье с трудом сходится на ней, шея почти исчезла, а подбородков минимум три.

—Что ты наделала? — в ужасе говорю я. Мама виновато опускает глаза, но говорит с фальшивой бодростью.

—Сегодня мне невероятно повезло. Я совершенно случайно зашла в донорский пункт и — невероятная удача— кто-то из имперцев захотел срочно похудеть. Я решила, что деньги нам не помешают и забрала его лишние килограммы.

Отчасти она права. Имперцы часто скидывают лишнее, они могут себе позволить отличные фигуры, просто скидывая жир в Пункты добровольного донорства. Забрать его для вечно голодных жителей окраины — невероятное везение, поскольку мы, влача полуголодное состояние, не успеваем обрасти жирком, а получив его, довольно быстро худеем до прежних размеров. Обычно такое количества жира скидывают перед Охотой, чтобы догнать добычу было легче, и все это знают. Как бы не был велик соблазн получить хороший куш за сброшенные килограммы, мысль, что из-за них ты не успеешь убежать, заставляет отказываться от выгодного обмена. Маме это прекрасно известно, и она никогда прежде так не делала. Ее действия кажутся мне подозрительными. Я молчу, вынуждая ее говорить.

—Ну, да, я просто пошла вместе с Марией, — признается она. — У бедняжки совсем нет денег, она была вынуждена пойти в донорский пункт, чтобы пожертвовать хоть чем-то. Она была готова даже отдать один глаз или понизить зрение на обоих, ты представляешь? А тут такая удача — просто полнота. Она выкачала, сколько могла, я забрала остальное… Хорошо, что мимо проходил Киор, он помог довести ее до дома. Не представляешь, как Марию раздуло…

—Представляю, — холодно говорю я. — Я же тебя вижу. Зачем ты сделала это сегодня? Через пару минут начнется Охота. Куда ты убежишь с таким брюхом?

—Прекрати, — перебивает мама. — Раньше все обходилось, сегодня тоже обойдется. Кому охота будет тащиться в нашу глушь?

—У тебя две дочери, — почти кричу я. —Ладно я, но Флора! Ты захотела, чтобы мы остались одни?

—Внучка Марии больна, — снова перебивает мама, и на этот раз ее голос тверд. —Ей было нужно хорошее питание. Мария не может обеспечить его сама. Почти все деньги я отдала ей…

Я открываю и закрываю рот. Мне нечего возразить, учитывая, что в моем пакете лежат булки для Марии. Каждый помогает близким, как может. Но тащиться в донорские пункты в день Охоты безрассудно. Внучка Марии могла бы подождать день. Мне хочется высказать это матери, но понимаю, что мне не удастся ее убедить, и от этого злюсь еще больше. Она смотрит на пакет в моей руке.

—Удачный день? — криво улыбается мама.

—Дарий передал Марии, — хмуро отвечаю я. —Пожалуй, я добегу до нее и передам пока они относительно свежие.

—Ты с ума сошла? — пугается мама. —Полночь через десять минут!

—Я успею, — отмахиваюсь я, вынимаю из пакета пару булочек и отдаю маме. — Отдай Флоре, не так скучно будет просидеть эту ночь.

Мама пытается мне помешать, но я выскальзываю на улицу и бегу к дому Марии. Он совсем рядом, света в окнах нет, но это объяснимо, никто сегодня не оставит свет включенным. Оббегаю дом с другой стороны, туда, где в глубине маленького садика торчит вентиляционная труба погреба и кричу в нее:

—Мария, это Алиса! Открой скорее!

За дверями доносится возня. Я забыла о том, что Мария сейчас носит на себе несколько десятков лишних килограммов, и ей нелегко подняться по лестнице. Когда дверь открывается, я невольно ахаю, глядя на огромную тушу с раздутыми руками.

—Деточка, ты с ума сошла! — восклицает Мария, когда я пихаю ей в руки пакет, но я уже не слышу и бегу прочь, к спасительной двери, торопясь отгородиться от жуткой ночи Охоты. Оббегая дом, я почти у калитки спотыкаюсь обо что-то мягкое и падаю.

Встав с проклятиями, я вижу, как предмет, о который я споткнулась, слабо трепыхается. Мне надо спешить, но я не в силах преодолеть любопытство и нагибаюсь. Передо мной лежит древняя старуха, которая дышит с сиплым хрипом.

—Эй, — шепчу я, но женщина не реагирует. В темноте я вижу лишь ее седые волосы, что развеваются на ветру, как щупальца осьминога. Я склоняюсь и повторяю чуть громче: —Эй, вы живы? Здесь нельзя оставаться! Сейчас начнется Охота! Вставайте, я уведу вас подальше… Вы можете встать?

Я трогаю ее за плечо, и в этот момент цепкая, сухая кисть старухи перехватывает мое запястье, а ногти, острые, как бритвы, впиваются в кожу. Я издаю сиплый вой и пытаюсь вырваться. Но старуха невероятно сильна и не отпускает. Из-под ее пальцев сочится моя кровь.

—Отпусти меня! — зло шепчу я. Мне еще хватает сил не орать. Старуха поднимает голову. Я отшатываюсь, видя бельма ее пустых глаз. Она выглядит так, будто ее высосали досуха.

—Дитя, — шепчет она. —Беги, дитя. Никто не должен узнать, что я тебе отдала.

Я вырываюсь, и старуха падает лицом вниз, больше не двигаясь. В конце улицы, где горят фонари, я вижу группу людей, закутанных в длинные балахоны, которые неподвижно стоят и смотрят в мою сторону. Я бросаю взгляд на часы, что висят на окровавленном запястье, и вижу, что до полуночи, разрешенного времени до начала Охоты, остается две минуты. Прыгнув во тьму, я окольными путями добираюсь до дверей дома, вваливаюсь внутрь и, не обращая внимания на перепуганные вопросы матери, запираю дверь, а потом бегу вместе с мамой в погреб, захлопываю крышку и надеюсь, что приборчики имперцев не настолько дальнобойные.

Глава 2. Охота

Дома, за спасительными дверями, я раздраженно отмахиваюсь от мамы, которая квохчет вокруг меня и суется с тряпками, чтобы перевязать мои незначительные раны. Я отправляю ее за водой. Сама в плохом свете тусклой лампы оглядываю царапины на руке. Надеюсь, что под ногтями старой ведьмы не было грязи, не хватает получить заражение крови и потратить все накопленное на сервере здоровье на такую ерунду.

Перепуганная Флора хочет подойти ближе, но я жестом останавливаю ее. Мне не до нежностей. Мама приносит воду в бутылке и смывает кровь и грязь. Прежде чем забинтовать рану, я вновь бросаю взгляд на царапины и вижу в них что-то странное. Подношу лампу ближе к руке и убеждаюсь, что не ошиблась.

Царапинами это даже сложно назвать. На моей коже, там, где ее касались пальцы старухи, видны ровные полосы, по восемь в каждой, всего тридцать две. Ногти не оставляют ничего подобного, разве что это какая-то новая мода, которая прошла мимо меня. Больше всего это похоже на следы от травмы механическим разъемом, которым подключаются сервера, флэшки и прочая компьютерная муть, в которой разбирается только Марк. Меня словно оцарапал робот. Я подумала, что силищ старухи вполне объяснялась, если ей пересадили механическую руку, этим же можно было объяснить и царапины. Я пытаюсь вспомнить, не показалось ли мне, что мое запястье охватила синтетика, но не могу.

Сверху слышится стук. Кто-то хочет войти в дом. Мама инстинктивно дергается, но тут же останавливается. Флора зажимает рукой рот. Я гашу лампу. Теперь нас окружает полная тьма, которую рассеивает лишь крохотный маломощный монитор датчика общего здоровья, подключенный на нас троих. Толку от него немного, это давно устаревшая технология, но в период охоты — только эти старые датчики работают. Новейшие отключаются ровно в полночь ровно на неделю, еще одно преимущество имперцев. Я с тревогой слежу за цифрами. Диагностики внутренних органов и психического состояния на датчике не увидеть, но если кто-то начнет нас скачивать, мы увидим. Цифры слегка меняются, но это нормально, на фоне нашего состояния, падающего от напряжения сахара в крови, волнения, страха, статистическая погрешность в несколько десятых почти норма. Наверху вновь стучат, потом стук превращается в грохот, сопровождаемый свистом и улюлюканьем.

—Если они сломают дверь, нам конец, — шепчет мама. Флора стискивает ее руками. Я молчу. У нас неплохая дверь и хорошие замки, когда живешь за пределами второго кольца, на дверях не экономишь. А вот на окнах решетки довольно хлипкие, на одном вообще одна видимость, дерни, и она вывалится.

—Алиса, мне страшно, — шепчет Флора. Даже в такую минуту, она обращается ко мне, а не к матери, и я начинаю злиться, что та потратила полученные за полноту деньги на помощь Марии, а не укрепление собственного жилья. Мне тоже страшно, но я ободряюще сжимаю руку сестры, что все еще цепляется за юбку матери, а та, непривычно грузная, произносит до странности спокойным голосом:

—Рано или поздно им это надоест. Тратить столько времени на дом, который может оказаться пустым, когда вокруг столько дичи…

Хотя я злюсь, не согласиться с мамой не могу. Имперцам не свойственно терпение. Самой опасной является первая ночь, которую приходится ждать год. Вот тогда всех встречных просто высасывают досуха, часто — независимо от необходимости. Полученный избыток ресурса потом просто сливают в Пункты донорства, правда, нам он не достается. За неделю жажда утихает, к концу Охоты случаев нападений становится все меньше, особенно, если хорошо бегать. Во время Охоты все предпочитают ходить пешком, в транспорте шансов удрать от имперцев почти нет.

Грохот наверху затихает. Я слышу приглушенные голоса, нетрезвый смех, а затем воцаряется тишина. Мы стоим, задрав головы к потолку несколько минут, а затем сползаем на пол. Цифры на датчике не меняются. Кажется, на этот раз пронесло. Нас не скачали в первый же час.

Мама выволакивает на середину сложенный старый матрас, отсыревший и воняющий плесенью, но нас это не волнует. Мы ложимся на него, прижимаясь друг к другу, старый плюшевый медведь Флоры с выпотрошенным и заново набитым брюхом служит подушкой. Где-то через полчаса Флора засыпает от перенапряжения, к моему удивлению, вскоре я слышу храп мамы, которая раньше никогда не храпела. Видимо, это из-за появившегося лишнего веса. Я ворочаюсь почти до самого утра, а когда открываю глаза, крышка люка открыта, а Флора осторожно поднимается наверх. В освещенный прямоугольник люка бьет луч утреннего солнца.

—Что ты делаешь? — шиплю я. Флора с испугом оборачивается.

—Господи, ты меня напугала!.. Уже утро. Имперцы ушли.

—Не высовывайся! — приказываю я, рывком поднимаюсь с матраца и, охнув от боли в затекших мышцах, стремительно поднимаюсь наверх. Мама уже стоит на кухне у плиты и невозмутимо готовит завтрак. Старое платье на ней трещит по швам, оплывшая фигура выглядит просто ужасно. При свете дня мама выглядит просто отвратительно, мое сердце сжимается от жалости к ней и более сильному чувству — злости.

—Надо бы навестить Марию, — негромко говорит она, не поворачиваясь. —Пережила ли она эту ночь?

Я отпираю дверь и высовываю наружу голову. Имперцев нет, но это не значит, что они не притаились где-то поблизости. Во время Охоты камеры в районе кодируют таким образом, что мы не можем видеть ничего в нашей системе наблюдения, не можем доказать, что нас выпили больше, чем положено, ведь на Охоте есть ограничения. Но всем плевать. В столице серверы продолжают работать, изображение с наших камер видеонаблюдения опадает на сервера, и, говорят, потом имперцы с удовольствием пересматривают, как высосали кого-то досуха. Но вне зоны второго кольца они тоже стараются не светить свои напыщенные физиономии и потому носят маски, едва ли не карнавальные. Это очень заметно, позволяет удрать подальше. Хуже, когда маски имитируют лицо, и тогда сразу не поймешь, кто перед тобой. Выдает обувь. Имперцы старательно имитируют нашу одежду, но обувь — их слабое место. Мы помним правило: всегда смотри на ноги.

Улица пуста. Обитатели серой зоны не настолько глупы, чтобы показываться так рано, хотя за ночь имперцы набегались и наверняка уже спят. Выскальзываю на улицу и торопливо иду к дому Марии. На полдороги вспоминаю о напавшей старухе и притормаживаю. Сейчас я увижу ее тело.

Тела нет. Примятая трава и брызги крови, моей или ее, говорят, что мне не померещилось. Я вспоминаю о ране и думаю, что, когда вернусь домой, ее надо будет проверить. Но сейчас времени нет. Калитка у дома Марии вырвана с мясом. Сердце начинает судорожно биться. Я сворачиваю в сторону, к густым кустам ягод, и крадучись подхожу к погребу, не ожидая ничего хорошего, ведь его двери не настолько прочны.

Я права. Двери выломаны, снизу не доносится ни звука. Поколебавшись, я решаюсь спуститься вниз. Тусклая лампочка на длинном шнуре качается от ветра, и меня это настораживает. Я поворачиваю назад, но, если в подвале и был кто-то, задевший лампочку, он уже удрал. Обождав еще несколько минут, я повторяю попытку.

Я сразу нахожу Марию. Нет нужды проверять, жива она или нет. Раздутое от чужого жира тело покрыто синими пятнами. Мария выглядит на десять лет старше, чем должна, остатки ее жизни безжалостно выпиты, а где-то поблизости сейчас ходит имперец, помолодевший на десять лет. Обшаривая взглядом подвал, я понимаю, что внучки Марии – Рады — здесь нет. Надо уходить, но я не могу оставаться в неизвестности и потому спешу к дому, где меня встречает открытая дверь и тишина. На полу длинная борозда грязи, которая тянется от дверей, как я сразу не заметила, что на улице что-то волокли. Делаю несколько шагов по следу и через минуту стремительно выбегаю наружу, где меня выворачивает наизнанку зеленой желчью. Там, в доме, лежат высохшие, как у мумии, косточки, обряженные в детское платьице. Краем глаза я даже усела заметить фирменный пакет нашей кофейни, зажатый в сморщенной желтой ручке. Раду выпили, не пожалев. Шатаясь, я ухожу, отгоняя мысли, что на месте Рады могла быть Флора. Девочка могла жить и жить, кому же хотелось забрать сразу всё?

Маме хватает одного взгляда, поэтому никаких вопросов мне не задают. Вчерашние булки на завтрак не лезут в горло, я могу только пить, мрачно думая, что мне нужно добраться до станции, сесть в поезд и пересечь границу второго кольца, чтобы попасть на работу, и при этом не нарваться на имперцев. В поезде они не нападают, это запрещено, поскольку там могут быть и такие же, как они. Обычно я уезжаю часом позднее, но сегодня лучше не дожидаться второго аэротрейна. Имперцы любят шастать по станции, в такую рань шансов встретить их меньше.

Допив жидкий травяной чай, выхожу на улицу и боязливо оглядываюсь по сторонам. Флора в школу не пойдет всю неделю, хотя это запрещено. Посещение занятий во время Охоты обязательно, видимо, для того, чтобы Имперцам было удобнее нападать на детей, но у нас учителя смотрят на это сквозь пальцы и не доносят в Департамент образования, если кто-то отсутствует. Учителей можно понять. Им и о себе надо думать, а воспрепятствовать вошедшему в класс имперцу они не имеют права. Толку от запретов пить жизни детей нет никаких, жаловаться некому. В прошлом году, когда я еще доучивалась в выпускном классе, к нам вошел имперец, и наш учитель попытался его остановить. Тот просто выпил его за секунду. Помню, как с ужасом смотрела, как ссыхается кожа учителя, и он валится на пол, к ногам имперца, а тот за мгновения превращается из сорокалетнего мужчины в двадцатилетнего юношу. Потом начался визг, в класс ворвались еще двое, имперец бросился на ближайшего школьника, а я выпрыгнула в окно. После нападения я не досчиталась двоих одноклассников, а еще одного, постаревшего, ослепшего на один глаз, вижу до сих пор. Мы проходим мимо, как призраки, делая вид, что незнакомы. Мне трудно спрашивать, как он живет, потом что я и сама все прекрасно понимаю, а ему невыносимо видеть меня такой же молодой, как год назад.

Предосторожности ради, я добираюсь до станции не по главной дороге, а иду в обход, через заросшие сорняком пустыри, где стоят дома «нищего отребья». Честно говоря, люди такого прозвища не заслужили, просто сюда как правило переселяются те, кто отдал в Пункты донорства вообще всё, и теперь доживают тут последние дни. В обычные дни я сюда не суюсь, слишком опасно, но сейчас опасность везде, особенно там, где много людей и горит яркий свет. Поминутно оглядываясь, я почти бегу между разваливающимися домами, и когда меня хватают за руку, вырываюсь с глухим криком.

—Тише, — шипит Марк.

—Ты меня до чертиков напугал, — сердито отвечаю я. —Что ты тут забыл?

—Имперцы на станции, — говорит он. —Я видел минимум пятерых, и они подходят. Одного из наших выпили прямо на станции труп валяется на скамейке, служащие забаррикадировались внутри, послали робота на уборку.

Я издаю глухой стон.

—Это кто-то из наших знакомых?

—Я не знаю, не рассмотрел, — зло отвечает Марк. —Да и какая разница? Они понимают, что сейчас люди поедут на работу, деваться-то некуда, и будут высасывать жизни, а нам остается только покорно ждать.

Это верно. Часто, когда тебя пьют, все мышцы парализует, ты не можешь даже двинуться, все тело охватывает какая-то сладкая дремота. Нет ни малейшего желания сопротивляться, невозможно спастись или спасти близкого. Кто бы не подошел, впадает в то же сладкое оцепенение, и тогда в этой ловушке, как мухи, бьются уже двое. Правда, это происходит, если расстояние невелико. Поэтому лучше удирать со всех ног. Мы уже на подходе к станции и потому останавливаемся. Я могу пропустить один поезд, но если, как говорит Марк, имперцы подходят, через час их будет еще больше, и тогда нам конец. Надо пробиться в этот. Если выскочить из кустов в последний момент, когда поезд остановится, есть шанс проскочить. Я вспоминаю, сколько кредитов осталось на моем проездном и пугаюсь, что не смогу пройти через турникеты, но потом вспоминаю, что у меня остались деньги ровно на одну поездку, а на обратном пути я пополню запасы…

Тут я вновь холодею. Мне ведь еще надо будет вернуться. Что если имперцы будут ждать прибытия поезда?

Не поехать — не выход. Дарий неоднократно предупреждал меня, что даже Охота не повод для прогулов, он в любой момент возьмет на работу другую девушку, хотя бы с территории первого кольца, там желающих тоже хоть отбавляй. Скромной зарплаты мамы не хватит на нас троих, и тогда — что? Пункты донорства, пока меня не высосут досуха? Мы привыкли рисковать, надо продержаться всего лишь неделю.

Мы высовываемся из кустов. Я сразу замечаю двух имперцев: мужчину в длинной темной мантии и женщину в белой, из-под капюшона торчат длинные белые волосы. Рядом, на платформе, робот-уборщик волочет прочь безвольно болтающееся тело. Имперцы расходятся в разные стороны, поглядывая по сторонам. Судя по шевелениям в кустах, мы не одни такие умные. Марк трогает меня за плечо, и тихо говорит.

—Приготовься.

Я слышу свист приближающегося поезда. Он остановится всего на две минуты, за которые надо добежать до платформы, пройти турникет, и влететь в вагон. Входов на платформу несколько, но их недостаточно, чтобы за минуту пропустить сразу с полсотни человек, что отсиживаются в кустах. Любая заминка, и нас выпьют всех. Эти пауки никогда не наедаются. Я с отчаянием смотрю на ограждение. Нет ни одного лаза, ни одной прорехи. Только турникеты. Имперцам хватит радиуса действия их сканеров, чтобы просто встать рядом и остановить всю толпу. Однако, оба охотника даже не пытаются войти на станцию. Я хмурюсь, а потом до меня доходит: станция принадлежит империи, как и поезд, это пространство, в котором охота запрещена. Узкий и длинный перрон единственный шанс кого-то выпить. Я вижу, что оба охотника не только не входят внутрь, но и не пересекают определенную черту. Ну, что же, охота должна быть честной, надо дать дичи шанс удрать.

Поезд выскакивает из тоннеля, и я несусь к станции, в окружении таких же несчастных, как я. За спиной слышны вскрики, и даже звук падения, я боюсь, что это Марк, но слышу его сдавленное: «Не оборачивайся!», и бегу дальше, заранее поднимая браслет с проездным. Мы с Марком пролетаем турникеты, и я вижу, как блондинка с закрытым маской лицом бежит ко мне, отрезая путь к вагону.

—Эй, ты! — орет Марк и закрывает меня собой. — Чучело безмордое! А слабо харю свою показать?

Я вбегаю в вагон. Марк прав: на станции всегда работают камеры, хотя имперцев это вряд ли заботит, но я слышала, что кое-кто из них, не участвуя в охоте самостоятельно, осуждает тех, кто делает это, и, поскольку часть людей служит даже в правительстве, охотники подвергаются негласному осуждению.

Женщина отвлекается от меня и бросается к Марку, и я вижу, как он моментально обмякает. Закатив глаза, он дергает пальцами, как попавшаяся бабочка крыльями. Я в ужасе. Не соображая, что делаю, я выбегаю из спасительного вагона. Поодаль, у турникетов, имперец держит в своих липких сетях человек пятнадцать, которые точно так же трясутся, некоторые уже упали и затихли. Я знаю, что мне наверняка не спасти Марка, и я попадусь сама, но я уповаю на силу инерции, надеясь, что мне удастся сбить блондинку в маске с ног, и ее отбросит достаточно далеко, чтобы мы вышли из-под удара. Блондинка видит, как я несусь на ее и даже под маской мне чудится ее усмешка.

Я врезаюсь в нее и сбиваю с ног. Она не успевает ничего предпринять, просто кубарем катится к забору с глухим всхлипом. Марк падает на колени, трясет головой, и я хватаю его и тащу к вагону. Имперец, высосавший изрядно сил, бежит к нам, но двери вагона закрываются. Поезд трогается. Я волоку бледного, как смерть, Марка в вагон и устраиваю в кресло, стараясь не обращать внимания на пассажиров, которые, безусловно видели нашу схватку. Все с сочувствием смотрят на Марка и с недоумением на меня.

—Вот черт, — кашляет Марк, морщится, сует руку в суму и вынимает диагност. Прибор пищит и наливается багрово-оранжевым цветом, близким к угрожающе красному. Не знаю, сколько у Марка антивира, и, видимо, он тоже подсчитывает, хватит ли его на нас двоих, требует:

—Давай руку.

—Со мной все в порядке, — возражаю я. Марк смотрит мне в глаза, не моргая, и я нехотя сую руку в диагност. Показания сбрасываются, прибор начинает пищать, а потом неожиданно издает какой-то нервный вой и отключается.

—Черт побери, сломался… Как невовремя, — всхлипывает Марк. Несколько раз нажимая на кнопку перезагрузки, он изумленно вскидывает брови. Диагност включается. Марк вновь требует, чтобы я прошла проверку, но я отказываюсь и велю ему лечиться. Марк с фальшивой неохотой соглашается, но я понимаю, что он чувствует облегчение. Раньше он не попадал в такие передряги, чтобы у него за минуту выпили половину жизни. Усевшись рядом, я смотрю, как краснота на мониторе медленно бледнеет, уходит в желтизну, но не доходит не то, что до синего, даже до зеленого цвета. Это не критично, но все еще плохо.

—Ладно, не страшно, — фальшиво улыбается Марк. — Могло быть хуже. Заработаю сегодня и пополню запасы, заодно и тебя проверю… Как тебе удалось ее отшвырнуть?

—Сама не знаю, — признаюсь я. — Наверное, слишком быстро бежала.

—Ну да, ну да, — странно говорит Марк и смотрит на меня с подозрением, а потом берет за забинтованную руку. — Это что?

—Поцарапалась вчера, — беспечно отмахиваюсь я. — До свадьбы заживет.

Марк устало закрывает глаза, как будто этот короткий разговор его вымотал. У меня также нет настроения продолжать беседу. Меня еще потрясывает от всплеска адреналина, но, прислушавшись к себе, я не чувствую упадка сил. Блондинка не успела ничего сделать. Я все еще здорова, мои силы при мне.

Я буду Марка за пару минут до прибытия аэротрейна на нашу станцию, и он успевает сунуть руку в диагност, у которого не осталось антвира на лечение, но хватило сил на диагностику. На мониторе, среди пугающей желтизны, я вижу несколько зеленоватых полосок. Меня это успокаивает, Марк тоже с облегчением переводит дух.

—Будь осторожна, — говорит он мне на прощание. Я киваю, но не произношу ни слова. У меня не осталось денег на завтрак в столовой, поэтому я пробегаю мимо и тороплюсь в кофейню, придя, как обычно, первой. Мне везет, и я нахожу в неубранных со вчера лотках подсохший пончик, варю кофе, выпиваю его до прихода Дария и торопливо привожу кофейню в порядок.

Сегодня немного посетителей, и это значит, что и заработка особо не будет. По утренним посетителям я уже понимаю, насколько плохи будут дела, и потому мучительно соображаю, сколько средств я могу закинуть на проездной, сколько уйдет на платежи и налоги, и сколько останется нам. В любом случае, это мало.

Двое имперцев, что с жадным сожалением поглядывают на меня, допиваю кофе и уходят. Нет, ребята, тут вам ничего не обломится. Я убираю за ними посуду, а потом мой взгляд падает в телевизор. Диктор что-то беззвучно говорит, и я, еще не слыша, застываю, потом что на заднем плане я вижу фото старухи, что вцепилась мне в руку у дома.

—Звук тридцать! — торопливо командую я. Звук в телевизоре автоматически прибавляется, я успеваю уловить последние слова диктора, который вещает с фальшивой озабоченностью.

—…Аннет Делия продолжает разыскивать полиция. Преступница может быть вооружена и невероятно опасна. На данный момент неизвестно, где Делия может находиться в данный момент. В последний раз ее передвижения удалось зафиксировать за пределами внешнего имперского кольца, что делает уязвимыми жителей данных районов. Напомним, Аннет Делия обвиняется в теракте, произошедшем в императорской генной лаборатории, разработки и материалы которой оказалась заражены вирусом «полиморф». Делия может скрываться в грязных районах и выглядеть намного моложе, чем сейчас. За поимку преступницы установлена награда в пять миллионов гигокредитов за живую или мертвую. Всем, кто что-либо знает об ее местонахождении, следует срочно связаться с полицией…

Пять миллионов! На эти деньги мы могли бы безбедно жить даже во внутреннем кольце, не ходить на работу и не переживать насчет Охоты больше никогда. Я вспоминаю, что тело старухи исчезло и чуть заметно вздыхаю: что мне теперь с того, что я ее видела? Сейчас сотни людей будут обрывать номера полиции с рассказами о том, где и когда заметили террористку. Дарий бросил на меня любопытный взгляд и, подойдя ближе, спросил:

—Ты что, знаешь, где она находится?

—Впервые вижу это лицо, — отвечаю я и иду встречать новых клиентов.

Аннет Делия не выходит у меня из головы. Наливая кофе и подавая выпечку клиентам, я все время думаю о ней, натыкаюсь взглядом на свою перевязанную руку, и наконец, не выдержав, ухожу в туалет, разматываю бинт и с изумлением смотрю на кожу, на которой осталось несколько ее заметных беловатых полосок. От глубоких царапин не осталось почти ни следа. Марк не лечил меня антивиром, каким чудом я избавилась от пусть неглубоких, но, все-таки, шрамов? Я тру запястье, словно надеюсь, что царапины каким-то чудесным образом проявятся, но их нет. Я ничего не понимаю.

В зале меня уже ждет Крис. Улыбка на его лице кажется мне слегка кривоватой, он тут же выдыхает, будто бы с облегчением. Не дожидаясь заказа, я варю ему привычную порцию кофе с молоком. Он подносит руку к терминалу, и на его браслете вспыхивает подтверждение оплаты.

—Я рад, что с тобой все в порядке, — говорит он. Я вымученно улыбаюсь.

—Не всем так повезло. Только сегодня я видела несколько нападений на станции.

Я говорю «нападений», хотя нам строго запрещено называть это действие таким образом, и, если наш разговор услышат имперцы, мне несдобровать. Я могу говорить что-то в духе «добровольные пожертвования». Все всё поймут, но я буду в безопасности, но сегодня мне не до церемоний. Я надеюсь, что Кристиан меня не выдаст.

Крис сочувственно кивает. Я замечаю, как за соседним столиком клиент поднимает руку, тороплюсь к нему, принимаю заказ, отхожу обратно к стойке и вдруг чувствую резкую дурноту. Организм словно кричит, и каждая его клеточка предупреждает об опасности. Схватившись за столешницу, я чувству, как из меня словно по капельке выкачивают жизнь. Это значит, рядом со мной паразит. Мне нужно отойти на безопасное расстояние, но я не могу сдвинуться с места. Все, что я могу, только попросить: «Отвяжись!»

Дурнота резко отступает, словно кто-то надавил на кнопку. Я тяжело дышу и вытираю пот со лба. Сделав пару осторожных шагов, я включаю кофемашину и варю на чашку кофе больше, высыпаю во вторую как можно больше сахара и жадно пью, обжигая язык и нёбо. Силы быстро восстанавливаются, спустя мгновение я вновь чувствую себя превосходно, после чего подхватываю заказ и несу клиенту, улыбаясь во весь рот. Крис не сводит с меня озабоченного взгляда.

—С тобой всё в порядке? — спрашивает он. —Ты так резко побледнела.

—Тяжелая ночь, — пожимаю я плечами. Он кивает с сочувствием, а я все смотрю на его небольшой кожаный рюкзак, в котором может лежать что угодно, вплоть до сканера, которым паразиты скачивают наши силы. В этот момент я чувствую, как липкие щупальца вновь лезут ко мне, но словно наталкиваются на невидимую броню, впрочем, откуда бы ей взяться? Крис переводит взгляд с моего лица на свой рюкзак и дергает бровями, словно недоумевая. На кухне слышится звон, будто кто-то уронил чашку, и этот звук возвращает меня в реальность. Буркнув извинения, я ухожу и заглядываю на кухню. Там, крайне раздраженный Дарий сметает в совок осколки.

—Чего притащилась? Работы нет? — раздраженно говорит он. Я торопливо ретируюсь. Когда я возвращаюсь в зал, то вижу, что Крис уже ушел. На протяжении всего дня я внимательно прислушиваюсь к своим ощущениям, но больше ничего неприятного я не испытываю, напротив, мне кажется, я чувствую какой-то непонятный прилив сил, но это может быть связано с двойной порцией кофеина, на который я не поскупилась. Не хочется думать плохо о человеке, но все прошло с уходом Кристиана, забравшего с собой свой рюкзак. Что могло лежать там?

Улов на сегодня скудный, чаевых мало, выпечки мне тоже не досталось. Но меня это мало волнует, гораздо важнее сегодня не попасться имперцам на станции. Я задерживаюсь допоздна, чтобы сесть в последний поезд, надеясь, что дожидаться позднего аэротрейна у имперцев не будет желания. Денег мало, большая часть моих чаевых дал Крис, и я закидываю почти все на проезд. Вагон почти пуст, я устраиваюсь в середине, чтобы если войдут имперцы, перейти в другой вагон и сбежать, не оказавшись зажатой с двух сторон. Марка в вагоне нет. Может, он сидит в другом, может, остался ночевать где-то в городе, хотя нам, если нет официальной ночной работы, это не разрешается, но все поголовно нарушают это правило.

Редкие пассажиры со страхом ждут своей станции и выглядывают в окна. На каждой станции я вижу закутанные в балахоны фигуры, что как хищники ждут свою добычу и даже не скрываются. Один из моих соседей, очень худой мужчина с болезненно серым лицом, собирается выходить, но видит, что у дверей стоят сразу трое, и не решается. Поезд трогается с места. Браслет с проездным начинает пульсировать. Мужчина воровато озирается и прикрывает его рукой, но что он может сделать? Через минуту к нему подкатывает робот-контролер и напоминает, что он проехал свою станцию, и должен оплатить проезд до следующей.

—Я случайно, — пытается оправдаться мужчина. Как будто роботу есть до него дело. Механический голос просит оплатить проезд, но на сей раз добавляет, что в противном случае он будет оштрафован и передан контролерам. Мужчина срывается с места и бежит к дверям, а я провожаю взглядом бедолагу, которому некуда деться. Он влетает в тамбур, где его едва закрываются двери, припечатывает силовым полем и втягивает в узкие трубы шлюзов контроля. После всех нарушителей ссадят на конечной станции, снимут со счетов штрафные баллы, а если денег не окажутся, навесят кредиты с огромными процентами. Но это не самое худшее. У штрафных отстойников на конечной стации всегда стоят имперцы, в дни Охоты «зайцев» всегда много, и каждый на что-то надеется. Ходила легенда, что в дни Охоты контролеры не работают, не знаю, кто верит в эту чушь, сколько я живу, не помню, чтобы роботы хоть раз не работали.

Снова станция, моя следующая. Из нашего вагона никто не выходит. Я гляжу из окна, как из поезда стремглав выбегает худая женщина и тут же безвольно замирает перед мужчиной, закутанным в балахон. Поезд трогается с места, но я успеваю увидеть, как женщина падает на перрон. Ее лицо, мгновенно высохшее и постаревшее, ужасает. Я понимаю, что она мертва. Мне остается ехать не больше десяти минут, и, возможно, жить останется столько же, но проехать еще пару станций не вариант, пусть даже я смогу заплатить за проезд. Двадцать минут жизни ничего не дадут. Остается надеяться, что мне повезет.

Моя станция. Я пригибаюсь, чтобы снаружи не было видно, что я иду к выходу, но меня это не спасает. Двери в вагоне стеклянные, и на перроне уже стоит готовый высосать мою жизнь упырь. Это женщина в белой мантии, из-под капюшона торчат белые волосы, а глаза сияют от яростной радости. Я вижу, что ее брюки порваны в двух местах.

—Иди сюда, моя прелесть, — мурлыкает она хриплым и чарующим голосом. —Я ждала только тебя, мелкая дрянь.

Мне некуда деваться. Двери издают противный писк, я вынуждена выйти, принять свою судьбу и умереть прямо тут, как муха в лапах паучихи. Впервые имперец подходит ко мне так близко. Я вижу, как активируется браслет на руке женщины, наливаясь синим цветом. Я закрываю глаза и жду, когда превращусь в безвольную куклу, повторяя про себя одно и то же: не хочу, не хочу, не хочу…

Я не чувствую ничего. Ни скованности, ни эйфории, которая позволяет нам отойти в мир иной хотя бы без мук и сопротивления. Мозг работает явно и четко. Открыв глаза, я вижу, что женщина трясет свой браслет-сканер и хмурится так, что это видно даже под маской. Кажется, ее прибор неисправен, его монитор светится красным, издает нервный писк, а потом просто выключается. Я делаю шаг в сторону. Женщина хватает меня за руку.

—Куда это ты собралась? — шипит она. Больше в ее голосе нет ничего чарующего. Я вырываю руку с силой, поражающей даже меня, и она охает от боли.

—Не лезь ко мне! — кричу я ей в лицо и убегаю.

Глава 2.2 Охота

Вечером я отказываюсь от скудного ужина, заставив себя выпить лишь чашку травяного чая, от которого несет прелыми тряпками, но мама уверяет, что он целебный и помогает восстановить силы. Сама она утверждает, что весь день пила только чай и немного похудела, так что скоро она вернется в форму. Фальшивая бодрость не вяжется с дрожащим голосом и испуганными взглядами, которые мать бросает в окно на угол дома Марии, который опустел. Ее жертва была абсолютно напрасной: помощь Марии не пригодилась.

Мама действительно похудела, не настолько, чтобы выглядеть, как раньше, но я за нее не порадовалась, не до того было. Чувствовала я себя скверно, и, почему-то, поднимая на мать взгляд, видела, как под ее кожей толкутся мутные медузы чужого инородного жира, вкачанного в ее тело насильно. Эти трепыхающиеся щупальца были все время рядом, казалось, что я могу схватить за них и выдернуть наружу, спасая маму от вторжения. Я представила себе эту процедуру, и меня тут же вывернуло наизнанку, прямо на чистый пол.

—Господи! — испугалась мама. —Алиса! Что случилось? Имперцы?

Она бросилась мне на помощь, я уворачивалась, вытирая измазанный рвотой брюки старым полотенцем и с тоской думала, что имперская охотница меня, все-таки, достала, и сколько-то моих сил отхлебнула. Странно только, что реакция пришла только сейчас, видимо все это время с перепугу я держалась на голом адреналине. Мама о нападении ничего не знала, и ее суета сейчас только злила. Я со злостью подумала, что каждый день рискую, добывая для семьи деньги, а она раздает необходимое на благотворительность и подвергает семью риску просто потому, что так воспитана и считает, что даже в неделю Охоты надо всем помогать. Однажды я в сердцах спросила ее, почему она никому не отказывает. Ответом был взгляд, наполненный горечью:

—Потому что когда-то никто не помог твоему отцу, — ответила она. Больше спрашивать я не стала.

Перепуганная Флора приволокла из подвала датчик здоровья и стала его подключать, но допотопный прибор не выдал никаких патологий.

—Совсем от него толку нет, — всхлипнула мать, глядя на датчик. Медузы под ее кожей толкались и били друг друга щупальцами. Зрелище было отвратительное, меня опять замутило. —Утром попробуем добраться до диагноста у больницы, у меня есть деньги, чтобы оплатить полное обследование…

Пока она говорила, я, сама не понимая как и зачем это делаю, тянусь мыслями к сгусткам жира под ее кожей и тащу за скользкие щупальца. Липкие комки неохотно поддаются и выскальзывают куда-то в эфирное пространство. Мама слегка ежится. Я мысленно отпускаю закачанную чужую полноту, и комок жира с легкостью возвращается обратно в тело мамы. Повторяю свой опыт и тащу скользких медуз наружу. Не понимаю, как, но я даже могу посчитать сколько я вытащила: фунт, еще фунт… Я вытаскиваю около десяти фунтов и останавливаюсь, потому что не знаю, что делать с ними дальше. Стоит отпустить липкие нити хоть на миг, и они молниеносно возвращаются обратно. Я пробую их отрубить, но ничего не выходит, болтаясь в воздухе, без хозяина, они все равно находят лазейки для возвращения в уютное тело носителя, и тогда в припадке отчаяния, я втягиваю их в себя.

Ощущение мерзкое, во рту появляется сладкий привкус, как будто я переела булок и запила их отвратительно-сладкой газировкой. Меня вновь выворачивает наизнанку. Мама едва успевает подставить таз, Флора держит мои волосы и молчит, хотя ее трясет от испуга. Они понимают, что я подверглась нападению имперцев, но не знают, что произошло на самом деле. Через полчаса мне становится легче, и я, откинувшись на спину, засыпаю.

Утром я чувствую себя гораздо лучше, и впервые за много лет не ощущаю голода. Тело откликается неохотно, поднявшись, я вижу, как округлились мои бока и щеки. Из зеркала на меня смотрит слегка распухшая девушка, с оплывшим лицом, но я вижу под этими щеками и ушками на боках и нечто иное — толкающихся сальными боками инородных медуз, что плывут под кожей. Мама застает меня в тот момент, когда я, голая, ощупываю бока.

—Это не самое страшное, Алиса, — успокаивает она. — Фунты можно сбросить. Ты молода, для тебя это пройдет без особых потерь…

Я хмуро киваю, видя, что старый халат уже спокойно застегивается на ней, а висящий подбородок почти исчез.

Я ухожу на работу пораньше, чтобы дойти до больничного диагноста и провести полный анализ, мама переводит мне деньги, и впервые я не нахожу силы отказаться, поскольку мне невероятно страшно, я не понимаю, что творится с организмом. Народу на улице в столь ранний час немного, большинство идет к станции, готовясь к новой схватке с имперцами, и на меня, бредущую в противоположном направлении, смотрят с легким удивлением.

У клиники никого, у пункта донорства тоже. Желающих пожертвовать здоровьем в неделю Охоты немного. Я открываю капсулу диагноста, вхожу внутрь, загружаю параметры общей диагностики, оплачиваю процедуру и нажимаю на кнопку. Машина начинает гудеть, сканер медленно ползет вниз, я жмурюсь, когда лазер достигает лица. Сканирование завершается, на мониторе вспыхивает процесс диагностики, но едва цифра достигает одного процента, как машина издает писк, после чего на мониторе выскакивает красное табло предупреждения об ошибке. Диагност перезапускает процедуру. Я терпеливо жду, и на этот раз до конца не проходит даже сканирование, сбившись на середине. Я прерываю процедуру, ожидаю, пока деньги вернутся на счет. После уведомления раздраженно замечаю, что с меня все равно списали часть за неоказанную услугу. Странное поведение диагноста заставляет меня вспомнить, как выходила из строя техника Марка, и как ничего не находил наш домашний датчик.

Я успеваю отойти всего на пару шагов от больницы, как меня останавливают гвардейцы, затянутые в черную форму Империи. Двое мужчин вооружены, стволы смотрят мне в живот.

—Аннет Делия? — полувопросительно, полуутвердительно произносит один. Я отрицательно мотаю головой, но мое мнение никого не волнует. Гвардеец поднимает сканер и считывает мой геном. Я жду, что сканер тоже сломается, но ничего подобного не происходит.

—Пошли, — разочарованно говорит гвардеец напарнику. —Это не она.

Он опускает сканер, но второй более бдительный и задерживает его руку, глядя на меня с подозрением.

—Что ты тут делаешь? — спрашивает он. Я указываю на диагност.

—Вчера вечером у меня было добровольное пожертвование в имперский фонд здоровья, — отвечаю я, видя, как начинает вилять его взгляд. Даже гвардейцы называют Охоту вампиризмом, но признать это, да еще на официальной должности нельзя. —Хотела знать, много ли я… пожертвовала.

Гвардеец кивает, удовлетворенный ответом, но вынимает свой сканер и вновь считывает мой ДНК. Я терпеливо жду, и сканер выдает ожидаемый результат, что я вовсе не разыскиваемая ими беглянка-террорист. Когда меня отпускают восвояси, я торопливо сворачиваю к станции, проходя мимо дома Марии, где все так же хлопает сорванная с петель калитка. Ни на подходе, ни на платформе я не вижу Марка, предполагая, что он все же остался на ночь внутри кольца. Но, что лучше всего, я не вижу и имперцев, ни одного. Когда до меня доносится свист приближающегося поезда, я торопливо бегу к станции, проскакиваю через турникет и запрыгиваю в вагон, довольная уже тем, что избежала опасности. Точнее, я так думаю минут пять, пока поезд не трогается с места, а затем в вагон входит она, моя недавняя знакомая, блондинка в имперской маске и балахоне. Она сразу же подсаживается ко мне. Я молчу, слабо надеясь, что она помнит: нападение внутри поездов, принадлежащих империи, запрещено. Под маской глаза женщины сверкают яростью.

—Ну, что, радость моя, — ласково поет она, — дважды тебе повезло. Третьего раза не будет. Сейчас я тебя выпью до самых краев… О, бедняжечка, ты уже хочешь напомнить мне свои права внутри имущества Империи? Дорогая, спешу тебя расстроить, на вас всем наплевать. Знаешь, сколько народу я выпила в этом поезде?

Мне некуда бежать. Пассажиры прекрасно понимают, что происходит, и потому торопливо перебираются в другие вагоны. Блондинка перекрывает мне путь к отступлению, вынимает свой сканер и включает его. Я слышу утробный писк, а потом вижу свою руку, под кожей которой раздуваются жирные пузыри. Блондинка направляет считыватель на меня, а я, инстинктивно мысленно хватаю чужеродные излишки, выдергиваю их из себя и швыряю в блондинку. Она роняет сканер, будто он раскален, с ужасом смотрит на свою раздувающуюся руку, а затем кричит, кричит, кричит…

Я прибегаю на работу за час до открытия, отпираю заднюю дверь и вхожу в темную кофейню, не зажигая свет. Меня нет, я еще не явилась, лучше забиться в подсобку и переждать, собравшись с мыслями, пока нет кондитера и Дария.

Когда женщина в вагоне начала вопить, к ней тут же бросился робот-контролер, но она не смогла сформулировать, что случилось, а я под шумок иду к дверям, и перехожу в другой вагон. У дверей я оборачиваюсь и вижу, что робот вызывает пассажирке неотложку. Его встроенный сканер-диагност полыхает пронзительно-красным светом. Это значит, что дела у пассажирки плохи.

В соседнем вагоне я сижу с максимально непроницаемым лицом. Имперцев в вагоне нет, только работяги, большинство я знаю в лицо. Никто не слышал, что произошло по соседству, а я не собираюсь ничего объяснять. Хотя, что я могу объяснить, если сама ничего не понимаю? Прокручивая события в памяти, я мучительно соображаю, осталось ли что-то на камерах. Нет, я даже руки не подняла, не ударила, не двигалась. Если камеры не в состоянии запечатлеть жирных медуз, что существовали, возможно, только в моем воображении, им нечего будет мне предъявить. Я ни на кого не нападала, сканер при входе не считал на мне никаких устройств. Перед законом я чиста, но кого волнуют законы?

Что, собственно, произошло? Я действительно выкачала из мамы десять фунтов жира, залила в себя, а потом выплеснула в гражданку Империи? Почему она так орала? Ведь я перенесла эту процедуру довольно безболезненно. Или я отдала ей что-то еще? Почему гвардейцы у диагноста назвали меня Аннет Делия? Кем была в действительности эта женщина, которая, судя по описанию, могла выглядеть моложе своих лет, а это возможно только после скачивания чужого возраста, например, непрожитых лет моей маленькой соседки. Я не знаю, что думать, и все верчу ситуацию в голове, пока не слышу стук открывшейся двери. Это или Дарий, или Тициана. Звон посуды на кухне говорит о том, что пришла кондитер. Хватаю фартук и выхожу в зал, открываю парадные двери и внутрь вваливается Марк.

—Слава Богу, с тобой все в порядке, — выдыхает он. —Я волновался.

—Я тоже, — отвечаю я. — Ты не поехал домой?

—Нет, — мотает он головой. —Был срочный заказ, я опоздал на поезд. Решил, что лучше остаться. Правда, ночевать пришлось в парке, с риском попасться патрулю, но все обошлось…

Он врет, и видит, что я это понимаю. Но я не осуждаю. Марк единственный кормилец в семье, если его жизнь скачают, братья, сестры и мать обречены на смерть, медленную и мучительную. Поначалу они отдадут все, что есть, в донорских пунктах, пока отдавать будет нечего, а потом придет голодная смерть. Я гляжу на него, и вижу, как у его сердца плещется неприятная черная клякса, которая опутывает артерии. Марк дышит с трудом, на лбу выступили капельки пота, а кожа бледна. Меня пугает его состояние, а еще то, что я вижу, что с ним происходит, словно сама превратилась в большой сканер. Пока не видит Дарий, я варю Марку какао, который он ненавидит, чтобы еще больше не нагружать сердце. Марк кривится, но послушно пьет. Я хочу рассказать ему о происшествии в поезде, но тут в кофейню заходит имперец, бросает на нас алчные взгляды и украдкой смотрит на свой считыватель, словно хочет пустить его в ход, но внутри это невозможно. Одарив его дежурной улыбкой, я подаю кофе и пончики, а сама со злостью думаю, что передо мной порочный и совершенно здоровый мужчина, который только что обновился, сбросив несколько лет и подлечивший зрение. Левый глаз слегка светится, как у киборга, а в жилах бегают юные искорки. Мне непонятно, откуда я это знаю. Сгорбившийся Марк тихо отхлебывает свое какао, а клякса жрет изнутри его сердце. Мне кажется, эту кляксу ему подарили на станции, и он частично смог ее вылечить, но не полностью. В ярости, я мысленно цепляюсь за черное щупальце и тащу его наружу. Клякса цепляется за носителя изо всех сил и вырывается, даже в моих мыслях она скользкая, как нефть. Я выдергиваю ее в воздух и выдыхаю, готовясь принять в себя, но затем мне приходит в голову другая мысль: не исключить ли себя как посредника? Приняв решение, я швыряю кляксу в грудь имперцу.

Мужчина давится пончиком и начинает кашлять. Его лицо багровеет. Я тороплюсь к нему, начинаю стучать по спине, вколачивая кляксу все глубже, пока он не понял, что произошло. На лицо Марка моментально возвращается румянец, а имперец тихо синеет, пока, наконец, кусок пончика не вылетает из его рта и, пролетев через весь зал, не падает за барную стойку. Из дверей показывается встревоженный Дарий, и я делаю ему успокаивающий жест.

—Что же вы так неосторожно? — с притворным сочувствием говорю я. — Не надо откусывать больше, чем можете проглотить.

Имперец поднимает глаза, в них плещется злость. Он хватается за свой считыватель, и я бросаюсь к стене, где на всеобщем обозрении висит тревожная кнопка. Нападение внутри Первого кольца, в общественном заведении… Это огромный штраф, лишение лицензии на Охоту на несколько лет.

—Дерзкая девчонка, — шипит имперец. — Если ты рассчитываешь получить чаевые…

Ему хочется сказать больше, но он начинает задыхаться, и выглядит гораздо хуже, чем Марк, но, кажется, не понимает, в чем причина. Имперец явно убежден, что резкое пике в его здоровье связано исключительно с тем, что он подавился и выставил себя на смех. Это бесит еще сильнее. Он швыряет свою чашку кофе на пол. Чашка не бьется, но кофе растекается на полу коричневой лужей. Имперец кидает туда же недоеденную выпечку и давит ее каблуком.

—Вот твои чаевые! — ухмыляется он. Я не двигаюсь и только улыбаюсь ему в лицо, возможно, излишне дерзко. Мне кажется, что пусти о считыватель в ход, мог бы получить небольшой сюрприз. Имперцу мало произведенного эффекта, он смачно плюет на пол, и только после этого уходит. Дарий выходит из-за стойки, следом выезжает робот-уборщик, который торопливо всасывает в себя лужу. Я уношу чашку в мойку. Когда возвращаюсь, Дарий все еще стоит рядом с Марком и тычет пальцем в его чашку с какао.

—Он за это заплатил? — спрашивает Дарий. Я криво ухмыляюсь. —Алиса, я не намерен кормить всех твоих друзей. Эта чашка пойдет из твоей зарплаты. Что вообще происходит? Нахамила клиенту, подарила напиток другу… Алиса, это не твое заведение, а я — не благотворительная лавочка…

Дверь открывается, и в кофейню входит Кристиан. Он сразу замечает нервозную атмосферу и переводит взгляд с меня на Дария. Тот спешно ретируется на кухню, а я, подарив посетителю вялую улыбку, шепчу Марку:

—Ты можешь кое-что для меня поискать?

—Все, что смогу, — обещает Марк, и я, склонившись еще ниже, говорю:

—Аннет Делия. Террористка, которую всюду ищут. Меня интересует все, что можно на нее накопать. Адрес, место работы, семья.

Марк отшатывается и пытливо смотрит мне в лицо, словно ждет, что я рассмеюсь, но мне не до смеха, и он это понимает. Я должна знать, кем была эта женщина, которая умирала в темной подворотне, но перед тем отдала мне нечто странное. Марк скупо кивает, и тут я, вдохновленная, хватаю его за руку и шепчу:

—Узнай еще все, что можно об этом вирусе-полиморфе, который она украла. Как он действует и чем опасен. Только без имперской пропаганды, а что-то более реальное. Я не хочу слушать пропагандистскую муть, только голые факты, пусть даже очень кратко.

—Вряд ли там будет что-то ценное, но я постараюсь вычленить нужную информацию, — говорит Марк и смотрит нам меня с подозрением. — У тебя странные интересы, Алиса.

—С этим не будет проблем?

—Вряд ли. После сообщений о теракте многие пытались узнать, кем была эта женщина. Скорее всего, в сети полно инфы, большая часть которой сляпана спецслужбами и лояльной прессой. Но есть масса других источников, и я умею с ними работать. Ты ничего не хочешь рассказать?

Я хочу, но на это нет времени. Кофейня мал-помалу заполняется посетителями, и разговаривать уже некогда. Я спрашиваю, поедет ли Марк домой этим вечером, и он хмуро кивает. Я предупреждаю, что сяду в последний вагон, там больше шансов шмыгнуть в заросли, избежав контактов с охотниками. Попрощавшись, я бегу варить кофе для Криса. Когда я ставлю его чашку, кофе выплескивается на блюдце, немного попадает ему на руку.

—Боже, прости, я не хотела! — восклицаю я и торопливо промакиваю его запястье салфеткой.

—Да ерунда, — отмахивается Крис и очень тепло улыбается. —Алиса, я понимаю, что после работы ты спешишь домой, но, может быть, ты согласишься… ну… погулять?

Он приглашает меня на свидание? Я в недоумении. Но слова оказываются быстрее мыслей, и потому я говорю:

—Мне очень жаль, но после закрытия кафе я едва успеваю на аэротрейн до дома, и, если опоздаю, придется ночевать на улице, а сейчас это особенно не приветствуется.

Крис выглядит огорченным и нервным движением зачесывает длинную челку назад пятерней.

—Я даже не подумал… Очень жаль. Если я приеду к тебе? Мы сможем прогуляться? Там, у вас… есть где можно пройтись или посидеть в кафе?

Мне очень хочется ответить ему, что кофейни и рестораны у нас отсутствуют, есть только столовые с быстрой подачей, где можно взять что-то навынос перед тем, как дойти до станции, но мне не хочется его расстраивать. Имперцы в своей сути часто не видят всей картинки мира. Им кажется, что везде все живут относительно хорошо.

—Давай поговорим об этом через неделю, когда… ну, когда все закончится, — предлагаю я. Крис краснеет, он забыл и о том, что Охота продлится до конца недели. В дверях появляются новы посетители, и я стискиваю зубы от ярости: это имперцы, мужчина, женщина, оба в масках и балахонах, и, кажется в приподнятом настроении. На меня вновь бросают алчные взгляды, а я выразительно пялюсь на кнопку. Мужчина посылает мне воздушный поцелуй, а женщина кривит губы и демонстративно кладет считыватель на стол. Оба просят черный кофе, двойной, без сахара, видимо, намаялись за ночь. Я принимаю их заказ без улыбки, иду к кассе и чувствую, как будто влипла лицом в паутину. Кто-то пытается скачать меня.

Я разворачиваюсь, но имперцы безмятежно сидят за столом и беседуют, не обращая на меня никакого внимания. Их считыватели лежат на столах и не функционируют. Это значит только одно: рядом паразит и он пытается взломать систему защиты. Я смотрю на Криса, который пьет свой кофе и глядит прямо на меня, улыбаясь мальчишеской улыбкой, в которой нет ничего опасного, а рядом, на высоком стуле лежит его кожаный рюкзак. Рюкзак, в котором может быть все, что угодно. Я смахиваю с лица невидимые нити и зажимаю их в руках. Те дергаются и извиваются, мне кажется, что они режут ладони. Я не понимаю откуда они идут. Несколько раз закрываю и открываю глаза, пытаясь настроиться.

—Эй, отомри! Мы бы хотели получить кофе в этом тысячелетии. Нам долго ждать? — рычит мужчина-имперец. Я извиняюсь, затем незаметно проворачиваю запястье, наматывая нити паразита на него. Свободной рукой варю кофе и ловко подаю его, чувствуя, как нити пытаются освободиться и впиться в меня. Избавившись от клиентов, я вновь жмурюсь, чтобы увидеть источник и выследить паразита.

Я была готова к тому, что липкие щупальца идут из рюкзака Криса, но то, что я увидела, повергло меня в шок. Нити оплели все кафе сплошным шевелящимся ковром и тянулись ко мне отовсюду, приблизившись на опасное расстояние. Мне показалось, что я попала в логово червей. Ежесекундно отовсюду выстреливали самые смелые нити, натыкались на мою слабую стандартную защиту, отскакивали, будто обожжённые, но на смену им прыгали все новые, и рано или поздно они должны были пробить мою защиту. Я вспоминаю, что внутри меня что-то помощнее пиратского антивира и, впиваюсь руками в скользкие нити, после чего инстинктивно шепчу им:

—Гори!

Я одна вижу, как нити начинают корчиться и плавиться, отступая под влиянием мистической силы, что таится у меня внутри. Меня качает и мутит, но оно того стоит. Сквозь свист в ушах, я слышу, как вошедшая парочка просит принести еще кофе и что-нибудь пожевать, ловлю безмятежный взгляд Криса, который, кажется, еще не понимает, что его коварный план раскрыт, а укрытый в рюкзаке сканер-считыватель сейчас перегорит. На кухне вновь что-то со звоном бьется. Тициане придется выложить хорошие деньги из своих чаевых, ведь нашу посуду тяжело разбить, и, если ей второй раз за неделю это удалось, ей не поздоровится. Моргая, и жмурясь, я вижу, как нити спекаются в черные комья, а затем тают, рассыпаясь пеплом. Шатаясь, я иду к кофемашине, и, не выдержав, оборачиваюсь на Кристиана. Мне хочется увидеть его растерянность.

Кристиан доедает свою булку и улыбается, будто ничего не произошло.

В вагоне сразу бросаются в глаза нововведения. Помимо робота-контролера появился еще и робот-медик, который сканирует входящих. Я начинаю нервничать, поскольку сканеры действуют на мое присутствие странным образом, но, кажется, робот ничего подозрительного не замечает, поскольку я прохожу в вагон беспрепятственно. До отправления аэротрейна всего несколько мгновений, и на последних в вагон вваливается Марк, ищет меня взглядом и, торопливо огибая робота-контролера, присаживается рядом. В мониторе вагона вновь показывают сообщение, что Аннет Делия до сих по не найдена и крайне опасна. Дальше объявляется сумма вознаграждения за информацию о ней. Марк не сводит с экрана взгляд.

—Эта Аннет Делия просто какой-то сверхчеловек, — сообщает Марк. —Много лет она работала в Министерстве здравоохранения. Ее родители стояли в основании всеобщей идентификации и сети генома. Ее отец как раз и ратовал за идею общего здоровья, чистки организма, омоложения и так далее. То есть поначалу выступал за мир во всем мире. Но потом богачи решили, что здоровье должно быть доступно не всем, это привилегия аристократов. Папаша быстро свернул на порочную дорожку, где хорошо платили. Дочь пошла по его стопам, и так же стала заниматься геномом, но потом примкнула к анархистам. Именно она и создала этот вирус-полиморф. Почитай, там масса интересного.

Марк перекидывает мне файл, и я читаю. Прорывная революция в медицине случилась почти сотню лет назад, когда ученые смогли модифицировать нано-роботов и запустить их в человеческий организм. Нано-роботы сперва научились блокировать раковые клетки, затем они стали чистить кровь. После было много чего, вплоть до запуска омоложения. И поначалу медицинскую революцию воспринимали как спасение человечества, сильно поредевшего после большой ядерной войны. От радиации тогда гибли тысячи людей, поэтому подобное открытие резко повысило шансы человечества на выживание. Но произошел побочный эффект: люди перестали умирать. Вечная жизнь доступная каждому не могла не вызвать приступов недовольства. И тогда ее сделали платной, доступной лишь очень богатым людям. Ярость, с которой встретили это известие бедняки, подняла революцию, которую безжалостно подавили силами Империи, в распоряжении которой было оборудование, которое позволило скачивать чужое здоровье. Когда силы революционеров были истощены, в назидание всем была придумана ежегодная Охота, позволявшая богачам с Внутреннего кольца забирать себе жизненные силы любого неимперца.

Аннет Делия, что трудилась на благо государства, неожиданно перешла на сторону бедняков, решив, что несправедливо давать все одним, а другим не оставлять ничего. Ею был создан вирус, который не давал проникать сканерам в организм человека, а также отражать атаки, скачивать ресурс и отдавать его другим, хотели они этого или нет. Вирус внедрялся при помощи все тех же нано-роботов, которые разносили его по всему организму. Как и любой механизм, нано-роботы реагировали на механические попытки внедрения в организм, делая носителя практически неуязвимым. При этом носителю не требовались никакие иные приборы, вроде сканеров-считывателей.

Создав вирус, Аннет попыталась вынести его из лаборатории, но ее план провалился. Дальше информации было мало. Из того, что я смогла понять, следовало, что Аннет Делия вынесла вирус единственным доступным ей способом: в себе. Ей удалось с боем прорваться из лаборатории, пострадало – как мягко сказали про выкачанных досуха имперцев – около двадцати человек. Затем следы Аннет Делии потерялись. Я оценила мощь. Одна женщина противостояла целой армии вооруженных гвардейцев и сумела прорваться за пределы кольца, где, оцарапав меня, передала вирус. Я думаю, что стало с ней дальше, жива ли Делия или же ее убили. Судя по новостям, ее продолжают разыскивать.

Сводка имперских новостей переходит к сюжету о странном заболевании в одном из вагонов аэротейна, где представительница империи, путешествовавшая за пределы кольца, получила странную аллергическую реакцию на местный воздух или воду. Женщина с серьезным отеком была доставлена в клинику, где ею занимаются врачи. Минздрав Империи всерьез озабочен странным случаем и просит граждан без нужды не покидать пределы Второго кольца. Я вижу на экране кадры, где женщина в маске присаживается напротив меня, а затем подскакивает и беззвучно вопит, хватаясь за раздувающееся лицо. К счастью, моего лица на кадрах не видно, но это лишь потому, что телевидение показало только один, самый интересный ракурс. Я уверена, что все, кому надо, увидели, кто сидел напротив охотницы, зафиксировал данные моего браслета-проездного и прекрасно знает, кто я.

—Это ведь ты, — говорит Марк. Я хмуро киваю. Он переводит взгляд с моего лица на руку, где уже совсем не видно царапин и уточняет: —И Аннет Делия ты тоже интересовалась не просто так?

—Я встретила ее в первую ночь Охоты, — нехотя признаюсь я. — Потом ее уже не было. Так что мне нечего было заявить. Но я бы все равно ее не сдала.

—Полиморф у тебя? — догадывается Марк. —Она передала его тебе?

Я пожимаю плечами. Мне нечего сказать и нечего объяснить. Я и сама ничего не поняла до сих пор. Все, что у меня имеется, это смутные подозрения и необъяснимое могущество, которым я не умею пользоваться. Марк сжимает мои руки. Они очень холодные, по сравнению с моими. Я гляжу на него, внутрь его, и не вижу черной кляксы у сердца. Это радует.

—Там, в кафе, ты что-то сделала? — спрашивает он. Я киваю, и лицо Марка озаряет улыбка. —Я почувствовал, что меня будто лечат, но на моем диагносте не было таких средств. Если у этого вируса такие возможности, ты представляешь, что теперь можешь?

Я представляла смутно, и обсуждать это предпочла бы в другом месте. Но к счастью, мы подъезжаем к нашей станции. Пригибаясь, мы выходим в тамбур, готовые выскочить и побежать, чтобы не попасться в лапы имперцев. Даже имя такое мощное оружие, как полиморф, я не готова к встрече, потому что не знаю, на что теперь способна. Внутри колышется сомнение: а что будет если мне все показалось или вирус даст сбой?

Двери вагона открываются, и мы выскакиваем наружу, ускоряясь, но пролетев всего ничего, изумленно оглядываемся по сторонам.

—Никого? — удивляется Марк. —Ни одного охотника?

Поезд уходит. Я, Марк и немногочисленные пассажиры с удивлением оглядываются по сторонам, ожидая подвоха, но охотников и правда нет. Это не может не радовать, но я чувствую подвох. Однако и за пределами станции нам не попадается ни один имперец. Пассажиры, крадучись, расходятся в разные стороны, выбирая самые темные закоулки. Я прислушиваюсь, но не слышу никакой борьбы. Похоже, сегодня всем удастся без труда дойти до дома, но я в это не верю. Воздух будто наэлектризован. Марк тоже озирается, и в его глазах то же самое подозрение. Он вызывается проводить меня до дома, и я не вижу причин отказаться. Мы пытаемся говорить, но болтовня быстро стихает. Когда мы подходим к дому, Марк останавливается и разворачивает меня к себе. В окнах не горит свет, но это объяснимо, скорее всего мама и Флора укрылись в подвале. Дверь заперта изнутри, мама готова будет впустить меня, как только я окажусь на пороге, ведь поезда приходят по расписанию, и высчитать, сколько времени мне нужно, чтобы дойти до дома от стации не составляет труда.

—Я проверю все ли нормально, — говорит Марк. Я пытаюсь возражать, но он не желает слушать, хотя я больше защищена и могу постоять за себя. Но я в итоге уступаю и позволяю ему скрыться в темноте. Смутный силуэт Марка подходит к дверям и тихо стучит, называет имя, и в этот момент двери распахиваются, и Марка заволакивают внутрь. Он хрипит, а из глубины дома я слышу истерический вопль Флоры:

—Алиса, беги!

И я бегу.

Глава 3. Побег

Паника охватывает меня так сильно, что я бегу, куда глаза глядят, с шумом и треском, и, естественно, мои преследователи это слышат. Оборачиваясь, я вижу светящуюся форму гвардейцев, которые снабжены еще и ускорителями, сканерами поиска, тепловизорами, сетями и парализаторами. Один стреляет, и я слышу, как сеть врезается в дерево, за которое я успеваю укрыться и оплетает его, сдавливая и ломая мелкие ветки. На открытой местности мне конец. Я кидаюсь в кусты, попутно срывая с руки браслет-идентификатор, и бросаю его подальше. Теперь по нему меня не вычислят, а восстановить его не проблема, это даже больших денег не стоит.

Ускорители сильно подбрасывают гвардейцев кверху и вперед, и это играет с ними плохую шутку, поскольку так бегать хорошо на ровных имперских тротуарах, а у нас, где на половине улиц нет никакого нормального покрытия, сильно не побегаешь. Первый же, самый юркий, попадает ногой в выбоину и падает, а затем на него наступает следующий и, кажется, травмирует. Я слышу крик и проклятия, а потом они начинают стрелять мне в спину из парализаторов. Я петляю между деревьями, как испуганный заяц, так что все разряды уходят в «молоко».

Я бегу к станции, сворачиваю в квартал бедняков, которые быстро замечают гвардейцев и торопливо разбегаются, но мне это на руку. В другое время вечером я бы туда не сунулась, велика вероятность быть ограбленной и убитой, но сейчас нет выбора. Издалека слышится, как свистит последний вечерний аэротрейн. Гвардейцы, отставшие на минуту, вновь слишком близко, только теперь в толпе я выгляжу так же, как все остальные, так что тепловизоры бесполезны, а среди бедноты слишком многие не носят браслеты с проездными и кошельками, так что я ничем от них не отличаюсь. Гвардейцы начинают палить по всем подряд от безысходности, я вижу, как люди падают, застыв в самых уродливых позах. Навстречу выскакивает какой-то мужчина, я врезаюсь в него, отталкиваю в сторону, он хватает меня за руку, и получает заряд парализатора, отшвыривающий нас в сторону. Я падаю прямо на него и слышу сухой неприятный хруст, вероятно, при падении неизвестный бедняк ломает себе какую-то кость. Его рука крепко держит мою, мне стоит огромного труда вырвать ее и вскочить, как раз вовремя. Когда преследующий меня гвардеец оказывается в темном закоулке, меня уже и след простыл.

Рука болит, мне кажется, что неизвестный, что валяется парализованным где-то у меня за спиной, повредил мне сухожилие, но я не обращаю на боль внимания. Гвардейцы рассыпались сетью и прочесывают квартал, на боль нет времени. Сворачиваю за очередной угол, неуклонно приближаясь к перрону. Кажется, гвардейцы это понимают, потом что стараются отрезать меня от железной дороги, и части из них это удается. Я вижу их белую форму на перроне и хищные стволы парализаторов, светящихся голубоватым огнем. Они считают, что я собираюсь уехать. Идиоты.

Когда я, запыхавшись, подбегаю к станции, из поезда выскакивают рабочие и разбегаются во все стороны, так же удивленные отсутствием охотников, но удивление быстро проходит. Я разворачиваюсь и бегу в противоположную сторону. В отличие от белой голытьбы, из поезда выходят вполне законопослушные граждане, стрелять в которых, видимо, запрещено. Я прохожу так близко от командующего гвардейцами сержанта, что успеваю заметить, как он изрыгает ругательства, а затем жестом отправляет солдат прочесывать прибывших, но это уже бесполезно, половина умудрилась разбежаться. Солдаты беспомощно озираются по сторонам, что мне только на руку. Наверняка кто-то понимает, что в поезд я не села, но гарантии этому нет, пока не посмотришь записи, а в толпе поиски бесполезны.

Перекрыть район целиком гвардейцы не могут, их слишком мало, и потому я беспрепятственно удаляюсь на безопасное расстояние. Рука, что дала мне передышку во время отчаянной беготни, вдруг дает о себе знать пульсирующей болью, и я, злая и напуганная гляжу на нее.

Я вижу свое распухающее запястье обычным зрением, а затем нечто внутри меня слово делает руку прозрачной компьютерной моделью, где точечными всполохами показаны повреждения сухожилий, а еще мне мерещится что-то вроде графика или диаграммы, где точки повреждения выглядят глубокими провалами. Я останавливаюсь и тупо смотрю на них, а затем пальцем здоровой руки хватаю за спикировавшие вниз точки и тащу их вверх до ровной линии нормы. Боль выключается моментально, как по щелчку. Я с удивлением гляжу, как опухоль и краснота на руке исчезают. Это зрелище завораживает и пугает одновременно.

—Что ты такое? — шепчу я. Ответа нет, но я на него особо и не рассчитывала. Прежде чем я успеваю подумать о чем-то еще, экраны рекламных баннеров, где нам демонстрируют недоступные для большей части населения товары, красивые дома, райские острова, которые можно посетить, отдав частичку своей жизни, гаснут, а потом на них появляется мое лицо. Хорошо, что изображение не сопровождается звуком, но текста достаточно. Я чувствую, как волосы просто встают дыбом. Меня объявил опасной преступницей, которая вошла в заговор с анархистами. Империя считает Алису Шторм опасной и предлагает вознаграждение в две тысячи кредитов. Меня оценили как корову или породистого пса.

Мне становится холодно. Улицы пусты, но я все равно сворачиваю на тропинки подальше от фонарей, думая, что мне крышка. Сейчас самое главное найти место, где можно укрыться на ночь, но ничего не приходит в голову. Гвардейцы обязательно прочешут дома моих друзей, но кроме них хватит желающих сдать меня за две тысячи будет предостаточно. Есть только одно место, где меня точно не будут искать, но нужно что-то придумать. Империя ищет Алису Шторм, значит Алиса Шторм должна исчезнуть так же, как исчезла Аннет Делия.

Охотница выходит мне навстречу именно в тот момент, когда я почти подхожу к своему убежищу. На лице, скрытом маской, довольная улыбка. Это не та женщина, атаку которой я отразила в поезде, но для меня они все одинаково омерзительны.

—Какая удача! — восклицает охотница и направляет на меня считыватель. В меня ударяет жадный поток, который пытается пробить защиту полиморфа и — теперь я это отчетливо вижу — скачать мою молодость. И я ее отдаю, с охотой, без всяких сомнений, чувствуя, как горит кожа, как болит тело, и сквозь эту боль и жар, до меня доносится чужой крик.

Все кончается через минуту. Быть старой — это так неприятно, особенно после того, как ты только что была молодой. Тело плохо слушается, суставы скрипят, и кажется, что вся моя кожа издает мерзкий запах слежавшейся плоти. Мне очень плохо.

Но моей сопернице еще хуже. Она лежит на земле с бессмысленным выражением лица и пускает слюни. Охотница хотела помолодеть на двадцать лет, а я отдала ей сорок, превратив в младенца, размером с взрослого человека. Идентификатор на ее запястье ровно пульсирует, так что, когда родные встревожатся, охотницу быстро запеленгуют и найдут. Так что тревожиться об ее судьбе я не собираюсь, мне все равно, даже если с ней что-то случится. Теперь я вне закона, так что я перешагиваю через охотницу и ухожу.

Дом Марии безмолвен, но тела еще не успели убрать, и меня с порога встречает удушливая вонь. Видимо, гибель хозяйки дома и ее внучки еще не дошла до мародеров, поскольку дом не успели разграбить. В другое время тут бы камня на камне не осталось, но в неделю Охоты все сидят по домам и лишний раз не высовываются, чтобы не быть высосанными имперцами досуха. Смрад отбивает желание охотников заходить внутрь, они понимают, что ловить тут нечего. Так что искать меня в доме Марии никто не будет какое-то время.

Сдерживая тошноту и слезы, я опускаюсь над высохшим телом Марии и снимаю с ее руки браслет-идентификатор, проверяю баланс. Получив в пункте донорства кредиты за то, что забрала чужую полноту, Мария почти все перевела на аккаунт внучки, часть потратила на продукты. Ее счет позволит мне минимум трижды выехать за пределы кольца. Снимаю толстое одеяло с кровати и накрываю тело, затем иду к высохшему трупу Рады и провожу ту же процедуру с телом мертвой девочки. Это все, что я могу для них сделать. Закончив, я натыкаюсь на свое отражение в зеркале. На меня смотрит старуха: испуганная, жалкая. Я впиваюсь зубами в губу, чтобы не расплакаться, решительно надеваю на себя браслет. От генетического сканирования он мне не поможет, но в поезд я сесть смогу…

А что дальше? Денег у меня кот наплакал, я продержусь день, а потом мне останется только подыхать под мостом. В отчаянии я села на кровать, стараясь дышать ртом и чувствуя, как скрипят мои старые кости. Бесконечно в доме Марии не остаться, рано или поздно сюда придут гвардейцы. Судя по облаве, за меня решили взяться всерьез. Нужно как можно скорее уехать, за пределами серой зоны меня вряд ли будут искать. Там, внутри кольца, поезда ходят постоянно, а вот нам приходится ждать утра. Я начина злиться, проклиная самыми грубыми словами всех: имперцев, Аннет Делию, охотников, а потом до меня доходят воспоминания. Аннет Делия, сбегая из лаборатории, вступила в схватку с имперцами и смогла им противостоять. Значит, и я могу попробовать сразиться с теми, кто пришел в мой дом.

Я почти не скрываюсь, когда иду домой, но на улицах пусто. Внутри дома никого: ни мамы, ни Флоры, ни Марка. Значит, их забрали. Никому не пришло в голову оставить в доме засаду на случай, если я вернусь. Я в ступоре. У нас редко кого-то задерживают, тюрьмы отменили давным-давно. Суды за преступления короткие, как и приговоры. За содеянное у тебя просто выкачивают жизнь. Украл булку хлеба — минус год, убил кого-то из бедноты — минус тридцать лет, напал на имперца — выкачают все. Судьи называют это гуманностью, человек не выпадает из реальности, но из суда выходит глубоким стариком. Многие, кстати, не выживают, потому что здоровье у всех разное, генетика тоже. Бывало, люди падали и умирали прямо в суде, поэтому у нас редко воруют и убивают, тюрьмы же просто закрыты за ненадобностью. И если маму, Флору и Марка увели, значит, их допрашивают. Мне не следовало этого допускать и нельзя было поддаваться панике и бежать. Следовало сдаться, возможно, из меня извлекли бы полиморф. А если нет, я не подвергла бы опасности семью. Или надо было сражаться. Хотя какая из меня воительница? Мне часто не хватает духу попросить Дария о прибавке. Подумав о нем, я вспоминаю, что у меня остались ключи от кофейни и я могу прийти туда, но тут же одергиваю себя: там меня точно будут искать, а Дарий, явившись утром, точно не обрадуется, увидев в кофейне неизвестно как появившуюся старуху. Но на работу следовало зайти, Дарий мог подкинуть денег, чтобы продержаться еще немного, а потом Охота закончится и станет легче. Может, я даже сумею объяснить в Дворце правосудия, что ни в чем не виновата. Ту же в голову приходит воспоминание о кричащей охотнице в поезде, и второй, что валялась с младенческим видом где-то на улице. Нет, меня не простят, можно даже не надеяться. Расстреляют из парализаторов и выкачают всю жизнь, я даже пикнуть не смогу.

Инстинкт самосохранения заставлял меня забиться в темный угол и переждать до наступления какой-то ясности. Но я не могу оставаться дома, сюда в любой момент явятся гвардейцы. Я беру из шкафа одежду мамы, переодеваюсь: для старушки я слишком моложаво одета, свою одежду прячу в сумку. До рассвета, когда пойдет первый поезд, еще несколько часов. Охотников на станции будет немного, в такую рань они вряд ли встанут, да и не боялась я их. Хуже будет с гвардейцами, если тем приспичит дежурить на перроне и ждать моего появления. А еще хуже будет, если в город включат систему идентификации лиц, и где б я и появилась, она будет оповещать всех желающих, что рядом преступница. Странно, что они не включили ее, разыскивая Аннет Делия. Забрав вещи, я оставляю записку, что со мной все в порядке и прячу ее в банку с травяным успокоительным сбором, там мама ее точно найдет, если вернется домой. Аннет Делия не нашли, может, и у меня есть шанс. Я ухожу, возвращаясь в дом Марии. Теперь трупная вонь уже не такая сильная.

В доме Марии находится немного старой косметики: тональный крем, помада. Я сажусь перед зеркалом, выбеливаю щеки и прорисовываю помадой мешки под глазами, делая их четче и темнее. Пара штрихов, и я выгляжу еще старше. Двигаться мне и без того тяжело, поэтому на станцию выйти надо будет загодя, но я заставляю себя ходить еще тяжелее, шаркаю, сгибаюсь, отчего неожиданно начинаю задыхаться и кашлять. У охотников такая жертва интереса не вызовет, разве что они впервые отправились выдавливать из бедноты все соки. А гвардейцев я могу и провести. Они ищут юную девушку, а перед ними окажется старуха. Впрочем, такие превращения в один день тоже не редкость. Надеюсь, что они окажутся туповатыми. Если нет, живой я не дамся.

Дорога на станцию кажется бесконечной, я даже не задумывалась раньше, насколько это далеко, пока мои ноги и легкие были молодыми. Хотя я вышла почти на час раньше обычного, все равно чуть не опоздала, и занесла руку с браслетом Марии над турникетом, когда поезд уже свистел на подлете. В голове мелькнула мысль, что аккаунт Марии могли уже аннулировать, и тогда меня заметят и задержат. Но турникет пищит и пропускает меня. Я, шаркая подошвами, прохожу на перрон, где замечаю сразу двух гвардейцев, бдительно оглядывающих пассажиров. Охотников нет, хоть в этом мне везет. Двух молодых девчонок останавливают и сканируют, а те, умирая от страха, ждут результатов. На экране, чередуясь с рекламой, появляется мое лицо. Меня же, проходящую в шаге от гвардейцев, никто не узнает. Я сажусь в вагон и уезжаю.

Первый поезд заполнен теми несчастными, кому надо очень рано быть на работе, чаще всего, это обслуга из отелей, водители, рабочие заводов. Таких довольно много. Я ищу свободное место среди дремлющих людей и сажусь у прохода, глядя, как в окне мимо пролетают деревья. Надо же, как много сил я потратила, всего лишь дойдя до станции. Как ужасна старость! Как только минует опасность, надо будет скинуть непрожитые годы. Я вздрагиваю, подумав: вдруг у меня не получится?

По вагону прокатывается робот-официант, предлагая напитки и закуски, не удивляясь, что никто ничего не берет. Экраны показывают красивые документальные фильмы о природе, где-то раз в двадцать минут показ прерывается рекламой, но на сей раз моего лица в ней нет. Мне хочется поискать в сети информацию об Аннет Делия, но вовсе не улыбается, если это заметят мои попутчики. Я украдкой оглядываю их и с удивлением обнаруживаю, что прямо напротив меня у окна сидит Киор, парень с нашего района, который так мечтал победить на конкурсе атлетов и лишился всей своей силы.

Киор работает где-то на складе, таскает тяжелые коробки и все надеется войти в форму, но мышц у него так и не прибавилось. Я внимательно смотрю на него, и от взгляда где-то внутри активируется полиморф. Я вижу Киора насквозь и мне от этого не по себе. Во-первых, потому, что я вижу, что с ним сделали, а, во-вторых, я понимаю, что паразит от него так и не отстал. Тонкие, почти невидимые щупальца присосались к парню и выкачивают из него силу до сих пор. Сейчас щупальца словно свободно болтались в воздухе, но я понимаю, что связь с паразитом не оборвана, а прервана, и удаленный доступ восстановится, едва Киор окажется вблизи паразита. Тому и делать ничего не надо, просто ждать. Осознав это, я понимаю, что так поступают и со мной. Я сама, как овца на заклание, прихожу в место, где из меня качают жизнь. Просто мой паразит делал это понемногу, почти незаметно. Неудивительно, что чистка антивира не помогала, он не обезвреживал неактивный доступ.

Киор возится в своем кресле и открывает глаза, уставившись прямо на меня. Глаза у него красивые, но синяки под ними делают их усталыми, да и весь виду него изможденный и голодный, что неудивительно, если к тебе присосалась жирная пиявка.

—Бабуля, вам чего? — недовольно спрашивает он. Я сдерживаю хихиканье. Киор меня прекрасно знает, но не видит в старухе свою давнюю знакомую. Его неприветливость объяснима: паразитом может быть любой человек рядом, даже безобидная с виду старушка.

—Ничего, ничего, мальчик, спи, я просто смотрю какой ты красивый, — отвечаю я, и впервые слышу свой новый тембр. Господи, неужели я буду когда-то говорить вот таким мерзким скрипучим голосом? Киор смотрит на меня, и прищуривается.

—Я вроде вас знаю, только вот не помню, откуда, — говорит он. Я лишь пожимаю плечами. Щупальца паразита все колышутся вокруг его лица. Киор ерзает, но, решив, что бабка для него не опасна, вновь закрывает глаза и засыпает. Я же всматриваюсь в оружие паразита, изучая его структуру и понимаю, что надо делать, чтобы оно перестало работать. Осознание приходит, словно мозг сам начинает складывать куски головоломки в одну цельную картинку. Все, что мне нужно, это контакт.

Киор просыпается. Ему нужно выходить на одну станцию раньше. Я торопливо вытягиваю ногу, и он предсказуемо спотыкается.

—Ах, прости, — сокрушаюсь я и хватаю его за локоть, не давая упасть. Когда ладонь соприкасается с его кожей, я выпускаю вирус, выжигающий щупальца паразита. Киор ойкает. Меня тоже обдает жаром, словно порывом пустынного ветра. В моем видении щупальца паразита скукоживаются и отваливаются. Пусть теперь попробуют присосаться, я выжгла все возможные порты.

—Какие у вас горячие руки! — удивляется Киор. Я щурюсь и показываю ему язык, как сумасшедшая, и, возможно, кто-то другой воспринял бы мое игривое настроение именно так, но Киор хмурится, пытаясь понять, откуда знает эту бабку. Но на раздумья нет времени. Он отпускает мою руку и выходит. На перроне Киор бросает недоуменный взгляд в окно, а я снова высовываю ему язык, совсем как в школе, когда он проходил мимо, а мы с девчонками дразнили его, такого накачанного и спортивного, но при этом совершенно наивного и не умеющего общаться. Киор обалдело пялится на меня, а потом его губы вытягиваются в букву «о», а глаза едва не выпадают из орбит. Потом его губы шепчут «Алиса?». Но же слишком поздно, поезд трогается с места. Киор смешно пытается догнать вагон, но разве это реально, если мы летим быстрее птиц?

Мне остается ехать несколько минут, а затем я тоже выхожу, провожу рукой с браслетом над турникетом на станции, с замирающим сердцем ожидая, что раздастся сирена, предупреждающая о «зайце» с фальшивым проездным. Но до старухи никому нет дела. Надвинув на голову капюшон, я бреду к кофейне, думая о том, что не желаю быть старой и хочу, чтобы мои мытарства скорее закончились.

До открытия кофейни я просидела в парке, выбрав самое укромное место и не рискнув открыть двери своим ключом. Слишком много пришлось бы объяснять Дарию, он мог вызвать полицию или гвардейцев, а для меня это равносильно гибели. Пару раз мимо проходили имперцы и оценивали добычу, щурясь и цокая языками. Я внутренне подбиралась, готовая обороняться, но каждый раз охотники махали рукой и проходили мимо. Что взять со старухи? К тому же я слышала, что иногда система фильтрации при скачивании ресурса дает сбои и вместе с молодостью, красотой, здоровьем и талантом, можно подцепить что-то еще, вроде диабета, подагры или других старческих болячек, которые потом трудно вывести. Потому имперцы и предпочитают молодежь. Это как в магазине: засохшую булку купят только с голодухи или если свежей нет и не будет.

Со своего места я вижу, что Дарий лично отпирает кофейню, поднимает ролл-ставни, выключает вечернюю подсветку. До того, как я успеваю войти внутрь, в кофейне уже оказывается немало народа. Всем интересно место, где работала преступница Алиса Шторм.

Не могу сказать, что кофейня забита до отказа, но Дарий совсем один, и подавать кофе и выпечку просто не успевает. Я сажусь за столик, ожидая, когда он ко мне подойдет. Денег у меня всего ничего, на маленькую чашку кофе без сахара хватит, в другой ситуации я бы их не тратила, но выбора нет. Когда взмыленный Дарий подбегает ко мне, я делаю заказ, пытливо вглядываясь в его лицо: узнает или нет. Дарий вымученно улыбается и уходит, так и не узнав меня. Я с фальшивым равнодушием пялюсь в окно, боковым зрением ловлю на себе взгляды имперцев. Нет, я слишком стара для вас, не лезьте ко мне, а то получите ревматизм… Эта мысль неожиданно захватывает меня. Могу ли я в своем преклонном возрасте вылечить спину и суставы, не меняясь внешне? Спина очень болела при ходьбе, а бежать из-за коленей я вообще не могла. Едва представив это, я вновь, как на экране увидела рваный график с пиками падений, осознавая: это моя спина, это ноги…

Никто не обращал внимания на старуху, что цедила горький кофе и бесцельно водила пальцем по столешнице. До меня никому не было дела. График здоровья моего изношенного организма бился и пульсировал, и, цепляя пальцами пики провалов, я тащила их к ровной горизонтальной линии. В позвоночнике что-то хрустнуло, и я слабо охнула, почувствовав, как отпустила тупая ноющая боль. Затем появилась легкость в коленях. Я поставила чашку и направилась в туалет, чувствуя, что хожу с прежней скоростью и не испытываю никакого дискомфорта.

Зеркало показало всё ту же пожилую женщину, но я не могла не отметить, что цвет лица улучшился, глаза заиграли ярче, и даже морщины вроде стали не такими глубокими. Для меня это было не слишком хорошо, так от маскировки ничего не останется, но вернуть приобретенные болячки на место я не рискнула. Вдруг придется бежать? Прихваченная косметичка Марии помогает, и я снова подчеркиваю морщины и круги под глазами, едва не перестаравшись. Так что из туалета я выхожу даже старше, чем зашла. Косметика неприятно пахнет и скатывается на коже, но это меня не волнует. Окажусь в безопасности, смою ее к чертям, вместе со старым лицом.

Выхожу из туалета и натыкаюсь на Дария, который несет к мойке поставленные друг на друга грязные чашки в опасном количестве. Башня кренится, и едва не падает, и я рефлекторно удерживаю их от неминуемой катастрофы.

—Ох, огромное вам спасибо, — говорит Дарий, а затем начинает глупо моргать, открывает рот, как выброшенная на берег рыба.

—Да, это я, — сознаюсь я и пожимаю плечами. Дарий ошеломлен и не верит своим глазам.

—Господи, кто с тобой это сотворил? — спрашивает он. Я улыбаюсь тонкими высохшими губами.

—Я сама с собой это сотворила.

Дарий спешно ставит поднос с чашками на пол и, схватив меня за руку, волочет в темный угол, подальше от посетителей, задергивает занавеску и шипит мне в лицо:

—Ты что, свихнулась, раз пришла сюда? Совсем из ума выжила, ненормальная! Ты в курсе, что тебя ищут? Боже, в каком положении я оказался! Да в зале как минимум двое переодетых полицейских, которые спят и видят, как ты притащишься сюда.

Полицейских я не заметила, и это меня испугало, хотя Дарий мог и врать. Его просто колотило от страха.

—Мне нужна помощь, — быстро сказала я. — Деньги, хоть немного, чтобы пересидеть несколько дней.

—А дальше?

—А дальше я разберусь. Дарий, пожалуйста… Я ни в чем не виновата, я не террористка, что бы обо мне не говорили, просто так сложились обстоятельства, что я, как дура, оказалась в ненужном месте, в ненужное время. Ты же знаешь меня, я у тебя больше года работала, разве я похожа на революционерку?

Я умоляюще смотрю на него снизу вверх. Дарий хмурится, но на его лице явственно читается колебание, и тогда я усугубляю ситуацию:

—Мария мертва, ее внучка тоже. Маму, Флору и Марка забрали, я сбежала. Дарий, умоляю, мне некуда больше идти сейчас. Я должна как-то продержаться этот день, чтобы просто подумать.

Он стискивает зубы, а затем резко и неуклюже поднимает поднос, едва не роняя чашки. Я вновь торопливо хватаю накренившуюся пирамиду, понимая, что именно это рефлекторное движение меня и выдало, внешне Дарий меня не узнал. То же самое было с Киором. Надо быть осторожнее, привычки сильнее нас.

—Иди за свой столик, я что-нибудь придумаю, — говорит Дарий. Я киваю, глядя как он уходит на кухню. Когда за ним закрывается дверь, я возвращаюсь на свое место, по-старушечьи шаркая ногами, возможно, даже перебарщивая, но всем плевать на мою актерскую игру. Меня же беспокоит совсем другое. Стоит мне оказаться в зал, как я чувствую ударившие в меня щупальца паразита. Да, версия об удаленном доступе не так уж глупа. Я вошла в зону доступа, она явно не велика, и вновь была атакована, хотя паразиту и не удалось пробить мою защиту. И, кажется, я знаю, кого мне надо искать. Осторожно верчу головой и почти сразу вижу Кристиана, сидящего у стойки и ожидающего кофе с молоком, его кожаный рюкзак на соседнем стуле. Парень выглядит удрученным и немного печальным, но мне плевать на его страдания, тем более, что они наверняка фальшивые. Ах, какое огорчение, сегодняшний кофе он получит не из рук своего постоянного донора. Я думаю о его рюкзаке и приборе, что скрывается там. Каждый день этот гад приходил и пил мою жизнь. Зачем ему столько, ведь он совсем молодой и здоровый? Старается для кого-то еще? Нет средств получить все легально через донорские пункты? Да за стоимость того кофе, что он у нас выпил, Кристиан мог полностью обновиться. Мне приходит в голову, что считыватели паразитов, судя по рассказу Марка, не совершенны, и Кристиан мог тестировать его на мне, оттого и приходил каждый день. И от этой мысли мне становится гадко.

Дарий подходит так неожиданно, что я вздрагиваю. Он ставит передо мной бумажный стаканчик и незаметно тычет пальцем в браслет Марии. Я торопливо активирую его, готовая к денежному переводу. Дарий тычет пальцем в свой, и я слышу, как мое устройство пискнуло, оповещая о полученных средствах.

—Ваш кофе на вынос, — излишне громко говорит Дарий, намекая тем самым, что мне пора уходить. Его голос дрожит, кажется, что это замечают имперцы, потому он торопливо отворачивается и уходит к другому клиенту. Мне ничего не остается делать, как забрать свой стакан и направиться к выходу. Опережая меня, к дверям направляется Кристиан, видимо, потеряв надежду встретить Алису Шторм, что в старушечьих тряпках сидела позади него. Щупальца паразита вяло бились в мою защиту, пытаясь найти брешь и восстановить удаленный доступ. Я почувствовала, как меня охватывает ярость. Подумав о том, в каком виде мне приходится ходить по городским улицам, бездомной и нищей, я почувствовала, насколько ненавижу имперцев, Охоту и этого парня, что так мило улыбался мне несколько месяцев.

Я могла бы скинуть на Кристиана сорок с лишним лет прямо здесь, вернув себе юность, но свидетелей было слишком много. Кто-то бы сразу увидел, как преобразилась немощная старушка, к тому же мое лицо все время мелькало на экранах в рекламных паузах. Толком не соображая, без плана, я пошла следом за Кристианом.

Почти сразу за дверями паразит отвалился, я больше его не чувствовала, хотя Кристиан вроде бы не открывал рюкзака. Возможно, доступ к считывателю был установлен через идентификационный браслет или другое миниатюрное устройство. Я шла следом, чувствуя, что, избавившись от ревматизма, двигаюсь гораздо легче, хотя дыхания все равно не хватало. Парень шел слишком быстро. Я начала задыхаться, остановилась, сделала глоток из своего стаканчика и скривилась. Дарий налил мне кипятка, пожалев даже самого дешевого кофе. Выбрав на панели браслета функцию переводов, я криво усмехнулась. Денег он тоже перевел не густо, но осуждать его я не могла. На день хватит, а там поглядим. Внутренние таблицы состояния моего здоровья словно голограмма полыхали перед моим изумленным взором, столбики, отвечающие за легкие, пульсировали тревожным красным цветом. Я ухватила их пальцем и потащила к стандартной зеленой отметке, туда же потащила и показатели давления. На пару мгновений меня пронзила острая боль, а затем я почувствовала облегчение. Дыхание выровнялось, сердце перестало бешено колотиться. Со стороны я, наверное, выглядела дико: стоит бабушка, машет в воздухе руками. Могут и за сумасшедшую принять. Кстати, во время охоты многие сходят с ума и без посторонней помощи, так как пережить собственные изменения или изменения близких не каждый в состоянии. С сумасшедшими, обнаруженными внутри Кольца, имперцы не церемонятся. Если близкие не забирают сошедшего с ума человека из спецприемника в течение суток, из несчастного выкачивают все остатки жизненных ресурсов, и сливают в пункты донорства. Порой за сутки родные не успевают приехать за больным человеком, и тогда надежды вернуть его в нормально состояние нет.

Кристиан успел оторваться от меня, и я припустила за ним, стараясь не приближаться слишком близко, но и не отставать. Мне нужно было укромное место, чтобы поквитаться с парнем, напустившего на меня паразита. Но, как назло, на улице было много народа. Парочка охотников даже обращает внимание на резвую старушонку, и я притворно хватаюсь за сердце, хромаю. Если бы потребовалось, я бы даже мертвой прикинулась. К счастью, охотники быстро теряют ко мне интерес, считая, что взять с меня нечего. Я же думаю, что до конца Охоты осталось более пяти суток и скриплю зубами. За это время до меня сто раз успеют добраться.

Кристиан скрывается за углом, и я вновь ускоряюсь, чтобы успеть увидеть, как он входит в жилой небоскреб. Я подбегаю к дверям, но они успевают закрыться прямо перед носом. От злости хочется кричать, но тут из дома выходит компания молодежи, и я, придержав дверь, проскальзываю внутрь.

Дом добротный, но не самый дорогой, потому что электронного консьержа нет, попасть внутрь лифта можно при помощи универсального ключа, встроенного в браслет, но у меня его нет. Я в отчаянии гляжу, как меняются цифры и понимаю, что сейчас Кристиан закроется внутри квартиры, и станет для меня недоступным. Лифт останавливается на сорок восьмом этаже. Можно подняться по лестнице, но я не знаю, где она находится и вполне возможно, дверь на нее открывается тем же ключом. Пока я в злости и растерянности стою перед лифтом, двери открываются, и в дом входит доставщик в фирменной фиолетовой одежде, с большой коробкой в руках. Небрежно поддерживая ее одной рукой, он подносит к сканеру свой браслет. Двери лифта открываются, и я торопливо захожу за ним в кабинку, нажимаю на кнопку «48». Курьер смотрит на меня без интереса, в его наушниках долбят басы. Лифт взмывает вверх, и довольно быстро останавливается. Курьер выходит на пятнадцатом этаже. Я еду выше.

На сорок восьмом этаже полы и стены из белого мрамора, свет такой яркий, что режет глаз. Коридор длинный, дверей в нем много. Я растерянно оглядываюсь по сторонам, замечаю две камеры, что хищно мигают красными огоньками. Сколько времени потребуется, чтобы охрана насторожилась, увидев слоняющуюся по коридору старуху? О чем я думала, когда поехала наверх? Что Кристиан будет ждать меня у дверей?

Я думаю, что месть лучше оставить на потом и готовлюсь ретироваться, поднимаю руку, чтобы вызвать лифт, но замираю. Полиморф внутри все еще активен. Я чувствую его мощь и, кажется, понимаю другие возможности, которые не использовала ранее. Вместо того, чтобы удалиться, я выхожу на центр коридора и начинаю сканировать пространство, как это делают более слабые приборы имперцев. В семи квартирах я ощущаю слабые шевеления, значит, там находятся жильцы. И мне нужно выбрать только одну.

Я хорошо разглядела Кристиана в кафе сквозь призму полиморфа. Мне не составляет труда разобраться, в какой квартире он находится. Даже сквозь закрытую дверь, я чувствую, как он движется. А еще я думаю, что немощной старухе не хватит сил, чтобы справиться с молодым парнем, ведь мне недостаточно просто сбросить на него свои непрожитые годы, я хочу узнать, откуда у него прибор, который крадет чужие жизни.

Я мысленно извиняюсь перед жильцами еще шести квартир и начинаю красть их силу, понимая, что теперь я такой же паразит, как и Кристиан. Мускулы крепнут и наливаются, и теперь, под дешевой курткой, прячется настоящая гора мышц. Я беру силы понемногу, чтобы люди могли восстановиться за короткий срок, отключаюсь и, выдохнув, давлю на звонок, мило улыбаясь в камеру.

Кристиан открывает спустя минуту, на нем пижамные брюки, на плечи наброшено полотенце, волосы все еще мокрые. Он растерянно улыбается и открывает рот, чтобы спросить, кто я и зачем пришла. Не дожидаясь, я бью его в лицо и врываюсь в квартиру.

Глава 3.1. Побег

Кристиан не ожидает атаки и отлетает в сторону, падает на пол, но тут же вскакивает, готовясь отразить атаку, но я начеку. Влетаю в квартиру, захлопываю за собой дверь, оглядываюсь на ее, лишь на одно мгновение потеряв его из вида. Кристиан, пользуясь моментом, бросается к пульту, намереваясь вызвать охрану. Я все еще сильна, и отшвыриваю его прочь. Мощь, украденная мной у нескольких людей, все еще бурлит под кожей. У Кристиана разбита губа. Я прыгаю и придавливаю его ногой к полу.

—Бабуль, ты в своем уме? — вскрикивает он. Я давлю ногой сильнее, и Крис начинает хрипеть.

—Где рюкзак? — рычу я. Кристиан выглядит непонимающим.

—Какой рюкзак?

—Твой рюкзак, дубина! Говори, куда ты его дел?

Он отводит взгляд, и я вижу, что рюкзак преспокойно валяется на стуле. Отсюда мне его не достать, и я, сделав свирепое лицо, угрожающе произношу:

—Лежи и не двигайся. Попробуешь выкинуть какой-нибудь фокус, я тебя по стенке размажу.

Стараясь не выпускать его из виду, я делаю пару шагов в сторону и хватаю рюкзак. Кристиан подпрыгивает и в один миг приземляется на пятки, как в кино, такого трюка я никогда не видела в жизни. На сей раз он бросается не к дверям, а на меня. Сил у меня хватает, а вот ловкости не достает, и он быстро сбивает меня с ног умелой подсечкой. Этот парень оказался не таким уж ботаником, как я о нем думала. Я больно ударяюсь головой о пол, и вот уже он придавливает меня к полу. Кристиан озадачен. Во мне слишком много мощи для старухи, думаю, он всерьез подозревает, что я частично синтетическая. Такие операции у нас делали, когда не было возможности скачать себе новые органы. За пределами кольца еще бродят старики с синтетическими конечностями. Это порой жалкое зрелище, техобслуживание синтетикам уже никто не делает, и когда органы выходят из строя, избавиться от них можно лишь при помощи нелегальной ампутации. Говорят, это больно, поскольку синтетику соединяют с живыми нервами и плотью. Кристиан явно это знает.

—Что тебе надо? — орет он. Я пытаюсь вырваться. Украденная сила выплескивается наружу, словно буря, и я сбрасываю парня, швыряю через всю комнату, заставив впечататься в стену, вскакиваю на ноги. Кристиан повторяет свой финт и уже через мгновение на ногах. Теперь я разбила ему еще и нос. Он насторожен, и уже не пытается напасть на меня, двигает руками в обманных движениях. Пока он пытается провести меня, я хватаю рюкзак и вываливаю содержимое на пол, оторопело глядя, как на ковре оказывается полотенце, бутылка воды, пыльные спортивные ботинки и старая майка.

—Где считыватель? — спрашиваю я. Кристиан дергает бровями.

—Что? — глупо переспрашивает он.

—Считыватель, — повторяю я зло. — Из кофейни ты сразу пошел сюда. Значит, ты оставил его где-то в квартире. Отдай по-хорошему.

—Бабуся, ты умом не повредилась? Какой считыватель… Ты что, следила за мной? Не помню, чтобы видел тебя в кофейне…

—Еще бы. Ты ведь высматривал совершенно другого человека. — ядовито говорю я. Кристиан хмурится, и я добавляю: — Я все про тебя знаю. Ты — паразит. Так что отдай прибор, пока я не выкинула тебя в окно…

Он бросается на меня так быстро, что я не успеваю ничего сделать, и вновь оказываюсь на полу, слегка оглушенная. Сбив с ног, он придавливает меня к полу. Я чувствую, как во рту появляется отвратительный медный вкус крови. Нависшее лицо Кристиана искажено яростью. Изо всех сил пытаюсь сбросить его, но все без толку, я слишком стара для этого. Меня мутит, пошевелиться нет сил, но помимо выкачанной силы, в моем запасе есть полиморф. И я готова пустить его в ход, тем более, при прямом контакте это сделать гораздо легче.

Я почти активирую убойный заряд в своем организме, чтобы заставить этого парня за мгновение постареть на сорок лет, но тут ярость на лице Кристиана меняется на недоумение. Он ослабляет хватку.

—Алиса? — запинаясь, произносит он.

Крис больше не пытается нападать. Он отпускает меня и отходит в сторону. На его лице непонимание, ужас и что-то вроде отвращения. Я поднимаюсь, кряхтя, но при этом злорадно усмехаясь. Как только я изменилась, все обожание кончилась.

—Что с тобой случилось? — спрашивает Кристиан.

—Ты не знаешь, что бывает с теми, кто живет за пределами кольца? — грубо отвечаю я. —Вы, имперцы, не видите дальше собственного носа. Или ты никогда не пользовался донорскими пунктами? Откуда вы, по-твоему, берет все ресурсы?

Кристиан заметно краснеет. До него доходит, что кто-то высосал мою молодость. Я решаю, что всей правды знать ему пока не нужно. Затем его лицо проясняется, и он открывает рот в изумлении, после чего наливается гневом.

—Что ты имела в виду, говоря про считыватель и паразита? Ты думаешь, что я…

—Каждый день, в то время, когда ты приходил в кафе, ко мне присасывался паразит и выкачивал энергию. Ежедневно! По чуть-чуть, чтобы я не заметила и списывала все на усталость. Стоило тебе уйти, как паразит отваливался. Там явно настроен удаленный доступ. Так что не парь мне мозг и покажи сканер.

—Я не имею никакого отношения к паразитам, и никакого прибора у меня нет, — холодно отвечает Крис. Его руки трясутся от тихой ярости. — Ты только что вытряхнула мой рюкзак, похоже, что у меня там считыватель?

—То, что ты каждый день в это же время приходил пить кофе, конечно же совпадение? — издевательски говорю я, но червячок сомнения начинает глодать мою душу. Одежда, в которой Крис был в кафе, валяется тут же, в кресле с жесткой спинкой. Не сводя с него взгляда, я беру ее и начинаю шарить по карманам, оглядывать пуговицы, рассчитывая найти что-то встроенное в ремень или еще куда, но даже самой себе эта затея кажется глупой. Кристиан не приходит в кафе в одной и той же одежде. Да и судя по рассказу Марка, прибор паразитов не настолько миниатюрен, это нелегальная история, вряд ли у них есть настолько высокоточное оборудование. Крис не мешает мне. Я отбрасываю одежду в сторону и озираюсь по сторонам.

—Ну да, я мог вернуться и спрятать считыватель, — негромко говорит Кристиан. — Это ведь нелегальная штука, я должен был бы позаботиться об его сохранности. Не хочешь поискать? Давай, я не собираюсь мешать.

Я ничего не хочу искать. Моя уверенность испаряется. Но из упрямства встаю и демонстративно шарю по шкафам и тумбочкам. Кристиан смотрит на меня и не двигается. Его лицо непроницаемо, и это злит еще больше. С треском выдернув последний ящик из кухонного ящика, я швыряю его содержимое на пол. Ножи, вилки, ложки разлетаются по покрытию из искусственного камня со звоном.

—Полегчало? — спрашивает Крис. И в его голосе я слышу то ли сочувствие, то ли издевку. С шумом выдохнув, я сажусь на высокий стул у окна и делаю вид, что меня страшно интересует пейзаж. Кристиан обходит меня, подбирает с пола приборы, я оборачиваюсь, чтобы проследить, не держит ли он в руках нож. Но Кристиан держит лишь маленькую ложечку, моет ее под краном, включает кофемашину и наливает две чашки. К ним Кристиан выкладывает на блюдо микроскопические бутерброды. Я наблюдаю за его действиями краем глаза, и вдруг осознаю, что невероятно голодна, сглатываю, надеясь, что это не слишком заметно.

—У меня почти нет еды дома, кроме таблеточной. Обычно я обедаю и ужинаю вне дома, иногда у родителей,— извиняется он и делает широкий жест рукой, приглашая меня за стол. Подумав, он добавляет к угощению стеклянную банку с разноцветными шариками. В одном таком сублимируется целый обед, очень удобно, но нам они не по карману. Как-то меня угощали такой таблеткой. Сперва ничего не чувствуешь, а потом во рту просто взрыв вкуса. Удовольствие непередаваемое, поскольку в таблетки добавляют усилители вкуса и аромата. Имперцы их не особо любят, говорят, что это синтетика, а нас бы такие обеды очень выручали. Я беру один из шариков и отправляю в рот с таким видом, будто делаю Кристиану одолжение. Через мгновение во рту словно оказывается жареная курица с картофелем и специями. Торопливо глотаю обед, чувствую, как в желудок падает тяжелый ком. Беру банку с таблетками и демонстративно прячу в карман.

—Я могу дать еще, — говорит Кристиан и подвигает чашку с кофе, и я пью, с удовольствием, хотя за год работы в кофейне мне опротивел даже запах.

—Не пытайся казаться приятным, — грубо отвечаю я и злюсь, причем сама на себя. Кристиан, скорее всего, никакого отношения к паразиту не имеет, и я зря напала на единственного человека, который ко мне неравнодушен. Ну, кроме, разве что Марка, который вообще неизвестно где. Но кофе пью, и от этого злюсь на себя еще больше. Крис смотрит на меня, его глаза такие же добрые, как у собаки.

—Давай попробуем разобраться, — спокойно говорит Кристиан. — Паразит активировал свой сканер в кофейне. Ты списала это на меня, но здесь прибора не нашла. Я тоже слышал, что паразиты действуют через удаленный доступ. Может быть, считыватель находится где-то в кофейне, а не у посетителей?

—Это невозможно, — возражаю я. —В кофейню нет постоянного доступа никому, кроме персонала, а Дарий бы не стал скачивать мои ресурсы. Мы из одного теста.

—Если это не персонал, значит, кто-то из посетителей, — говорит Кристиан. А я тут же зло добавляю:

—Например, ты. Приходишь, подключаешь свой браслет к считывателю, и скачиваешь все, что нужно.

—Например, я, — легко соглашается Кристиан. — Но это легко проверить. Давай вернемся в кофейню. Ты войдешь внутрь, а я нет, и посмотрим, что произойдет…

Кристиан вдруг прерывает речь и смотрит на меня с подозрением. В его глазах вспыхивают знаки вопроса, и он тут же высказывает его:

—А как ты поняла, что паразит скачивает тебя? Когда это делают понемногу, трафик не так заметен. У тебя такой мощный антивир? Почему тогда он не помог тебе сохранить молодость? И… И как ты умудрилась избить меня, будучи сухонькой старушенцией?

—Хорошо, давай вернемся в кофейню, — прерываю я. Мне не хочется объяснять ему, что бурлит у меня в крови.

—Давай обменяемся контактами, — предлагает Кристиан и кивает в сторону моего браслета. Я пожимаю плечами и позволяю ему добавить себе в контакты номер Марии. Когда на его мониторе вспыхивает ее лицо, Кристиан дергает бровями.

—Без вопросов, — хмуро говорю я.

На улице, по пути в кофейню, мы идем рядом, как чужие, не обмениваясь ни единым словом, и порой ловим на себе любопытствующие взгляды. Здесь старики встречаются не так уж часто, и если пожилой человек идет по улице, значит, он однозначно не имперец, легкая добыча, если кому захочется позабавиться, охотясь на старую рухлядь. Хорошо, что для большинства это неспортивно, тем более внутри Кольца. Но нападать никто не собирается из-за Кристиана, охотники думают, что я уже попалась.

Я помню, что паразит активируется на небольшом расстоянии и позволяю Кристиану остаться снаружи кофейни. У дверей оборачиваюсь и вижу, как он демонстративно постукивает по своему браслету. Киваю и вхожу внутрь.

Мне удается сделать всего пару шагов до стойки, когда паразит атакует меня, пытаясь восстановить доступ. Сквозь стекло витрины видно, что Крис не тронулся с места, а значит, он не имеет к паразиту отношения. Кто-то внутри пытается скачать мою жизнь. Я оглядываю зал и не вижу постоянных посетителей. Ресурсов полиморфа хватит, чтобы выжечь щупальца паразита до основания, но я должна выследить его. Мой браслет вибрирует, и на экране я вижу только один символ: большой знак вопроса. Я отправляю Кристиану жирный восклицательный знак. Кажется, я знаю, кто здесь паразит. Кристиан торопливо идет к кофейне, но я не дожидаюсь его и, лавируя между клиентами, шагаю к барной стойке, прямо к Дарию, который, увидев меня невероятно пугается.

У меня, видимо, очень злое и грозное лицо, потому что Дарий бледнеет так сильно, что становится похож на труп, а когда с трудом размыкает челюсти, заикается на каждом слове.

—Зачем ты вернулась? — шипит он, но проглатывает половину слов, и потому понять его сложновато. Двери распахиваются, в кофейне появляется Крис и, заметив нас, сразу подходит. Дарий бросает на него ошеломлённый взгляд. Мое объединение с имперским мальчишкой для него явная неожиданность. На нас начинают посматривать, и Дарий трясущимися руками тянется за чашками.

—Я же дал тебе денег, — шепчет Дарий и громко, невероятно фальшиво повторяет: —Что? Два кофе с молоком и шоколадом?..

В кафе слишком много народа, если я сейчас с ним разделаюсь, это будет равносильно тому, что я лично поеду к Дворцу правосудия и начну размахивать там алым флагом и фонарями. Полиморф внутри клокочет, мне кажется, происходит нечто странное. Я бросаю взгляд в зеркало и вижу, что мои седые волосы начали вновь темнеть, прядь за прядью. Капюшон моего легкого плаща прячет лицо от любопытных глаз, даже Дарий не видит, что я начинаю меняться, но я-то вижу разницу. Не хватало еще, чтобы увидели имперцы. Я не уверена, что готова к схватке, особенно если они перейдут в рукопашную. Я сжимаю руки в кулаки, чувствую, как отросшие ногти впились в ладони. Бурлящая кровь становится чуточку спокойнее

—Ты был не слишком щедр, — вполголоса говорю я. — Отдал гораздо меньше того, что забирал.

Кофемашина выплевывает остатки коричневой гущи, Дарий аккуратно ставит перед нами чашки. Я не хочу пить, Кристиан не прикасается к своему. Напряжение между нами только нарастает. Дарий смотрит исподлобья и явно что-то обдумывает.

—Я прошу тебя: уходи, — наконец, произносит он. — У меня и без того хватает проблем, а ты только усугубляешь… Если гвардейцы застанут тебя здесь, меня задержат, отправят в суд и выпьют лет двадцать минимум. А у меня дети…

—Ты для них старался? — перебиваю я. — Ради детей скачивал мою жизнь? Я помню, ты как-то говорил, что твоей младшей дочери нужно что-то делать с почками, и не нашел ничего лучше, чем выпить того, кто по рукой?

Дарий смотрит на меня, словно я встала на голову. Затем переводит взгляд на Кристиана.

—Послушай ее, — советует Крис. Дарий качает головой.

—Я слушаю, но не понимаю. У тебя с головой все в порядке? Можно, конечно, понять, что после произошедшего…

Мне надоедает этот беспредметный разговор, нет времени пытаться загнать его в угол. Я высвобождаю силу полиморфа и ищу липкую паутину паразита, которая никак не может восстановить утраченный доступ к моим ресурсам. Теперь я выжгу все окончательно, как это было с Киором в поезде.

—Можешь не понимать, — холодно говорю я. — Тогда мне придется тебе показать.

Никто не видит этого завораживающе-жуткого огня, которым вспыхивают невидимые нити считывателя паразита, что должны были выкачать из меня силу, но я их видела, любуясь их корчами и агонией почти живого существа. В прошлый раз я была более милосердна, заставив их просто отступить, но теперь мне некогда церемониться. Где бы ни находился считыватель, я уверена, что сейчас он выйдет из строя, возможно, даже навсегда. С кухни доносится грохот и слабый вскрик, а к запаху выпечки примешивается слабая струйка паленого пластика. Кристиан соображает быстрее меня и, откинув стойку в сторону, торопится на кухню, я бегу следом, отпихнув Дария, который пытался меня задержать. Как мне не пришла в голову простая мысль…

Тициана, наш повар-кондитер, стоит у стола, навалившись на него и трясет рукой, которая распухла и покраснела. Рядом, на столе изрыгает черный дым большая сумка из синтетической кожи. Кристиан вновь оказывается быстрее меня и оказывается у стола. Тициана замечает его слишком поздно, но делает почти молниеносный бросок на стол, стремясь прикрыть своим громадным телом горящую сумку, но Кристиан оказывается быстрее. Выхватив сумку, он вываливает ее содержимое прямо на пол. Что-то бесформенное, с металлическим грохотом падает и разбивается вдребезги, брызгая в разные стороны деталями. Тициана всхлипывает и хватает огромный нож, выставляя его перед собой.

—Ну, вот он, твой паразит, — негромко говорит Кристиан. —Ты не того подозревала.

Тициана переводит взгляд на меня и ее глаза расширяются в ужасе.

—Алиса? — шепчет она и вскрикивает: —Нет, нет, я не могла взять столько, я была осторожна…

Ее грузное тело колышется от сдерживаемых рыданий, но она и не думает опустить нож. Кристиан нагибается над считывателем, который совершенно не похож на имперские, небольшие и аккуратные. Это явно самоделка, кустарная, громоздкая, но, тем не менее, эффективная, раз она позволяла Тициане скачать мой ресурс ежедневно, оставаясь незамеченной. Я вспомнила, как блокировала паразита, и каждый раз слышала шум на кухне. Тициана явно не понимала, почему прибор сбоит.

—Зачем ты это делала? — зло произношу я. — Зачем скачивала своих? Тебе что, мало было имперцев?

—К ним не подключиться, — истерично всхлипывает Тициана. Нож в ее руке ходит ходуном. — У меня слабый сканер, он рассчитан только на неграждан с их дохлым антивиром. Защиту имперца он не пробьет. Думаешь, я не пыталась скачать этого сопляка, например? Только все без толку! Пришлось выбирать кого-то другого, а у меня под рукой только ты…

—Как ты могла? — кричу я. — Мы все в одной лодке, а ты не останавливалась даже во время Охоты! У нас один антивир на всю семью, ты скачивала сразу трех человек! Тебе было все равно, что ты пьешь чужие жизни?

—Да плевала бы я на ваши жизни, — отвечает Тициана. — Кого это заботит, если нужно сохранить свою или жизнь близких?..

Я стою близко, нас разделяет только стол, и, если бы не он, Тициана наверняка бросилась бы на меня, а потом сбежала. Паразитов казнят без лишних церемоний, ей это прекрасно известно. Но что заставило Тициану пойти на тот риск? Со своего места я вижу, что один ее глаз налит кровью, так полопались капилляры. И тут до меня доходит.

—Ты больна? — спрашиваю я. Тициана нехотя кивает.

—Не только у твоей семьи один антивир на всех. Мы почти на грани смерти каждый день, и только эта штука нас еще как-то поддерживает. Или ты думаешь, я пошла на это чтобы поразвлечься?

—Чем вы больны? — спрашивает Кристиан. Тициана зло улыбается и молчит, но мне не нужен ответ. Я смотрю на нее глазами полиморфа и вижу, как ее внутренности пожирает опухоль. Такого я еще не видела. Это рак, причем в его терминальной стадии. Если у Тицианы один антивир на всю семью, значит болезнь одна на всех. Внутри женщины нет живого места, поражен почти каждый орган.

—Ты могла бы попросить о помощи, — беспомощно произношу я. Тициана смеется с истерической злостью.

—И чем бы ты мне помогла? Да еще в неделю Охоты? Посочувствовала? Подбодрила и посоветовала не сдаваться? Спасибо, разговорами я сыта по горло, а на лечение у нас денег нет. За два дня стало только хуже, меня выкачивали почти досуха по дороге домой, если бы не считыватель, я бы давно умерла. А еще считыватель последние дни никак к тебе не подсоединялся, я не могла даже толики жизни у тебя взять. У меня дома мама, муж и два сына, и все чуть живы!

Лицо Тицианы выглядит ужасно. Она словно начинает разваливаться изнутри. С ее лба градом льется пот. Полиморф все еще активен, я вижу, что те жалкие остатки скачанного ранее ресурса стремятся к нулю. Все действительно очень плохо, и я должна ей посочувствовать и даже помочь, ведь у меня есть такая возможность, но почему-то не могу. Меня раздирает жалость и злость. Да, у Тицианы все плохо, но она без всяких сожалений пила не только мою жизнь, но и жизнь мамы и Флоры. Я вспоминаю, как мама, чтобы помочь Марии, взяла на себя чужую болезнь. Так почему я должна помогать женщине, которая нас ежедневно убивала? Но тут же в голову приходит понимание, что наша ситуация не была так критична, как у Тицианы. Противоречия раздирают меня изнутри, я не знаю, что делать.

—Мне всучили бракованный сканер, — всхлипывает Тициана. —Он совсем слабый. Господи, мои дети, мои дети…

—Где ты его взяла? — спрашиваю я. Тициана не отвечает. Ей тяжело дышать. Опухоли в ее организме разрастаются с какой-то немыслимой скоростью. Антивир не справляется с таким количеством людей. Сердце Тицианы работает почти на пределе, и я понимаю, что еще немного, и оно остановится навсегда. Губы нашего кондитера синеют, Тициана начинает медленно крениться вбок. Не раздумывая, я вторгаюсь полиморфом в ее организм и выкачиваю самую большую опухоль, забирая себе. Весь организм пронзает невероятная боль, я вскрикиваю и хватаюсь за стол. Тициана выдыхает, хватается за сердце и с облегчением переводит дух. Мне невероятно плохо, как никогда, датчики полиморфа просто воют. Сгибаюсь пополам, все тело содрогается от рвоты, весь обед Кристиана оказывается на полу. Кристиан бросается ко мне. Оттолкнув его, Тициана бежит к выходу.

—Что случилось? — спрашивает Кристиан и оглядывается на разбитый считыватель, но тот все еще дымится, его датчики мертвы. Я не отвечаю. Кристиан беспомощно оглядывается по сторонам, хватает стакан, наливает воды и подает мне. Жадно пью и поднимаюсь на ноги, поскальзываюсь на собственной рвоте и едва не падаю.

—Надо уходить, — шепчет Кристиан. Я киваю. Сил на то, чтобы просто переставлять ноги, почти не осталось. Подошвы моих ботинок слишком скользкие, ноги то и дело разъезжаются. Крис поддерживает меня, пыхтит в ухо, хотя я слишком легкая даже для старушки лет шестидесяти.

В кофейню я выхожу первой, вдвоем мы не поместимся в узких дверях. Я слишком озабоченна тем, чтобы не упасть, и не исторгнуть обед еще раз, и потому я не сразу замечаю напряженный взгляд Дария, застывшего у стойки, а когда замечаю, становится слишком поздно. Кофейня пуста, нет ни одного посетителя. И только у дверей стоят трое гвардейцев: офицер и двое патрульных, затянутых в отливающую металлом форму. В их руках не парализаторы, а самое настоящее оружие, несущее смерть. И стволы направлены на меня.

—Алиса Шторм? — полувопросительно, полу утвердительно произносит офицер и, не дождавшись ответа машет рукой. Гвардейцы вскидывают стволы. Кажется, брать меня в плен никто не собирается. Нет времени думать, полиморф делает все сам, а я не пытаюсь его сдержать.

Глава 4. Ливень

То, что я вижу, выглядит как огненный хлыст, абсолютно незаметный для окружающих, но эта сила, тем не менее, чувствуется. В воздухе пахнет озоном, как в грозу, и эта волна словно отбрасывает людей прочь. Краем глаза я вижу, как отшатывается Дарий, хотя я не сдвинулась с места, а пули еще не были выпущены из стволов автоматов.

У меня в запасе немного, и потому самый главный удар получает гвардеец, что уже готовится спустить курок. Раковая опухоль, украденная мною у Тицианы, вырывается наружу и серой кляксой плюхается прям в лицо солдату. Он начинает кричать тут же, и инстинктивно нажимает на курок. Пули веером летят в мою сторону. Меня ударяет в бок, отбрасывая к стене. Я не знаю, насколько сильно ранена. Я должна чувствовать боль, но не чувствую ее, только страшный жар. Полиморф бушует в крови, ускоряя мои действия. Мне кажется, если я слегка прищурюсь, то увижу, как пули вгрызаются в стены. Позади что-то грохочет, падает и разбивается, кажется, я слышу слабый вскрик. Солдат продолжает стрелять, не целясь, визжа от боли и закрывая глаза рукой. Я не целилась специально, но, кажется, он ослеп. От дверей и барной стойки летят деревянные щепки. Второй солдат таращит глаза, офицер, чертыхаясь, пытается вытащить пистолет из портупеи, их движения медленные, словно они залиты медом. Офицер поднимает руку с пистолетом, и я бью его тем, что у меня еще осталось в запасе, своей старостью.

Мы начинаем кричать оба, пугая второго гвардейца так, что он пятится и выскакивает наружу. Теперь я чувствую боль, но не от раны, а от огненных искр, что летят по моим венам со скоростью Вселенной. Огненный хлыст врезается в офицера, и тот падает, его суставы хрустят, как сломанные сухие ветки. В один миг он стареет на сорок лет.

Я опустошена. Ах, как невовремя сбежала Тициана, я могла бы выкачать все ее болезни и швырнуть в тех, кто осмелился бы мне противостоять! Офицер пытается поднять пистолет, но его пальцы, скрученные артритом, не слушаются. Я оглядываюсь. Кристиан лежит на полу, и пугаюсь, что его зацепило. Но, к счастью, крови нет, а пульс довольно ровный, он дышит. Стреляя, солдат разбил декоративную вывеску над дверями, и она, падая, ударила Криса по голове. Я нащупываю большую шишку, на ладонях остается немного крови. Но в целом всё в порядке. Дарий лежит на полу и смотрит на меня с ужасом, потом переводит взгляд с лица ниже.

Вот теперь меня накрывает боль. Я в страхе ощущаю, что ранена, может быть, куда серьезнее, чем думаю. Плащ пропитан кровью. Выяснять, насколько все ужасно, нет времени. Я хватаю салфетку и, прижав ее к боку, бегу к дверям. Главное скрыться сейчас, не подвергая опасности Криса и Дария. От боли меня гнет влево. Сделав несколько шагов, я начинаю кашлять и выплевываю сгусток крови, почти черной. Полиморф воет предупредительной, почти оглушающей сиреной, пуля попала мне в печень, и если я ничего не сделаю, то умру минут через тридцать. Меня поддерживают и не дают пасть только ресурсы вируса.

Выхожу, точнее, вываливаюсь наружу и сразу бегу прочь, в тихий переулок, что ведет к станции. С каждым шагом идти становится все труднее, я прислоняюсь к стене больным боком, и волоку ноги, спотыкаясь о почти незаметные кочки и оставляя на асфальте красно-черные кляксы. Когда на пути возникает сток, узкий и неглубокий, я делаю шаг, но так и не могу пересечь его, словно канавка шириной с мою ладонь становится бурной рекой. Падаю на здоровый бок и закрываю глаза, думая, сколько пуль получила Аннет Делия. А потом теряю сознание на мгновение, радуясь, что сейчас умру, и все закончится.

Кто-то бьет меня тяжелым ботинком прямо в открытую рану, и я, взвыв от боли, открываю глаза, чтобы увидеть второго гвардейца, еще совсем молодого, с мелкими крысиными чертами лица и глазами цвета стали. Ствол автомата направлен мне в живот. Его лицо искажается от удивления и страха.

Я бью полиморфом в его незащищенную печень, потому что мне есть, что отдать. Мое тело содрогается в спазме, выплевывая из кровоточащей раны пулю. Гвардеец оседает на землю, а я встаю, живая, здоровая, молодая, только сильно вымазанная кровью и пылью. А он… Он уже мертв.

Переулок Акаций. Тихий, безлюдный, по нему я добираюсь от станции к кофейне в своей обычной жизни, где нет места стрельбе и странным вирусам в крови. Я сворачиваю туда, стараясь убраться от места перестрелки как можно дальше. В голове бьется испуганная мысль: как меня выследили и почему на этот раз пришли всего трое гвардейцев, а не целая армия, как домой? Нетрудно предположить, что, если я сумела выжить за эти сутки и не попасться на глаза, да еще и напасть на имперца, я сумела обуздать полиморф и, соответственно, стала более опасной. И после этого на мои поимки отправляют всего троих? Да нет же, это бред. Скорее всего трое гвардейцев патрулировали места моего возможного появления и каким-то образом сумели меня узнать в старухе со сморщенном, как печеное яблоко лицом. Либо же меня кто-то сдал: Дарий или Тициана. Впрочем, был еще один вариант: система прослушки, встроенная в любой из наших гаджетов, на которые присылают рекламу, прогноз погоды, почту. Запрограммированная комбинация слов, произнесенных вслух, мое имя, упоминание о полиморфе, и вот она я, как на ладони. Я с сомнением поглядела на браслет Марии. Не исключено, что меня уже отслеживают по нему. Сдернув его с руки, я уже приготовилась бросить его в ближайший сток, но остановилась: без него я не смогу воспользоваться транспортом, купить еду, пусть даже кредитов на нем кот наплакал.

И что делать? Я не могу больше пойти к Дарию, не могу вернуться к Кристиану, я и без того подставила их своим визитом. Рано или поздно я нарвусь на патруль, и мне снова придется драться. Везения может и не хватить, если кто-то очень меткий прострелит мне голову.

При мысли о Кристиане, мне стало тошно. Я напала на него в его собственном доме, вылила ушат оскорблений и заподозрила в преступлении, которого он не совершал. И теперь у него могут быть серьезные проблемы. Камеры в коридоре покажут, что я ворвалась в квартиру, но вышел он из нее по доброй воле, последовал за мной в кафе и вполне может быть моим сообщником.

За Дария я волновалась меньше, он, скорее всего, выкрутится. То, что негражданину Империи вообще удалось внутри кольца держать кофейню и даже зарабатывать уже почти чудо. Не знаю, что за связи были у моего шефа, но что-то позволяло ему удерживаться на плаву. Мельком подумала о Тициане: хватит ли ей духу вернуться на работу? Без работы у нее не останется средств к существованию, а теперь, когда сканер паразита испорчен, ее семье придется туго.

Я дохожу до конца переулка и автоматически сворачиваю к станции, затем спохватываюсь и разворачиваюсь в противоположную сторону. Переулок заканчивается тупиком в виде маленькой полукруглой площадки, заросшей густыми деревьями. Домов поблизости нет. Я прячусь за деревьями и сажусь прямо на траву, не обращая внимания на мошкару.

Что мне делать? Куда пойти?

Дома наверняка ждет засада, в доме Марии, если имперцы поняли, что я использую ее браслет, тоже. Дом Кристиана и кофейня отпадают. За пределы Кольца лучше не выезжать, там гораздо опаснее, придется постоянно отбиваться от охотников. Но и здесь мне деваться некуда. Хуже всего, что не было связи с мамой, Флорой и Марком. Я боялась им звонить, чтобы не выдать своего местоположения, а они никогда бы не догадались набрать контакт Марии, если с ними все в порядке. Эта неизвестность меня просто убивала. Если бы я точно знала, что их отпустят, если я сдамся, то подошла бы к первому же гвардейцу. Но сейчас, после нападений на охотников, после атаки на солдат, меня никто и слушать не будет, пристрелят на месте, а там и всех близких. Меня охватывает паника. Я стискиваю зубы, и впиваюсь ногтями в ладони, чтобы успокоиться и заставить сердце биться ровнее. Мне приходится делать это из практических соображений: полиморф реагирует на мое состояние и пробуждается, выискивая опасность. Мне нужна помощь, и я лихорадочно соображаю, где могу ее получить. Тогда я вспоминаю о Киоре.

До места, где он работает, мне приходится идти пешком. Пользоваться транспортом я боюсь, чтобы не оставить след. Может, имперцы еще не начал отслеживать меня через спутники, так что лучше не светиться. До складов, позади дорогой гостиницы с пафосным названием «Императорская охота» путь неблизкий, и к тому моменту, когда я, усталая и голодная, добираюсь до места, солнце уже кренится к закату.

Киор вместе с другими таскает тюки постельного белья из гостиницы, меняя их на свежие комплекты. Я жду, пока он заметит меня, и, когда это происходит, на лице Киора мелькает странная смесь удивления и страха, а потом он слабо улыбается и чуть заметно кивает в сторону неприметного закутка. Я отхожу в сторону и жду, когда он ко мне присоединится. Ждать приходится долго, его рабочий день не закончен. Но со своего места я вижу, что таскать тюки с постельным бельем ему не так тяжело. Внешне он выглядит гораздо лучше парня, которого я видела в поезде. Сканирую его полиморфом. Да, паразит не смог присосаться, загубленные мышцы начинают восстанавливаться. Конечно, естественным методом он еще долго будет входить в желанную форму.

Погода портится, я гляжу, как неб затягивает тучами и невольно ежусь. Если не будет других вариантов, я проведу ночь на улице, но, если пойдет дождь, придется искать хотя бы какое-то укрытие. Ночевать на улице мне ее не приходилось. Будь я дома, где знакома каждая подворотня, я бы нашла место, где переждала бы непогоду, но здесь, во враждебном стане, это проблематично. Дома меня бы пустили знакомые и даже незнакомые люди, здесь это маловероятно, сканеры сразу распознают во мне чужака, и тогда жильцы вызовут гвардию. Я вздыхаю, чувствуя, что готова расплакаться.

Киор подходит и беспомощно улыбается.

—Каково это: жить вне закона? — спрашивает он. Я развожу руками.

—Не очень.

—Я так и понял, иначе ты бы вряд ли пришла сюда. Скажи, там в поезде, это ведь была ты?

Я киваю. Киор смотрит на меня с удивлением, разглядывает лицо, руки, а затем даже берет мою ладонь и вертит.

—Тебя выкачали, но ты вновь смогла вернуть молодость, причем без потерь. И еще… Там, в вагоне… Ты что-то сделала? Я уже давно не чувствовал себя так хорошо.

—К тебе присосался паразит, — поясняю я. — Он где-то поблизости, в шаговой доступности. Я просто помогла от него избавиться и выжгла доступы.

Киор зло улыбается и оглядывается на гостиницу.

—Ну, мне и гадать не надо, где он. Помнишь, я должен был участвовать в соревнованиях атлетов?

Я киваю. Киор продолжает улыбаться, но его улыбка превращается в какой-то оскал.

—А помнишь, кто выиграл? Какой-то не известный парень из имперской семьи, ранее не появлявшийся ни на одном соревновании, толстый и не спортивный ранее, который очень быстро привел себя в форму. Его зовут Оскар Романофф, и он, чуд из чудес, сын владельца этого отеля. Один раз я доставлял ему в номер посылку, Оскар восхитился моими формами, а я сдуру признался, что собираюсь участвовать. Это было за два дня до регистрации на соревнования. Понимаешь, что это значит?

Я кивнула. Официальная охота еще не была разрешена, сканеры активируются одновременно у всех имперцев и отключаются с последней секундой воскресенья. Оскар Романофф наверняка имеет нелегальный прибор для считывания, но более мощный, чем у Тицианы.

—Есть еще одна странность, — говорит Киор. — Лита… Ну, ты же знаешь Литу… Она работает горничной в этом отеле. И она уверяла меня, что видела победительницу песенного конкурса в компании Оскара, но тогда я не придал значения. Понимаешь, куда я веду? У Литы пропадает голос, но гран-при получает неизвестная девочка из имперской семьи, и поет точно так же. Толстяк-имперец вдруг становится культуристом. И все происходит, когда официальная охота еще не началась. Талантливые дети-неграждане ни с того, ни с сего лишаются своих талантов. Господи, неужели этим людям недостаточно того, что у них есть?

—Им всегда будет мало, — мрачно соглашаюсь я. —Они как вампиры, и пока мы их пища, деться будет некуда.

—Что случилось с тобой? — спрашивает Киор. Я молчу пару мгновений, а потом вываливаю на него сокращенную версию событий. Не могу сказать, что Киор удивлен. Больше всего его удивляет коварство Тицианы. Известие, что у меня внутри вольготно расположился полиморф вызывает у Киора трепет.

—Мне нужна помощь, — беспомощно добавляю я. — Я должна отсидеться в укромном месте, чтобы решить, что делать дальше. Пока я просто бегу, выпучив глаза. А еще надо попробовать связаться с мамой или Марком, если они еще живы. У меня почти нет денег, негде ночевать, я голодная и очень усталая.

Киор хмурится и о чем-то сосредоточенно размышляет. Мне кажется, что сейчас он мне откажет. Но его лицо светлеет, и я вижу тонкую злую ухмылку. Киор вновь оглядывается на гостиницу.

—Оскар живет в пентхаусе, — говорит он. Я мотаю головой.

—Киор, я не готова к схваткам.

—У него есть сканер паразита, — отвечает Киор. — Независимо от того, насколько он богат, по законам Империи, он преступник. И в его апартаментах тебя точно не будут искать. Ты же хотела узнать, откуда паразиты берут сканеры.

Я сдаюсь. Мне действительно некуда деваться. Но остается проблема.

—И как я попаду в его номер? — спрашиваю я, глядя, как улыбка Киора становится еще шире.

—Ну, об этом можешь не беспокоиться, — отвечает он.

Сушильня гостиницы забита бельем до отказа. Вечером туда уже никто не заходит, горничные меняют белье с утра и до обеда. Усевшись на плотные стопки простыней, я хмуро таращусь в стену, ожидая своих союзников, или сообщников, если нас задержат.

Киор действительно не ошибся. Попасть в гостиницу оказалось несложно. Меня просто утрамбовали в тележку, которая перевозила постельное белье, а Киор затащил ее внутрь. Охраны на служебном ходе не было никакой, здесь явно не ожидали проникновения лазутчика. Внутри, приплясывая от нетерпения, уже ждала Лита, которая затолкала тележку в сушилку и дождалась, пока я выберусь наружу. Сказать, что она не была испугана, значило соврать, но на заострившемся от страха лице Литы читалась решимость. Перед тем, как я оказалась внутри, Киор позвонил ей и долго о чем-то говорил. Наверняка рассказал о возможном исцелении. Лита была в отчаянии, когда потеряла голос, а я не имела ничего против, чтобы вернуть его, если бы смогла.

Киор и Лита ввинчиваются в полуоткрытую дверь в самый неожиданный момент, когда я почти засыпаю, разомлев в сухом жарком помещении. Я успеваю даже подумать, что настолько расслабилась, что вряд ли успела бы атаковать врага, если бы меня решили задержать. Волосы Киора мокрые, видимо, все-таки пошел дождь, Киор берет одно из полотенец, вытирает голову и, небрежно сложив, кидает на место. Лита бросает на него укоризненный взгляд и убирает полотенце в мешок с грязным бельем.

—Прости, — говорит Киор и краснеет, а потом поворачивается ко мне: — Расскажи, что происходит.

Я рассказываю сильно сокращенную версию произошедшего со мной за последнее время, не упуская ту часть, где Аннет Делия одарила меня полиморфом. Рассказ заканчивается на битве в кофейне. Лита слушает меня, широко раскрыв глаза от страха, но кроме того, в них плещется надежда. Я ничуть не удивлена, когда она задает самый животрепещущий вопрос:

—Ты можешь вернуть мне голос?

Ее голос сиплый, он ломается на каждой гласной, что не вяжется с ее хрупкой ангельской внешностью. Я смотрю на нее сквозь призму активировавшегося полиморфа и вижу зияющие дыры в ее легких, горле и связках, нанесенные паразитом. Но в отличие от Киора, постоянного присутствия паразита в жизни Литы нет, пиявка, однажды напав, высосала ее досуха, и отпала.

—Давай попробуем, — нерешительно говорю я. Мне отчетливо видны падения в никому незаметных точках графика ее здоровья. Я пытаюсь вытянуть их кверху, и мне даже удается сдвинуть их с места, но затем все возвращается на место. Лита бледнеет, хватается за горло, грудь, и начинает задыхаться. Я пробую несколько раз и сдаюсь.

—Прости, — выдыхаю я. Киор, в глазах которого потухает надежда, спрашивает:

—Почему ничего не выходит?

—Нет источника, — пожимаю я плечами. — Правда, я не уверена. Но мне кажется, дело в этом. Если бы канал паразита до сих пор действовал, возможно, я бы смогла повернуть потоки назад. Но сейчас… Мои силы не действуют на больших расстояниях, а человека, который скачал Литу, рядом нет. Я еще не очень разобралась, как все это действует. Будь это болезнь, возможно, я смогла бы выкачать ее, хотя бы в себя, а потом скинуть на какого-нибудь охотника, но я не могу выкачать пустоту. А там именно целые пустоты, я так вижу. Мне нечем их заполнить.

—То есть, будь человек рядом, ты могла бы забрать все, что он выкачал, и вернуть обратно? — уточняет Киор. Я нерешительно киваю.

—Думаю, да.

Киор хмурится и замолкает, я прекрасно знаю, о чем он сейчас думает, но его вопрос становится для меня неожиданностью.

—А как Делия тебя заразила?

—Она меня оцарапала, — отвечаю я и показываю руку, на которой не осталось даже следа царапин. Киор берет мои пальцы и, неожиданно дернув, вонзает мои ногти в свою кожу. Я охаю и одергиваю руку, но уже слишком поздно. На коже Киора выступают три тонких кровавых полумесяца.

—Что ты наделал? — вскрикиваю я. — Ты хочешь, чтобы за тобой охотилась вся Империя?

Киор не слушает. Он затихает, смотрит в пол и пытается разобраться, что происходит в его организме.Мы тоже ждем, наконец он, нехотя и с разочарованием произносит:

—Я ничего не чувствую. Вообще. Ты видишь какие-нибудь изменения во мне?

—Это не так работает, — сердито говорю я. — Ты хотел, чтобы все произошло мгновенно? Я сама поняла, что заражена только часов через двенадцать. И потом, может быть, у тебя есть иммунитет, может, Делия использовала для этого какие-то иные ресурсы… Не знаю… Может быть, для передачи, полиморф надо активировать. Большее время он находится в дремлющем состоянии.

—Тогда активируй его, — требует Киор. Я мотаю головой.

—Прости, ты не знаешь, о чем просишь. Больше всего мне бы хотелось избавиться от него и больше никогда не вспоминать. Жить своей простой жизнью, когда тебя не объявляют преступницей…

—На тебя нападали уже пару раз, — напоминает Киор. — За эту охоту тебя бы скачали полностью. Дерьмовая была бы жизнь, если бы от этой жизни хоть что-то осталось. И не говори, что я не знаю, о чем прошу. Больше полугода я существую в состоянии дохляка, еле ноги передвигаю. На работе держат из жалости, но скоро это кончится, я даже тюк с бельем толком поднять не могу, а раньше бы одним пальцем на крышу небоскреба его закинул. А за что мне это? Я никого не обидел, ни у кого ничего не украл! Так что, если полиморф даст мне свободу, я готов пожить вне закона! Потому что это — не жизнь!

Киор почти кричит, и Лита хватает его за руку. Он замолкает, только сердито сопит. Я молчу, потому что мне нечего возразить. Киор прав, охотники пытались меня скачать дважды, один даже сумел напасть на Марка. Если бы не полиморф, возможно мы оба были бы или глубокими стариками с больными органами, или вообще мертвы. При мысли, что Марк до сих пор томится где-то в застенках, мне хочется выть. А потом я думаю, что сейчас впутала в свои проблемы еще двоих, которые рискуют жизнью. Я неловко поднимаюсь со стопки простыней, и она разваливается, падая на пол.

—Мне, пожалуй, пора, — говорю я. Киор встает и удивленно дергает бровями.

—Куда ты собралась?

—По-моему, я сделала ошибку, втянув вас, — отвечаю я. — Сам понимаешь, вам лучше держаться от меня подальше сейчас.

—Тебе некуда идти, — возражает Киор. — И ты обещала помочь с Оскаром Романофф. Ради этого я готов рискнуть.

Я пытаюсь возразить, но меня останавливает Лита, которая хватает туго набитую наволочку, и вываливает ее содержимое на пол. Оттуда выпадает изрядно помятая униформа горничной, черный костюм охотницы и несколько масок, которые они носят, четыре идентификационных браслета и небольшая сумка-рюкзак, в которой что-то гремит. Я открываю рюкзак и вижу в нем банку с таблетками-обедами, и чувствую, как у меня урчит в животе. Те таблетки, что дал мне Кристиан, я забыла в кофейне. Сегодня они бы мне очень пригодились, и, если бы я ушла из кофейни без боя, мне не пришлось бы обращаться за помощью к Киору и Лите. Переночевала бы где-нибудь на улице, забившись в щель. На таких харчах я продержалась бы целые недели, главное, есть еда.

—Браслеты у нас часто забывают, — сиплым голосом произнесла Лита. —В бассейнах, саунах, спальнях. Конечно, мы пытаемся их вернуть, или обнуляем по просьбе владельца, но и иногда возвращать некому. И тогда мы делаем вид, что браслетов не существует, и как-бы отдаем их на утилизацию.

—Что это значит? — не понимаю я. Лита криво усмехается.

—В гостиницах часто останавливаются богатые люди инкогнито, им нужна какая-то личность, чтобы зарегистрироваться, но при этом не оставить следов. Во время Охоты это вообще частое явление. Не все любят афишировать свое участие, это ведь, как ни крути, убийство, а в Цитадели масса людей так или иначе поддерживающих анархистов. Такие люди выходят на Охоту придумав новую личность, получают браслеты, на них переводят деньги, а потом, когда Охота или другие дела заканчиваются, бросают браслеты. А мы находим и используем, списываем деньги на свои счета. Это большая удача, я вот смогла кое-что накопить за первые два дня.

Я задохнулась от возмущения. Нам, за пределами Кольца, запрещается пользоваться чужими идентификационными браслетами, хотя этот запрет повсеместно нарушается. Та же Флора периодически брала мой, чтобы воспользоваться проездным или пообедать, но если ее застукают на этом, то штрафы для обоих участников аферы будут колоссальными. А если человек будет замешан в серьезном преступлении, это равносильно смерти, поди докажи, что браслет у тебя, например, украли.

—И что, эти личности не фейковые? — зло спросила я. — Никого не наказывают за фальшивки?

—Что ты! — отмахнулась Лита. — Их документы вполне себе настоящие, разве что имена другие, а место проживания, например, наш отель. Ну, и даются контактные данные подлинного гражданина или членов его семьи, чтобы в случае чего с ними могли связаться. Империя входит в положение своих граждан, это нам ничего нельзя. Дублирующие личности производят даже в нашем отеле, это тоже источник дохода. Я уже проверила браслеты на считывателе, здесь только один мужской, с него лучше деньги скинуть на другие.

—Я пин-код не знаю, — напомнила я. Лита загадочно улыбнулась.

—Это я на себя возьму, мы через кассу это делаем. Надо только дождаться вечера, когда уйдет управяющий. Выберу тебе браслет самой подходящей по возрасту женщины и скину все туда, главное лица не показывай и маску не снимай. Где-то через час я смогу это организовать, но потом тебе надо будет уходить. Через два квартала есть небольшой гостевой дом, где часто останавливаются охотники, я вобью маршрут в навигатор. Таких мест много, я отмечу их на карте, пока идет Охота, лучше не останавливаться в них больше одной ночи.

—Ты на редкость осторожна, — восхищаюсь я. Лита смущенно улыбается.

—Я просто часто слышу разговоры охотников. Они же всерьез считают меня мебелью и не стесняются обсуждать свои планы.

—Я могу попросить тебя узнать все, что можно о маме, Флоре и Марке, — прошу я. —Может, их уже отпустили домой, ведь они и правда ничего не знают. И еще…

Я хочу попросить ее узнать, что с Кристианом, но не отваживаюсь. Этот союзник, если жив, должен остаться в тени. Лита кивает и, поглядев на часы, поднимается.

—Пора идти, иначе позже к кассе не попадешь. Встретимся здесь как только управитесь?

—Управимся? — не понимаю я. Киор тоже встает.

—Ну да. После того, как навестим Оскара Романофф.

Мне некуда деваться, и я обреченно поднимаюсь, чувствуя, как заснувший полиморф начинает клубиться под кожей, словно разбуженная змея.

—А что делать, если его в номере нет? — безнадежно спрашиваю я. Киор улыбается так, что мне хочется бежать.

—Не беспокойся, — зловеще произносит он. —Романофф точно в номере.

Переодетые горничными, мы с Литой катим по коридору большую тяжелую тележку с постельным бельем, которая с трудом маневрирует из-за тяжести. На дне, прикрытый полотенцами, лежит Киор, а еще узел с одеждой и припасами. Разработанный нами план прост и безумен одновременно. Лита не смогла отключить камеры в коридоре пентхауса, для этого надо было попасть в комнату охраны, но в отеле слишком безопасная и расслабленная атмосфера. В момент пересменки охранников в их комнате часто не остается никого. Где-то тридцать-сорок минут, пока управляющий запирает кабинет и уходит домой, прислуга предоставлена сама себе. Горничные списывают с найденных браслетов средства, охрана уходит поужинать, коридорные просто садятся и отдыхают, пока их никто не дергает. В эти полчаса в отеле царит анархия, но анархия тщательно смодулированная, не выходящая за рамки дозволенного. Четко работает только стойка в фойе, да ресторан.

Не имея возможности не попасть под камеры, Лита замаскировалась, как могла, надев парик и натолкав под платье полотенец. Проходя под камерами, мы старательно опускаем головы. Шансы, что ее не опознают потом ничтожно малы, но она решила рискнуть, как мы ни просили ее остаться. Впрочем, дотолкать груженую бельем и Киором в придачу тележку до номера я все равно дна не могла.

У дверей мы остановились. Лита вынула универсальный ключ и выдохнула. Черты ее лица заострились от страха, но губы были решительно сжаты.

—Когда мы закончим, бежим к лифту. Там есть мертвая зона, которую не видят камеры, она совсем небольшая. Мы переоденемся и спустимся вниз, как гости. В костюмах охотников нас никто не остановит. Все деньги я перевела на один браслет. Выйдя из гостиницы, не бери такси, сразу уходи направо, а затем прямо, два квартала, маршрут есть в карте. Остановишься в гостевом доме. Дальше — каждый сам за себя, — говорит Лита. Ее голос, хриплый, как у простуженной вороны, срывается на каждом слове. Но отступать она не намерена.

—Ясно, — киваю я и спрашиваю тележку: —Киор, ты готов?

—Готов, — приглушенно отвечает мне куча полотенец. Я подаю Лите знак, и она прикасается ключом к дверному замку. Слышен тихий щелчок, я давлю на ручку, и она поддается. В узкую щель приоткрытой двери вырывается какофония агрессивной музыки, что-то воющее, с барабанами и ревом гитар, на незнакомом языке. Я толкаю дверь и сразу вижу незнакомого парня с атлетической фигурой, почти раздетого, подпрыгивающего на диване. Парень очень плохо танцевал, кривляясь и подпрыгивая, одновременно любуясь на себя в зеркало, и, кажется, был сильно нетрезв. В номере царил полный хаос. На столе красовались остатки ужина, по полу валялись пустые бутылки банки, одна штора была сорвана и жалко свисала с карниза, а в распахнутое окно хлестал ливень. Музыканты беснуются на гигантском экране телевизора, выглядят они словно демоны. Гроза за окном разбушевалась ни на шутку. Молнии сверкали каждое мгновение, раскаты грома заглушали ужасающую по своей безвкусице музыку. Я почувствовала нарастающий гнев: этот мажор, укравший чужую жизнь, неплохо устроился в папочкином отеле. Он мог есть, что угодно, не соблюдать режим, и продолжать выигрывать соревнования, пока рядом был Киор, из которого он выкачивал всю энергию. Пусть я выжгла все виртуальные порты паразитного устройства, Оскару было достаточно найти новую жертву. Я делаю шаг вперед и оглядываю комнату в поисках сканера паразита. За окном сверкает молния, освещая меня. От дверей я вижу, что Оскар сморит на мое отражение в оконном стекле. Он резко поворачивается, падает, не удержавшись на ногах, но тут же вскакивает, еще не видя во мне опасности.

—О, девчонки, — пьяно улыбается он и делает широкий жест рукой. — Проходите.

Я делаю шаг. Музыка обрывается, и в телевизоре, на весь экран показывают меня, в юном и старом возрасте в сопровождении предупреждающей надписи об опасности. Лита издает слабый стон. Наверное, я не успеваю вовремя удержать спокойствие на лице, потому что Оскар, видя, куда мы глядим, оборачивается и всё понимает, реагируя с молниеносной быстротой. Оскар с ревом перепрыгивает через спинку дивана и летит на нас, поднимая кулак для удара.

—Киор! — кричит Лита. Кипа полотенец летит в сторону. Киор выбирается из корзины, цепляется ногой и падает на пол. Полиморф просто взрывается в моей крови, и я вижу эти цепляющиеся нити, что связывают Киора и Оскара. Реальность для меня будто замедляется, и я, выпуская клокочущую ярость, бью полиморфом по ногам Оскара.

Он кричит сразу, но крик заглушается воем музыкантов. Лита в ужасе шарахается в сторону, не видя, как молниеносно работают миллиарды крошечных насосов, впивающихся в ноги Оскара и Киора. Киор тоже кричит, от боли и удовольствия. Его ноги наливаются мускулатурой, в то время как ноги Оскара становятся рыхлыми, толстыми и безвольными. Оскар падает, но успевает ухватиться за стену. Его взгляд мечется от меня к Киору, и на лице появляется узнавание и, кажется, понимание ситуации. Он делает отчаянный рывок, стараясь ухватить меня своей мускулистой ручищей, и я вновь бью его огненной плетью полиморфа по руке, затем по второй, заставляя выть. За спиной кричит Киор, и в его крике отчетливо слышится торжество. Оскар, чьи заплывшие жиром ручонки уже неспособны нанести серьезного удара, сползает вниз. На его, еще скуластом лице виден ужас. Лита бросается к дверям и запирает их. Киор, похожий на уродливого богомола, с мощными ногами, гигантскими ручищами и до ужаса худым телом, тем не менее, весьма силен. Он хватает Оскара и швыряет к дивану. Тот пытается дотянуться до брошенного браслета, чтобы вызвать помощь, но Киор пинает Оскара в живот с такой силой, что тот врезается в диванные подушки.

—Поговорим? — миролюбиво предлагаю я. —У тебя есть сканер паразита, предлагаю тебе отдать его нам добровольно.

—Ты хоть знаешь, с кем связалась? — зло произносит Оскар. Я качаю головой.

—Неправильный ответ. Тут вопрос: знаешь ли ты с кем связался ты?

—Примерно. Твоя рожа уже второй день во всех новостях, и ты очень затупила, что пришла в самый охраняемый отель. Бьюсь о заклад, вас уже засекли. Через минуту здесь будет охрана, и тогда вас скинут с крыши, а я буду смотреть, научитесь ли вы летать за пару секунд, — говорит Оскар, и в его голосе достаточно уверенности. Лита трогает меня за рукав.

—Я поищу сканер.

—Вряд ли он в номере, — возражает Киор. — Здесь ведь бывает куча народа: обслуга, его дружки. Такую вещь обычно на виду не хранят.

—Я поищу в укромных местах, — быстро отвечает Лита. — В конце концов, у нас правда очень мало времени.

—Вот и не тратьте его даром, бегите со всех ног, — усмехается Оскар. —Если вам повезет, проживете еще пару часов. Особенно это тебя касается, уродец…

Киор, вне себя от бешенства, бросается к Оскару, но я останавливаю его занесенную руку. Романофф продолжает улыбаться, но один уголок его губ трясется, и вряд ли от гнева. Он боится, и я чувствую это по всполохам, что считываются полиморфом.

—Ты прав, у нас совсем нет времени, — говорю я почти с сожалением. —Потому и прошу отдать прибор добровольно. Ну, и заодно будь так добр, скажи, где ты вообще его взял?

—Ничего у тебя не выйдет, — шипит Оскар. — Думаешь, ты меня напугала? Да я легально восстановлю все, что ты порушила в моем организме и снова стану таким же, как был. У меня столько денег, что я могу каждый день скачивать новое тело.

—Зачем тогда тебе понадобилось мое? — спрашивает Киор. Оскар смотрит на него с отвращением.

—Затем. Затем, что вы, выходцы из болот, должны в ней и оставаться, и не сметь даже пытаться забраться на кочку повыше. Вы живете в грязи, и должны в ней сдохнуть. Мне ведь даже не нужна была эта победа, меня устраивало и мое тело, я вовсе не хотел быть каким-то эталонным красавцем, хотя, я, честно говоря, не пробовал, а сейчас мне это нравится. Я увидел тебя в соцсетях, где ты хвастался формой, а потом ты обрызгал меня грязью и едва не наступил мне на ногу тут, в отеле, когда таскал одной рукой тюки с бельем, такой самоуверенный, довольный… И я решил, что стоит сбить с тебя спесь. Ну, как ты себя чувствовал, когда все твои мускулы сдулись?

—Видимо, примерно так, — говорю я и бью Оскара полиморфом. Его твердая выпуклая грудь мгновенно обвисает, кубики на животе заплывают толстым слоем жира и исчезают. На этот раз он не кричит, но мне хватает крика Киора за спиной. Не сумев сдержавшись, Киор срывает с себя рабочую куртку и, обнажившись по пояс смотрит на себя в зеркало. Я смотрю на Киора и невольно улыбаюсь, моя улыбка злая и жестокая, могущество полиморфа, что выплескивается из меня с такой легкостью, начинает мне нравиться. Киор напрягает мускулы и начинает позировать, словно на подиуме атлетов.

—Боже, — шепчет он. — Боже! Всё вернулось! Всё как было!

—Надолго ли? — ехидно осведомляется Оскар. Выглядит он отвратительно. От ворованной красоты ничего не осталось. Эти слова становятся триггером, который спускает Киора с цепей. Он с воем бросается на Оскара, хватает за горло и выволакивает на террасу, под струи дождя, подволакивает к самому краю и переваливает через парапет.

—Что ты делаешь? — кричу я и выбегаю следом, хватаю Оскара за руку и пытаюсь втащить его обратно, но Киор отталкивает меня, и я отлетаю, словно пушинка. Оскар вцепляется в руки Киора, его глаза вылезает из орбит от ужаса, ноги болтаются в воздухе. Он весит, наверное, как слон, но Киору будто ничего не стоит удерживать эту тушу над бесконечной пустотой.

—Хватит, ты уже поговорила с ним! — рычит Киор. — Теперь поговорю я. Где сканер? Отвечай! Или сам сейчас пройдешь ускоренный курс по полетам.

—Не надо! Не надо! — сдавленно шипит Оскар. — У меня нет сканера, я его вернул.

Он начинает кашлять. У Киора трясутся руки и, перехватив мой взгляд, он затаскивает Оскара обратно на крышу. Тот валится на мокрый пол, как мешок, но Киор рывком поднимает его на ноги и начинает трясти.

—Кому? Кому ты его отдал?

—Селене! — вопит Оскар. — Это ее сканер! Она давно его где-то получила, но все боялась использовать, а потом был этот песенный конкурс, она увидела какую-то девчонку и выкачала ее…

Киор отпускает Оскара и рассеянно оглядывается на меня. Молния освещает террасу, и я только в этот момент замечаю, что рядом с Киором стоит Лита. Яркий свет озаряет ее безумной от злости лицо. Лита бросается вперед и толкает Оскара в грудь и тот, нелепо взмахнув руками, переваливается через перила. Киор пытается схватить его, и не успевает. Я подбегаю к краю крыши в тот момент, когда мне в лицо бьет крик отчаяния, а затем Оскар исчезает в темноте. Проходит пара мгновений, после чего я слышу влажный шлепок и гул встревоженных и испуганных голосов. Я оборачиваюсь на Литу. Ее лицо до странности спокойно.

—Пора уходить, пока нас не сцапали, — говорит она. Мне нечего возразить, и я иду к дверям, думая о жестокости этой хрупкой девочки, которую однажды обокрали.

Глава 4.1 Ливень

Ливень слегка стих, но я все равно вымокла до нитки, шагая к небольшому пансиону, адрес которого был забит в моем новом навигаторе. На меня мало кто обращал внимание, улицы из-за разразившегося дождя были почти пусты. Полиморф внутри продолжал бурлить, требуя выхода, но мне некуда было слить накопившуюся энергию. Правда, с каждым шагом становилось легче, то ли из-за дальнего расстояния, то ли из-за потоков воды, которые меня остужали. Казалось, кожа так горяча, что от меня идет даже не пар, а дым.

Из отеля я выбралась без труда. В мертвой зоне, куда не доставал обзор камер, мы с Литой переоделись, натянув на себя костюмы охотниц. Пока мы раздевались до белья, Киор даже не глядел в нашу сторону, украдкой разглядывая свое преобразившееся тело в зеркале. После мы ввалились в лифт. Я бегло посмотрела на Литу, думая об ее дальнейшей судьбе, ведь вычислить ее будет легче легкого, даже с учетом маскировки, как и Киора.

—Я сюда не вернусь, — негромко сказала Лита.

—Я ничего не спрашивала.

—Знаю. Но у тебя на лбу этот знак вопроса просто горит. Денег мне хватит на некоторое время, так что я уеду из страны сразу после Охоты, перейду границу нелегально, я уже знаю где, и буду жить спокойно. Но это потом. Сейчас у меня есть кое-какие дела.

—Я даже не хочу интересоваться, какие, — буркнула я. Лита улыбнулась, но улыбка была похожа на оскал.

—Ну, ты все верно поняла. Я хочу найти мерзавку, что украла мой голос, и выдавить его до самой последней ноты. Жаль, что Романофф не сказал, где искать эту Селену…

В голосе Литы я, тем не менее, не слышу жалости к погибшему парню. Лицо Киора неподвижно, словно высечено из камня, и судьба Оскара его совершенно не интересует. В лифте всюду зеркала, и Киор не сводит взгляда со своего отражения. Я думаю о том, что сама выпустила джинна из бутылки.

Лифт останавливается. Мы направляемся к выходу, не глядя друг на друга. У входа толпа зевак пытаются разглядеть мертвеца на тротуаре. Я стараюсь не смотреть на багровые ручейки, что текут у моих ног прямо в сток. Лита трогает меня за руку, проводит пальцем по браслету.

—Если я что-то узнаю о твоих родных и Марке, я тебе позвоню. Я вбила этот номер в свою записную книжку.

—Что вы будете делать теперь? — спрашиваю я. — Вам ведь некуда возвращаться.

—Мы поищем анархистов и попробуем примкнуть к ним, — отвечает Киор. — Мы не должны позволять имперцам продолжать охотиться, а паразитам скачивать нас.

Я сухо желаю им удачи. Глупцы! Разве можно справиться с Империей? Бунтовать против нее, значит обрести себя на верную смерть. Мы и без того в неделю Охоты еле можем свыкнуться с мысль, что в любой момент в дом может зайти посторонний и выкачать все жалкие остатки нашей жизни, но без Охоты нам страшны только паразиты, в остальном мы живем, как обычно. Бунтовщики лишаются всяческих прав. Я вне закона, Киор и Лита теперь тоже. Так что в любой момент нас арестуют и уведут в неизвестность, заставят признаться во всем пытками, состарят на пятьдесят лет и заблокируют возможность восстановления. Цитадель бесконечно изобретательна в методах лишения неграждан жизненных ресурсов. Может быть, они даже возродят публичные казни, заставят смотреть всех, как человек распадается на атомы. Анархисты уже несколько раз пытались поднять восстание, но они были слишком разобщены, их бунт подавили за минуты. Кажется, беда анархистов в том, что ими руководят такие же имперцы, которых просто заела совесть, или они решили поиграть во вседозволенность.

Я сворачиваю вправо, Киор и Лита уходят налево и скрываются за углом. Мокрая, злая и напуганная, я в сомнениях дохожу до пансионата, не решаясь войти внутрь. Мне кажется, дождь даже вызвали специально, чтобы загнать меня в нору. Не удивлюсь, если внутри ждет засада. Но деваться некуда. Меня уже знобит, не хватает еще разболеться. Я натягиваю маску на лицо оставляя открытыми лишь глаза и вхожу.

Внутри пансионата —скромная стойка и портье за ней, читающий что-то с планшета. При виде меня, он откладывает планшет и нацепят на лицо вежливую улыбку.

—Добрый вечер, госпожа. Ужасная погода сегодня.

—Да уж, — бурчу я и оглядываюсь. Засады не видно. Но еще ничего не известно.

—Желаете снять комнату?

—Наверное, — отвечаю я. Мужчина смотрит на меня с пониманием и учтивостью. Я вижу за его спиной портрет: этот же мужчина в куда более богатой одежде, с орденом на груди. Пожалуй, это не просто служащий. Он замечает мой взгляд, но на лице нет никаких эмоций.

—Вы у нас впервые? Боюсь, мы не можем предоставить вам условий, к которым вы привыкли в цитадели, у нас скромное заведение. Но через дорогу…

—Мне подойдет самая скромная комната, — прерываю я и улыбаюсь, хотя под маской этого не разглядеть. — Вы же не выставите меня в такую погоду?

Очарование дается мне с трудом, и, возможно, хозяин заведения, если то хозяин, мне не особо верит, но отказать охотнице у него нет права. Он подвигает к себе планшет, вызывает в меню список номеров и листает туда-сюда, давая мне возможность мельком увидеть изображение.

—Мне нужна только кровать, — говорю я. — Не нужно никаких излишеств. Не до них.

—Понимаю, — говорит хозяин отеля. —Госпожа в походных условиях. У вас есть багаж?

Я качаю головой. Мужчина подвигает мне планшет. Я вижу на нем небольшую, по сравнению с пентхаусом Оскара Романофф, комнатенку, с большой кроватью, шкафом, столиком, телевизором, ванной комнатой. Все довольно простое, но в то же время гораздо шикарнее любого дома за пределами Кольца. Под изображением мигает цена за ночь, которая меня, откровенно говоря, не пугает. За день в кофейне я приносила больше прибыли. Главное, чтобы хватило денег. Я киваю и прикладываю к планшету браслет, моля, чтобы платеж прошел нормально. Кружок загрузки оплаты вращается слишком медленно, и мне кажется, что сейчас на мониторе выскочит красное предупреждение об украденном браслете. Но затем раздается слабый писк. Хозяин натужно улыбается и вынимает пластиковую карту ключа.

—Я вас провожу.

Мне хочется отказаться, но жители Империи привыкли к реверансам. Потому я молча следую за хозяином гостиницы, который провожает меня до второго этажа по узкой лестнице, отпирает деревянную дверь с резным узором в виде птиц и яблок и отходит в сторону.

—Завтрак у нас включен в стоимость, — сообщает он. Я киваю, вхожу внутрь и захлопываю дверь у него перед носом. Сбросив с себя мокрую одежду, я бегу в душ и встаю под струи горячей воды, только там ощущая, как уходит напряжение. Простояв под душем несколько минут, я натягиваю видавший виды халат, отправляю одежду в сушилку и бессильно падаю на кровать. Чувствуя, как тяжелеют веки, я с трудом выдергиваю заправленное одеяло, укутываюсь и засыпаю.

Мне ничего не снится этой ночью. Но утром я открываю глаза еще более разбитой, чем накануне. Дождь все еще идет, правда, не очень сильный, но на улице похолодало, как осенью. В открытое окно тянет сквозняком. Я ворочаюсь несколько минут, а потом, охая, откидываю ставшее неподъемным одеяло, и мой взгляд падает на руки.

Меня подбрасывает кверху. Запутавшись в одеяле, я бегу к зеркалу и зажимаю рот руками, чтобы не заорать. Из зеркала на меня вновь смотрит старуха, почти развалина, по сравнению с которой мое прошлое воплощение было почти девчачьим. Мне лет девяносто, и, господи, боже, я почти умерла.

Медленно, чтобы мои старые кости не рассыпались, я натягиваю на себя костюм охотницы, чувствуя, как все тело противится малейшему действию. Двигаться мне в разы сложнее, чем ранее. Я не понимаю, что произошло. Есть только одно объяснение: меня кто-то скачал ночью. Я активирую полиморф, отчего в голове точно взрывается бомба, а в глазах появляется красная пелена из-за повысившегося давления. Бессильно падаю на кровать и начинаю судорожную диагностику, которая повергает меня в шок. Меня никто не скачивал. Никто. И если я не предприму чего-нибудь прямо сейчас, жить бедной Алисе Шторм останется всего несколько минут. Мой биологический возраст и силы дошли до предела, и сейчас я скребу по дну. Хочу я или нет, я должна выйти и скачать чью-то жизнь.

Шатаясь, я выхожу из номера придерживаясь за стену. Ноги почти не держат, хочется лечь, закрыть глаза и дожидаться смерти. Я пересиливаю себя, и продолжаю двигаться, к лифту, потому что спуститься по лестнице точно не отважусь. Передвигаться приходится почти вслепую. Когда я дохожу до лифта, рука проваливается в выемку в стене, откуда в глаза бьет голубоватый свет, а бодрый механический голос произносит:

—Добро пожаловать в банкомат Пункта Донорства. Пожалуйста, выбирайте операцию.

Я останавливаюсь и перевожу дыхание, тупо глядя на бездушную машину. Автомат молчит несколько мгновений, а затем повторяет с прежней интонацией, добавив в слова толику разнообразия.

—Добро пожаловать в банкомат Пункта Донорства. Желаете ли вы осуществить операцию? Если вы желаете совершить обновление или улучшение вашего организма, выбирайте любой из доступных вам функционалов.

Я желаю, мысленно прошу прощения у всех жителей серой зоны, что добровольно лишились своего здоровья, но это лучше, чем уподобляться паразиту и скачивать чужие жизни без разрешения. Мне нужно хоть немного, чтобы продержаться и привести себя в норму. Почти слепыми глазами, я провожу рукой перед экраном и хрипло говорю:

—Голосовой ввод.

—Пожалуйста, — любезно говорит автомат. — Какую операцию вы планируете провести?

—Омоложение, — отвечаю я.

—На сколько полных лет, месяцев и дней? — интересуется автомат. Я заношу морщинистую руку над сканером.

—На сколько это возможно при таких ресурсах.

Голубоватый луч проходит по моему наручному браслету, автомат щелкает, а затем голос бесстрастно оповещает.

—Ваши ресурсы могут омолодить вас на сорок один год, четыре месяца, и двенадцать дней. На какой период вы хотите быть омоложены?

Лита постаралась на славу. Браслет забит до отказа, в обычной жизни мы бы могли прожить на эти средства несколько лет, но сейчас другое дело. Я бы с охотой пожертвовала на омоложение всё, но я не могу позволить себе потратить все средства. Потому я твердо говорю:

—На тридцать лет.

—Подтвердите операцию, — просит машина. Я слабо киваю. Сверху спускается стеклянный купол, который накрывает меня, отрезая от всего остального. Загорается свет, я чувствую жжение и смотря на руку. Кожа, сморщенная и задубевшая, начинает разглаживаться. Я чувствую, что сердце, что слабо трепыхалось в груди, забилось увереннее и сильнее.

—Операция завершена, — произносит машина. — Ваш биологический возраст, согласно диагностике, составляет пятьдесят семь лет. Желаете продолжить?

—Нет, — отказываюсь я. Автомат разочарованно пищит и отключается. Купол открывается и исчезает в потолке. Я подхожу к лифту, его двери открываются, меня встречает зеркало во весь рост. Я все еще немолода, но уже не похожа на развалину. От всех операций, произошедших за последние восемь часов, я чувствую волчий голод. Кажется, мне обещали завтрак…

Ресторанчик почти пуст. Я бросаю взгляд на окно, и вижу, что дождь все еще идет. Занимаю столик подальше, у окна, тыкаю пальцем в меню, одновременно пытаясь вспомнить, сколько денег у меня осталось. На всякий случай заказываю самое недорогое, что есть в меню. Где-то через минуту механизированный официант —бочонок на колесах — подкатывается ко мне с моей яичницей с беконом, гренками и кофе, аромат которого напомнил мне родную кофейню. Чтобы поесть, мне приходится снять маску, но я готова рискнуть, ведь посетителей немного, и на меня стараются не смотреть. Явиться на завтрак в костюме охотницы признак дурного тона, но лучше так, чем в своем обличии. Да и другой одежды у меня считай нет. Медленно, смакуя каждый кусочек, пережевывая завтрак, я пытаюсь понять, что произошло. А разобравшись, мрачнею. Меня действительно никто не скачивал. По сути, я съела сама себя. Полиморф нестабилен, судя по процессам, творившимся внутри меня, я даже во сне испытывала некий стресс, на защиту от которого тратила ресурс вируса. Но кроме того, полиморф, ненасытное чудовище, постоянно нуждался в пище, которую я не давала, в виде новых жертв. Отведав Оскара Романофф, полиморф вошел во вкус. Несмотря на то, что я передавала весь ресурс Киору, полиморфу тоже что-то досталось, недаром я чувствовала такой прилив сил, сродни эйфории. И ночью, не получив притока свежей энергии, полиморф сожрал мою, не получив отпора. Если бы я бодрствовала, ничего бы не произошло, а так я зря потратила почти все деньги. Даже на ночлег, наверное, не хватит.

Оставалось подумать, как мне быть дальше. Найти того, кто производил сканеры для паразитов? Что мне это даст? Впрочем, я подумала, что это не такая плохая мысль, возможно, изобличив перед лицом империи преступников, я смогу оправдаться сама. Перспектива убегать всю жизнь мне не улыбалась. Вопрос, как их найти, меня особо не занимал. Это Киор и Лита могли искать неуловимую подругу Оскара Селену. Я не знала, как она выглядит, и меня это совершенно не интересовало. Ведь я знала, кто еще может дать ответы на мои вопросы. Другое дело, приехала ли Тициана на работу после вчерашнего. Я решила рискнуть.

Я поднялась к себе, собрала вещи и, проигнорировав лифт, спустилась вниз по лестнице, совершив тем самым очередной опрометчивый поступок, потому что в фойе я лоб в лоб столкнулась с мужчиной в форме капитана гвардии. К счастью, на моем лице была маска. Пробормотав извинения, я попыталась его обойти, но он загородил мне дорогу.

—О, это я должен просить прощения, это ведь я на вас налетел, — любезно произнес он. — Извините меня. Позвольте представиться, чтобы вы знали, кто так нелюбезно оттоптал вам ноги. Меня зовут Виктор Чайган, и я доблестный служака нашей Империи. Могу я предложить вам кофе, госпожа? Или вы предпочитаете пойти и немного поохотиться? Могу я составить вам компанию…

Я вздрогнула и посмотрела ему в глаза. Это был он, тот самый командир гвардейцев, чью жизнь я выкачала в кофейне, подарив ему свою старость. Теперь капитан вновь был молод, и только у самых ушей кожа чуток провисала, образовав некрасивые ямки, что свидетельствовало о спешном омоложении. Я отшатнулась, торопливо опустила глаза и бросилась к выходу, но он схватил меня за запястье и с силой развернул к себе.

—Надо же, какая удача, — с нескрываемым удовольствием произнес он. —Кто бы мог подумать, что завтрак принесет мне такой шанс. Маска не особо тебе помогает, девочка. Эти глаза я узнаю из тысячи, моя бедная-бедная Алиса…

Он поднял палец и стянул с меня маску, одновременно выхватывая из кобуры парализатор. Я ударила его полиморфом в тот же момент, когда о спустил курок и попал мне в плечо. Левая часть моего тела моментально онемела, но ноги, к счастью, работала, и я вновь побежала, оставив вновь постаревшего на сорок лет Виктора Чайгана лежать в луже собственной рвоты.

Мне удается удрать. Петляя, как заяц, я сворачиваю на каждом перекрестке, слегка подволакивая левую ногу. Не чувствовать половину тела довольно странное и неприятное ощущение. Но действие парализатора не вечно. Я пробую разморозить тело при помощи полиморфа, но он бессилен, что удивляет, учитывая, как я исцелилась от огнестрельного ранения. Хотя, будь рядом человек, на которого я могла бы скинуть действие парализатора, может, я бы и попробовала. А так… Я и без того уподобилась паразитам, скатываясь в эту яму все глубже. Вот и Виктор Чайган уже дважды за сутки постарел, причем в этот раз ему досталось куда сильнее, я не стала церемониться и, возможно, даже отдала ему лишнее. Когда я пробегала мимо зеркальной витрины, оттуда на меня взглянуло совсем юное лицо. Я торопливо натягиваю маску. Это лицо в Империи знают уже все.

Где-то час я сижу в глухом переулке на задах маленького ресторанчика, спрятавшись между мусорными утилизаторами, радуясь, что проливной дождь, наконец, почти закончился. Убедившись, что погони нет, я выхожу и прокладываю себе маршрут к своей кофейне. Мне крайне необходимо выяснить, пришла ли на работу Тициана. К паразитам, что скачивают нашу жизнь, я чувствую какую-то звериную ненависть, даже большую, чем к имперцам. Возможно, я просто привыкла к таком жизненному укладу.

Подходит к кофейне близко я не рискую. Вместо этого устраиваюсь неподалеку, чтобы видеть черных ход, через который Тициана выбрасывает мусор. Судя по тому, что витрина горит и жалюзи подняты, кофейня работает. Кто-то должен готовить напитки и делать выпечку, сильно сомневаюсь, что Дарий сумел бы так быстро найти замену Тициане, хотя безработных кондитеров пруд пруди. Но у Тицианы легкая рука, ее булки и кексы получаются невероятно вкусными. Я как-то пробовала пончики из автоматов, ощущение такое, что ем вату. Потому Дарий все еще не разорился. С небес вновь начинает капать. Я встаю под высокое дерево и смотрю на двери. Ну, Тициана, выйди, покажи, что ты здесь.

—Как вам не стыдно? — раздается позади. Подпрыгиваю от неожиданности, готовая пусть в ход свое потаенное оружие. За мной, с голой собачкой в руках, стоит женщина неопределенного возраста, ей одновременно и тридцать, и семьдесят. Она явно неоднократно омолаживалась, но у нее старые глаза, таких у молодых не бывает.

—Неужели вам их не жаль? — продолжает женщина. Даже ее собака смотрит на меня с неодобрением и начинает рычать. —С того, что они не граждане, еще не значит, что вы должны, как пиявки, сосать их жизнь. Слушайте, Империя столько делает для нас, почему бы вам просто не пойти и не скачать недостающее, ведь есть где. Чего вам не хватает? Вы же совсем молоденькая… Неужели это все ради самой Охоты? Слишком хорошо живете?

—Не понимаю, о чем вы, — бурчу я и отворачиваюсь. Женщина хватает меня за локоть, я выдергиваю руку.

—Да всё вы понимаете, — с досадой говорит она. Голос женщины тоже не юный, о странно диссонирует с ее лицом. Голос слишком глубокий, надтреснутый, как у профессиональной певицы, что всю жизнь пела, и стала выходить из формы. — Здесь неграждане работают, и вы уже минут сорок стоите и пялитесь на кофейню. Почему бы вам не применить свою энергию в другом направлении? Это же варварство какое-то, охотиться на людей, а вы — настоящая дикарка!

—Отстали бы вы от меня по-хорошему, — цежу я сквозь зубы.

—Не отстану. И буду стоять тут, пока вы не уйдете. И если кто-то выйдет, я буду кричать и предупреждать хозяина и бариста, что рядом охотница. А внутри вы нападать не посмеете.

Я гляжу ей в глаза и вижу непреодолимую решимость, которая заставляет почувствовать что-то вроде восхищения. Я и раньше слышала, что в Империи, и даже самой столице Цитадели есть множество противников Охоты, но чтобы имперцы вот так открыто кому-то мешали, такого я припомнить не могла.

—Беспокоитесь, что никто больше не испечет любимую булку правильно? — зло спрашиваю я. Женщина дергает головой, как будто я влепила ей пощечину, а затем отпускает мою руку.

—Дура, — с сожалением произносит она. — Молодая дура, которая всю жизнь жила и ничего не видела. Не дай бог тебе оказаться на их месте, как…

Не закончив предложение, она отворачивается и шагает прочь, так и не спустив собаку на мокрую землю. Пес пару раз оглядывается на меня, вращая выпуклыми, налитыми кровью глазами. Мне хочется крикнуть ей вслед, что она ошибается, и даже показать, с кем имеет дело. Почему-то мне кажется обидным, что женщина приняла меня за жительницу Империи, родившуюся с золотой ложкой во рту. Я пытаюсь утешить себя тем, что моя маскировка работает, как надо, но это мало греет.

Время идет, но двери черного хода остаются закрытыми. Терпение никогда не входило в число моих достоинств. Я решаю, что надо войти, пусть даже я в очередной раз поставлю Дария под удар, но меня останавливает мысль, что на сей раз там точно будет ждать засада. Вполне возможно, что в кафе нет ни Дария, ни Тицианы, и как только я войду, солдаты, исполняющие роль персонала, меня сцапают. В животе вдруг начинает бурчать, но теперь я подготовлена куда лучше. В рюкзаке припрятаны таблетки-обеды, я запускаю руку в рюкзак, нащупываю банку с разноцветными шариками, беру один наугад и отправляю в рот. Как и в прошлый раз секунду ничего не происходит, а затем получается что-то вроде беззвучного взрыва, мой рот наполняется вкусом жареной рыбы, овощей, острых специй и чего-то еще, что я не могу определить. Какая прелесть! И почему имперцы так не любят эти обеды? Нам бы они очень помогли. Спустя мгновение я сыта, только пить хочется, а водой я не запаслась. Высунув язык, я ловлю несколько капель дождя. Ну, хоть что-то. Куртка потихоньку начинает промокать. Я зябко передергиваю плечами и думаю, что надо бы найти себе укрытие на ночь. Ключи от кофейни я потеряла, из возможных мест, куда я могу попасть без проблем — собственный дом, дом Марии, а еще чей-нибудь дом из квартала «нищего отребья». Там хватает заброшенных развалюх, в которые никто не суется, проблему составляют, скорее, не имперцы, а местные обитатели. От всех я даже полиморфом не отобьюсь, если навалятся кучей. С тоской вспоминаю великолепную квартиру Кристиана. Вот бы где отлежаться, зализать раны. Подумав о квартире, я вспоминаю и о парне, и мне становится не по себе. Я ведь со вчерашнего дня не думала о нем, о Марке и даже о маме с Флорой, озабоченная новыми проблемами.

Позади вновь слышатся шаги. Под ногами приближающегося человека хрустит гравий. Оборачиваюсь, готовясь принять новые упреки от моей недавней собеседницы, и, издав короткий вскрик, бросаюсь на шею Марку. Он гладит меня по волосам и шепчет что-то на ухо, но из-за дождя я не слышу и прошу повторить.

—Я говорю, успокойся, все хорошо, — говорит он. Я отступаю на шаг и включаю внутренний глаз полиморфа. Диагностика показывает, что с Марком действительно всё в пределах нормы.

—Как ты узнал, где меня искать? — спрашиваю я. Марк усмехается.

—Я что, первый день тебя знаю? В этой ситуации я бы сам пошел в самое знакомое место, выбрал бы место, где были бы видны двери, но не приближался бы. Это же наш метод.

Он прав. Точно так же мы, затаившись в кварталах «нищего отребья» бежим к аэротрейну, не выпуская из виду станцию, гвардейцев и охотников.

—Когда тебя отпустили? — спрашиваю я. — И что с мамой и Флорой?

Марк отвечает не сразу. Его заметно передергивает, но он быстро берет себя в руки. Я терпеливо жду, понимая, что эти воспоминания неприятны.

—Они довольно быстро поняли, что я ничего не знаю, кроме того, что ты рассказала, — мрачно говорит Марк. — Я постарался убедить имперцев, что для тебя все происходящее было неожиданностью, и ты не знаешь, как быть.

—Тебе поверили?

—Когда у тебя на башке «обруч правды» врать довольно проблематично. Во-первых, тебя шарашит током. Во-вторых, детектор считывает вранье безошибочно, не получается даже отмолчаться. Они просто задают вопросы, и даже если не отвечаешь, датчики все равно фиксируют реакцию. Допросы довольно неприятная процедура. Я рад тому, что это длилось не так уж долго.

Я промолчала. Действительно, система правосудия у нас отточена до предела. Потому следствие и суды длятся очень коротко, хотя никто и не верит в справедливость. Мониторы нам не показывают, так что нам неизвестно, на что реагирует человек, которого в два счета из молодого делают стариком, выкачивают здоровье и разум. Хотя нам и говорят, что невиновных сразу отпускают, а при редких судебных ошибках человеку возвращают все, что выкачали, в действительности таких людей я не встречала. Разве что все и правда были виновны.

—А мама и Флора? — спрашиваю я. Марк зябко передергивает плечами.

—Их, кажется, отпустили еще раньше меня. Они ведь и десятой части не знали. По-моему, они вернулись домой.

Мимо нас проходит группа охотников и, увидев меня, делают приветственный жест в виде растопыренных указательного и среднего пальцев. Я салютую им и отворачиваюсь.

—Ты нашел меня так легко, — задумчиво говорю я. — А они не могут уже пару дней, случайные стычки не в счет. Чего же они не запустят систему распознавания лиц?

—Запустили бы, если бы не Охота, — усмехается Марк. — В любой система полно утечек, даже я смогу взломать ее, имея сопутствующее оборудование и доступы к сети. Охоту не все одобряют, и если бы во время ее проведения задействовали систему распознавания, опознали бы очень многих имперцев, кто якобы против Охоты, а на деле — бегает по улицам. Скоро выборы в Парламент, а гуманизм сейчас в моде. Те, кто предпочитают Пункты бескорыстного донорства живой беготне за жертвой имеют больше шансов занять место в Правительстве. Но после Охоты, будь уверена, систему запустят.

—Значит, у меня осталось всего четыре дня? — тихо спрашиваю я. Марк опускает глаза, а потом спрашивает:

—У тебя есть хоть какой-то план? Что ты намереваешься делать сейчас?

Неожиданно для себя я начинаю злиться. Марк ни в чем не виноват, но то, что он с такой легкостью выпутался из ситуации, в которую я невольно его втянула, меня раздражает.

—А что? Ты хочешь что-нибудь предложить? — раздраженно спрашиваю я. Марк вздыхает.

—Мне кажется, вариантов немного. Бежать или сдаться.

—И куда я могу сбежать?

Марк не отвечает, и кажется, для себя он уже все решил. Бежать мне некуда, всё, что я могу в текущей ситуации, то прийти с повинной, но ситуацию уже давно осложнили мои нападения. С тем же успехом я мог просто пойти и прыгнуть с крыши или добровольно выкачать из себя остатки сил и здоровья. Мне некуда пойти. Чувство обреченности сдавливает тисками. Еще полчаса назад я была настроена побарахтаться, выследить паразитов, разворошить их гнездо, то теперь меня охватывает отчаяние. Кажется, меня уже все списали со счетов. Даже Марк не верит в меня. Я прихожу в настоящее бешенство и тут же чувству, что полиморф активировался, готовясь защищаться или нападать. В этот момент Марк говорит то, чего я не ожидала.

—Надо выйти на анархистов. Тех, на кого работала Аннет Делия. Это единственная возможность остаться в живых. Задача не такая уж невыполнимая, учитывая, что я, кажется, знаю нескольких людей, которые с ними контактируют. Главное, не нарваться на шпиона.

Это предложение мне нравится. Сама я никогда бы не вышла на анархистов, и связи Марка, который обслуживал технику разных людей в Империи мне пригодятся. Главное, действовать быстрее, у меня осталось всего четыре дня, после которых прятаться будет гораздо сложнее. И не только на улице, каждый дом в Империи, каждая квартира оборудованы камерами, работающими в едином алгоритме. Как только я попаду в зону их видимости, меня опознают.

—Гляди, твой фанат, — говорит Марк.

Я оглядываюсь и, к своему облегчению, вижу Кристиана, который топает к кофейне. Вид у него вполне обычный. Я готовлюсь выйти и окликнуть его, но Марк хватает меня за рукав и останавливает, показывая пальцем в небо.

—Кажется, за твоим поклонником следят.

Я вижу, что над Кристианом летят два дрона. Не обрати внимание на них Марк, я бы ничего не заметила, дроны совсем крошечные, не больше воробья, и летают совершенно беззвучно. Но иногда они делают очередной маневр, и их поверхность ловит блики от экранов и неоновой рекламы. В эти моменты дроны блестят, как бриллианты. Я сжимаю губы от злости. А потом мне приходит в голову страшная мысль.

—А если за тобой тоже следят? — спрашиваю я. Марк ехидно усмехается и запускает в карман руку, выуживая из нее два диска с тускло светящимися лампами.

—Что значит: тоже? Конечно, они выпустили за мной летучих шпионов. Я их сразу же засек и при первой возможности перехватил. Думаю, их операторы до сих пор не могут понять, почему мониторы все время показывают зацикленное небо с птицами.

Это меня невероятно веселит. Я обнимаю Марка и торопливо клюю в щеку. Марк краснеет. Я напускаю на себя непринужденный вид и интересуюсь:

—Что будем делать дальше?

—Я обойду клиентов и попробую выпытать что-нибудь про анархистов. Может быть, уже сегодня мы выйдем на их след и найдем, где тебя укрыть. Ведь Аннет Делия так и не нашли.

—Я пойду с тобой, — решительно заявляю я. Марк качает головой и целует меня в нос. Теперь краснею я.

—Мне будет проще одному. Если они вновь запустят дроны, или начнут отслеживать меня со спутников, лучше, если тебя рядом не будет. Давай встретимся где-нибудь в другом месте. Как насчет парка? Там есть превосходная дыра в живой изгороди, помнишь? Отлично. В парк вечером никто не суется, охотников там тоже не будет. Если на меня нападу и не выкачают досуха, я приду около восьми вечера. Не вешай нос и постарайся чем-то себя занять. Только не лезь на рожон, — говорит Марк.

—Тоже мне, командир нашелся, — ворчу я, но улыбаюсь. Мне действительно становится легче. Марк торопливо уходит, я гляжу ему вслед и, борясь с желанием все-таки войти в кофейню, разворачиваюсь в противоположную сторону. Парк, где Марк назначил мне встречу, далековато, я не хочу пользоваться транспортом, чтобы не оставлять цифрового следа. Навигатор прокладывает мне несколько маршрутов, я выбираю самый запутанный, однако самый безопасный, подальше, от больших оживленных улиц, где может случиться любая неприятность.

Когда я сворачиваю в узкий переулок, взгляд падает на большой рекламный экран, на котором мелькают ролики с различными товарами. А затем, после очередного призыва купить тур на Райские острова, на нем появляется мое лицо с уже привычной формулировкой: «Особо опасна».

Но на этот раз я на изображении не одна. Рядом появляются лица Киора и Литы. А затем — короткий выпуск новостей, где ведущий с наигранным ужасом сообщает об убийстве Оскара Романофф. Видео показывает смаханную картинку с крыши, где отчетливо видно, как Лита толкает Оскара, и тот летит вниз. Я прихожу в ужас: что же я наделала?

Глава 5. Отбросы

Втянув Киора и Литу в опасную игру, я подписала им смертный приговор, но, как бы мне не было стыдно признаваться, их судьба волнует мало. Мы были очень мало знакомы, я помогла им, по мере своих сил, и вовсе не просила сводить счет с Оскаром Романофф. Так что пусть выпутываются, как хотят. Мысль, что, перейдя на сторону анархистов я столкнусь с Киором и Литой показалась мне даже забавной. Гораздо больше меня заботила собственная участь, и семья. Если Марк прав, маму с Флорой отпустили, сделав приманкой, в которую я бы непременно попалась. Марк смог обезвредить дроны, следившие за ним, может, он сумеет обезвредить и те, что кружат над моим домом?

Из кофейни выходит Кристиан. Вид у него удрученный. На плече все тот же рюкзак, в котором, как я думала, сканер паразита, но на деле — всего лишь спортивный костюм. Странно, что Кристиан не качает бицепсы при помощи автоматов, мог бы просто скачать себе новое тело, как это сделал Романофф. Когда я спросила его, почему он так не делает, Кристиан лишь удивился. Оказывается, сторонников натурального спорта очень много, и количество людей, кто исправляет свою фигуру, тягая гири, только растет. В этом есть своеобразное удовольствие, непонятное мне. Я бы не стала тратить на это время. С другой стороны, я и не гражданка Империи с массой свободного времени. Может, если бы мне некуда было его девать, я бы тоже ходила в спортзал.

Мне нужно поговорить с Кристианом, но как это сделать, не попав в зону видимости дронов? Офицер Чайган уже наверняка сообщил, что я щеголяю в костюме охотницы, так что этот маскировочный наряд себя исчерпал. Но мне больше нечего надеть, кроме своей же одежды, что спрятана в рюкзаке. Так что снимать костюм охотницы я пока повременю, маска дает полную анонимность.

В рюкзаке находится кусок оберточной бумаги, но писать нечем. Подбираю ветку, макаю в ямку, наполненную дождевой водой, утыкаюсь в грязь и пишу короткую записку. Грязь размазывается, слова почти неразличимы, я прихожу в отчаяние. Кристиан идет к дому по прямой. Я решаюсь: натягиваю капюшон и иду наперерез, изо всех сил сдерживая нетерпение. Сверху не должно казаться, что я бегу к нему. Изо всех сил изображаю случайную прохожую, и гадаю, пишут ли дроны еще и звук. Рисковать нельзя. Рассчитываю расстояние и скорость, чтобы непременно с ним столкнуться. Дроны, почти невидимые, все еще летят над ним.

Кристиан идет медленно, почти плетется, но замечает меня. На лице появляется легкое презрение, но потом его глаза расширятся, он непроизвольно делает движение в мою сторону, но я предостерегающе качаю головой. Пересекая его дорогу, почти столкнувшись, я сую ему записку прямо в руку, не сбавляя шага. Мне хочется обернуться, но я не делаю этого и деревянным шагом, борясь с желанием побежать, сворачиваю в сторону небольшой искусственной рощицы, где деревья, густые и раскидистые, растут правильными рядами. В рощице полно камер, но я надеюсь, что маска меня спасет. Сейчас главное понять, не преследует ли дрон меня.

Когда листва скрывает меня от небес, я задираю голову и внимательно всматриваюсь вверх. Кристиан слишком далеко, крохотные дроны-шпионы мне не разглядеть. Но надо мной ничего не летает. Это значит, что соглядатаи не поняли, кто я, и еще какое-то короткое время мне ничего не грозит.

Избавиться от дронов — не такое сложное дело, поскольку проникнуть в помещение они не могут, разве что следит через окно, считывая звук по вибрациям через стекла. Совсем другое дело подземка. Внизу сигнал пропадает, так что дронам остается только беспомощно кружить над всем маршрутом, считывая нахождение Кристиана по сигналу с его браслета. Подземка хороша тем, что там прекрасно блокируется и звук, который можно писать, нелегально подключившись к устройству, а я была уверена, что Кристиана подслушивают.

Я только пару раз была в подземном метро, им пользовались в основном только работяги, имперской аристократии внизу не нравилось. Скорость оно развивает неимоверную, можно весь город пересечь за несколько минут. Прокатившись в нем по необходимости, я поняла, почему большинство предпочитают аэротрейны наверху. В метро пропадало чувство времени и развивалась легкая клаустрофобия, усиленная ощущением какого-то бесконечного падения. Хотя поезда трогались с места мягко, потом, за считанные секунды, они развивали такую скорость, что желудок прилипал к позвоночнику. После поездки хотелось встряхнуться. Хотя люди привыкали и пользовались метро ежедневно, но мне оно было без надобности.

Я беспрепятственно прохожу через турникет, прижав к сканеру чужой браслет. На станции почти никого, поезд только что ушел, только вдали обнимается какая-то парочка, у одной из колонн сидит мужчина с молодым лицом и глазами старика, да посреди станции крутится робот-уборщик. Я жду Кристиана, который появляется следом за мной, глазами показывает в сторону платформы. Я чуть заметно киваю и, как только подходит поезд, сажусь в один вагон с ним, в соседнее кресло, спиной к нему, делая вид, что мы незнакомы. Кроме нас в вагоне никого. Кристиан нажимает на экран своего браслета и от гаснет. Да, от слежки совсем не избавиться, но так нас хотя бы не подслушают.

—С тобой все в порядке? — спрашивает Кристиан.

—А с тобой?

В вагоне полно камер, потому он говорит, почти не размыкая губ. Хорошо, что слова заглушает мягкая музыка, хотя от микрофонов нас вряд ли что-то спасет, если встречу зафиксировали и поняли, что рядом с ним не простая пассажирка.

—Меня допрашивали. Но без особого давления, поскольку на записи видно, что ты ворвалась в мою квартиру, а дальнейшее я стер, сказав, что сделал это под твоим давлением, а потом ты заставила меня пойти вместе в кофейню. Прости, что представил тебя террористкой, но по-другому было не выпутаться. Я не признался, что узнал тебя. Не уверен, что они поверили.

—Все нормально, — отвечаю я. Потом пересказываю, что случилось со мной за это время, заканчивая не встречей с Марком, а моим внезапным старением и новой стычкой с офицером Чайганом, и тем, что я, придя выслеживать Тициану, увидела Кристиана и дроны над ним. Кристиан слушает, не перебивая, а потом говорит:

—Выходи на следующей станции, садись в поезд в обратном направлении, я выйду через одну станцию. Вряд ли это сильно собьет их со следа, но лучше так, чем никак. Позже встретимся. И не снимай маску.

Я поднимаюсь и равнодушно иду к выходу. Поезд с Кристианом улетает в темный тоннель. Перейдя по перрону на противоположную сторону, я пропускаю один поезд, и, заметив в окне следующего знакомый силуэт, сажусь в вагон, вновь занимая место за его спиной.

—Все, что мне удалось узнать о полиморфе, так это обрывочные новости о его нестабильности, — говорит Кристиан. — Сведений очень мало, все-таки это секретная разработка. Но после бегства Аннет Делия, кое-что просочилось наружу. Вирус жрет очень много ресурсов извне, заставляя организм все время переживать адреналиновые скачки, и когда полиморф не получает подпитки, он выжигает носителя. Так что нет ничего удивительного, что ты постарела. Хорошо, что ты схватилась с этим гвардейцем. Могла бы не дожить до следующего дня.

—Первая, с кем бы я схватилась с удовольствием, была бы сама Делия, — зло говорю я. — За этот подарочек. Что же мне теперь делать? Вообще не спать?

—Ну, не рассматривай это как проклятие, — успокаивает Кристиан. — Ты думала, что было бы, не окажись у тебя полиморфа?

Сердитый ответ уже готов был сорваться с моих губ, но я сама себя бью по губам. Ну, конечно, я бы уже была мертва, меня бы скачали минимум дважды, а то и трижды. Но я упрямо не желаю считать Аннет Делия своей спасительницей. Моя жизнь ничуть не улучшилась, а то, что я бы попалась охотникам, как Марк… Ну, может, они не взяли бы слишком много… Я вновь сердито прерываю ход собственных мыслей. Я что, считаю такую жизнь благом? Ждать Охоты из года в год, надеяться, что не присосется паразит?

Делия могла скачать все мои ресурсы и уйти бодрой и здоровой, никто бы не узнал, отчего я скончалась на улице во время Охоты. Но она предпочла меня заразить. Почему? Вряд ли потому, что ей нанесли смертельное ранение, я сама получила пулю, которую организм просто выплюнул. Здесь была другая, более тонкая игра, которую я пока не понимала.

—На что они рассчитывали, создавая полиморф? — вырывается у меня. — На мировое господство? Это же просто жуть какая-то, один человек, зараженный полиморфом, способен вывести из строя целую армию при должном умении. Я читала файл. Все эти лозунги о равновесии — чушь собачья. Это оружие, причем мощное. Что будет, если оно попадет не в те руки?

—Как сейчас? — мягко говорит Кристиан. Он настолько прав, что хочется его ударить. Для полиморфа я самый неподходящий носитель. Просто девчонка, не одаренная стратегическим складом ума. И подумав о бомбе, что тикает внутри, под кожей, я чувствую ненависть ко всем, кто сделал меня такой, загнав в угол: имперцы, паразиты, Аннет Делия. Эмоции распаляют полиморф, я чувствую, как он раскидывает свои щупальца, готовясь к атаке или защите.

—Алиса, что-то происходит? — спрашивает Кристиан. Он по-прежнему сидит ко мне спиной, я вижу его отражение в мониторе, и замечаю, что он ерзает на месте.

—Ничего, — излишне резко говорю я, пытаясь усмирить бомбу, что уже готова вырваться наружу.

—Мне вдруг показалось, что на улице гроза. Как будто озоном запахло. И воздух стал наэлектризованный.

Значит, активацию полиморфа чувствую не только я. Об этом эффекте я не подозревала, но трудно изучить весь функционал обновленного организма, когда ты не знаешь, что искать. Плохо, что нет никаких сведений, кроме того, что опубликовали имперские журналисты, да догадок из Темной Сети. Я подумала, что какие-то наработки и разъяснения Аннет Делия мне бы пригодились, еще лучше, если бы она объяснила все сама. И уж совсем замечательно, если бы из меня вынули полиморф. Охота кончится через четыре дня, после чего в Империи включат систему распознавания, после чего мне уже не скрыться, разве что я не избавлюсь от собственного лица. Но даже если я смогу каким-то чудом сделать пластическую операцию, есть еще геном, от которого точно никуда не деться, а при активированной системе распознавания датчики считывают не только внешность, но и генетический след. Не ходить же мне всю оставшуюся жизнь в герметичном пакете?

—Я мало что могу рассказать об анархистах, — продолжает Кристиан, как ни в чем не бывало, и его ровный голос слегка успокаивает взбешенного чужого в моей крови. — Последняя крупная стычка с властями была несколько лет назад, я еще даже в школу не ходил. Тогда анархистов изрядно потрепали. Большую часть или убили, или вынудили бежать за границу. В учебниках и Темной Сети сведений немного, хотя есть скрытые группы, куда не попасть просто так. Но если верить тому, что написано, новая волна активности началась года три назад. Стычки с властями каждый раз происходят накануне и во врем Охоты, потом все затихает.

—Они пытаются помешать Охоте? — спрашиваю я.

—Возможно. Или под шумок делают какие-то свои дела? Во всяком случае это имеет определенный эффект. В Цитадели, да и вообще во всей Империи сейчас количество сочувствующим неимперцам гораздо выше, а число противников Охоты все растет. Охоту считают уже не привилегией, а варварством.

—Что вам говорят? — резко прерываю я. — Как вам, имперцам, объясняют это право — охотиться на нас? Что делает нас добычей и людьми второго сорта? Чем мы хуже вас?

Вопрос застает Кристиана врасплох. Он долго молчит, а когда начинает говорить, его голос неуверенный и срывающийся от стыда.

—Нам говорят, что мы все раньше жили счастливо и мирно, как в сказке, пока провинции не подняли бунт и не попытались присоединиться к Царству Сигэл. Был кровавый мятеж, перестрелка, очень много людей вышли на Главную площадь Цитадели в мирном протесте и попытке утихомирить провинцию, а потом были взрывы, пули и смерти. Вы даже сожгли школу вместе с детьми, и это стало последней каплей. Так пишут в учебниках. После Империя подняла войска, обнесла границы кольца оградой, а протестующих отбросили назад, закрыв границы с Сигэлом, который беспощадно разбомбили. Бунтовщиков усмирили, и в память о той бойне была придумана Охота, чтобы бунтовщики никогда не забывали о том, что натворили. Я правильно излагаю?

—Правильно, — мрачно подтверждаю я. То же самое рассказывают и в нашей школе, внушая, что мы должны добровольно жертвовать собой в неделю Охоты. — Только у нас еще есть старожилы, что помнят из-за чего поднялся бунт. Мы не хотели превращаться в слуг бессмертных. И потому, когда Царство Сигэл предложило перейти под их опеку, мы согласились, тем более, что изначально наши земли принадлежали Сигэлу.

На мой браслет приходит сообщение от Марка. Он нашел человека из анархистов, и тот готов встретиться со мной. Место, где мне назначили встречу, откровенно говоря, удивляет. Да, имперцы туда вряд ли сунуться, но и я бы не хотела туда идти. Кристиан ждет, но я больше ничего не говорю, и он не выдерживает.

—Я никогда не относился к тебе, как к прислуге, — говорит Кристиан.

—Я знаю, — отвечаю я. Кровь бурлит в венах, но я еще могу сдерживать полиморфа, что мал-помалу берет надо мной верх.

*****

Я прощаюсь с Кристианом, чувствую, что ему не хочется расставаться, но разговор с ним вывел меня из себя, тем более, что я все равно не могу взять его с собой, слишком опасно для него и для других. Сдерживаться все труднее, полиморф бурлит в крови, на меня накатывают попеременно волны то холода, то жара. Напади на меня сейчас кто-то из охотников, я охотно выплеснула бы раздирающие меня силы.

Человек из анархистов, с которым у меня назначено свидание, назначил встречу не слишком далеко от моего дома, а если точнее, в квартале, где жило «нищее отребье», рядом со станцией, и это обстоятельство меня не радовало, я слишком хорошо помнила недавнюю стычку там. Скорее всего, жители разбегутся при виде охотницы, но ни личина, ни полиморф не защитят меня от брошенного в голову камня, пули из самодельного ружья, ножа или вил. Будь у меня выбор, я бы туда не пошла, только деваться некуда. Через пару дней меня найдут при помощи системы распознавания.

До станции я добираюсь пешком, изнемогая от усталости, выбирая самые малолюдные улочки и вижу, как разбегаются во все стороны не граждане. Имперцы порой бросают на меня осуждающие и даже подозрительные взгляды, но на экранах, где, прерывая рекламу, то и дело показывают мое лицо, пока нет ориентировки, что я одета как охотница.

На перроне пусто. Я заношу руку над сканером, и тот протестующе пищит. Я заношу руку снова и получаю тот же результат. Вывожу меню на экране браслета и зло чертыхаюсь: у меня совершенно нет денег, даже на самый дешевый билет до следующей станции. Пешком не пройти, это слишком далеко, к тому же меня не пропустят защитные экраны, выставленные вдоль железной дороги. А даже если я проскользну к рельсам каким-то чудом, я не успею к сроку, и анархист уйдет. До поезда еще есть время, и я чувствую жуткий голод. Но это не проблема, ведь у меня еще есть запас питательных таблеток, жаль только, что это ассорти, и я не знаю, что сейчас проглочу. Я съедаю таблетку и спустя пару мгновений чувствую, что сыта: это была жареная рыба и картофель. Вот только после такого обеда очень хочется пить, а автоматы с водой для меня теперь недоступны, ведь баланс на счете нулевой. Рядом фонтан, но вода там иллюзорная, это просто голограмма с охлаждающими увлажнителями, пар и ничего больше.

За пределы круга в это время мало кто едет, потому нет ни не граждан, ни охотников. Я теряю терпение, облизываю пересохшие соленые губы и потом замечаю в кустах движение. К станции подходит девчонка моих лет, испуганно озирается по сторонам и стремглав несется к турникету. В ее руке прозрачная бутылка с водой. Недолго думая, я несусь к ней наперерез. Девчонка испуганно замирает, ее губы трясутся. Она зажмуривается и бормочет под нос что-то неразборчивое, возможно, это молитва.

—Дай мне воды, — резко приказываю я. Девчонка открывает глаза и глядит на меня с ужасом. —Дай воды и прекрати трястись, я ничего тебе не сделаю.

Она испуганно протягивает бутылку, я вырываю емкость, заставляя девчонку вздрогнуть, откручиваю крышку и жадно пью, захлебываясь. Девчонка косится по сторонам, явно намереваясь дать стрекача. Допивая воду, я закручиваю крышку и возвращаю бутылку хозяйке.

—Спасибо, ты меня очень выручила, — говорю я. Мой голос звучит уже мягче и не напоминает ржавую пружину. Девчонка робко забирает бутылку. Я собираюсь сказать ей что-то ободряющее, но тут она сперва косится на турникет, а после выпучивает глаза, которые просто наливаются ужасом и глядит куда-то за мою спину. Я усмехаюсь: старый трюк, я отвлекусь, а она проскочит на перрон, где охота запрещена. Только я — не охотница, и эти правила на меня не действуют, я могу высосать всю ее жизнь в любом месте… Я спохватываюсь: почему я думаю как имперец? И в этот момент за моей спиной слышатся мягкие шаги. Обернувшись, я вижу, что ко мне подходит рослый мужчина, который таращится на девчонку, едва ли не облизываясь. Сканер в его руке пульсирует красным, готовясь к атаке.

—О, дорогая, — ласково говорит он мне, — прости, но это моя добыча, я ее два квартала вел. Так что, если ты не против…

—Что, если против? —с вызовом отвечаю я. Охотник скалится, но его улыбка зла и безжалостна. Он уже нажал на кнопку, и моя недавняя спасительница безвольно опускает голову, начиная раскачиваться, словно висящее на веревке белье.

—Шла бы ты, дорогуша, пока я добренький, все равно не успеешь, это всё моё, — говорит охотник. Сканер бьет в девчонку, и ее жизнь с бешеной скоростью всасывается в машину, а из нее —в охотника. Я не вижу никаких внешних изменений, он не молодеет, но тут полиморф, чуя добычу, активируется, и я понимаю, что жертва отдает охотницу не молодость, а здоровье, причем это не какой-то отдельный орган, это кровь. Охотник неизлечимо болен, и таким способом пытается поддержать в себе жизнь, от Охоты до Охоты.

—Не сегодня, дорогуша, — ядовито отвечаю я. Он щурит глаза сквозь маску, выискивая, откуда я достану свой сканер. Теперь даже я чувствую запах озона, который источает мое тело. Гроза бьет охотника, и тот, качнувшись, отступает на шаг, а потом начинает визжать, истошно, от невыносимой боли, когда красные кровяные тельца превращаются в белые. Девчонку сносит рикошетом вернувшегося здоровья, и она отлетает в сторону, а я нависаю над упавшим охотником, который корчится от боли, пока не теряет сознание. Нагнувшись, я срываю с него браслет, затем разбиваю сканер. Девчонка со стоном поднимает голову и трясет ею, отгоняя дурноту. Динамики предупреждают о стремительно подлетающем аэротрейне. Я провожу браслетом над сканером, и турникет пропускает меня на перрон. Я оглядываюсь на девчонку.

—Поспеши, пока не явились гвардейцы, — говорю я. Соблазн оставить браслет охотника себе слишком велик, но его отследят, а без биометрии и кода доступа я не смог перевести с него деньги. Потому я швыряю браслет на землю. Девчонка испуганно глядит на меня. Но, кажется, до нее кое-что доходит.

—Ты Алиса, верно? — лепечет она.

—Нет, — холодно отвечаю я. — Больше я не Алиса.

Вагон поезда пуст. Немногие пассажиры, войдя, видят одинокую фигуру охотницы, то есть мою, и торопливо ретируются. Первые пару минут мне хотелось сорвать маску и крикнуть: не бойтесь, я не причиню вам вреда, я такая же как вы, но после возмущение притупилось, уступив место злости и неприятным мыслям. Нет, я вовсе не такая, как они, я гораздо хуже, я даже хуже Охотников, которые получают свою лицензию всего на несколько дней. Я — паразит, и я останусь такой навсегда. Страшно представить, какой будет моя жизнь даже если имперцы до меня не доберутся. Нестабильность полиморфа заставит меня выкачивать чьи-то жизни и здоровье, чтобы продержаться самой, а это хуже смерти. Я не контролировала его во сне, и, предположим, если я вернусь домой, я сама того не зная, смогу выкачать маму или Флору, а проснувшись, застану их бездыханные тела в своих постелях. Подумав о Флоре, я почувствовала себя совсем плохо. Как она там, после застенок имперцев? Как мама? Не обвиняют ли они меня в своих бедах? И смогу ли я сегодня к ним зайти?

Поезд притормаживает, и я бреду к дверям, что бесшумно распахиваются перед моим лицом, в него ударяет волна вечернего воздуха, сдобренная ароматом листвы и цветов. Я делаю шаг вперед и привычно перехожу на бег, но тут же останавливаюсь. Мне нет нужды скрываться от Охотников, я сама похлеще их. Но на перроне и без того ни одного имперца, видимо, наша станция считается несчастливой после произошедшего на ней нападения на жителя Империи. Слухи разлетелись быстро, и теперь рисковать никому не хочется. Тем не менее, я торопливо ухожу со станции и сворачиваю с дорожки в сторону домиков, где обитает бледная голытьба. Ни один фонарь на улице не горит, в домах не видно света, хотя это понятно, откуда у них деньги на электричество. Знакомый Марка, принадлежащий к анархистам, назначил мне встречу в одном из брошенных домов. Я тычу пальцем в экран навигатора. Идти совсем недолго.

Прямо передо мной из-за угла выскакивает сгорбленная тощая фигура, закутанная в рваный балахон, охает и пятится прочь, спотыкается и падает навзничь. В темноте я даже не могу понять, мужчина это или женщина, но полиморф, взбудораженный моим собственным испугом, подсказывает: мужчина, невероятно истощенный, без единого здорового органа, почти сгнивший изнутри и снаружи, но все еще отчаянно цепляющийся за жизнь.

—Не-не-не! — взвизгивает он, вжимаясь спиной в разрушенную, наполовину поваленную изгородь. Я переступаю через его вытянутые ноги и иду дальше. Взгляд незнакомца жжет мне затылок, полиморф предостерегающе полыхает и раскидывает свои щупальца. Этот почти мертвый мужчина воспринимается вирусом как угроза. Я иду дальше. Стоит ли обращать на него внимание, если через пару дней мне точно придет конец?

Нужный дом выплывает из полумрака. Я вновь тычу пальцем в навигатор, вызывая изображение контрольной точки на экран. Рядом полно и других развалюх, будет глупо сидеть и ждать гостя, в то время как он торчит по соседству и не рискует высунуть носа из укрытия. Нет, все верно. Полиморф все еще активен, и я даже радуюсь. В доме кромешная тьма, но пуст ли он на самом деле? Озираясь по сторонам, прежде чем войти, я замечала, что жизнь так или иначе телится всюду. Полиморф работал схоже с тепловизором, и даже не имея возможности разглядеть людей в темноте, я все равно видела их в виде хаотично движущихся цветных пятен с дырами в ауре. Это был жутко, в этих трущобах не оказалось ни одного мало-мальски здорового человека. Что ни человек, то почти смертник. Половина и правда валялись почти без движения, и только красноватое марево в области сердца и мозга показывало, что они еще живы.

С неживыми объектами полиморф помочь не может. Я вхожу внутрь дома, спотыкаясь о разбросанное по полу барахло. Забираясь вглубь дома, я сажусь прямо на грязный пол, опираюсь о стену и вытягиваю ноги. Как же я устала от беготни. Дремать я начала еще в поезде, а сейчас тревоги и суета последних дней навалились на меня пыльным мешком. Чувствуя, что сейчас я просто вырублюсь и пропущу приход гостя, я со стоном поднялась и стала шарить урками по грязному полу. Поначалу ничего стоящего не попадалось, я только угодила руками в какую-то вонючую жижу, а затем я нашла разбитую бутылку. На темном окне висела покосившаяся гардина с одной шторой. Я сорвала ее, завернула в тонкую грязную материю бутылку и несколько раз ударила о стенку. Получившееся стеклянное крошево я рассыпала у входа в дом. Если незнакомцу не придет в голову идея проникнуть внутрь через окно, я его услышу. Подумав, я и на окно предусмотрительно поставила осколки донышка и горловины бутылки. Если полезет, обязательно спихнет вниз. Можно было бы еще навязать каких-нибудь веревок, привязанных к чему-то гремучему, но я дольше буду искать что-то подходящее.

Возвращаюсь на прежнее место и сажусь. Спать теперь хочется не так сильно, активность слегка разогнала дремоту, потому я таращусь в темноту, но ничего не вижу. От напряжения приходится часто моргать, до рези, и я закрываю глаза, чтобы они немного отдохнули и почти сразу проваливаюсь в сон.

Мне снится какая-то галиматья. Я вновь вижу небоскреб, мокрую от дождя террасу, Оскара Романофф, что летит вниз и вопит мне прямо в лицо, только внизу вовсе не городская улица, а пульсирующая слепящая паутина с черным пауком в центре, с хищными, истекающими ядом жвалами. Оскар падает в паутину, и та разбивается с сухим стеклянным хрустом.

Я вздрагиваю. Хруст повторяется, я понимаю, что проснулась. Кто-то крадучись входит в дом и направляется прямо ко мне. Мое тайное оружие не нуждается в подготовке и моментально активируется. Тьма в доме кромешная, но мне не нужен свет, чтобы увидеть размытое красно-зеленое свечение человеческой ауры. Воздух вновь наполняется озоном, и, если человек собирается причинить мне вред, я дорого отдам свою жизнь. Гость просто пышет здоровьем, все его показатели в норме, такого не бывает у жителей трущоб, это не выходец из «бледной голытьбы», это анархист или, того хуже, имперец. Я не могу считывать эмоции через полиморф, но я вижу, что адреналином этот человек заряжен на все сто процентов, и он явно зашел сюда не просто так. Незнакомец слишком уверенно шагает в темном доме, и до меня запоздало доходит, что он наверняка в очках ночного видения, так что никакого преимущества перед ним у меня нет. Я вижу размытое пятно его руки, которое он вытягивает ко мне и соскакиваю, думая, что сейчас последует выстрел. Я готова к атаке.

—Алиса, не делай глупостей, — негромко произносит незнакомец. — Меня послал Марк.

Доверять незнакомцу нет никаких оснований. Марка могли выследить, арестовать, пытать, и он под пытками мог рассказать обо мне. Щупальца полиморфа уже опутали всю комнату. Мне кажется, что даже в смертельной агонии я успею убить целую армию. Я заряжена почти до предела, это не какое-то невинное выкачивание молодости, нет. Мое оружие в один миг готово убить, и от этого, где-то на подкорке сознания мне страшно, но я запихиваю мораль поглубже.

—Меня зовут Стефан, — говорит мужчина.

—Мне все равно, как тебя зовут.

—У меня в руке фонарь, — мягко говорит Стефан, но он боится, это слышно по голосу. —Сейчас я его включу и направлю луч в пол, чтобы не ослепить тебя.

—Без глупостей, — цежу я сквозь зубы. —Ты глазом не успеешь моргнуть, как от тебя ничего не останется.

—О, я охотно верю, — нервно хихикает мужчина и осторожно поворачивает ко мне руку, на которой истерично пульсирует ядовито-зеленым какой-то неизвестный мне прибор. —Это счетчик Доро, он фиксирует атомные искажения, и сейчас они тут просто на пределе. Но я и без счетчика чувствую, как меня пригибает к земле. Ты почти бомба, Алиса. Не волнуйся, я знаю, что тебе сейчас никто не соперник. Не возражаешь, если я все-таки включу фонарь.

Я не ответила, стараясь не упустить его движения в неверном мареве чувств полиморфа. Как и обещал, гость включает фонарь, узкий луч ударят в сгнивший пол. Становится немного светлее. На мужчине действительно очки ночного видения, которые он с облегчением снимает. Затем он тянется к карману.

—Даже не пытайся, — грозно предупреждаю я.

—Не волнуйся, — отвечает Стефан. Мне кажется, что он изо всех сил пытается показать себя храбрецом, но больше всего нас вете ему хочется дать стрекача и больше никогда не видеть девчонку, что мощнее атомной бомбы. Я внимательно наблюдаю, как он аккуратно вынимает из кармана небольшой пакет и так же осторожно кладет его на пол, после чего толкает ногой в мою сторону. Я подбираю конверт, внутри несколько небольших квадратов, вроде пуговиц, но с жидкокристаллическими экранчиками и липучками на оборотной стороне. Такие штуки мне никогда не попадались.

—Что это?

—Прокси-коды, — поясняет Стефан. — Они синхронизируются друг с другом. Налепи их на одежду и можешь спокойно ходить под камерами. Достаточно трех, но я положил с запасом. Экраны все время будут выдавать какую-то другую личность. От человеческого взгляда тебя это, конечно, не убережет, но, когда охота закончится, имперцы включат режимы распознавания. Какое-то время ты сможешь их дурачить, тем более, что отследить плавающий сигнал невозможно. Хотя я не думаю, что они не включат систему поиска уже в ближайшее время. Вопрос национальной безопасности гораздо важнее того, что какой-то аристократ на крохотном полустанке выпивает чью-то жизнь. Тем более, что масштаба катастрофы они явно не представляют.

—Ну, спасибо, — хмыкаю я.

—Дело не только в тебе, — поясняет мой собеседник с чуть заметным снисхождением. — Есть еще Аннет Делия. Есть ты. А еще есть твои новые друзья: Киор Стоянофф и Лита Болд. Имперцы так старательно гонялись за тобой, что пропустили факт заражения полиморфом еще двоих человек.

Я молчу. Киор заразился от меня и, похоже, заразил Литу, сделав это сознательно. Вирус во мне действительно превращался в настоящую бомбу.

—Как вы узнали? — спрашиваю я. — Полиморф можно зафиксировать какими-то приборами вроде вашего счетчика?

—Только на очень небольшом расстоянии, — поясняет Стефан. — И только в состоянии хотя бы вялой активности. Вряд ли у имперцев есть даже такие счетчики, на самом деле этот был украден из той лаборатории, где создавали полиморф, сейчас мы спешно готовим счетчики Доро в серийное производство, поскольку сильно сомневаемся, что все ограничится Киором и Литой. Надо отдать тебе должное, как и Аннет Делия, ты изо всех сил стараешься не пускать полиморф в ход, используя его только для защиты. А вот Киор и Лита не столь аккуратны. Имперцы пока не связали эти факты, но скоро догадаются, ведь на месте смерти Оскара Романофф вы были вместе, так что сложить два и два будет просто. Полагаю, что власти пребывают в определенной растерянности, не зная, что делать. Если бы не Охота, они бы уже давно отреагировали и выловили вас по одиночке или попросту ликвидировали. Но по всей стране бегает куча охотников в масках, которые не спешат раскрывать свое инкогнито, многие занимают высокие посты, и любая попытка прервать охоту наших аристократов вызовет недовольство. Так что у тебя есть пара дней более-менее свободного передвижения, после которого за тебя возьмутся всерьез. Так что на твоем месте я бы бежал из страны, как только представится возможность. А до того забрался в какую-нибудь нору и не высовывался. Это если ты и дальше намерена бегать от имперцев. Может, повезет и ты протянешь месяца два, пока тебя не подстрелят.

—А что, есть альтернатива? — невесело усмехнулась я.

—Ну, всегда есть выбор. Ты можешь примкнуть к нам. Очень многим людям не нравится происходящее в стране, та же Охота вызывает у нас отвращение. Ситуация дошла до крайности. Соглашайся, Алиса. Мы тебя защитим, — спокойно отвечает Стефан, но его голос вновь слегка тренькает. Он напряженно ждет моего ответа. Что-то в его позе, словах, голосе вызывает у меня нежелание соглашаться со столь своевременным предложением.

—Если я соглашусь, вы сможете вынуть эту штуку из меня?

Стефан пожимает плечами.

—Не буду тебе врать: я не знаю. Вирус полиморф первоначально создавался для армии. На ранней стадии ученые, в состав которых входила и Аннет Делия, обнаружили, что полиморф способен благотворно воздействовать на организм, заживлять раны, излечивать болезни, омолаживать, словом, это был тот же самый механизм, который мы используем в сканерах и донорских пунктах, выкачивая и закачивая в человека нужный ресурс. Но без техники сделать это невозможно. А тут появилась такая возможность. Представляешь, какая это была удача? Человеку не нужно было никаких разрешений, платы, он мог сам стать моложе, вылечить смертельное заболевание. Жизнь без болезней, без смертей. Это мог быть рай. Но, как ты понимаешь, идея всеобщего равенства не всем пришлась по духу. Получить полиморф должны были лишь избранные имперцы, например, члены королевской династии, потому что невозможно вечно править людьми, если ты смертен или зависишь от приборов, выкачивающих чужую жизнь. К тому же вирус был нестабильным. При заражении белковые шипы имитируют полезные для клетки вещества, что рецепторы распознают как разрешенные вещества и позволяют им попасть в организм, при этом иммунная система не реагирует. Далее вирус мутирует и захватывает весь организм за считанные часы. Когда ты поняла, что ты заражена?

—Утром, — мрачно сказала я и посмотрела на свою руку, где должны быть следы от царапин Аннет Делия. — Она оцарапала меня накануне вечером, так что прошло часов восемь-десять.

—Аннет потребовалось сутки. Киору около трех часов. Лита заразилась через час. Вирус мутирует, и становится все более нестабильным, — говорит Стефан. — Пока он еще не передается воздушно-капельным путем, но кто знает… Хуже всего, что у нас нет оборудования, чтобы исследовать его, почти нет ученых, и лабораторий для тестов. Мы бы справились, если бы вирус был стабилен, только это не так. Но самое плохое, что полиморф серьезно влияет на психику, делая человека агрессивным. Впрочем, даже зная это немногие откажутся добровольно пользоваться таким могуществом. Представь, что ты почти богиня. Разве тебе не захочется в какой-то момент подчинить себе весь мир?

—Я подаю булочки и кофе, — отвечаю я. — Я хочу обратно свою скучную жизнь, а не королевство.

—Тогда ты уникум, — отвечает Стефан и в полумраке я вижу беглую улыбку. — Очень сложно удержаться и не ступить на дорожку мести и диктатуры. Хотя это никому не позволят сделать, при первой же попытке тебя уничтожили бы. То, что ты до сих пор жива, говорит лишь о том, что имперцы не знали, что с тобой делать и очень хотели получить полиморф назад.

—А сейчас уже не хотят?

—В свое время мы перехватили сообщение, в котором был дан четкий приказ: Алису Шторм надо взять живой. Сейчас риторика изменилась на «живой или мертвой». Понимаешь, к чему это?

—Нет.

—Они не были уверены, что в мертвом теле вирус сохранит свои свойства, потому тебя важно было привезти живой. Но сейчас, по всей вероятности, появились результаты того, что полиморф можно выделить из крови или слюны мертвеца. Боюсь, что дальше они отдадут приказ доставить тебя в столицу только мертвой. Ты опасна, ты можешь заразить и других, и за короткий срок создать армию мстительных озлобленных монстров, которые припомнят, как имперцы охотились на них. Но даже если взять тебя живьем не получится, и вирус умрет вместе с тобой, не беда. Уничтожить тебя даже важнее, чем заполучить полиморф. Потому что такие, как ты, это революция. Вот почему ты должна пойти со мной.

Последнюю фразу он произносит с неожиданной жесткостью и даже делает шаг вперед. Я инстинктивно отскакиваю, и успокоившийся в крови полиморф, будто получив команду, мгновенно расправляет медузовые щупальца. Озон ударяет в стены. Стефан отшатывается и примиряюще выставляет ладони.

—Тихо-тихо, — говорит он. —Не делай глупостей. Чего ты так ощетинилась?

—Вам просто тоже нужен полиморф, — зло говорю я. — Вирус, а не я. Живая или мертвая. Источник заразы.

—У нас есть Киор и Лита, они сами к нам пришли, и, как ты понимаешь, мы уже обладаем полиморфом, — отвечает Стефан. —Дело вовсе не в вирусе. Мы хотим спасти тебя, и, если получится, даже вылечить. Пойми, что у тебя нет особого выбора. Ты или идешь со мной, или еще пару дней побегаешь на воле, а потом — печальный итог. Тебе придется сделать тот или иной выбор.

Я молчу. Стефан прав, у них уже есть вирус, чтобы создать целую армию, если они того захотят, я им не нужна. Но он зачем-то пришел на встречу со мной и зовет примкнуть к анархистам. Зачем? Как воин я интересна только в сочетании с полиморфом. Но я не готова воевать. Все, чего мне хочется, это вернуться в свой прежний мир, где даже Охота выглядит не такой жуткой. Что такое Охота? Я же как-то умудрялась выжить несколько лет, протянула бы и сейчас, тем более что до конца сезона осталось всего два дня. Годами мне не приходилось ничего решать и планировать в столь жутком темпе. Я совершенно растеряна и готова переложить груз ответственности на чужие плечи. Но в словах Стефана мне чувствуется какая-то ловушка. Я ему не доверяю. Но и уйти не спешу. Анархисты — моя последняя надежда, имперцы так или иначе отправят меня на убой.

Полиморф еще активен. Я смотрю на Стефана сквозь призму вируса, и, мне кажется, что он просто закипает внутри, его кровь нагревается, а сердце бьется всё быстрее. Но, кроме этого, я вижу что-то еще, что-то непонятное. Какие-то цветные пятна, которые хаотично перемещаются вокруг.

Я бросаю взгляд в сторону темного окна. Вот оно! Там, за разбитым стеклом, в кромешной тьме, я вижу светящийся силуэт. И еще один, и еще… К дому идут люди с насквозь испоганенной аурой, почти живые мертвецы. Это бледная голытьба. Но что им нужно? И почему они так целенаправленно идут в сторону дома, где я укрылась? Мой страх активирует полиморф, и он расправляет нити щупалец, со стороны это выглядело бы как огненная сеть, правда, никто ее не видит, кроме меня. Стефан ежится.

—Что? — зло спрашивает он. — Что происходит?

—Кто знает, что ты здесь? — шепчу я. Стефан понимает меня с полуслова и молниеносно выуживает из-за пазухи пистолет, но, на собственное счастье, даже не пытается направить его в мою сторону, я так заряжена, что выпила бы его полиморфом за считанные мгновения досуха. По его испуганному угрюмому лицу я догадываюсь, что засада для него — такая же неожиданность, как и для меня. Полученное при помощи вируса умение видеть людей сквозь стены меня здорово выручает, и я в ужасе: здесь не менее пятидесяти человек. Пятна двоятся, троятся, на меня будто бы идет целая армия, среди которых ни одного здорового. Я будто на кладбище.

—Это бедняки, — сообщаю я.

—И что им нужно? Вышли поискать пропитание?

—Не думаю, их слишком много, и они все идут к нам. Сомнительно, что в этом доме есть нечто ценное, — быстро отвечаю я и осторожно двигаюсь к дверям. Под ногами излишне громко хрустит стекло. Стефан торопливо включает свой браслет и сбрасывает мне локацию.

—Если мы разделимся, приходи сюда. Наши люди о тебе позаботятся.

Смотреть, где анархисты готовы меня встретить, некогда. Я скупо киваю, подхожу к дверям, но останавливаюсь. У дверного проема уже находятся несколько человек, готовых войти, дверь, выбитая кем-то раньше, болталась на одной петле, так что она их не остановит. Я вижу, что Стефан вновь надел очки ночного видения, и, хотя он не видит свозь стены, явно подозревает что-то неладное. Повертев головой по сторонам, он указывает мне за спину.

—На лестницу! — командует он.

За моей спиной действительно находится складная лестница на чердак, почти неразличимая в темноте. Если Стефан легко взбегает по ступеням, то мне приходится несладко: неодушевленные предметы полиморф не видит, пару раз я едва не лечу вниз, ступени сгнили и где-то отсутствуют. Стефан втаскивает меня на последнюю ступень, затаскивает лестницу и с шумом закрывает крышку люка. Оказавшись на чердаке, мы оглядываемся, и я понимаю, что мы сами себя загнали в ловушку. Снизу раздается грохот. Это бледная рвань ворвалась в дом. Они рыщут по дому в темноте. Я слышу их тяжелое дыхание и хриплую ругань.

—Она точно была здесь? Ты не перепутал? — зло спрашивает кто-то внизу.

—Вошла в этот дом, но может уже сбежала, — огрызается второй. —Я же ей не сторож. С чего вообще она не должна была двигаться с места?

Пол подо мной скрипучий, и я боюсь двинуться с места, чтобы не выдать себя. Стефан тоже застыл, как статуя. Эти люди внизу явно говорят обо мне, но почему они убеждены, что я не буду двигаться с места? Подозрение вновь накатывает на меня, и я бросаю в сторону Стефана недобрый взгляд, который он, к счастью, даже не замечает.

—Потому что он так сказал, — раздраженно отвечает первый.

Он. Только один человек мог столько времени удерживать меня на месте и заговаривать зубы, и сейчас он стоял рядом со мной. Жало полиморфа уже готово впиться в голову Стефана и превратить его мозг в жидкую слизь, когда он, несомненно услышав разговор внизу, оборачивается на меня. Я думаю, что он будет стрелять, но он резко поднимает руки вверх, показывая свою беззащитность. К сожалению, Стефан переступает с ноги на ногу, и половица предательски скрипит, всего раз, почти неслышно, но этого хватает, чтобы голоса внизу затихли, а затем кто-то оглушительно воет:

—Она наверху! Она наверху!

Глава 5.1 Отбросы

Внизу настоящий вой. В дом набивается беснующуюся толпа. Они долбят чем-то тяжелым в потолок, пока не догадываются, что мы каким-то образом поднялись наверх. После этого бледная рвань внизу в два счета находит люк. Стефан наваливает на крышку разный хлам, а я в ступоре сморю на это, пока он зло не командует:

—Помоги!

Я начинаю метаться по чердаку и подтаскивать к крышке все, что кажется мне более или менее тяжелым. Крышка люка подпрыгивает, но пока силенок у оставшихся внизу не хватает. Рано или поздно они подтащат к люку какую-нибудь опору, взберутся на нее и тогда нам конец. Впрочем, мы можем сопротивляться довольно долго, больше одного человека в люк не протиснется. Но их крики собирают все большую толпу. Сквозь крышу и пол мне видится все больше разноцветных пятен, что полыхают темно-синим и зеленоватым, с алыми вкраплениями разрывов сосудов, черными пятнами опухолей. Задрав голову, я ужасаюсь, как разрослись силовые линии полиморфа, выйдя уже за пределы чердака. Если я дам ему волю, живых тут никого не останется. А что останется от меня, если я выплесну эту мощь и впитаю ее в себя? Мне никогда не приходилось сражаться с таким количеством людей. Стефан, будто подслушав мои мысли, торопливо спрашивает:

—Скольких из них ты можешь…

Могу — что? Убить? Остановить? Задержать? Убедить оставить меня в покое? У меня нет ответа, только паника и страх, который питает полиморфа, заставляя его пухнуть и растягивать щупальца все дальше и дальше. Мне кажется, он действует независимо от меня, ведь каждое жало уже выбрало себе жертву, включая Стефана. Я вижу, как они кружат вокруг его головы, ожидая моего беззвучного приказа, или простого согласия атаковать. Мне нечего ответить, потому я просто развожу руками. В этот момент стекло разбивается, и внутрь влетает бутылка с зажигательной семью. Она ударяется о стену и разбивается, по полу растекается огненная лужа, которая мгновенно прыгает на стены и с яростной жадностью начинает пожирать высохшее барахло хозяев дома. Стефан, ослепленный вспышкой, с воем сдирает с себя очки ночного видения, на его куртку попала горючая смесь, и теперь его спина и рука горит. Я бросаюсь к нему и стаскиваю с него горящую одежду, бросаю на пол и начинаю затаптывать, кашляя от дыма. Крышка люка трещит, наваленная на нее пирамида хлама разваливается. В щель пролезает рука, слишком маленькая для взрослого человека, но кожа на ней морщинистая и старая, а ногти толстые, желтые, как у стариков. Рука отталкивает в сторону мешающие предметы, я вижу, как в щели появляется фрагмент лица, старого и детского одновременно, с безумным взглядом. Нападающие внизу бросают еще несколько бутылок, одна врезается в крышу у самого окошка, заливая черепицу жидким пламенем, еще одна попадает в окно, заставляя нас отпрянуть в сторону. Огненное море становится шире, получив новую порцию горючего, часть стекает прямо в приоткрытую пасть люка. Огненный ручей льется прямо на пытающихся попасть на чердак людей, и я слышу истошный визг. Дым разъедает мне глаза, я сгибаюсь пополам от удушливого кашля и падаю на колени. Неужели я сгорю прямо тут?

Грохот заставляет меня вскинуть голову. Стефан нашел топор и с отчаянием рубит им крышу. От его усилий во все стороны летят щепки, сгнившие доски не выдерживают напора. Он за какие-то считанные мгновения прорубает в крыше дыру. Приток воздуха раздувает жадное пламя. Но Стефан не останавливается, он проламывает несколько досок, и они ломаются. Обломки черепицы летят вниз. Даже не посмотрев на меня, Стефан выбирается сквозь узкое отверстие наружу. Кажется, ему нет до меня дела. Пошатываясь, я следую за ним, оставаться на чердаке — верная смерть. Пламя подбирается ко мне все ближе, если я не сгорю, то точно задохнусь. Что ж, я должна выбраться, каждый за себя.

Где-то на краю небес сверкает молния, спустя мгновение до меня доносится удар грома. Да, дождь бы сейчас не помешал. Под дождем хорошо уходить, путать следы. Все торопятся, прячут лица и не смотрят друг на друга. Жаль, я не умею вызывать дождь. Вновь огрызается молния и бьет в громоотвод на станционном вокзале.

Небесная тьма отступает из-за языков пламени, что вырываются из разбитого окна. Первый этаж дома тоже горит, правда, не так сильно. Из дверей выбегают люди и сбивают с себя огонь, громко крича от боли и злости. Пригибаясь, я ползу подальше от дыры, из которой уже летят огненные жуки. Времени на раздумья нет, но я вынужденно откидываюсь на черепицу, чтобы хотя бы дать легкими передышку. Стефана не видно. Либо он перешел на другую сторону дома, либо спрыгнул, здесь невысоко. Но внизу продолжает бесноваться толпа. Верчу головой, чтобы найти Стефана. Темнота теперь моя союзница. Если я не вижу каких-то предметов, дороги, домов, не мешает мне видеть цветные пятна людских аур. У Стефана она здоровая, зеленоватая, его легко отличить от сине-багрового ужаса с черными проплешинами всех остальных.

Стефана я не вижу. Зато вижу кое-что другое. Там, у края поселка бледной голытьбы цепочка людей с совершенно здоровыми аурами. Они стоят в ряд, повернувшись к дому, совершенно не двигаясь. На зевак это совершенно не походит. Это гвардейцы. Они переминаются с ног на ногу и чего-то ждут. Лица направлены в нашу сторону. Я оглядываю их взглядом и вижу одного, стоящего чуть поодаль. Его аура тоже здоровая, но с ней что-то не так. Деревья, дома и искры от горящей крыши мешают разглядеть человека как следует. Я щурюсь, кашляю, но в тот момент, когда дым немного рассеивается, я понимаю, что с ним не так. Его аура кажется мне штопанной от множества дыр, как будто здоровье человека несколько раз восстанавливали. Я вижу нечто, напоминающее швы от иглы и понимаю, кто нанес ему эти удары.

Это была я. Там, за домами, готовый бросить на меня и бледную голытьбу взвод гвардейцев, стоит мой давний неприятель офицер Виктор Чайган.

Видит ли он меня? Мутное марево не позволяет разглядеть его светящуюся ауру подробно, но кажется, будто его рука прижат к глазам. Что там? Прибор ночного видения? Неужели ему не мешают многочисленные преграды? И почему они не подходят ближе?

Ладно, это неважно. Гораздо важнее, как он меня нашел. Меня могли засечь камеры на станции, но в обители бледной голытьбы камер нет, и, тем не менее, он точно знал, где я прячусь. Я вспоминаю подслушанную фразу одного из налетчиков: «Потому что он так сказал». Я решила, что представитель бледной голытьбы говорил о Стефане, но теперь ме кажется, что на меня их натравил Чайган. Это выглядит разумным. Любой в обмен на здоровые органы, деньги, или любые другие блага, находясь почти при смерти, бросился бы в атаку на девчонку. Здесь мало у кого есть телевизор, ради, браслеты коммуникации, люди бы попросту не знали о смертоносно козыре в рукаве бариста из кофейни. И пока я расправлялась бы с ними, Чайган мог напасть с тылу. Ну, или дождаться, пока кто-нибудь не проломит мне голову камнем. Ведь если верить Стефану, живая я им не нужна.

Ладно, мне не до того. Надо как-то убраться с крыши. Перелезаю на другую сторону, и, кажется, понимаю, как Стефану удалось скрыться. Там, почти вплотную, находится сухое дерево, а вокруг нет ни души, поскольку с той стороны дома нет окон. Стараясь двигаться как можно тише, я скатываюсь к омертвевшим сучьям, и торопливо спускаюсь вниз. Лезть невысоко, с крыши можно было бы и спрыгнуть, правда, нет гарантии, что я не напоролась бы в темноте на что-то острое, так что дерево предпочтительнее. Почти достигаю земли, и тут ветка, за которую я держусь, ломается. Я падаю, ударяюсь спиной о землю и невольно вскрикиваю. От боли щупальца полиморфа вспыхивают алым, и миллионы невидимых чужому глазу огоньков спешат ликвидировать опасность. Через мгновение боль затихает, а вирус яростно мечется, словно разыскивая врага, кто причинил мне вред. Я встаю, делаю шаг в сторону темных развалин. Из-за угла на меня выбегают двое: мужчина и женщина, вооружённые палками, в темноте их лица почти не различимы. Но мне хватает аур. Обоим не более тридцати, но ауры выглядят темно-фиолетовыми, стариковскими, страшными. Оба смертельно больны, это что-то вроде рака, опутывающего их с ног до головы, поражены все органы. На мгновение они останавливаются, а затем с воем бросаются на меня, подняв свои дубины. Змеиные головы полиморфа готовы вонзить в людей свои жала. Я могу убить их прямо тут, в мгновение ока. Но я этого не делаю. Вспышка молнии озаряет мое лицо.

Нечто инстинктивное подсказывает мне иное решение. Прежде мне не приходилось этим заниматься, я могла лишь выкачивать или отдавать, освобожденную энергию мне некуда было девать, она должна была находится в каком-то сосуде, иначе она возвращалась назад. Но молния подсказала решение. Получится или нет, неважно, я должна попробовать.

Я обрушиваю мощь полиморфа на нападавших. Его сила так велика, что их попросту отшвыривает в сторону. Но если бы раньше я их попросту изорвала в лоскуты, то теперь я выжигаю все червоточины их болезней, уничтожая всё, что их убивало, вырываю болезни с корнями. Если я заберу это себе, как делала раньше, то скончаюсь прямо здесь. Вместо этого я направляю силу в землю. Если не выйдет, эта парочка просто получит свои болячки назад. Огненный вихрь бьет вниз, земля будто ахает. Мгновение ничего не происходит, а потом я чувствую слабый толчок и вижу, как стебли травы вокруг падают вниз, ссыхаясь и сморщиваясь.

Полиморф никуда не делся. Он все так же вокруг меня, все так же агрессивен. Но эта парочка, что с проклятиями поднимается с земли, уже н кажется умирающей. Их аура выглядит такой же штопаной, как у Чайгана, но она травянисто-зеленая, чистая, свежая. Мужчина и женщина делают первый шаг в мою сторону, а затем недоуменно глядят друг на друга, а затем на собственные руки, после чего переводят взгляд на меня. Всё, чего я хочу, чтобы они ушли, сообразив, что я только что подарила им новую жизнь. Но если женщина будто что-то соображает, поднеся к глазам прядь черных, а не седых, как минуту назад, волос, то мужчина с враз искривившимся ртом, поднимает дубинку и с воем бросается на меня.

Хлоп! Звук негромкий, будто бы кто-то позади меня решился на вялые аплодисменты, но затем передумал. Но этого хватает, чтобы мужчину отшвырнуло назад. На его груди расползается алая роза. Губы кривятся в гримасе боли и обиды, а потом он неуклюже падает, некрасиво разбрасывает руки и ноги и пару раз дергается в агонии, а потом — всё. Мой защитник полиморф, готовившийся напасть, к обидчику равнодушен, это ведь теперь просто мертвец. Я в ужасе оборачиваюсь, думая, что увижу за спиной Чайгана, но там Стефан с пистолетом, ствол которого еще дымится.

—Что ты наделал? — восклицаю я. Стефан удивленно дергает бровями.

—Спасал тебя, дурында. Ты хотела валяться тут с пробитой башкой?

—Он бы не посмел, — упрямо возражаю я, хотя Стефан прав, и я бы точно была уже мертва или сама пустила в ход полморф. — Он бы не смог. Я его исцелила.

В глазах Стефана что-то мелькает, он смотрит на меня с интересом. Такой исход ему в голову не приходил.

—Интере-е-есно, — тянет он. В тот момент забытая нами в суматохе женщина начинает вопить. Она орет изо всех сил, и на ее истерический вопль сбегаются все остальные, отрезая нам путь к отступлению. Нас окружают. В руках каждого палка, камень или стальной прут. Бледная голытьба не склонна к переговорам. Озлобленные истощенные люди смотрят на нас с яростью и алчностью, свежий труп их только раздраконивает, а запах крови побуждает к действию.

—От скольких ты можешь избавиться? — испуганно спрашивает Стефан, поднимая пистолет.

«От всех!», — хочется сказать мне, но вместо этого я яростно ору:

—Я не убийца!

Он явно хочет возразить, но из толпы в его сторону бросается горбатый карлик, вооруженный битой. Стефан стреляет, и карлик оседает на землю. Заслонив меня, Стефан стреляет еще дважды в самых активных нападающих. В нас летят камни. Один, размером с крупную сливу, попадает мне в грудь, и я кричу от боли, которую почти мгновенно купирует полиморф. Стефан оборачивается, на него со спины бросается рослый мужчина, чьё лицо почти уничтожено каким-то ожогом. Мужчина вонзает в спину Стефана заостренный металлический прут. Крича от боли, Стефан падает навзничь. Я направляю щупальца полиморфа в его сторону, чтобы облегчить его страдания, но брошенный кем-то камень попадает мне в голову, на мгновение оглушив. Я падаю на колени. Толпа с радостным воем смыкается надо мной. Под их ногами бьется в агонии Стефан, которого уже не спасти, металлический прут пробил его сердце. Сейчас они убьют и меня.

У меня не остается другого выхода. Я отпускаю полиморф на волю и вижу, как он с наслаждением вгрызается в каждого нападающего. Яростная волна сбивает толпу бледной голытьбы с ног, и они падают, как подкошенные.

Я жестока, как богиня. Но как богиня бываю и столь же милосердна. Живите с этим.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге