Полимирщик. Трепло

Пролог

Серый и смутный, как кухня в сигаретном дыму, рассвет наступил, когда Влад уже перестал его ждать. То есть теоретически рассвет должен был наступить непременно, но Влад не удивился бы расхождению теории и практики. Большинство свойств Новенького пока оставались загадкой. Впилиться в полярную ночь? Запросто. Аж бегом. И толку с того, что не холодно? Да ничего. Какая логика, о чём вы, господа полимирщики?

Но дымчатая, влажная от болотных испарений тьма медленно светлела. На молочном фоне проявлялись, как на фотобумаге, чёрные силуэты деревьев. Их ветви сплетались в плотные кружева.

Влад рискнул слезть с относительно сухой мшистой кочки, на которой коротал время в темноте. Осторожно прощупывая дорогу подобранной палкой, двинулся в просвет между деревьями. Надо же хоть понемногу осваиваться? Он уже более или менее узнавал несколько локаций, куда обычно выныривал из дома. Степь с одиноким полузасохшим деревом и рощей (лесом?) на горизонте, берег измельчавшей илистой речушки, небольшое болотце – вот, собственно, и всё.

До сих пор ему не доводилось встречать в Новеньком никакой живности крупнее пиявок. Были, правда, неразъяснённые серые капли, но Влад пока не определил для себя, стоит ли считать их живыми. Каплями он назвал эти странные образования сугубо для краткости. Больше они напоминали воздушные шарики, наполненные глицерином. Серые, гладкие, матово опалесцирующие, размерами капли варьировались от крупного яблока до блямбы метров двух в диаметре. Они плавно перекатывались по земле, – одни быстрее, а другие медленнее, но всё равно бегом Влад мог обогнать любую. На голос капли не реагировали, интереса к чужаку не проявляли. Чем питались – неизвестно, до прямых экспериментов Влад ещё не дозрел. Только наблюдал.

Вообще весь Новенький казался чем-то похожим на эти капли: не понять, живой он или не вполне. Всё какое-то жухлое, тусклое, сонное. Больше чем за полгода знакомства с Новеньким Влад ни разу не видел здесь зелени или других ярких красок. Небо вот сегодня голубое, но тоже бледное, размытого акварельного тона.

Он выбрел из-под неприветливой сени древ примерно через час. Сощурился от неожиданно яркого света: оказывается, солнце успело вскарабкаться довольно высоко. Влад огляделся из-под ладони. Степь… О! А вон там знакомое дерево маячит. Значит, локации постепенно срастаются. Во всех своих мирах, кроме Третьего, он это проходил. И в Третьем тоже наверняка было, но он не помнил. Мал был ещё.

Влад достал из «ныркового» пакетика блокнот с карандашом и быстро набросал схему доступной местности, наконец-то сориентировавшись по солнцу. Сжевал пару галет и, повеселевший, бодро зашагал к дереву-ориентиру. С этой стороны он ещё к нему не подбирался. Почва слегка пружинила под ногами, как резиновое покрытие.

Внезапно Влад запнулся обо что-то твёрдое и от неожиданности чуть не пропахал носом. Извернувшись, как кот, всё-таки больше сел, чем шлёпнулся. И снова – на твёрдое. Камень. И слева, и дальше… Этот кусок степи был практически вымощен камнями. Плоскими плитами, почти полностью утопленными в рыхловатую землю, и… слишком правильными, чтобы быть капризом природы.

– Ё-моё, – пробормотал Влад, проворно перекатываясь на четвереньки и торопливо отгребая с ближайшей плиты земляной мусор.

Да, так и есть. Два четырёхзначных числа, сглаженных почти до нечитаемости, но имя пострадало чуть меньше. Ольга не то Куракова, не то Казакова. От портрета остались только мутные пятна в овальной рамке.

Кладбище. Обыкновенное кладбище. Новенький – обитаем. Людьми. По крайней мере, был обитаем совсем недавно.

Почему-то Владу стало страшно. Леночка говорила, что логика никогда не была его сильной стороной, но признаков умирания вокруг скопилось слишком много. Карам рассказывал о мирах, в которых находил следы неведомых, давно исчезнувших цивилизаций, но там природа старалась поскорее занять освобождённое разумом место. Здесь, похоже, всё пребывало в гармонии. И умерли они в один день.

Имена…

Влад расчистил несколько плит, показавшихся ему целее остальных.

1969-2… Леонид…

…5-1997… ия Кос…

А вот совсем новая.

1990-2022. Сергей Петрович Вольченко.

И ещё можно различить на фотографии знакомую улыбку и военный берет. Чтобы никаких сомнений.

Влад подавился криком и отпрянул от могилы, будто она была его собственной. Ударился спиной о фаянсовую раковину, которую они с Ленкой своими силами устанавливали лет восемь назад. Наржались тогда до неприличия, кафелину на стене разбили, менять пришлось…

Знакомый плафон покачивался над знакомым зеркалом. В зеркале покачивалась знакомая перекошенная рожа.

Полимирщик Влад Комарик вынырнул домой.

Глава 1

Свадьба удалась. А как ещё могло быть, если за дело взялся волшебник?

Владова тётушка Марина сперва дулась, потому что облюбованное ею кафе было отвергнуто чуть ли не в последний момент, но потом признала, что да, так получилось лучше. Карам превзошёл себя в кулинарном искусстве и сделал исключение по поводу спиртных напитков на территории «Трёх гвоздей». Друзья, знаете ли, не каждый день женятся и выходят замуж. Домовая кикиморка Марфуша украсила зал полевыми цветами из Агорру и местными шарами и лентами.

И в первую субботу июля всё состоялось, как и было запланировано. Поход в загс прошёл очень быстро, запомнили разве что, как жужжала, перематывая плёнку, старинная фотомыльница Тополева. Сей ретроград не признавал цифровых технологий даже в мелочах.

Работать тамадой сначала вызвался с.н.с. Коваль, но это было ужасно. Ведь в компанию помимо работников Универа входили перевертень Дик, полковник Талев, сам Карам и родственники молодых, которым шуточки про синтез этилмеркаптана в домашних условиях казались матерными выражениями. Впрочем, специалистам тоже было не смешно. Поэтому жених… то есть уже молодой супруг скинул пиджак и взял дело в собственные руки.

Это было против всех правил, зато через полчаса пели и плясали все. Ко всему привычная Леночка только вздыхала, когда разошедшийся тамада орал: «А сейчас жених и невеста танцуют вальс! Где жених?!! Кто видел жениха в последний раз?!» Зато они станцевали прилично. Когда нашёлся жених, разумеется. Не так мастерски, конечно, как свидетели – Талев с Людмилой – но вполне, вполне. После полуночи в жопу пьяный Дик таки перевернулся в медведя, но на это никто не обратил внимания. Карам и тот рукой махнул.

Ещё у Лены осталось ощущение, что Карам о чём-то хотел с ними поговорить, о чём-то важном, но почему-то передумал. Это тревожило, потому что хорошие новости обычно не утаивают. Однако она рассудила, что, если бы дело касалось непосредственно их с Владом, волшебник не стал бы скрытничать. Влад, кажется, вообще ничего не заметил. Или не подал вида.

А в остальном жизнь молодой пары, странная и обыкновенная, покатилась своим чередом. В медовый месяц они путешествовали по Европе – подарок Владовой мамы, остаток отпуска «отдыхали» с лопатами на даче Леночкиных родителей, подгоняли к сентябрю статьи и методички… Влад медленно входил в расшатавшийся режим нырков и всплывов, сетуя регулярно на невозможность нырнуть куда хочется, а не куда попало. Учебный год тоже начался как обычно – с бардака, иначе ведь не бывает. Пару раз приходили короткие весточки от Карама и Талева, но собственными персонами ни волшебник, ни его ученик не появлялись. Людмилин цветущий вид и высокие каблуки на кое-какие мысли наводили, но доказать невозможно, да и не очень-то хотелось.

Влад осваивался в Новеньком – открывшемся ему мире, которому он почему-то не присвоил номера. Лена даже спросила – почему. «Да какой из него Седьмой? Седьмой – это счастливое что-то должно быть. А этот… хрен его знает, что оно такое», – пожимал плечами в ответ Влад. И вид у него был не слишком весёлый. Но явных угроз Новенький пока полимирщику не демонстрировал, оставалось надеяться, что так будет и дальше.

Ещё Лене стали сниться крылья. Чёрные кожистые и белоснежные, с отливающими сине-зелёным перьями и ярко-красные с оранжевой оторочкой… И счастье полёта, распирающее грудь. Она просыпалась, смеясь от радости, и разочарование – крыльев нет! – было кратким. По крайней мере, если она просыпалась рядом с Владом. Было приятно думать, что какая-то крошка Карамовой магии осталась в ней, гонит прочь чёрные мысли.

Возможно, именно сны помешали ей заметить, что с мужем творится неладное. Нет, вряд ли. Просто очень уж необычный муж ей достался. Ведь что такое «в порядке»? Не что иное, как соответствие неким нормам. А какие могут быть нормы для полимирщика и сказочника?

Ну какие, а?..

***

Роман зашёл в тупик. Как дрезина. В тупике были три кирпичные стены и четвёртая где-то сзади тоже была. Тоже кирпичная.

В кои-то веки Влад чётко представлял, что, как и для чего он должен сказать, даже отдельные фразы видел со всеми знаками препинания. В голове это было хорошо, и хорошо весьма, аж скромничать не хотелось. И где-то до двух третей текста шло по плану, и в кои-то, опять же, веки он не мог найти ни одного лишнего эпитета, хотя частенько грешил многословием в дурацких своих сказочках. Текст ложился плотный, твёрдый, хоть на ощупь проверяй. А на последней трети окаменел до состояния кирпичного тупика. Так иногда известкуется мёртвый плод в чреве матери. Влад слышал, что ощущения при этом премерзкие, и удивлялся полноте аналогии. Написал несколько коротких рассказов из жизни военного городка, разумеется, не удержавшись в полноте реалий, что усугубило депрессию.

– Ленк, как ты думаешь, – завёл он однажды, – почему я такой дурак?

– Голова есть предмет тёмный, – процитировала любящая супруга. – А что случилось?

А он не смог объяснить. Ничего не случилось. Всё в порядке. Статья выходит, начальство благоволит, жена любит… Дом, кот, друзья, всё благополучно. Роман… А что – роман? Всего лишь хобби. Всё равно никогда не напечатают, а по сети таких графоманов пруд пруди.

– В Третьем давно не был, – сказал Влад. – Скучаю.

Лена внимательно посмотрела ему в глаза.

– Захочешь – расскажешь, – выдала она как всегда точный диагноз.

Да, главная проблема, пожалуй, была не в застопорившейся писанине, и даже не в пугающем Новеньком, а в нежелании рассказывать о них Леночке. Влад честно пытался заниматься самоанализом, ведь не могло же быть так, что он перестал доверять самому близкому человеку? Нет, не могло. Просто…

Ну да. Стыд и любовь.

Стыд за то, что он не в состоянии разобраться со своими проблемами, так и норовит спихнуть на хрупкие женские плечи. И любовь, чья изнанка оказалась страхом. Те два месяца, что он прожил без неё, и страх не вернуться, потерять навсегда, что-то нарушили, сместили какие-то внутренние равновесия. Язык каменел, как только тема разговора приближалась к опасной черте. Это его-то язык, поэтически приравненный Карамом к коровьему боталу!

Даже самую безопасную, лично для себя оформленную версию того, что он видел в Новеньком, не смог проговорить. Хотя логично же всё: он видит несостоявшуюся ветку Первого, которую не менял своим вмешательством. Да, там должна быть могила Серёги Вольченко, а Костю наверняка зарыли где-то под забором, как собаку, или вообще в болото сбросили. Может, и ракеты взлетали в богадушумать. Но этого же не случилось! Или случилось? Или… Почему тогда Влад выныривает там раз за разом, чаще, чем во всех остальных мирах вместе взятых? Почему в нырке никак не может добежать ни до Хлыновска, ни до военного городка?..

Леночкина железная логика, наверное, могла бы помочь разложить по полочкам и развешать по крючочкам, но Влад боялся и этого. Не хотел знать, стыдился трусости, и всё выходило на новый круг. Несколько раз примеривался молотком по гвоздю, но откладывал. Это как раз тот случай, когда вся могучая Карамова магия бессильна. Если что-то решать – только самому.

Мэй и Свон по-прежнему в охотку всплывали, чтобы подвезти, если Влад ехал куда-то один. Он пробовал задавать им вопросы, однако драконы предпочитали отмалчиваться. Мэй однажды вроде бы собралась что-то ответить, даже потрепетала чёрным раздвоенным языком, но дальше трепетания дело не пошло. Только на остановке поддала хвостом под задницу, думай, дескать, сам.

Идея рассмотреть Новенький через смертевизор пришла не вдруг. Она проникала в сознание потихоньку, подчиняясь законам диффузии. Продавливала защитные мембраны разума, инстинктов «больше никогда» и «ни в коем случае». Просачивалась разумными доводами.

Если это действительно – только нежизнеспособная, отмершая ветвь, то он просто увидит голубое свечение, окутывающее горы и долы, успокоится и никому не навредит.

К ноябрю Влад уже знал, что не удержится. Прибор, который умел видеть смерть, починенный и настроенный гениальными руками Талева, теперь всегда лежал во внутреннем кармане пиджака.

***

– Батюшки-светы, – пробормотала Лена, изо всех сил таращась на диво дивное, чудо чудное. Диво оккупировало площадку перед входом в главный корпус и заставляло хвататься за сердце гуляющих пенсионеров и ответственных ректоратских работников. Хотя, казалось бы, пенсионная и образовательная реформы должны были отбить им все железы, вырабатывающие удивление.

– Ага, – весело сказал Влад, щурясь на солнце, – сам в первый раз вчера увидел – обалдел. Решил, что ещё что-нибудь новенькое всплыло. Из мира хозяев бобовых зёрнышек и золочёных курочек. Потом только про юбилей вспомнил.

Да, юбилей Универа решили праздновать с размахом. Помимо более-менее традиционной лабуды с речами, банкетами, забегами и концертами самодеятельности, ректор велел установить памятный знак в честь, так сказать, знаменательного события. О конкурсе на лучший проект знали все, но победителя держали в секрете практически до дня икс. И вот теперь любовались результатом. Круглый (почти) стол в окружении десятка стульев был предназначен для высоких гостей. Ну очень высоких. Для великанов, можно сказать. Монструозный гарнитур торчал посреди газона, как свинья в тыне. Художник предпочёл минималистический стиль, и мебель вызывала ассоциации с пионерами техасских прерий: топор навсегда, а всё прочее – буржуйские излишества. Зато выкрасили красотень в транспорантно-кумачовый цвет, и подсознание заставляло напряжённо вслушиваться в благолепную тишину университетского парка на предмет пожарных сирен.

– Креативненько, – оценила Лена, придя в себя. – А к чему бы такой гусь?

– А грызль его знает, – безмятежно отозвался Влад. – Потом расскажут. Или таблички пришпандорят. Может, в честь великих академиков. Или деканов заставят в стульчики играть. Ну, как в садике. Включается громкая музыка, и участники бегут вокруг стульев. Музыка выключается – садятся. Кому стула не хватило – выбывает… Давно ведь бухтят о сокращениях.

– Трепло ты, Комарик, – с одобрением сказала Лена, с опозданием заметив, что подражает Караму.

Влад улыбнулся ещё шире. Он-то сразу просёк, влёт.

– А кстати, – спохватилась она. – Я так и не поняла, в Третьем, в Агорру, великаны таки есть или их таки нет?

Влад полез чесать затылок, за что немедленно получил по рукам.

– Сложно сказать, – протянул он, не удостоив экзекуцию даже краешком внимания. – Я не видел. Но говорят, что есть. Злые и страшные тролли, которые едят всё, что шевелится. Кроме драконов вроде бы. Потому что драконы их сами едят. Но это не точно.

Вот насчёт драконов Лена не сомневалась бы. Представить, что даже самый большой, злющий и голодный тролль может слопать Мэй, не получалось. Янтарно-золотой глаз размером с блюдо… Зубы-кинжалы… В общем, не получалось.

Она повернулась к мужу, чтобы доложить о своих соображениях, и поймала его сосредоточенный, без тени обычного легкомыслия взгляд. Влад смотрел на дурацкий красный стул, и Лена успела заметить в его зрачках отражение чего-то более тёмного, и даже мельком – жутковатого.

– Всплыв? – деловито спросила она, сложив симптомы в кучку.

– Д-да. – Как всегда, если потревожить, он быстро стряхивал наваждение.

– И что на сей раз?

– Не поверишь, Ленка. Великан. Сидел на этом сраном стуле. Ох ты ж, – Влад спохватился и глянул на часы. – Побежали, опаздываем!

Опаздывать на лекцию, которую сам читаешь, неприлично.

Поэтому они побежали, обогнув шумную стайку студентов, лекций не читающих и, следовательно, никуда не торопящихся.

***

С высоты отлично видно, как парочка почти вприпрыжку бежит по аллее, перебрасываясь на ходу незлыми подколками. Эйму они нравятся, да, симпатичные. Светлые, чистые спектры. Радужный кант в спектре мужчины – большая редкость, печать Полимирья – только добавляет очарования. В свечении девушки есть нечто раздражающее, нет, просто тревожащее, но очень смутно, можно не обращать внимания. Всё равно ускользает.

Эйм ёрзает на стуле. Он думает, через раз поминая Урр, что руки бы поотбивать тому, кто это сделал. Или самого горе-мастера посадить на занозистую железяку на недельку. Потом думает, что пора назад, он увидал, что хотел. Мысли медленные и тягучие, как льющийся мёд. Хорошо, что сидеть неудобно. А то можно и весь день проспать, впитывая лучистую энергию. Эйму по вкусу её предзимние частоты.

Эйм греется под солнцем захолустного мира ещё минут двадцать, а потом исчезает. Перед уходом он кладёт на красное сиденье синюю пуховую подушку размером с тележное колесо.

Глава 2

Закат в Агорру – это такая штука, которая никогда не надоедает. Все эти завихрения лилового, чернильно-синего и серого облачного кружева, разные там малиново-розовые сполохи и золотые розблески никогда не повторяются.

Мистер Жакоб даже когда-то написал об этом стихи. Давно, но одну строфу он помнил и сейчас, она казалась ему особенно удачной:

Арр закатный

Очень знатный.

Про небосвод

Душа поёт.

Но даже удачные стихи, как признавал мистер Жакоб с самокритикой, присущей любому настоящему творцу, не могли передать всей прелести вечернего небесного буйства.

Мистер Жакоб был свято уверен, что в других областях Агорру закат не столь прекрасен, поэтому никогда даже не думал о переезде из Барсучьей Долины хоть бы и в сам Арре. Именно из-за этого мистер Йохан, сосед, не раз упрекал мистера Жакоба в инертности, и в чём-то приходилось признать его правоту. Закаты закатами, но… Гоблинцу лет мистера Жакоба давно уже пора завести семью, а в Долине подходящих кандидатур как-то не находилось. Вдова Кашпош, правда, кое-какие авансы отпускала в прошлом году, но дальше авансов дело не пошло, да и не нравилась мистеру Жакобу вдова Кашпош. Ноги у неё кривые, изо рта пахнет и характер отвратительный. По одному эти недостатки ещё можно было бы терпеть, но все вместе они вселяли в почтенного гоблинца тоску.

Обидно, знаете ли, ходить в бобылях, если в активах имеются крепкий домик, набитая маной кубышка, толковое хозяйство и приличный заработок. Да и сам мистер Жакоб вполне себе ничего, на здоровье не жалуется, а душевная организация тонкая, красоту чувствует. У других, бывает, и половины таких достоинств нет, а семья есть.

Мистер Жакоб выпустил в темнеющее небо несколько клубов табачного дыма и окончательно загрустил. Тонкая душевная организация настойчиво требовала мягкого женского бока рядышком и высокой оценки своим высоким качествам, отражённой в любящих женских глазах.

– Решено, – громко сказал мистер Жакоб и для вящей уверенности хлопнул себя по колену. – Еду в Арре искать себе хозяйку. А за домом Йохан присмотрит, раз такой умный. Решено! – добавил он ещё раз, стараясь игнорировать холодок под ложечкой.

Ему показалось, что в вышине на фоне сполоха промелькнула крылатая тень, и он суеверно согнул палец крючком.

– Вот прямо зав… на следующей неделе, – добавил мистер Жакоб, внезапно вспомнив, что в сарае течёт крыша, и если не починить немедленно, то засранец Йохан даже не почешется, хоть она рухни. Чужого добра, понятное дело, не жаль, а будущая миссис Жакоб может подумать, что здесь неряха живёт.

***

– Ай-яй-яй, ай-яй-яй, – без конца повторял рядовой Хабибуллин ноющим, высоким голосом. Он бродил кругами вокруг хлипкого флигелька, изредка хлопая себя по бёдрам лопатами ладоней. При этом могучий воин, покряхтывая, заглядывал во все щели и под все лавки, словно тарка искал.

– Да нету там никого, дурачина, нету, – раздражённо прикрикнул на него капитан… то есть уже майор Оглеев, среди личного состава известный как Хан Мамай. – Всё, хватит выть, Хабибула.

Формально начальником городка все эти месяцы числился бывший заместитель Талева майор Бойко – человек непрошибаемого спокойствия, но по факту всем заправлял Мамай. Генерал Вольченко в столице строго следил, чтобы им не прислали какого-нибудь руководящего балбеса со стороны.

– Ай-яй-ёй! – взрыднул напоследок Хабибуллин, шмыгнул носом и уже нормальным тоном добавил: – Полковник-ата придёт, спросит, почему ханум не уберегли? Что говорить будем?

Хан Мамай поморщился, но устраивать разнос бестолковому Хабибуле передумал. Во-первых, не проймёт, а во-вторых, рядовой прав. Говорить что-то придётся. Полковник Талев, конечно, аллах знает где сейчас, и неизвестно, когда вернётся, но генерал Вольченко гораздо ближе. А собственная совесть совсем рядышком.

Обещали ведь, слово давали. Убережём, защитим, не дадим в обиду. И что?

– Следов борьбы нет, но все вещи на местах, – высунулся в окно лейтенант Сидоров. Он славился аккуратностью и дотошностью, поэтому ему майор доверил внутренний осмотр дома. – Даже тёплая обувь. Табак дело, господа.

Последняя надежда, что Анна Новоцкая и её сын Волька не пропали без вести, а просто срочно уехали, никого не предупредив, по каким-то своим причинам, растворилась. Как сахар в кипятке. Без сапог в феврале точно не набегаешься.

– Надо мотоклетку вызывать, господин майор, – хмуро вздохнул Сидоров. – Объявлять в розыск, все дела.

Оглеев задумался, медленно пожевал губами.

– Обождут, – отрезал. – От этих детей греха ничего не получишь, кроме протоколов, да и те с ошибками. Надо звонить генералу. У него есть… дополнительные возможности.

Сидоров поёжился. Он понимал, о чём, точнее, о ком говорит командир, и ему это жутко не нравилось. Несмотря ни на что.

Хабибуллин нашёл за оконным наличником Волькину рогатку, прижал зачем-то к роже и щербато улыбался через её раздвоенную часть. Выглядело странно, будто он собрался стрелять зубами из растянутого рта.

***

Быть Стариковым Сергей привык довольно быстро. Созданная Брильницким легенда оказалась гораздо живучей автора.

А непочтенного шифровальщика забыли ещё до торжественных похорон. То есть и речи говорили, как водится, и вклады в государственность перечисляли, кто-то даже увлёкся настолько, что приложил платочек к увлажнившемуся от вранья глазу. Но сам покойник никого не интересовал. Грядущий передел занимал умы и души обличённых властью граждан, и от их особенных, рыщущих взглядов хотелось залечь в окоп полного профиля.

Но Сергей не залёг – поздно отступать было. Да и некуда. В идиллическую жизнь среди девственной глуши он уже не верил: нахлебались они с Алинкой этой самой девственной по самые гланды, чуть ли не до развода. А когда Илюха появился… И кому они нужны будут, если Сергея убьют? Костя позаботился бы, но где тот Костя?

Свои возможности Сергей привык оценивать трезво и в наивности ни разу уличён не был. И тогда он хорошо понимал, что может изменить многое и для многих. Реальные рычаги управления страной были у него, знание реальных механизмов власти – тоже. В переломный момент колеблющиеся и просто слабые будут искать могущественного покровителя, и Стариков – именно такая фигура. Тех, кто попытается перехватить бразды сам, надо просто нещадно и показательно раздавить, если не удастся договориться. Возможности есть. Надо только не испугаться. И определиться с целью.

По натоптанной дорожке Брильницкого? Со всеми этими блатными рожами, покупными законами, дремучей и наглой брехнёй, огромными счетами и неподъёмным страхом?

Это несложно, проще всего остального. Навороваться до неподсудности, а потом – в тёплые края на покой. И детям хватит, и внукам, а остальное – гори синим пламенем. Мемуары пописывать на досуге, предрекать родной стране развал и обнищание, лениво пошвыривать какашками в бывших оппонентов. Брильницкий был игрок, азарт для него был дороже обеспеченной старости, потому и остался. А сколько было благополучно прошедших по накатанной схеме?.. И почему бы…

Но, видимо, Сергей оказался слишком брезглив. Или ещё всё-таки во что-то верил. Или не хотел прятать глаза, когда вернётся Костя. В любом случае он выбрал другой путь.

Ах, как же ему тогда не хватало Талева! С ним всё решалось гораздо проще, и никто лучше него не умел просчитывать последствия, особенно в больших масштабах. Не говоря уже просто о моральной поддержке. Но Талев… Сергей запретил себе думать об этом. И обращать чужое внимание на Хлыновск – тоже. Потом, когда немного утрясётся, когда задуманный бескровный передел завершится, он всё разузнает и вызовет Костю и Влада откуда угодно. Когда будет безопасно. А до того – цепляться памятью за потухший зелёный огонёк на экране планшета. Они победили – и точка.

Так и получилось, что в самое сложное время полностью положиться Сергей мог только на генерал-майора Старикова.

Потом, примерно через три недели, прибавился ещё один. Хотя и не совсем человек.

…Знакомый тяжкий звериный дух Сергей почуял раньше, чем что-либо разглядел или услышал.

День выдался особенно паскудный, Сергея тошнило от людей, от подлости их, жадности и тупости. Руки тряслись от желания отдать один-единственный приказ… Точнее, Стариков отдаст. Иногда от усталости Сергей начинал их путать, ну, себя и Старикова. Это тоже пугало, потому что снилось: в его постели, рядом с Алинкой просыпается генерал Стариков, забывший, что когда-то был Серёгой Вольченко. Стариков был слишком живой, чтобы быть просто безмолвным призраком, плодом больной фантазии покойного Брильницкого. Слишком живая, зубастая сволочь, вцеплявшаяся в реальность и не желающая бесследно исчезать с выключением компа.

Сергей пошёл домой пешком, как всегда делал, если надо выветрить из головы пакость. Иногда помогало. Пока что он мог себе позволить некоторое пренебрежение мерами безопасности. Пока что ему удавалось оставаться серой тенью умершего президента, не уволенной только потому, что руки не дошли. Просто удобный человек, ни с кем не связанный общими делишками, вообще новичок, можно сказать. Но профи, порядок во вверенном хозяйстве поддерживает строгий, в ночь смерти Брильницкого не растерялся, всё сделал по уму, паники не допустил, так что пускай служит. Может, ещё пригодится. Сергей не раз ловил на себе оценивающие взгляды вероятных претендентов на Главное Кресло. Ему иногда было даже интересно, в какую именно сумму его оценивают, но не настолько, чтобы спрашивать.

Темно уже было, но не сказать, чтобы особенно поздно, часов восемь вечера. Обычно он раньше десяти не выходил с работы, однако сегодня он дошёл до полной потери работоспособности, вот и смылся. До выборов две недели. Б…ь.

Ему было невыносимо трудно не забывать, что ему приходится общаться только с малой частью социума, специфической прослойкой. А остальные, которых большинство, нормальные. Как те, что выручили его ребят. Он уже знал, что произошло в Хлыновске, хотя и не смог обнаружить, где затаились Костя и Влад. По выданным им адресам они не появлялись. Но и тел не нашли. Значит, оба живы и ушли от преследования. А Костька всегда был параноиком.

Наверное, из-за паскудного дня, из-за господина Койкина, падлы такой хитрожопой, никак не получалось успокоиться. Стариков требовал крайних мер и очень удивлялся, что есть сомнения. Сигаретный дым вызывал изжогу, хлыновские болота, в которых можно и полк бесследно утопить, никак не шли из головы. И Сергей не заметил, как свернул в безлюдный переулок, не подумал, что надо бы по сторонам посматривать. Да и чего там посматривать – народу на улицах ещё полно, фонари горят…

А потом было поздно. Запах модификанта мгновенно сменился полной бесчувственной темнотой.

Недолгой, правда.

Очнулся на продавленном диване в незнакомой грязной комнате. Сел, держась за гудящую голову. Тусклая лампочка в засиженном мухами плафоне давала достаточно света, чтобы рассмотреть господина Иванова, сидящего в кресле напротив. Сергей был уверен, что это именно господин Иванов, несмотря на погасший тогда зелёный огонёк и плохое освещение сейчас.

– Ну, – хмуро сказал Сергей, прикинув шансы удрать и найдя их нулевыми. – Какого хера тебе от меня надо?

– Меня прислал турист, – не менее хмуро ответил модификант. Он подался вперёд, и стал виден корявый шрам, изуродовавший переносицу и скулу. Раньше не было.

– З-зачем? – глупо спросил Сергей, тщетно пытаясь уложить происходящее хоть в какую-то логическую схему.

– Он сказал, что тебе надо помочь, и ты дашь мне работу.

– Интересный способ трудоустройства, – пробормотал Сергей, потрогал шишку за ухом и поморщился. – И как ты намерен помогать?

– А я ещё не решил.

Спокойствие в голосе модификанта с чистой совестью можно было назвать зловещим.

– Ну решай уже как-нибудь. – Сергей откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза. Самое интересное, что он не притворялся, ему и вправду стало безразлично. – Устал как собака, а теперь ещё и башка трещит.

– Ты будешь президентом? – спросил Иванов.

– Нет, – честно ответил Сергей, даже не задумавшись, с чего бы такая мысль вообще могла прийти модификанту в голову. – Я буду Стариковым. Президента другого выберем, вроде бы вменяемого. Попробуем даже по-честному.

– А если не выйдет по-честному – всё равно выберем? – Оказывается, модификанты умеют ехидничать.

– Да. Никого из старой номенклатуры близко чтобы духу не было. Койкин ещё не понял, но скоро поймёт.

С закрытыми глазами было гораздо лучше. Отвечать в лоб на лобовые вопросы – ещё лучше. Заодно и самому утрясти основные положения вслух – очень полезно. Если бы модификант хотел его убить, то уже убил бы.

Силовые министры согласились поддерживать Старикова. Собранный Брильницким компромат весьма пригодился. Лавировать Сергей умел. Но как же ему надоело.

– Хорошо. Что будет с нами?

– А кто такие мы?

– Модификанты.

– Не знаю. – Сергей счёл нужным посмотреть Иванову в глаза. – Знаю, что новых модификантов не будет, этот грёбаный проект я уничтожу, а остальное как пойдёт.

В записях Брильницкого было достаточно информации, чтобы эти намерения осуществить. Но пока что не сложилось. Некогда.

– Хорошо, – косматая голова качнулась вверх-вниз. – Мне подходит. Так чем я могу помочь?

Ему подходит. А кто бы у Сергея спросил?

– Расскажи, что произошло в ночь на шестое октября. И… почему ты жив.

Иванов рассказал, много времени это не заняло, и закончил так:

– Там всё было неправильно. Звуки, запахи, свет, вообще всё. И то, что я жив – тоже. Твой турист стал пахнуть… старшими. Он приказал, а я послушался, потому что старшие знают. И он знал, куда вести Талева. Я сказал уже, что сильно приятеля твоего порвал. Не так, как он меня, но сильно. А турист знал наверняка, куда надо, где помогут. Думаю, тебе это приятно услышать.

– Да. Ты прав. – Сергей судорожно вздохнул. Он ни черта не понимал, но почему-то же Влад… – Я возьму тебя на работу. Старшие знают.

Иванов осклабился понимающе.

Теперь у них было общее.

Со-общники. Они стали сообщниками. А потом и друзьями, потому что Сергей Вольченко иначе не умел. Ну, Сергей думал, что они друзья или что-то вроде этого. Что на этот счёт думал Иванов, он не говорил никому. Модификанты вообще скрытные.

Глава 3

Сегодня Влад впервые протянул руку к серой капле.

Капля была небольшая, сантиметров тридцати в диаметре, и вызывала ассоциации со свернувшимся в клубок Полем. Она привлекла внимание тем, что сперва катилась довольно быстро, словно опаздывала на вручение Нобелевской премии, а поравнявшись с Владом, резко затормозила. Возможно, это была случайность: до сих пор странные обитатели Новенького полностью игнорировали присутствие человека. Но вдруг это всё-таки проявление любопытства?

И Влад решился.

– Ну что, нюхать будем? – спросил он на всякий случай и потянулся к гладкому серому боку открытой ладонью. Капля не шелохнулась. Ждала.

Почему-то стало страшно. Показалось, что поверхность приплюснутой сферы чуть заметно вибрирует и ровный серый тон распадается на миллион оттенков, и в пляшущих переливах проступают жуткие и непонятные видения, как в театре теней, которого Влад до икоты боялся в детстве. Плывущий, ежесекундно меняющий форму, плоский силуэт когтистой уродливой лапы раскрылся навстречу человеческой руке, пахнуло неожиданным жаром, и Влад глухо вскрикнул и отпрянул.

Матовая капля немедленно покатилась дальше, словно и не останавливалась. Влад, тяжело дыша, остался стоять под сухим деревом. Он тщательно осмотрел ладонь – никаких следов. Разве что… Он ещё раз повернул кисть под тусклым солнцем. Ему показалось, что на тыльной стороне маслянисто блеснула какая-то тёмная плёнка, но это только показалось.

– Трусло несчастное, – зло рыкнул Влад. – Глаза велики.

Осмотрелся в поисках других серых капель, но, как на грех, ни одной в поле зрения не оказалось. Как сгинули, провалились сквозь здешнюю рыхлую землю. Кстати, насчёт «провалились». Не такая уже отвлечённая метафора. Кладбище вот медленно погружалось. Плиты постепенно тонули в мягком дёрне, и Серёгина плита уже скрылась почти полностью, только уголок остался. Это наблюдение заставило Влада иначе взглянуть на россыпь холмов вдалеке. По идее в той стороне должен быть Хлыновск. Раньше Влад считал, что не может до него добраться, но вдруг это он и есть? Сожранный, переваренный город, у которого украли будущее. Как жаль, что нельзя далеко отходить от точки выныривания… Как далеко простирается голая тусклая равнина? Есть ли ещё хоть что-то живое?..

Влад, ругнувшись, хлопнул себя по лбу.

Ну конечно!

Зря, что ли, в кармане всякое таскает?

Он вытащил смертевизор, протёр слепые линзы полой пиджака и торопливо пристроил на носу.

– Зрением слаб стал? – ехидно поинтересовался Новенький голосом Валика Ткаченко.

Влад торопливо сдёрнул смертевизор. Поморгал, привыкая к люминесцентной лампе.

– Тренируюсь на человека в чёрном, – невозмутимо ответил он, делая каменное лицо. И поправил отсутствующий галстук.

– Бог помощь, – прохрипел Валя, тоже подражая небезызвестному персонажу, только из мультика. Ухмыльнулся: – Стильные очочки.

Валя был тем ещё модником. Влад рассмеялся, хлопнул коллегу по плечу и бодрым энергичным шагом направился к лестнице. На середине пролёта остановился и ещё раз осмотрел руку. Нет, ничего, всё чисто. Ещё некоторое время раздумывал, какого лешего попёрся на третий этаж, когда уже и домой можно, но решил, что раз попёрся, то зайдёт в канцелярию за приказом на стажировку, которое почти месяц никак не заберёт. Ладно, не месяц, а неделю, но всё равно звездюля от Каримовны получит.

Новенький не захотел показывать свою суть, вышвырнув полимирщика домой раньше, чем он сумел что-либо рассмотреть через окуляры волшебного прибора.

– Доброго дня! Любовь Каримовна, моё почтение! – Влад влетел в канцелярию и, как всегда, сперва выразил почтение, а потом уже посмотрел, кто в теремочке живёт.

Нет, почтенная канцдама Любовь Каримовна была на месте. Она всегда была на месте, являя собой приятное исключение в рядах вечно отсутствующих служителей гербовых печатей и печатных форм отчётности. Но в этот раз присутствовали и посторонние. На стойку-барьер небрежно опирался высокий мужчина, смеривший встрёпанного Влада очень знакомым насмешливым взглядом пронзительно-синих глаз.

– Привет, Комар, – поздоровался бывший полковник Талев, и Влад не без труда вспомнил, что конспирацию хранить не надо: вся кафедра знает Талева как свидетеля на Владовой свадьбе. А значит – весь Универ знает.

– Рад тебя видеть, Костя. – Радостный вопль всё-таки удалось трансформировать во что-то общественно приемлемое.

– А, Владик, – подала голос Любовь Каримовна, и был этот голос подобен нежным звукам флейты, тогда как обычно более всего напоминал рёв боевых труб. В некоторых случаях – труб страшного суда. Но Талев действовал на дам любого возраста совершенно мистическим образом, и не требовалось для этого сукин сыну ни крошки маны. Спрашивать, на кой ляд он это делает – бесполезно. Инстинкт. – За приказом? Я уже думала звонить…

Влад заверил, что он не забывал о таком важнейшем документе ни на секунду, но дела, знаете ли, дела… И быстро, пока чары талевского обаяния не рассеялись, правой рукой схватил синюю от печатей бумажку, левой – полковника, и вытащил всё схваченное в коридор. К большому огорчению Любовь Каримовны.

– На кошках тренируешься? – ухмыльнулся Влад, тряся руку приятеля с энтузиазмом несколько избыточным. Нет, правда, надо же куда-то девать излишки приятных эмоций? Лопнуть же можно, если в себе держать.

– Она больше на лошадь похожа. – Талев цитаты, разумеется, не оценил, но общий смысл уловил безошибочно. – Но пока тебя дождёшься, и такому обществу будешь рад.

– Но-но, не замай. Любовь Каримовна – это наш талисман. Тотемное животное, можно сказать. Расскажи лучше, как дела, и каким ветром тебя занесло?

А и в самом деле – как он узнал, что Влада нужно ждать в канцелярии?

Мысль мелькнула и пропала.

– Да так, – Талев неопределённо пошевелил пальцами, – подумал, может, ты тоже захочешь Серёгу с днём рождения поздравить. Я-то в любом случае собираюсь, а ты сам смотри.

Влад уронил приказ. Сквозняк увлёк лист в лестничный колодец.

Это не по-настоящему. Не было, не было никогда!

Было.

1990-2022. Сергей Петрович Вольченко.

И ещё можно различить на фотографии знакомую улыбку и военный берет.

– Ты чего? – встревожился Талев, лёгким пассом возвращая документ владельцу.

– Всё… в порядке. Спасибо. – Влад прижал, нещадно сминая, злополучную бумагу к груди. – Конечно, хочу, ещё бы. За полгода ни разу в Первый не попадал. Конечно. Спасибо.

– Турист, ты мне не нравишься. Что случилось?

– Ничего, просто неожиданно. Всё хорошо.

– Точно?

– Точно.

Влад уже взял себя в руки, задвинув куда-то глубоко в память торчащий из чересчур мягкого дёрна уголок могильной плиты. Не было этого. Никогда. Всё с Вольченко благополучно, и они скоро увидятся.

А в подарок можно коньяк прихватить, который аспирантка подарила. Он здесь, в кабинете. Закон граничного массопереноса нарушить нельзя, но слегка обдурить можно. Если коньяк они выпьют вместе с именинником, то удовольствие Серёжа получит, а потом, когда он, коньяк, по молекулам ускачет вслед за Владом, то уже без разницы. Настроение-то останется, а здоровью вреда меньше.

Вряд ли визит затянется, но Ленке обязательно надо позвонить, чтобы не волновалась.

***

– Так что, значит, уже идёшь, сосед? Прямо сегодня? – мистер Йохан не верил своим ушам, глазам, вибриссам и прочим органам чувств.

– Да, сосед, – важно ответил мистер Жакоб, наслаждаясь моментом. – Вот, все дела подзакруглил, чтоб тебе хлопот не было, и иду, стало быть.

Он ещё раз придирчиво осмотрел вылизанный дочиста двор, свежую латку на крыше сарая, починенный забор и выкрашенную в зелёный колер, тщательно смазанную калитку. Дурная примета, если дверь новую хозяйку скрипом встречает.

– И когда вернёшься? – с наигранным равнодушием поинтересовался мистер Йохан. Но его полосатый хвост чуть заметно подёргивался из стороны в сторону, выдавая некоторую заинтересованность.

– А это как повезёт, сосед. Но, думаю, всяк не позднее того, как ты в позатом году с ярмарки вернулся.

Не запустить шпильку было просто-таки невозможно, поскольку мистер Йохан позапрошлым летом загулял знатно. Полтора месяца его дома не было. Пока всю выручку с урожая колбас не прогулял. Ох и было ему… Так было, что мистер Жакоб, который всё это время пособлял миссис Йохан по хозяйству вместо мужа-гуляки, даже не сказал последнему, чего хотел.

Мистер Йохан мечтательно вздохнул, но потёр отбитую супругой шею и помрачнел.

– А что же вдова Кашпош-то? – попробовал он вернуть шпильку, но не на таковского напал.

– А это, сосед, только меня и вдовы касается, – загадочно ответил мистер Жакоб, хотя ничего там ничем не касалось. – Ну ладно, не забалтывай перед дорогой.

Соседи-приятели дружно сели на крыльцо и закурили трубочки. Дымок поднимался ровненько вверх, предвещая прямой, удачный путь, и тревожное с утра настроение мистера Жакоба тоже поднималось. Эх, где наша не пропадала? Порождающая не выдаст.

Впереди его ждали приключения и, быть может, любовь.

– Ну, пошёл я.

Они выбили трубочки, по обычаю щедро наплевали в пепел, и мистер Жакоб повесил на спину рюкзак с необходимым.

– Порождающая в помощь! – крикнул ему вслед Йохан.

Жакоб, не оборачиваясь, согнул палец крючком и зашагал к большой дороге, чей поворот заманчиво темнел с дальнего конца люцернового поля.

***

– Э-э-э, а трактир где?

Влад крутил головой, не желая смириться с очевидным отсутствием «Трёх гвоздей» на небольшом пустыре, к которому они вышли. На пустыре было много сухого, прибитого заморозками бурьяна, неровные глыбы железобетона и рытвины, похожие на следы бомбёжки. А трактира не было. Талев терпеливо ждал, пока туристу это надоест.

– А зачем? Сергей всегда день рождения дома отмечает, и тащить за собой кабак абсолютно необязательно.

– А как же мы попадём?..

Талев хмыкнул и неторопливо снял с плеча сумку. Поставил на ближайшую глыбу. Открыл. Вытащил жесткий кожаный футляр размером с толстую книгу. Открыл. Вытащил из него мягкий свёрток не больше электробритвы. Закрыл футляр. Положил в сумку, закрыл сумку. Начал осторожно разматывать свёрток.

– Вот так происходят немотивированные убийства, – пробормотал наблюдавший за классическими манипуляциями Влад. Он замёрз на ветру и похлопал себя по плечам.

– Немного агрессии тебе не помешало бы, – завёл старую песню Талев. – Но я уже не надеюсь. Вот, смотри, турист. Это портативный… э-э-э… листатель пространства.

Мудрёная хрень выглядела как начинка механических часов, зажатая в металлическую рамку. На рамке темнело несколько кнопок. Вроде бы ничего такого, но Влад заметил, что некоторые шестерни нарушат законы физики, если вздумают крутиться. И что-то с преломлением света внутри рамки тоже было не так.

– Похожая конструкция занимает весь подвал Карамовой хаты плюс парочку вирт-этажей. Но я посмотрел – там много лишних деталей. И принцип действия корявенький. Понимаешь, та механика голой силой прорывает узловые плоскости пространства между мирами, это очень грубо и энергетически затратно.

Влад кивнул. Карам объяснял ему, и он даже нашёл некоторое сходство принципа перемещения трактира с переходом электрона между атомными орбиталями. Это он понимал.

– А я тебя вспомнил. Ну, в качестве полимирщика, не туриста. Ты и тебе подобные по каким-то причинам чувствуют точки, в которых переход практически безбарьерный. И я подумал, что стоит попробовать. – Он провёл пальцем по рамке приборчика, словно проверяя, не накопилась ли пыль. – Вот, собрал из чего было. Он как бы пролистывает, сканирует пограничные плоскости, пока не отыскивает потенциальный минимум. Экономия в несколько десятков тысяч раз, а то и больше. Правда, в конкретное место в выбранном мире не попадёшь, но ведь и на Карамовой таратайке не попадёшь. И, главное, работает же, собака.

Про потенциальные барьеры Влад тоже понимал и не замедлил выразить Талеву свои восторги. Ученик волшебника был польщён.

– Вот только насчёт «чувствуют»… – вздохнул Влад, навыражавшись. – Не сказал бы, что это верно. Ничего я, Костя, не чувствую. Несёт куда попало и когда попало, ничего не спрашивает. Так что твой листатель… Это, по сути, и есть идеальный полимирщик.

***

Лена не любила возвращаться домой одна. Но Влад любил, поэтому с той поры, как они окончательно съехались, она старалась пару раз в неделю найти предлог задержаться на работе, а его отправить пораньше. Она знала, что, несмотря на бурную общительность, муж время от времени остро нуждается в одиночестве. Ненадолго, пары часов хватает за глаза, но ему необходимо побыть дома одному. Именно дома и именно одному. Не считая кота, конечно.

Лена никогда не спрашивала, чем занимается Влад в эти часы. Возможно, сидит на полу, уставившись в одну точку. Может, придумывает свои сумасшедшие сказки. Может, гладит Поля. Ходит на руках или бегает по потолку. Или как все пришедшие с работы люди просто моет руки, садится обедать, читает книжку…

И сегодня должно было быть так, но Влад усвистал в компании своих полковников пить коньяк и бог знает когда вернётся. Хорошо если до полуночи. Да хоть бы и до утра. Это нормально, абсолютно естественно, она ему так и сказала. Завтра у него лент нет, может прийти в Универ попозже, так что пускай как следует проветрит мозги в хорошей компании. А то какой-то он смурной в последнее время.

А ей самой надо продумать, чем заняться вечером. Работы всегда полно, конечно, но надо подобрать подходящую к случаю. Такую, которую в присутствии Влада делать неудобно или сложно. Например, перебрать его рубашки и выбросить откровенно потёртые, непоправимо заляпанные или прожжённые химикатами. В прошлый раз, когда Лена пыталась это сделать, он с воплями вцеплялся в каждую рванину и начинал рассказывать, чем именно данная тряпка ему дорога. А если тихонько выбросить, он об этой драгоценности и не вспомнит. И носки обязательно по парам разобрать: он их кучей сваливает в ящике, а потом стенает, что двух одинаковых не может найти. А ещё неплохо бы по-тихому починить повисшую на одной петле дверцу кухонного шкафчика. Ведь стоит Лене взять в руки отвёртку или молоток, как супруг пикирует соколом, инструмент отбирает и говорит, что не женское это дело, и он сам починит. Приятно, конечно, но… Ножку письменного стола он починил примерно через два месяца после того, как её перекосило. А дверца болтается всего-то три недели.

Список разрастался, и Лена поняла, что для его реализации Владу надо будет гулять денька три, не меньше. Придётся оптимизировать.

Глава 4

– Эйм! Эйм! – Хозяин надрывается, точнее, его рвёт горем изнутри. – Она не смотрит на меня! Она… Она… не смотрит на меня!.. Почему она не хочет на меня смотреть, Эйм?!

Она мертва. Хозяйка мертва. Холодная, твёрдая, с зеленоватыми пятнами на лбу и подбородке. И хозяин видит это ничуть не хуже Эйма. Просто не хочет признать. Не хочет сказать. Эйм должен сказать.

– Она умерла, ваша милость.

Удар страшный. Во рту хрустит крошево, что осталось от премоляров и клыков. Кровь течёт. Но это ерунда, у тролов зубы быстро отрастают.

– Она умерла, ваша милошть.

Хозяин бьёт ещё раз, и это чересчур даже для трола.

– Она…

– Заткнись, Эйм. Прости меня. Это я умер.

Дальше темно.

***

Болото в феврале – это не самое красивое место, даже если сравнивать с Шестым. Но Влад чувствовал умиление. Это были самые настоящие болота Первого мира, грязные, вонючие даже в холод, реальные и зримые. Отлично Владу знакомые, исхоженные, на брюхе исползанные болота.

Никаких серых бурдюков, никаких следов разложения. То есть что-то там, в болоте, несомненно и непрерывно разлагается, но только то, чему разлагаться положено. Например, телефон Талева. Или телефоны не разлагаются? Влад попробовал прикинуть примерный состав пластика, но угадать, чего туда напихали хитрые китайцы, возможным не представлялось.

Талев умиления не разделял. По козьей его морде было понятно, что не барское это дело – по болотам шастать, ножки пачкать. Однако тратить ману, чтобы выровнять дорогу, пожлобился.

– А где-то неподалёку твой телефон должен плавать, – не выдержал Влад, нежно трогая особо кривую сосенку. – А там уже прямая тропка на казармы и Хлыновск.

– Спасибо, кэп, – проворчал Талев, и Влад машинально отметил выражение, не расхожее в Первом, зато весьма уважаемое Людочкой с ХТФ. Но спросить, как там у них с Людмилой, язык не повернулся. Наверное, сработал инстинкт самосохранения.

– В часть зайдём? – спросил Влад, надеясь на положительный ответ. В конце концов, там не только бывшие друзья-сослуживцы, но и некая особа, обещавшая Талева ждать.

– Нет. Я хочу пораньше к Сергею попасть. Чёрт, я соскучился. С той заварушки, когда кое-кто по потолкам бегал, не виделись.

Талев энергично подтолкнул замешкавшегося Влада вперёд.

Впрочем, если Костя не виделся с лучшим другом, ещё не значило, что он не виделся с той самой голубоглазой особой. С учётом новой-то игрушки. Иначе Влад не знал, как талевскую суровость объяснить. Представить, что он сам не повидался бы с Леной в подобных обстоятельствах… Нет, никак. По грязище, по болотам, вплавь… Как угодно.

Они вышли к шоссе. Если повезёт, и утренний автобус ещё не прошёл, то часа через четыре будут в Столице. Ну, может, чрез пять. И если сейчас примерно десять утра, то…

Но Костя милостей от природы ждать не собирался. Он достал телефон. И через десять минут после звонка перед ними притормозило такси. Влад удивился, потому что ни один хлыновский водила, даже самый отчаянный, в здравом уме забирать клиента с болот не поехал бы. Но заглянув таксисту в туманные, пустые глаза, Влад понял, что о здравом уме речи нет.

Однако. Зачаровать незнакомого человека, да ещё и по телефону – это задачка не для новичков. Карам может Костиными успехами гордиться.

– В Столицу? – механическим голосом уточнил таксист.

– Да. И побыстрее.

Машина взяла с места в карьер, да так, что Влада вдавило в обшивку сиденья.

– Ты ему что, маны в бензобак подсыпал? – шёпотом спросил он у полковника. Тот довольно усмехнулся.

– Почти. Да говори нормально, он нас не слышит и видит только дорогу.

– Надеюсь, хоть расплатишься по-честному.

– Обижаешь, турист. Два счётчика.

– Тогда ладно. А почему такси, а не листателю колёсико подкрутить?

О том, что мгновенные перемещения в пространстве для волшебников – головная боль, Влад знал давно. Теоретически это было возможно. Чтобы попасть из точки А в точку Б без заметных затрат времени, чародею надо рассеять себя на микрочастицы, подчиняющиеся волновым законам. Волна преодолевает расстояние со скоростью, сравнимой со световой, а по прибытии заново конденсируется в материальное тело. Но этим методом пользовались только в исключительных обстоятельствах, если альтернативой было полное уничтожение. Ведь запомнить положение каждой молекулы в себе – задача титаническая. А если что-нибудь перепутать, то результат может оказаться – гм! – весьма интересным. И бывали ещё случаи, когда волнообразный маг в результате случайной дифракции вообще не мог собрать себя в одном месте, и был обречён вечно мотаться по вселенной. Так что от греха подальше монтировали магомеханические повозки всех мастей и конфигураций. Или попросту ловили попутный транспорт.

– А вот интересный вопрос, кстати, – оживился Талев, перестав хмуриться.

До Столицы они доехали за два часа пятьдесят пять минут. И пролетело время незаметно, потому что Костя дорвался до понимающего слушателя, а Влад по жизни был любопытнее молодого кота, впервые попавшего на склад картонных коробок. Они извели все чистые листы Владовых конспектов и журнала для учёта посещаемости студентов, пытаясь пришить принцип неопределённости к неспособности листателя фиксировать конечную координату в рамках одного мира. Что-то даже получилось.

Размороженный таксист с полным карманом денег и чувством полного офонарения уехал в Хлыновск, а друзья поспешили к серой гробнице Администрации.

– Хорошо быть волшебником, – завистливо сказал Влад, когда они просто прошли сквозь все КПП, ни разу даже не притормозив. Глаза охранников смотрели куда угодно, только не на них.

– Иногда, – скупо ухмыльнулся Талев. – Нам направо.

Генерал, скачущий от радости – это вам не жук начхал. Это, можно сказать, эпично. Правда, Сергей был в штатском, но лампасы реяли незримо где-то совсем рядом. Может быть, в метраже личного кабинета, может, в выражении лица адъютанта, охранявшего приёмную, а может, и сам Вольченко изменился. Он точно стал старше. И далеко не на те несколько месяцев, что они не виделись. Гораздо старше.

– Вот сюрприз так сюрприз! – повторял он раз за разом, тряся и тиская гостей – незваных, но очень желанных. – Вот это подарок!

К счастью, невзирая на лампасы, он был всё тем же Серёжей Вольченко, и Талев заметно расслабился. Отбросил нервозность, окружавшую его плотным облаком всю дорогу, открылся, разулыбался. Кажется, он боялся других перемен. Возможно, именно из-за этого так долго тянул с визитом (листатель он соорудил, оказывается, ещё до Владовой свадьбы), из-за этого не пошёл к лучшему другу сам, взял с собой туриста в качестве демпфера. Влад всё понимал, но не обижался. Он-то знал, что Сергей скурвиться не может. Даже если ему приходилось заниматься тем, чем он занимался.

– Рассказывайте! Рассказывайте всё, я чуть не свихнулся, придумывая, что с вами в тех ….ных болотах стряслось! – Сергей потащил их к креслам и маленькому столику в закутке кабинета, закрутился, доставая то стаканы, то какую-то еду и ежесекундно роняя сигаретную пачку.

– Расскажем, – пообещал Талев. – Много чего придётся рассказывать, да и тебя послушаем с удовольствием. Но до того как начнём, постой минутку спокойно, не вертись.

Сергей послушно застыл. Он был слишком счастлив, чтобы спрашивать – зачем, но весёлое недоумение на его скуластой физиономии отразилось чётко. Правда, когда Костины глаза замерцали голубыми искорками, осталось только недоумение. Веселье потускнело.

– Куришь как паровоз, ешь дерьмо всякое и когда попало, спишь в среднем не больше пяти часов в сутки, физподготовку забросил, жену тоже, – диагностировал Костя по итогам сканирования. – Гастрит, плавно переходящий в язву, печень на грани обморока, сердечко не ахти… Вольченко, ну как так можно за полгода, а?

– Провидец, бля, – попробовал скрыть нарастающее беспокойство именинник.

– Волшебник, – влез Влад. – Костя теперь волшебник. Точнее, всегда им был, но раньше не знал. Ты, Серёж, не волнуйся, всё нормально.

– И кстати, в последнее время кое-какие способности к ясновиденью открылись, – добавил Талев. – Слабые и спонтанные, но всё-таки. Так что ты недалёк от истины.

Он подошёл к окаменевшему другу и ещё разок смерил взглядом сверху вниз, словно что-то прикидывая. Вид у него был задумчивый.

– Эй, ты чего… – Вольченко шарахнулся, но сзади стоял Влад, который инстинктивно схватил Сергея за плечи.

– Ага, правильно, – не выходя из задумчивости кивнул Талев. – Подержи, турист. Серый, ты не дёргайся, главное. Провидец я говённый, но чинить вроде ещё не разучился. Сейчас настроим.

Он дохнул в ладонь и запустил руку жертве куда-то в область солнечного сплетения. Вглубь. Прямо через одежду. Показалось – по локоть, но на самом деле чуть дальше запястья.

Вольченко охнул, но шевелиться не рискнул. Турист бормотал ему на ухо что-то успокаивающее, Костя сосредоточенно копался внутри, вызывая лёгкую щекотку. Продолжалось это пару минут, но Сергею показалось, что вечность. Страшно не было – ребята плохого не сделают, – но очень, очень не по себе.

– Ну – более-менее, – выдохнул Талев, наконец-то вытаскивая руку. Из сжатого кулака свисали какие-то чёрные сопли. – Раковина у тебя где?

Сергей махнул рукой и раскашлялся.

– Да, и ты тоже к ней иди. Сейчас лёгкие начнут самоочистку.

До раковины Сергей не добежал, и клейкие сгустки никотиновых смол и бог ещё знает какой дряни полетели на пол и на ковёр. Пока убрали, отмыли, привели матерящегося именинника в товарный вид…

За стол, в общем, они сели только через полчаса.

– А теперь, – сказал Сергей, выпив залпом стакан воды и отдышавшись, – считайте, что я уже всему поверил, и рассказывайте, наконец, чтоб вас тарки затоптали, сволочей.

***

Мистер Жакоб занял очень удобный столик. И не в дальнем углу, но и не на виду. Трактир на окраине Арре снаружи доверия не внушал, но изнутри произвёл довольно приятное впечатление. Чисто, людно, хорошо пахнет. Расторопные служки, среди которых были кицунэ, брауни и даже очень юный трол, непрерывно курсировали между столиками, разнося добротные миски и кружки. Сам мистер Жакоб заказал у милой рыжули с явной примесью веркота[1] рёбрышки в меду, просяное пиво и гоблинскую коврижку. Пиво принесли сразу, и мистер Жакоб тут же заказал вторую кружку: аромат просто замечательный.

Таратайки ходили исправно, так что до Арре мистер Жакоб добрался быстро, ещё до заката. Подумал, какая же хорошая придумка – эти таратайки. Лет десять всего-то назад появились, а теперь и представить без них ничего нельзя. Всего-то день – и ты проехал половину Агорру. Не клятый, не мятый, в дороге вздремнуть можно. Недёшево, но оно того стоит. Раньше неделю плёлся бы – где на перекладных, а где и пешком. Разбойники, ухабы, постоялого двора не наищешь. Брр.

Он неторопливо слизывал пену в ожидании заказа, рассматривал пёструю весёлую публику и думал, почему столько лет был круглым дураком и не устраивал себе такие приятные деньки регулярно. Даже мистер Йохан, морда барсучья, и тот пару раз в году выезжает проветрить мех. Не говоря уже о человецких.

На маленькое возвышение – чуть шире крышки от бочки – взобрался, пыхтя, големчик. Втянул за собой здоровенный аккордеон и неожиданно задорно заиграл. Одна из брауни отложила поднос и запела на своём малопонятном, но очень приятном для слуха языке. Посетители дружненько освободили середину залы для танцев. Кое-кто немедленно пустился в пляс.

Мистер Жакоб, притоптывая в такт, основательно приложился к кружке. Он решил, что обязательно вернётся сюда с миссис Жакоб и пригласит её танцевать.

И вот тут почтенного гоблинца накрыло. Он же не развлекаться приехал! У него же дело!

Пиво в одночасье стало кислым, а заводная музыка превратилась в раздражающий шум.

Мистер Жакоб с ужасом понял, что совершенно не представляет, с чего начинать поиски невесты. Всё думал: доберусь до Арре, а там на месте и решу. Вот, добрался. И что? За подолы, что ль, хватать?

Он, конечно, может погулять в своё удовольствие несколько дней и вернуться домой, но соседи же засмеют. И вдова Кашпош точно не даст никогда. Прослыть пустозвоном – хуже нет в Барсучьей долине.

Но впадать в уныние было не в обычае мистера Жакоба, тем более что кицунэ принесла дубовую доску, на которой исходили паром медовые рёбрышки в окружении молодой кукурузы, чуть подтухших перепелиных яиц и капусты с брусникой. Не может быть, чтобы в столице не было ни одного брачного зазывалы. Завтра с утра он всё аккуратно разузнает и всё будет хорошо. Ведь гоблинцу подходят и гоблинские женщины, и человецкие, да и с остальными поладить можно, если характер добрый. Маны в кубышке хватит. Это только склочный нрав никакой маной не исправишь.

Снова придя в хорошее настроение и похвалив себя за находчивость, мистер Жакоб принялся за рёбрышки, прикидывая одновременно, получит ли в нос, если пригласит на круг кадрили кицунэ.

А ведь впереди ещё коврижка!

***

Мешок с детскими вещами Лена нашла в самом дальнем, тёмном и пыльном конце антресолей. Она не собиралась туда лезть, но процесс разбора сраных уголков – такая затягивающая штука, что и оглянуться не успеешь, а уже влезла по уши.

Лену всегда интересовало, зачем люди десятилетиями хранят ненужное барахло. Конечно, у них с Владом будут дети. Но шанс, что их будущему ребёнку пригодятся обветшалые до прозрачности на заднице ползунки, байковые рубашки с обтрёпанными манжетами или, прости господи, пятнистые пелёнки, терялся в нулях после запятой. Но вот же, лежит аккуратный тючок, ждёт чего-то. Вещи стиранные, проглаженные, уложенные плотными стопками. Судя по размерам – всё, что уцелело в период от рождения и до школы. Уцелело немногое, уж Лена-то в курсе, как Влад к вещам относится. Что в детстве, что сейчас. А одну рубашку – белую, скрипучую, с вогнутыми металлическими пуговицами – она даже узнала. Это была парадная Владькина рубашка для утренников и ответственных дней рождения. Жизнестойкость этой шмотки просто поражала, и за двадцать с лишним лет она даже не пожелтела, слежалась только.

Лена встряхнула, расправляя, живучую рубашку и улыбнулась воспоминаниям.

Что-то звякнуло.

Лена огляделась – не телефон ли?

Но телефоны молчали.

Она встряхнула ещё раз, и мелодичный перезвон повторился.

В нагрудном кармане, застёгнутом, лежал небольшой серебристый бубенчик на ветхом шерстяном шнурке. Шнурок был просто двумя скрученными толстыми нитками – красной и белой. Бубенчик, несомненно, когда-то был частью рыболовного снаряжения. Лена помнила такие: отец увлекался рыбалкой.

Интересно, зачем Влад нацепил звоночек на шнурочек?

Несмотря на крайнюю простоту, поделка почему-то Лену взволновала. Они же уже друг друга знали, когда была эта рубашка. Влад не показывал ей эту цацку, она бы запомнила. Почему не показал? Что-то особенное?

«Спрошу завтра», – решила она, немного смущаясь от явной непрактичности вопроса. Вряд ли рассеянный Влад вспомнит, но попытаться можно. Хотя… иногда у него удивительно хорошая память на всякую ерунду.

Лена спохватилась, что уже поздно, а в кладовке полный развал, отнесла бубенчик на шнурке в коридор, положила в сумочку, и вернулась дальше набивать большой мусорный мешок.

[1] Веркот - существо из книги А. Овчинниковой «Сламона».

Глава 5

– Ты не путай, турист, – сказал Талев, слегка кося к носу. – Карам по правилам делает, как целителям положено. А я просто вижу неисправность и чиню. И мне п-похрен, железное оно или живое.

Выпито уже было изрядно, и вообще хорошо сидели. Ещё в Администрации Талев заверил, что буянить не будет и хлопаться с припадком – тоже. Пару месяцев назад Карам отконвоировал его к одному старому пню, который числился лучшим магом-целителем Агорру, и пень всё исправил. Поворчал, но сделал по уму. «Панти всегда ворчит, – сказал Влад, знавший, о ком речь. – Забей». Сергей, который не мог загнать Талева на расширенное обследование два года, только уважительно прицокнул языком. И предложил тост за хорошее командование, которое есть вещь ещё более редкая, чем птичье молоко и траковые уши.

Серёгина Алина к свалившимся на голову гостям отнеслась положительно. Она любила, чтобы было шумно, чтобы оценили новое платье и причёску, но муж отстоял своё право отмечать день рождения исключительно в кругу семьи. «Шумно» обеспечил Влад, у него это хорошо получалось, а в деле отпускания комплиментов Талев считался профессионалом по праву. Алина хохотала до изнеможения, кокетничала напропалую, раскраснелась и выглядела совсем юной. Именинник только головой крутил и думал, что с этой собачьей работой действительно совершенно забросил жену. А жена – красавица, глазом не успеешь моргнуть, как сведут со двора.

Илюшу из садика часов в шесть привёл модификант Иванов, что для гостей стало полным сюрпризом. Сергей настойчиво приглашал Иванова остаться, раз пошла такая пьянка, но тот многозначительно ухмыльнулся Косте, блеснув круглыми жёлтыми глазами, пожал Владу руку и испарился. Наверное, он бы и Косте пожал, но Костя руки не протягивал. А Влад протянул, потому что был безумно рад видеть странное это существо живым.

– Не знаю, турист, почему ты его так накрутил, – вздохнул немного огорчённый Сергей, – но, чёрт, спасибо тебе. Без него даже не знаю, как было бы.

– Что, Илюшу из садика забрать было бы некому? – ехидно спросил Влад.

– С Илюшкой они друг от друга без ума. Вообще – отличный Ваня мужик. – Сергей почему-то посмурнел, но буквально на секунду. А потом посадил счастливо пискнувшего сына себе на шею, и всё наладилось.

Правда, договорить о том, о чём не успели в генеральском кабинете, удалось только после девяти, когда Алина увела уже расхныкавшегося от усталости Илюшу спать и сказала, что дальше «мальчики» должны будут развлекаться сами, без неё. Может, она иногда могла и тарелкой об пол, и со вкусом учинить благоверному скандал на ровном месте, чтобы, значит, карась не дремал, но дурой она точно не была. И мужа своего любила, что тоже немаловажно.

– Да ты всегда мог что угодно наладить, – мечтательно улыбнулся Вольченко. – Хоть хронометр, хоть БТР. Помнишь, когда мы в песке увязли?..

Старые друзья пустились в воспоминания о славных армейских деньках. Владу они показались немного кровожадными, но, видимо, иначе там было невозможно.

– … а если бы дали нам отделение модификантов, то всё закончилось бы через час, – неожиданно закончил Сергей и снова нахмурился.

– Подожди. – Талев задрал брови. – Их же вроде бы пятеро всего осталось. Какое отделение?

Сергей оскалился.

– Пятеро?! – рявкнул он, наливаясь бурым цветом. – Пятеро?!

Дальше пошёл сплошной мат, из которого с трудом можно было уяснить, что официальная версия слегка расходится с действительностью, и модификантов несколько больше, чем заявляло правительство покойного шифровальщика Брильницкого. Выдохшись и слегка успокоившись, Сергей рассказал эту историю более или менее внятно.

– Тридцать девять их на сегодняшний день. Чем дольше я об этом думаю, хлопцы, тем больше понимаю, как мне повезло. Если бы не побитый крепёж на ремне, быть бы мне сороковым. Да, у этих тридцати девяти тоже не спрашивали, хотят они модифицироваться или не хотят…

*

… там стоял, хоть топор вешай. Хуже, чем в зверинце. Потому что ещё и людьми пахло. Сотрудники называли это место виварием. По бумагам он числился каким-то НИИ.

Стариковцы – настоящие, хоть и не туристы, а просто элитное подразделение спецназа – только что закончили очистные работы. Оборудование и вся информация были уничтожены тут же, дотла, в труху. Компьютеры спалили, залив плавиковой кислотой нежные силиконовые кишочки. Вольченко проконтролировал лично, не гнушаясь. Чтобы ни один листочек, ни одна микросхемка. С сотрудников взяли подписку о неразглашении и нераспространении настолько страшную, что одного пожилого дядьку увезли по скорой – инфаркт хватил. Остальные держались как-то, но шибко радостными не выглядели. Пожизненный надзор – малоприятная штука, но они не роптали. Понимали, что могло быть хуже. Много, много хуже. У Старикова были варианты.

Тридцать девять модификантов видели всё от начала до конца. И разгром, и собеседования. Не вмешивались, только смотрели. Иванов стоял ближе всех, за правым плечом. На Вольченко их присутствие давило так, что кадык в горло проваливался, но это именно он настоял, чтобы они присутствовали. Так ему показалось правильным.

Руководитель проекта, профессорского вида коротышка, умолял сохранить хоть что-нибудь, расписывал перспективы, чуть ли не лекарство от смерти обещал, если эксперименты продолжатся. Златы горы, звонки бубны и сини дали. На любых условиях.

Но Вольченко… то есть Стариков, чьим именем вершилась экзекуция, был неумолим. Его мутило. От вольеров этих гнусных, от статистики усыплений, от профессорских уверений, от аппаратов, похожих на пыточный инвентарь… В печь! Всё в печь. Это нерационально, но пусть катится. Это – точно пусть катится к чёрту.

А потом он услал посторонних и остался с ними. Один с тридцатью девятью. Позади темнел мёртвый виварий. Сергей уже достаточно знал о том, что сделали с этими людьми. И о покалеченных жестокой промывкой мозгах тоже знал. Но пробился же как-то турист через этот долбаный императив?!

– Новых не будет, – сказал он им. – По крайней мере, пока я жив. Чем бы вы хотели заняться дальше? Переквалификация за государственный счёт.

Тогда Вольченко впервые увидел, как улыбаются модификанты. Не скалятся, а именно улыбаются. Ему это ещё долго снилось, и он не назвал бы те сны приятными.

– Мы проследим, чтобы ты жил как можно дольше, – сказал за всех Иванов.

*

– К нормальной работе я их всё-таки помалу приставил, – мрачно сказал Сергей, допив коньяк и забывши закусить. Но – ни в одном глазу. – Кого куда. У Сидорова-второго оказался настоящий талант столяра, прикинье, а? От заказов отбою нет. Хотя чего там удивительного, его ж бобром модифицировали. Да и остальные… Иванов вот при мне… Но охраняют, падлы. Так не видно, но будьте уверены, где-то рядом околачивается как минимум парочка. А по сигналу слетятся все. И вот от этого я их отговорить не могу, хоть тресни. Во всём слушаются, а когда завожу разговор, что ничего со мной не станется, зря они, одного Иванова с лихвой – всё. Глаза у них стекленеют, и – «старшие знают». И хоть кол на голове теши.

От досады он хлопнул себя по коленям с громким «лясь».

– И что, совсем-совсем зря? – прищурился Талев. – Прям-таки благодать пришла?

Влад наконец-то перевёл дух. Ну и ну. До такого он бы никогда не додумался.

Сергей вздохнул.

– Один раз было, – признался он. – Блин, один идиот нанял другого идиота. Даже не знаю, всерьёз они или так, припугнуть хотели. Фу, как вспомню, что от него осталось… – Сергея передёрнуло. – В общем, с тех пор больше не было.

– Тяжела ты, шапка Мономаха, – процитировал Влад. – Но знаешь, Серёжа, мне как-то теперь за тебя спокойнее. Ну, самую малость. А ты скоро привыкнешь, перестанешь замечать.

Талев согласно кивнул. Ему тоже так было спокойнее.

– Ага, сукин сын Иванов так же говорит, – безнадёжно подтвердил Вольченко. – А я всё никак не привыкну. Как под конвоем ходишь.

Ему попробовали объяснить разницу между конвоем и охраной, но Сергей был безутешен. По крайней мере, ещё минут пять.

***

Дзынь-дзынь, мой малыш,

Звонит колокольчик, значит, не спишь.

Дзынь-дзынь, я иду,

Дзынь-дзынь…

Лена проснулась от собственного вскрика. Сон был действительно страшный. Во сне к ней тянул лапы некто огромный и жуткий, от которого было невозможно убежать. Он приближался медленно и неизбежно, и в такт его шагам позванивал бубенчик на красно-белом ветхом шнурке. Но это был всего лишь сон.

Часы показывали половину пятого. Темень за окном. Проклятый бубенчик брякал наяву, где-то совсем неподалёку. Влад ещё не вернулся.

Лену всегда выводил из себя один приём, заезженный в иностранных (отечественные стремительно догоняли) триллерах. Когда героиня крадётся по пустому тёмному дому, ноги у неё дрожат, в руке она сжимает огромный нож для нарезки хрен знает чего и громко вопрошает через равные промежутки времени: «Кто здесь?!» Потом, как правило, следует вдохновенный визг. Лена всегда возмущалась: «Если ты хочешь, чтобы тебя не нашёл бука – заткнись. Если ты хочешь отпилить буке голову – тем более заткнись». Влад всегда ржал, а в последнее время ещё и лез целоваться.

Но вот сейчас она поймала себя на том, что очень хочет спросить: «Кто здесь?». И взять на кухне самый большой нож, а лучше – топор из прибранной кладовки.

Лена разозлилась, представив, как будет выглядеть. В доме нет никого, кроме неё и Поля. Воров их обшарпанная дверь (надо заняться, не одни воры в дом ходят) вряд ли заинтересует. Ёжась спросонок, она нашарила тапочки.

Бубенчик брякал. Дзынь. Дзынь-дзынь. Бря-бря-бряк.

Лена сосредоточилась. Звук шёл из коридора. Оттуда, где осталась закрытая сумочка с найденной поделкой. Нет, ну как бы… Наверное, что-то у соседей.

Лена вышла в коридор и включила свет.

– Ну конечно, – сказала она, ощущая, как запоздало запотели ладони. – Поль, как кстати ты решил вспомнить, что коты – ночные животные! И не стыдно?

Разумеется, этот волосатый мерзавец каким-то кошачьим, воровским финтом умудрился вскубрить Ленину сумочку, выколупать оттуда чёртов бубенчик, а теперь изображал из себя бесстрашного охотника. Только как-то странно. Не походило это на беззаботную игру. Смотрел кот не на цацку, а на входную дверь, и серая с белым холка топорщилась иглами-шерстинками.

– Поль, ты ворюга, – по инерции продолжила Лена читать мораль.

Полистирол поднял на хозяйку бесстыжие зелёные зенки и беззвучно разинул ярко-алую пасть. И ещё раз подбил лапой игрушку. Бубенчик снова звякнул, и у Лены почему-то сердце пропустило удар.

За дверью, на лестнице…

Там кто-то был. Или что-то было. Оно не шуршало, не скрипело и не сопело. Оно просто было. Лена как-то – кожей, что ли? птичьим чувством равновесия? – чуяла, как это нечто припадает к тонким щелям между дверью и косяками, пытается что-то разглядеть через закрытый «глазок», щупает изнутри механизм замка…

Такая тонкая, дряхлая фанера. Между ней и тем, что было снаружи. Клей в ДСП высох, можно отковыривать опилки просто карандашиком.

Переборов второй за последние пять минут приступ иррационального ужаса, Лена выключила свет и метнулась к двери. Быстро откинула задвижку «глазка», привстала на цыпочки, всматриваясь. Лестничная клетка была пуста. А чего ещё можно ожидать в половине пятого в будний день?

Лена потянулась как можно выше, пытаясь обмануть оптику и заглянуть под самую дверь.

Что-то… нет. Или всё-таки?.. Тёмная кромка внизу, что это? Наверное, какой-нибудь эффект в линзе, на который никогда не обращаешь внимание, потому что вообще в «глазок» засматриваешь не чаще раза в год.

Тёмная полосочка явственно колебалась, подрагивала. Извивалась.

Кажется.

Лена перестала дышать, чтобы её собственные вибрации не наводили помехи, но на самом деле от страха.

Дзинь! Брень!

Неожиданно. В абсолютной тишине. За спиной.

Лена подпрыгнула и завопила:

– Поль!!! Скотина!

Кот драпанул в дальнюю комнату, распушив хвост и скребнув когтями на повороте. Лена швырнула ему вслед тапок, но не попала даже в стену. Руки тряслись, потому что сердце колотилось с немыслимой скоростью. А вот страх испарился, как и не было. Кошачья выходка разрядила обстановку, снова сделав дом крепостью.

Для очистки совести Лена ещё раз глянула в таинственно поблёскивающую линзу, убедилась, что как было пусто, так и осталось, а про полосочку она Владьке расскажет. Пусть он об этом рассказик напишет, в духе Стивена Кинга.

Она машинально подобрала бубенчик на красно-белом шнурке, подбросила на ладони и затолкала в обратно сумочку. Поглубже. А сумочку убрала с тумбочки и перевесила на вешалку. Пускай отсюда попробует достать, негодяй.

– Поль, подлое животное, – позвала Лена. – Идём чаю выпьем. Бутерброды будут с колбасой. Хотя ты и не помогал мне убирать, а бессовестно дрых на батарее.

Из-за угла выглянула ровно половина котовьей морды. Поль считал, что он заслужил не только колбасу.

***

На широкой бородавчатой роже гоблинца огромными буквами было написано: «ЛОХ».

Лошара.

Лоходром.

Гоблинец приветственно скалился и выжидающе смотрел.

Только величайшие из лохов могут быть столь уверены в своей неотразимости, в своей предусмотрительности и в том, что Порождающая приходится им родной тёткой по матушке. Жениться ему.

Да куда тебе жениться, убогому?! Да кто ж за тебя, урода уррского, пойдёт? Кто в твои Барсуки, или как их там, глушь эту колбасную, поедет?.. А ему, видите ли, и человецкая сойдёт, если гоблинши не найдётся. И смотрит этак, ну, знаете, вроде как и ты сойдёшь. У, маныш картавый, чтоб тебя! Верена приятно улыбнулась, качнула полными плечами, чтоб мониста зазвенели, и завела певучую свою канитель:

– Ай, хороший мой, да сама б за тебя пошла бы, Порождающей клянусь, всем ты удался. И ростом, и статью, и…

Гоблинец слушал, ухи свои здоровенные развесил, разве что слюни не пускал. Кабы не так противно, вытрясла бы женишка за одну-единственную ночь, как сама бы хотела. Но не любит Бесконечность, когда ради денег против сердца идут, может и наказать. Верена сладко выпевала похвалы, прикидывая, как бы лучше дурачка проучить, и пришла-таки мыслишка.

– А судьба твоя, хрустальный мой, не в Агорру вовсе. Извне твоя судьба. Красивая, заждалась. Но идти тебе за ней ой как непросто будет…

Глазёнки гоблинца вспыхнули таким детским наивным восторгом, что Верена чуть не расхохоталась. Но это бы испортило всё. Выдавая провинциальному лоху подробные инструкции по поискам заждавшейся невесты, она вдруг поняла, что потеряла к забаве интерес. Скучно как-то стало. Пусто. Проклятый маныш. Никакого от него удовольствия, от урода уррского.

– Да хранит тебя Порождающая, мудрая женщина. Всё сделаю, как ты велишь, и буду счастлив.

Гоблинец с поклоном положил на поднос полновесную манету.

Настроение Верены испортилось окончательно.

Тихий шёпот внезапно проснувшегося дара – слабенького, тусклого, – на редкость внятно сообщил, что таки да, таки будет.

Глава 6

Телефонный звонок разбудил их в половине девятого. Похмелья не было, Костя, наверное, что-то втихую подправил им всем в настройках, но лучше бы похмелье. Хан Мамай Оглеев, витиевато каясь и посыпая главу прахом дорожным, сообщил плохие новости и выразил готовность понести любое наказание. Его вина, не назначил ночные посты, только по утрам дежурный как можно незаметнее проверял, всё ли в порядке.

В половине одиннадцатого они уже были на месте. Белый не то от беды, не то от подавляемой ярости Талев сказал бывшему своему подчинённому, что его вины в случившемся нет. И хорошо, что лишних не было этой ночью рядом с Аниным домом, потому что тогда бы он, Талев, отвечал бы ещё и за чью-то смерть. И напрасно рядовой Хабибуллин уверял обожаемого «полковник-ата», что разорвал бы кого угодно. Талев только хлопнул его по глыбе плеча. «На всякую силу, – сказал он, – отыщется силища. Ничем бы ты, Хабибула, здесь не помог». Старый пройдоха Вилькович косился на бывшего командира с суеверным страхом.

Влад, не заботясь об имидже, растерянно шмыгал носом на морозце. Он не знал, что делать. Не так он представлял себе эту долгожданную встречу. Думал, треснет с размаху Хабибулу по чему достанет – этому истукану без разницы, он везде каменный. Думал, чинно раскланяется с Мамаем, и они постараются утопить друг друга в витиеватых восточных комплиментах. Кстати, побросать в воздух мамайчат он бы тоже не отказался. Надеялся, расспросит Сидорова, на какой стадии продвижение к салону и сдал ли зимнюю сессию этот оболтус, который архивариус Вася. Выпьет кофейку с хитрым Вильковичем и расскажет, какая полезная труба им с Костей досталась. Расскажет все новости Ане, похвастается в кои-то веки приличной методичкой.

Но… растерялся. Да и остальные тоже растерялись. И рады, конечно, что их Талев и «турист-стариковец» Комар живы-здоровы, и как-то не повеселишься. Всё один к одному, и всё как-то вкось.

Влад ждал возможности выяснить у Кости, что же тот увидел колдовским зрением, когда они прибыли на «вертушке». Что-то же он разглядел, отчего-то же вздрогнул бесстрашный полковник? И модификант Иванов перехватил его невольный жест острым, цепким взглядом. Странно передёрнул плечами и потёр бурый шрам на переносице. Ему тоже не нравилось это место.

Спрашивать не пришлось, Костя подошёл к ним с Вольченко сам.

– Мы с туристом сейчас уходим, – сказал он негромко, забыв, как водится, поинтересоваться мнением туриста. – Ани и Вольки в Первом… здесь, в общем, нет. И от чужеродных эманаций не продохнуть.

– Воняет примерно как в тот раз на болоте. – Иванов возник за плечом Сергея, будто собравшись из рассеянных в воздухе атомов.

– Опиши запах, – потребовал Талев.

– Гроза – не гроза, но кисло и сухо, – довольно туманно описал модификант. – Ближе к лесу – сильнее.

Влад, сколько ни водил носом, ничего не почувствовал. Но Талев кивнул:

– Пространственный разрыв, наверняка. Турист, ты в этом районе ближе к лесу выныривал когда-нибудь?

– Да, и не раз. Но кому это могло… – начал Влад, запуская в лохмы обе руки сразу.

– Талев, кого ты успел допечь за последние полгода? – перебил Сергей, сверля лучшего друга «генеральским» взором. – Из этих ваших, всемогущих?

Но Костя только руками развёл.

– Себя не узнаю, Серый, но в последнее время – тише воды и ниже травы. Аж самому противно. – Он попытался улыбнуться. – Некогда было.

Сергей скептически изогнул бровь. Талева он знал хорошо и имел полное право сомневаться.

– Это точно, – подхватил Влад с фальшивым воодушевлением. – Если Карам берётся за твоё воспитание, то и дышать успеваешь только через раз.

Сергей ещё более скептически хмыкнул, но предпочёл в дискуссию не вступать.

– Надо поспрашивать хорошенько вашего Карама, – сказал он, понимая, что вряд ли это так легко сделать. – Если и он не догадывается, к чему это было, то уже и не знаю… Я с вами?

Талев и Влад синхронно покачали головами.

– Здесь ты нужнее, – убеждённо сказал Влад. – Я не политик, но жопой чую, что далеко от дома отлучаться тебе нельзя ещё какое-то время точно. Пока не устоится. – Что имел в виду, Влад и сам толком не понял. Но наличие рядом с Сергеем кряжистого Иванова и ещё – где-то недалеко, в пределах вызова – тридцати восьми модифицированных паладинов очень способствовало поддержанию душевного равновесия. И убеждать себя, что могильная плита – это неслучившееся прошлое, в таких обстоятельствах удавалось куда легче.

– Но будем держать в курсе, – пообещал Талев. – Береги себя.

На прощание он пожал руку не только Сергею и старым знакомым, но и Иванову.

*

– Это не «Три гвоздя», – сказал Влад, глядя вверх. – Сбой в системе?

– Ой, блин малиновый, – пробормотал Талев, тоже не сводя глаз с гигантских концептуальных стульев, торчащих посреди газона. – Это кто же его так…

– Юбилей, – коротко ответил Влад. – Так это не ошибка?

– Нет. Прежде чем вернуться к Караму, я должен обезопасить кое-кого здесь, у вас. На всякий случай.

Без лишних церемоний он взял туриста за шиворот и подтолкнул к парковой аллее. Влад машинально глянул на часы. Часы стояли. Мобильник за временной ненадобностью он оставил на работе, в ящике стола. Но, судя по солнцу и минимуму гуляющих студентов, недавно началась первая пара.

– И кого же? – подозрительно поинтересовался Влад. Ему в голову полезли всякие занятные, но не слишком приятные мысли. Впрочем, мог бы и раньше догадаться.

Талев на секунду замялся, но всё-таки подтвердил:

– Людмилу.

Какое-то время они шли молча. Костя сердито сопел.

Влад был мрачнее тучи. Да что он врёт себе – «мог догадаться»?! Знал он, всё он знал, пусть и не было прямых доказательств, но иногда косвенных достаточно. Просто все эти интельские заморочки: «сами разберутся», «они взрослые люди», «не лезь, повзрослей уже наконец»…

– Так вы… – всё-таки начал он.

– Ни слова, – тихо, но очень угрожающе перебил Талев. – Вот давай не надо. Потом.

– Хорошо, – кротко согласился Влад, с большим усилием подавив подспудное раздражение. – Потом так потом. Другой вопрос. Ты Караму про свою машинку, которая листает, рассказывал?

Сопение достигло рекордной громкости.

– Костя?

– Да иди ты знаешь куда? – Вполне ожидаемо. Судя по тому, что конкретный адрес прибытия озвучен не был, чувствовал себя Талев здорово виноватым.

– Не сказал, значит. Ну ты и балбес, Костя.

– Я собирался! – рявкнул Талев так, что шарахнулась выгуливавшая мопса старушка. Мопс сделал незапланированную лужу.

– Но Карам бы запретил тебе бесконтрольно шляться по мирам и бабам, поэтому ты собирался очень долго. Отлаживал, наверное, проверял, всё ли работает…

Яду в его словах хватило бы парочке гремучих змей на годовой запас. Талеву из всей порции причиталось меньше половины, но он этого не знал.

– Я обязательно расскажу ему, турист, – Костя уже спокойнее. – Сам скажу, ты не вмешивайся. Просто мне надо ещё немного времени и чуть-чуть свободы. Надо найти Аню с малым и Людку подстраховать. Потому что… ну, Серому я говорить не стал, но был такой спорный момент… Ерунда в общем-то. Кретин один… И тот мог, в принципе, хотя… Родной мой мир отследить гораздо проще, сюда вряд ли доберутся, но бережёного бог бережёт.

– Кретин – из Агорру? – только и уточнил Влад.

– Ну да, – раздражённо буркнул Талев.

Влад вздохнул. Всего Костя не объяснил, но стало понятнее. Разумеется, кого-то Талев зацепил за чувствительное во время очередного несанкционированного путешествия. Несмотря на крайнюю занятость. Это он умеет. Волшебника зацепил, понятное дело, простому смертному такое не провернуть. Волшебники народ обидчивый, хуже драконов, и с мерой воздаяния у них тоже проблемки бывают. Не соизмеряют, параноики. И вполне мог кретин с оттоптанным эго и выследить, и ударить по близким обидчика. Самого-то обидчика хрен побьёшь.

Правда, есть одно утешение – все волшебники в Агорру наперечёт. Легко найти, даже если Талев не запомнил имени кретина, который, в принципе, мог бы.

С Карамом это было бы вообще раз плюнуть, но Талев непременно хочет разрулить возникшую проблему самостоятельно, не привлекая учителя. И в этом весь Талев. Настоящий Мужчина решает свои проблемы сам, даже если это наверняка не только его проблемы. Не приведи боже попросить помощи, тем более, если неправ по всем пунктам.

А за Людку ему стоит набить морду. Одно дело – яркий короткий роман без обещаний и к обоюдном удовольствию, и совсем другое – морочить девушке голову больше полугода. И себе заодно, за то, что не рассказал Людке про Аню. Или всё же не стоило?.. Но после отпадания печени боржом пить бессмысленно.

А сейчас… если Костя думает, что Влад его отпустит на поиски одного, то пускай не думает. В одиночку он геройствовать начнёт, а это непоправимо вредно для здоровья. Даже волшебнику. Не говоря уже о том, что Влад виноват в этом всём дерьмище не меньше.

– Ладно, разбирайтесь между собой сами, – сказал Влад, отступая, как всегда в неоднозначной ситуации и тут же начиная об этом сожалеть. – Пришли уже.

Корпус выглядел как всегда ранним утром: немного сонным и слегка недоумевающим. Всем своим видом он спрашивал у посетителей, какого хрена они припёрлись, когда ещё спать и спать. Дворник Михалыч шкрябал метлой по асфальту, делая вид, что слежавшаяся с сигаретными окурками листва от этого выглядит лучше, и заразительно зевал.

– На вид вроде бы всё тихо, – сказал Влад, с трудом удержав зевок. – Надеюсь…

Окно второго этажа картинно лопнуло, расцветая хризантемой стеклянных брызг. Из центра этого сверкающего цветка вылетел чёрный стул дрянной конструкции, какими почему-то обычно укомплектовывают лаборатории. Пронзительный визг вылетел следом.

– На дурной глаз тебя, что ли, проверить… – процедил Костя, в последний момент заставив осколочный град изменить траекторию и воткнуться в стену, а не в Михалыча. Стул летел мимо человека, поэтому ману тратить не стали. – Бегом, турист! Аллюром, чтоб тебя!..

Они понеслись аллюром.

***

И утро было ноченьке под стать. Лена разбила чашку, чего не случалось уже лет восемь, да и то, в тот раз было спорно – её подтолкнул под локоть Влад. Но он ещё не вернулся (сто раз за утро Лена напомнила себе, что сама отпустила мужа гулять до утра), и это тоже дико раздражало. А чёртова чашка просто выскользнула из пальцев и раскололась об угол столешницы, даже не долетев до полу. Кот жаждал искупить вчерашнюю оплошность с кладовкой и рвался помогать, так что приходилось одновременно орудовать веником и ежесекундно отпихивать лохматое мурло от россыпи игольчатых белых осколков. Ещё Лену коварно ошпарила струя пара из закипевшего чайника, а новые колготки зацепились неизвестно за что и полезли стрелками вверх и вниз по левой ноге. Зато завтрак в порядке компенсации в горло не полез. Нет, Лена его туда затолкала, но это было насилие чистой воды.

Очень тревожила штуковина, что лежала на дне сумочки, но Лена выдержала характер. Даже не достала посмотреть. Подумаешь, кошачья игрушка, звоночек от донки.

Выходя из квартиры, она очень тщательно осмотрела придверный коврик, на котором шкодливой рукой её супруга было выведено: «Вытерайте ноги». Чёрным жирным маркером. Лена невольно улыбнулась, вспомнив историю надписи.

Такую же, с такой же ошибкой, только на тетрадном листочке, вывесила месяц назад на двери подъезда Мила Арсеньевна, жэковская дворничиха. Влад, пробегая мимо, ушибся об «е», достал ручку и исправил. Но на следующий день неправедная буква была восстановлена в правах, а призывающий к чистоте лозунг переписан крупнее и жирнее. Влад снова вступился за правописание, и с тем же результатом. Тогда он не поленился распечатать дома страничку с нужным правилом грамматики и с утра пораньше приклеил к злополучному объявлению. С замиранием сердца он ждал конца рабочего дня и заключал пари с коллегами – исправит Мила Арсеньевна чёртову букву или из вредности снимет всю объявушку. Не угадал никто. На распечатке Мила Арсеньевна криво написала, что если Мишка из второй квартиры не перестанет валять дурака с фальшивыми правилами, то эту бумажку она отнесёт его учительнице. Влад после этого долго думал, а потом испоганил коврик. В назидание.

Но это лирика. Главное, что на коврике, кроме «е», не было ничего подозрительного. Ни чешуи, ни слизи, ни шерсти, ни каких бы то ни было других следов.

Стыдно, доцент. Валерьянку надо пить. С пустырником.

– Ленчик, тебе Людка ничего не говорила, ну, что уезжать собирается или ещё что? – Женя Коваль при построении фраз руководствовался исключительно настроением. – А то обещала к восьми, я припёрся, как дебил, её нет, а теперь ещё и трубку не берёт.

Лена машинально глянула на часы. Половина девятого. Вообще-то Людмила достаточно пунктуальна, но если ей захотелось немножко повываживать Коваля, который в последнее время обнаглел ещё больше, чем обычно, то…

– Наверное, в маршрутке набитой едет, достать не может, – нейтрально сказала Лена, обходя коллегу по дуге. – А на проспекте пробка.

– А, ну ладно, – махнул рукой Коваль. – Это ей надо, её образцы на разрыв пробовать. Мог бы я поспать, конечно, но теперь пусть ко мне без магарыча не суётся. Занят буду.

Он почесал обтянутое жаккардовым свитером пузо, обиженно шмыгнул носом и вразвалочку побрёл к лестнице. А Лена встревожилась: если дело касалось работы, Люда никогда не опаздывала. И, как только широкая в любых разрезах фигура Коваля скрылась за поворотом, она торопливо вытащила телефон. Людкин номер отозвался чередой длинных гудков, пискнул и смолк.

– Может, и вправду – в маршрутке? – неуверенно обратилась Лена к стенду с достижениями научной мысли родной кафедры.

Стенд безмолвствовал.

– Ладно, подождём. – Она похлопала по глянцевой фотографии изделия из композиционного пластика ТЩ-4313. – Панику поднимать пока не бу…

Пёстрая, слегка потускневшая от времени, поверхность стенда медленно поплыла опалесцирующими разводами, истончаясь до состояния прозрачной плёнки. Из-за неё на Лену вытаращилась потрясающая харя, по Гоголю вопрошающая всем своим видом: «А что это вы здесь делаете, добрые люди?»

– Пшёл отсюда, – обмирающим шёпотом не то приказала, не то попросила Лена.

В любом случае не подействовало. Харя налегла, разрывая плёнку в клочья, и Лена едва сумела увернуться от двух… нет, четырёх рядов острейших треугольных зубов. Тварь вывалилась в коридор Универа целиком и выжидающе застыла. Она воняла тухлым мясом. В дырявом стенде шуршало. Там был кто-то ещё. Тихо пискнув, Лена начала отступать мелкими шажками, инстинктивно выставив перед собой сумочку. Тварь, поцокивая когтями по каменным плитам пола, последовала за ней, как на привязи, не сокращая и не увеличивая дистанцию. Из стенда лезли уже увереннее.

«Почему оно не прыгает?.. – Всё, на что была способна Леночкина голова. – Почему…»

Тварь прыгнула. Лена завизжала и пустилась наутёк со всей скоростью, на какую была способна. В этот момент она краткой, полусекундной вспышкой пожалела о том, что не бегала с Владом по набережной. И для фигуры, опять же, полезно.

Что творилось вокруг, она замечала плохо, полностью сосредоточившись на том, чтобы не сбиться с дыхания, точнее, чтобы хоть как-то втягивать воздух и выталкивать обратно диоксид углерода. И бежать. Слишком медленно. Твари остался один прыжок. Чёрный лабораторный стул с крутящейся ножкой (резьба давно истёрлась, и тяжёлая крестовина норовила выпасть на ногу любому неосторожному, кто брал этот стул за спинку) пролетел между Леной и тварью. Лена больше догадалась, чем увидела, что мебель метнул Валя Ткаченко.

По идее стул должен был попасть в тварь, но та резко притормозила, присев на задние лапы, и стул расколотил окно. Но у Лены появились лишние секунды жизни. Она выскочила на лестницу.

– Ой-ё!.. – завопил кто-то, прорвавшись через грохот крови в ушах. Ещё грохот: то, что вылезло из стенда следом за зубастой тварью – тёмное, здоровенное, расплывчатое – ломилось в захлопнувшуюся дверь Валькиной лаборатории.

Вверх? Вниз?! Внизу много людей. И вверху много.

Лена нырнула в боковой коридорчик, ответвлявшийся от лестничной клетки. За ним был запасной переход в новый корпус – им редко пользовались в виду крайнего неудобства, но не запирали по каким-то там правилам техбеза. Если удастся добежать до… Она не представляла, до чего ей надо добежать. Знала только: если остановится – всё. Тварь не сбить со следа звоном разбитого окна. Животный ужас лишил Лену возможности здраво рассуждать, хвалёная логика не продержалась против него и секунды, уйдя в нокаут и отказавшись воспринимать информацию и делать выводы.

Сзади поцокивала смерть, воняя тухлым мясом. Совсем рядом. Лене показалось, что она издалека слышит голос Влада, но на ответный крик не хватало сил.

И впереди тоже что-то непонятное… щербатый паркет под ногами качнулся, сменяясь мёрзлой грязью пополам с ноздреватым снегом.

Глава 7

Аплодисменты – недолгая череда суховатых хлопков. Не восторг, а приветствие, может быть, в какой-то степени – признание заслуг.

Высокий массивный человек в уставной мантии коротко кланяется, благодаря почтенное общество, и поднимается на три ступени – к кафедре. Он будет делать доклад. Эйм внимательно смотрит, как он двигается. Это красиво. Человецкий маг силён и грациозен, и Эйм трижды подумал бы, прежде чем вступить с таким в драку. Несмотря на то, что трол вдвое выше и втрое тяжелее. И вовсе не в мане дело, хотя и её нельзя сбрасывать со счетов.

Хозяин весь обратился в слух. Ему интересно. Хозяин считает докладчика умным, а он очень редко считает кого-то умным. Эйма хозяин чаще всего называет болваном, потому что Эйм долго думает. У мага за кафедрой светло-голубые глаза и песочного цвета длинные волосы, заплетенные в косу. И он, наверное, думает быстро.

Маг говорит так же красиво, как и двигается. Он удачно шутит, и кагал волшебников награждает его шелестом смешков. Здесь не принято громко смеяться и кричать. Здесь не кричат даже чувствами. Презрение – лёгкий прищур. Радость – лёгкая улыбка. Эйму кажется иногда, что здесь на всём и всех лежит толстенный слой пыли. Но тот, со светлой косой, не пыльный. Он горячится, он убеждает. Хозяин ему верит.

– Кармар всё-таки голова, – бормочет себе под нос и заговорщицки пихает Эйма локтем.

Эйму тоже нравится то, что говорит светлокосый. Эйм знает, что такое быть магонеимущим.

***

Гибриды явно магического происхождения. Безмозглые кадавры, тупые, науськанные на единственную цель.

– Её хотели убить, – уверенно сказал Костя. – Именно её и именно убить.

Он внимательно рассматривал трофеи. Шипастый хвост матово-серой длинной туши вытянулся почти до холла. Из узкой крокодильей пасти ещё торчал отгрызенный кусок двери. Влад невольно подумал, что все уверения завхоза насчёт «настоящей лиственницы», из которой эта дверь якобы сделана, можно было засунуть в ту же вонючую пасть: фанера фанерой. Второй гибрид – поменьше габаритами, но мощный, зубастый и, судя по размеру башки, чуть более сообразительный и никак не менее опасный.

Кто-то натравил эту мерзость на Ленку.

– Но зачем? – Влад запустил обе руки в волосы. Он не мог не только понять, но и поверить. Его Ленка не имеет отношения к задире Талеву, она в жизни никого не оскорбила, потому что считает невежливость проявлением неуважения к себе. Ленка никогда не была в Агорру, из знакомых волшебников – Карам и Талев. Нет, однажды всё-таки была, но видела там только Мэй. – Кому…

К горлу подкатила тошнота, а колени налились гелем-трясучкой. Господи, хоть бы…

– Не здесь, турист, – Талев в зародыше прибил поток рассуждений и паники. Коснулся проломленного черепа второй твари, покачал головой. – Становится слишком людно.

Он был прав. Любопытство победило страх, стали слышны шаги и голоса, и вопросы уже повисли в воздухе, грозя рухнуть лавиной. К лавине Влад не был готов. Он ни к чему из того, что произошло сегодня, не был готов.

*

– Догони второго и приведи сюда, – коротко бросает Талев, и Влад мчится в указанном направлении, даже не задумавшись, откуда Костя знает, что есть второй. Знает, иначе не приказал бы.

Талев остаётся – серый ящер уже почти выгрыз дверь в лабораторию Вали Ткаченко.

Влад бежит длинным коридором к лестнице, привычные зеленовато-серые плиты из полированной гранитной крошки сменяются трухлявым паркетом перехода в новое крыло. Начиная от лестницы он чует тухлый запах, не имеющий ни малейшего касательства к аналитикам с их сероводородом, и уже не собьётся. Он бежит легко, кажется, почти не касаясь пола, и его переполняет та самая ярость, какой не смогли добиться ни многочисленные тренеры, ни Талев.

Это его Универ. Его территория. Его дом.

Вонь он ощущает как полотняную ленту, которая с каждым метром делается всё плотнее. Скоро в неё вплетаются новые нити, и Влад с трудом соображает, что эти нити – звук, а не запах. Визг.

На дом напали. Нагло, нарушая все и всяческие законы.

Дверь в учебную лабораторию открыта настежь: вонь и визг оттуда летят уже не лентами, а сплошной взрывной волной. Влад видит её почти как же чётко, как массивные столы с высокими стойками. На стойках, как куры на насестах, сидят люди. Где-то на дальних задворках памяти перекатывается знание о том, что здесь – второй курс и уважаемая Лилия Фёдоровна с кафедры технического анализа, и что у них, наверное, практикум по инструментальным методам. Но сейчас всё это так далеко и чуждо, словно и не с Владом вовсе, словно кто-то другой когда-то рассказывал о спокойной жизни с маленькими смешными проблемами и склоками.

Визжит рыжая девчонка. Ей не повезло – она не успела забраться на насест. Ей повезло – она успела загородиться в углу партой. Ещё ей повезло, что на насестах полно тяжёлых банок с реактивами и тех, кто не совсем потерял голову от страха. Битое стекло, едко пахнущие лужи – задержали, отвлекли тварь. На секунды отвлекло, но это много – секунды.

Зрение выкидывает фокусы, то расплываясь практически круговым обзором, то сжимаясь вокруг одного объекта. Так уже было с ним, но невозможно вспомнить где и когда. Владу что-то кричат, он не разбирает ни слова, он длинно прыгает с порога, попутно подцепляя тяжёлый штатив. Второй прыжок – короткий, резкий, рывком – и он балансирует на парте, точнее, на железной планке, с которой уже сгрызли крышку. Рыжая девчонка верещит теперь за спиной. Это правильно.

Тварь пытается достать, но Влад для неё слишком увёртлив. Улучив момент, он вгоняет тонкую часть штатива в раззявленную пасть, усеянную конусами клыков, и добавляет каблуком по основанию. Удар отбрасывает тварь на шаг, но она не сдаётся. Кусаться она уже не может, штатив заклинило намертво, но когти при ней и боли она, судя по всему, не испытывает. Она немного похожа на грызлей, но крупнее и не такая ловкая. Не умеет карабкаться.

Влад перепрыгивает на лабораторный стол, на самый край, чтобы иметь возможность быстро вернуться на исходную, если тварь решит всё-таки сначала доесть девчонку, или ЕСЛИ та в панике сорвётся с места раньше времени. Но Влад зря опасается: девочка – умница, а сволочь со штативом в хлебальнике послушно разворачивается за ним. Грызли тоже умеют держать внимание только на одном объекте.

Тварь переходит в наступление, ДВА мгновенно и бесшумно взвивается с места, стремясь достать врага, но тот готов, и древний реостат, вещь на века, если кто понимает, почему-то кажется очень лёгким. Влад отклоняется ровно настолько, чтобы разминуться со страшными когтями, и бьёт сверху по подставленному затылку. Он даже какую-то долю секунды думает, что оружие слишком лёгкое и придётся добивать, но этот реостат ещё никого не подводил.

Становится тихо. Влад медленно и осторожно, словно стал старше лет на сто, слезает со стола.

– Владичка, – дрожащим голосом обращается с верхотуры Лилия Фёдоровна, которой оный Владичка в своё время три раза сдавал теханализ, – а что это было?

– Не знаю, Лилия Фёдоровна, – честно отвечает Влад, прикидывая, как будет ловчее утащить бугристую тушу. – У биологов потом спросим.

Злость испарилась вместе со странными ощущениями. Ненадолго же её хватило. Но Влада всё равно ещё потряхивает. Он подцепляет убитую тварь за заднюю лапу и тащит к выходу. Костя велел привести. Она гладкая, скользкая от пота, хорошо тащить. Шерстяную было бы не так удобно.

– Владислав Иванович… – пищат сзади.

Влад оборачивается. О рыжей пигалице он успевает забыть, хотя вот сей секунд даже фамилия выплывает из памяти.

– Владислав Иванович… – Она прижимает худенькие лапки к груди.

– А вы, Барсукова, вообще всегда опаздываете, – строго говорит он в лучших традициях Карама. – И на занятия, и лабы сдавать, и прятаться… С этим надо что-то делать. Организовываться как-то, что ли, второй курс уже как-никак!

*

Туши начали таять, испаряться, как забытый на печке хлорид аммония. Разве что без запаха.

– Молодой человек! – старческий, чуть дребезжащий голос отвлёк их от созерцания.

Костя и Влад обернулись, а Влад встал по стойке смирно. Потому что голос принадлежал профессору Петрову. Но узловатый палец профессора был нацелен на Костю.

– Да, да, именно к вам обращаюсь. – Профессор во гневе слегка искрил, как показалось Владу.

– Слушаю вас, – предельно вежливо отозвался Талев. Что-то почуял, наверное.

– Кто дал вам право нарушать второе начало термодинамики в стенах высшего учебного заведения?!

Профессорское негодование было так велико и всеохватно, что Талев тоже инстинктивно вытянулся. Туши таяли. Народ глазел.

– Это не я, – решительно открестился Костя.

– Абрам Гершевич, это не он, – вступился за приятеля Влад. – И тут ничего не нарушается, всё в рамках закона граничного массопереноса. Я вам сейчас схемочку набросаю.

Но набросать схемочку ему не судилось. Перед тем как исчезнуть окончательно, останки иномирских монстров издали довольно громкий хлопок (или Талев им помог издать, кто его знает), все обернулись на звук, кое-кто даже заорал. А под шумок Талев вытащил Влада из толпы.

– Они нас уже не видят, – проворчал он недовольно. – Ах ты ж, дрянь какая, а теперь и доказательств нет!

Костя был хмур. Мало того, он был растерян, сбит с толку и отчасти даже деморализован.

Влад с тоской оглянулся на шумящих коллег, топтавшихся на месте и не знавших, что теперь делать. Влад тоже не знал. А ведь ему ещё здесь работать…

– Костя, а ты можешь им память того… ну, подчистить? Чтобы они думали, что это был не я?

Талев буркнул что-то нецензурное, и Влад так и не понял: не может или не считает нужным. Но эта проблема на данный момент действительно не была самой важной. Талев в своей задумчивости брёл по принципу «лишь бы переставлять ноги», но Влад знал, куда ему надо, и ненавязчиво приятеля направлял. Он надеялся, что они придут на место раньше, чем сердце расшатает рёбра и выпрыгнет наружу.

– Слава богу, она ещё не приходила, – выдохнул Влад, с порога рассматривая каптёрку, их с Леночкой рабочее обиталище. – Сменные туфли стоят, сумки нет, куртка не висит.

В принципе он почти был уверен, что Лена зубастому гаду не досталась: он пробежал весь путь его следования, и никаких подозрительных следов не обнаружил. А гад не настолько велик, чтобы проглотить Лену целиком, и не настолько аккуратен, чтобы прибрать после трапезы. Не найдя цели, тупой кадавр начал кидаться на всё подряд.

Но Влад должен был убедиться, потому что воображение, которое быстрее соображения, уже успело нарисовать квартиру, где все Ленкины вещи на местах, а её самой…

Вот, убедился. Вольно, зауряд-доцент, можно дышать дальше.

Он вытащил телефон из ящика стола.

– Сейчас я Людку наберу, – повернулся он к Талеву. – Наверное, она ещё едет. Или уже приехала, у неё сегодня с утра Коваль с разрывной машиной.

– Не надо, – каким-то отстранённым голосом сказал Костя. Он уже стоял возле Людочкиного стола и вертел в пальцах её любимый механический карандаш с обгрызенной кнопкой. – Её здесь нет.

– Это я и сам вижу, – терпеливо кивнул Влад. – Поэтому хочу позвонить…

– Её нет здесь совсем, – перебил Талев. – В этом мире нет. Я опоздал.

Переспрашивать у волшебника: «Откуда ты знаешь?» – дело не только бесполезное, но и небезопасное. Как объяснял Карам, это можно делать, только если у тебя на руках неоспоримые доказательства того, что коллега ошибся. Иначе будет сочтено оскорблением.

Влад молча положил телефон на стол. Вина жгла изнутри калёным железом. Надо, надо было сказать! Плевать на этику, зато хоть Люду уберёг бы.

Костя растёр ладони очень знакомым жестом и развёл их сантиметров на десять. Выдохнул между ними облачко маны, сконденсировал в виде двух браслетов, закрепил.

– Вот, – сказал он. – Один тебе, второй – твоей Ленке. Носите не снимая, пока я не скажу, что можно снять. Должно хватить. А я найду того недоумка и проведу профилактическую беседу.

Влад не сомневался, что этой защиты хватит на многое. На очень многое. Но у него были другие планы.

– Кость, а ты не думаешь, что именно этого недоумок и добивается? Ну, чтобы ты сам к нему явился? Как ты там Хабибуле говорил? На всякую силу найдётся силища, так? И что ты ему сделаешь, если у него Люда и Аня?

Талев нахмурился. Следовательно, такая мысль приходила.

– И что ты предлагаешь?

– Лучше всего сообщить Караму и думать втроём.

– Это на крайний случай. У него сейчас… довольно много своих проблем.

Влад удивился, но решил вернуться к этому вопросу позже. Вряд ли Костя врал, но если бы проблемы были очень серьёзными, то он бы не оставил учителя, чтобы забухать с друзьями. Значит, нечто среднее.

– Ладно, тогда я иду с тобой. Ты, конечно, могущественный волшебник, но тебя слишком легко вывести из равновесия.

– Турист, будет очень опасно. Ты будешь мне мешать. С зубастиком ты справился неплохо, но там будут совсем другие варианты. Кстати, серый зверь был заточен на тебя, ты знал?

– Это неважно. Талев, Агорру я знаю на порядок лучше тебя. И у меня там много добрых знакомых, которые помогут в минуту жизни трудную.

Талев молчал, явно сомневаясь. Какие у Влада знакомые в Агорру, он знал хорошо, но стоило додавить.

– Если ты сбежишь в одиночку, я пойду домой, возьму молоток и тресну по ближайшему гвоздю.

Влад говорил без улыбки. Но Костя вдруг расслабился.

– Шантажист проклятый, – вздохнул он без особого огорчения. – Тогда идём. Времени мало.

– Подожди, я Ленке позвоню.

Но звонить Влад не решился, поскольку в кои-то веки не мог предсказать её реакцию…

Опять враньё! Если честно, он знал, что ответит жена. И знал, что она всё правильно ответит. И что он не сможет объяснить, что иногда надо неправильно, потому что все они неправильные долбодятлы, и сие есть непреложный факт.

Поэтому Влад написал записку, в которой кратко перечислил обстоятельства и оставил инструкцию. Написал, чтобы она оба браслета надевала, на обе руки. И всё-таки вызывала Карама, если вестей от них с Талевым не будет дольше трёх дней. Последнюю строчку он добавил, отгородившись от Кости спиной.

***

Свечерело мгновенно. Во всяком случае, так показалось мистеру Жакобу. Здесь, на окраине Арре, фонарей почти не было. А подозрительных рож – более чем достаточно, в избытке, можно сказать. Мистер Жакоб трусом не был, но к приключениям с мордобоем и поножовщиной относился отрицательно. Ну не его это. У него другие представления о прекрасном. Закат в Барсучьей долине, тёмное пиво с поджаристыми колбасками, симпатичные девушки, степенные разговоры, славная работа – это он любил гораздо больше.

Но святая женщина, которая заглянула ему в самую душу, велела идти, не медля, именно сюда. И мистер Жакоб не посмел ослушаться. В конце долгого и опасного пути его ждала высшая награда – любовь и спутница жизни.

Гоблинец решительно расправил плечи и зашагал по сумеречному переулку, выискивая глазами узорчатую дверь с медной ручкой в виде головы грифона.

В процессе поисков он окончательно убедился, что в больших городах люди живут по большей части беспричинно злые и неоправданно подозрительные. Старуха – явно дальний потомок горгулий – вылила ему на голову таз помоев с балкона второго этажа только потому, что он поздоровался. Хорошо хоть отпрыгнул, только штаны забрызгало. Ещё какой-то урод вместо пути к заветной двери указал ему дорогу к отхожему месту. Место, конечно, оказалось кстати, но какое гадство-то?! Шпанёнок с узенькой мордочкой – не понять, то ли пасючонок, то ли человецкий – пробовал срезать кошелёк. Он не знал, что мистер Жакоб не пожалел манеты на сигнализацию, и крайне огорчился, когда кошелёк заорал дурным голосом, как только к нему притронулись чужие руки. От огорчения мелкий пасюк долго ругался уррскими словами мистеру Жакобу в спину и даже запустил комом грязи. Но мимо. Наверное, ручонки ещё тряслись.

Расстроенный чужой подлостью мистер Жакоб уже почти потерял надежду, когда буквально упёрся носом в резную дверь, украшенную медной ручкой в форме клювастой грифоньей головы. Порождающая, оценив кротость и терпение, повернулась к гоблинцу плюсовым шлейфом.

Мистер Жакоб нетерпеливо ухватился за кольцо и несколько раз стукнул по медной же ответной части. Ещё подумал, что надо будет такой ручкой обзавестись и прикрутить дома. Все соседи обзавидуются. Только вместо грифона хорошо бы найти камелеопарда. Они мистеру Жакобу больше нравятся.

– Ну?! – Дверь распахнулась так стремительно, что мистер Жакоб едва успел отпрянуть. Нервные они все здесь, но оно и понятно. Узенькие каменные щели называются улицами, вонища – аж глаза ест, помоями могут в любой момент за просто так облить… Станешь тут нервным, даже если ты трол с ручищами до земли.

– Здравствуйте, – вежливо сказал мистер Жакоб, а потом выпалил фразу, которую святая женщина Верена заставила выучить наизусть: – Дракон во облаце, а закон в деснице.

Кулак трола взлетел вверх так стремительно, что гоблинец успел только удивиться.

Он же всё правильно сказал…

Глава 8

Владу повезло, он знал Агорру с раннего детства. Поэтому условности этого мира при всей их странности и чуждости он воспринимал как должное. Косте было гораздо сложнее. Влад ему сочувствовал. Действительно, как уложить в голове, что Арр и Урр – не географические понятия, а скорее этические? И даже не совсем этические, а общекультурные, что ли. А употребляют их как географические. Если разумное существо цинично смотрит на окружающий мир и плевать хотело на всеобщее благо, заботясь исключительно о собственном, то почти наверняка скажут, что оно из Урра. Но если из его деятельности внезапно прорастёт нечто аррское, то ситуация потеряет однозначность. Некоторые сугубо уррские качества вроде деловой смётки так и вообще в почёте. До казусов доходит, до мордобоя и истерик с пеной у рта, хотя разницы никакой, и ни холодно от этого никому, ни жарко. А поди ж ты, всем есть дело. Влад как-то пытался сравнивать это качество обитателей Агорру с любимой забавой родного края, известной как «посраться за ПДД*», но аналогия вышла неполной.

Понять разницу между аррским и уррским иногда настолько сложно, что… в общем, это надо чувствовать, как правильность употребления английских предлогов. Лучше всего для ощущения этой грани в Агорру родиться. Или хотя бы бродить по этому чудесатому – без иронии, чистое определение – миру с пяти лет.

Удивительное место, созданное волшебниками и для волшебников в незапамятные времена. Разумеется, «незапамятные» означало, что Влад не помнил по своему обыкновению ни одной даты, но разница между «до хрена давно» и «давнее почти не бывает» для большинства реципиентов тоже значения не имеет. Специалистов и умников вроде Талева это бесит. Но большинство реципиентов, к коим Влад с удовольствием себя относил, любит, чтобы попроще и попонятнее. И если вкратце, то так:

Давным-давно великий маг Арре пробил дыру в пространстве и времени. Получились дыра и антидыра. Из дыры Арре создал Порождающую Бесконечность, а антидыру израсходовал на изготовление Геометрического Места Вселенной. Таким образом, он вымостил дорогу для путешествий между мирами. И дорогой это можно было назвать только условно, и «ходить» по ней могли только очень сильные волшебники, но дело было сделано.

Какого именно чёрта Арре попёрся искать приключений на Жопу Мира – точно не установлено и вряд ли будет. Кто говорит, что у себя на родине будущий великий маг нахлебался от сородичей полной ложкой так, что попросту сбежал. Кто-то говорит о дистиллированном аррском порыве, заставившем молодого волшебника истратить неоглядные количества маны ради счастья потомков. Лично Влад подозревал обыкновенное кошачье любопытство, подкреплённое шилом в центре усидчивости, но оставшихся свидетельств о жизни великого Арре не хватало для доказательства блестящей теории. Их, если честно, вообще мало на что хватало, свидетельств этих. Но не суть.

Главное, Арре нашёл Агорру. Уникальный мир с константой маговосприимчивости, в сотни раз превышающей среднестатистическую. Рай для волшебников, в котором они были почти всесильными. На момент находки Агорру состоял в основном из скал, песка и вулканов, но это не имело значения. С помощью маны его можно было превратить во что угодно.

Арре созвал всех товарищей по дару, каких только сумел отыскать, и они взялись за работу. Источники опять же расходятся во мнениях по поводу сроков преобразования Агорру и количества первозванных соратников, однако Агорру стал таким, каким его узнал Влад всего-то двадцать пять лет тому назад.

А дальше было Заселение. Волшебники из десятков и сотен миров бежали в Агорру, как в землю обетованную…

«Ты представить себе не можешь, что творилось, – говорил, блестя глазами, Карам, нарезая какую-то мудрёную зелень в не менее мудрёное блюдо. – Это даже не ваше Вавилонское столпотворение было, это мор был, глад и казни египетские. Волшебники, понимаешь ли, народ сложный. Такие сволочи встречаются, что куда там грызлям. И святые бывают, хоть сейчас на алтарь, но уж лучше честные грызли. И всё это разнородное, разнорасоВОе, друг друга не понимающее, выдравшееся в рай из грязи… частенько ещё вчера – забитое и бесправное, а сегодня вот – царь природы. Ручкой взмахнёт – улочка, второй взмахнёт – переулочек. А ручек-то иногда по две дюжины… И чхать они хотели на аррские идеи. Владька, ты не кивай, ты всё равно не представишь, что оно было, а представишь – так соврёшь. Это назвали потом эпохой Прений, хотя честнее было бы – эпохой Бойни. Великий Арре надорвался задолго до её окончания, даже его огромных сил не хватило, чтобы прекратить... – Карам ссыпал нарезанное в медный котелок, в кипящее варево. – Лет триста понадобилось, чтобы хоть какое-то подобие порядка навести. Тогда же создали единое манополе, которое в числе прочих функций сняло языковый вопрос раз и навсегда. Тогда же состоялся Большой Собор, на котором под страшными клятвами признали Закон. Тех, кто отказался его соблюдать, изгнали или уничтожили. Нетолерантно, согласен. Но это уже был вопрос выживания мира. И сейчас, в цивилизованные, казалось бы, времена, Закон есть закон. С теми же последствиями для нарушителей. Иначе пока не получается. А ну-ка, сними пробу, трепло».

Чуть позже собрали первый скан-отряд, чтобы восполнить дефицит населения. Особенно – волшебников. Тех, кто может генерировать ману. Без поддержания манополя на должном уровне Агорру снова станет нежилой скалисто-песчаной пустыней. А у родителей-магов не всегда рождаются магически одарённые дети. И не выгонять же, родные ведь. А кто-то забрал из родного мира семьи, друзей, слуг, в конце концов. Дополнительные расходы, но без этого жизнь теряет смысл. Да и волшебники, по совести, далеко не все – могущественные. То есть работать тоже кто-то должен, не только кудеса творить.

На сегодняшний день в Агорру волшебников – не более пяти процентов населения. Пока худо-бедно хватает. Мана стала основной валютой. Деньги – запрессованная в инертную среду мана, очищенная от эманаций первичного носителя и отмеренная в порции согласно достоинству манет. Не хочешь хранить или обменивать – обналичиваешь в чудеса, без которых здесь иногда не выжить…

А ещё в Агорру умопомрачительные закаты.

____________

* – правила дорожного движения

*

– Ну давай уже, – нервно буркнул Талев, глядя себе под ноги.

– А? – Влад оторвался от созерцания бесподобного заката. – Что давать?

Приятели стояли на краю обрыва, обозревая затейливый ландшафт. За их спинами уютно трещал костерок и всё было готово к походной ночёвке. По предварительному расчёту впереди их ждали ещё как минимум две ночи под открытым небом. Прихотью листателя путешественников выбросило далеченько от цели, а использовать ману для создания средств передвижения они не захотели. Конечно, хорошо бы побыстрее попасть в Арре, но если «тот козёл» засечёт Талева раньше времени, то, считай, всё насмарку.

– Мораль там почитай, обругай как-нибудь, ну, блин, я не хочу, чтобы это дерьмо накапливалось. – Костино раздражение приближалось к критической точке.

– Хорошо, – кротко согласился турист. – Талев, ты зачем морочишь головы двум прекрасным женщинам, тогда как меня огрел швабрами, только заподозрив в подобном?

– Ну не могу я выбрать! – рявкнул Костя, от души наподдав ногой по ни в чём не повинному камушку. Камушек – килограмма на два навскидку – улетел далеко в закат. – Не могу. Сам понимаю, что как сволочь себя веду, но…

– Но слишком много красивых женщин на тебя одного, – вздохнул Влад. – И сколько их всего? Вряд ли только две…

– Да ну тебя. – Вздох у Талева за счёт большего объёма грудной клетки вышел лучше, чему Влада. Более впечатляющим. – Вот. – Он поддёрнул рукав свитера и показал завязанный на запястье жгут из трёх разноцветных нитей – синей, красной и зелёной. Яркие, сочные цвета, хорошо различимые даже в закатном свете. – Аня, Люда и Волька.

– Ниточки-на-жизнь? – уточнил Влад, хотя узнал узелок. Карам когда-то пытался сделать такую на самого Влада, но на полимирщике привязывающее заклятие почему-то не держалось.

– Да. Только поэтому и не тороплюсь, как стоило бы. Уверен, что пока они живы и относительно здоровы.

Ниточка-на-жизнь тускнеет, если объект привязки серьёзно болен. Рвётся, если мёртв. Колдовство простое, от того и надёжное. И ещё – работает только на самых близких, за которых действительно волнуешься.

А Талеву, похоже, просто очень надо было выговориться.

– Понимаешь, турист, они разные совсем.

Турист понимал. Экспрессивная, деятельная Люда и тихая, невозмутимая Аня. Вулкан и озёрная гладь. Но обе очень добрые, каждая по-своему, и в этом Костя не прогадал точно. Ну и красивые, конечно.

– К одной приду – кажется, что так хорошо, просто не может быть лучше. Надо со второй по-человечески распрощаться, объяснить всё, попросить прощения. Приду, вроде бы решил уже всё, а посмотрю на неё – и двух слов не свяжу. Так хорошо, что лучше не бывает. Так и бегаю, ни одну от себя оторвать не могу. И зарекался сто раз, и монетку бросал, и гадание по большому кругу делал… Сплошная неопределённость.

– Так ты же говорил, что ясновиденье прорезалось, – невинно поддел Влад. – Что, монетка в воздухе зависает?

Вместо того, чтобы вспылить, Костя потащил его к костру.

– Хрен с ним, с виденьем моим, – как-то невнятно ответил он, – а у нас жратва уже почти сгорела.

Какое-то время друзья молча ужинали. Тяжёлые, спелые плоды подорожника пропеклись в самую меру.

– А знаешь, когда я Аню отличать начал? – вдруг спросил Костя, аккуратно оттерев руки широким листом лопуха.

Влад не знал. Ему удалось удержать при себе удивление по поводу не свойственной Талеву откровенности. Похоже, перемена профессиональной деятельности и жизни в целом повлияла на бывшего полковника сильнее, чем казалось сперва.

– Обычно если я окучивал бабу с ребёнком, она мигом ребёнка отсылала куда-нибудь к бабушке. Чтобы, значит, не мешал личную жизнь устраивать. А Аня меня отсылала к чёртовой бабушке, если Волька болел или ему надо было шить костюм на утренник.

– Так это нормально, – пожал плечами Влад. – Что такого?

Костя покачал головой и усмехнулся. Вроде бы и обычно, но что-то такое в этой усмешке проскочило, что Влад чуть не подавился подорожником.

– Расскажи, – тихо попросил он.

– Да что рассказывать-то? – Костя пошевелил прутиком тлеющие угли. Как правило, красно-оранжевые их отсветы делали человеческие лица старше: резче носогубные складки, глубже провалы глазниц. Но Талев почему-то казался совсем юным. – Обычное дело. Ты прав, конечно. Да, моя маменька именно так и делала. Лет с четырёх, как родители развелись, и до шестнадцати я жил у деда. Не выдумывай, бога ради, никаких трагедий. У меня лучший в мире дед, и детство было счастливым. Гораздо лучшим, чем было бы с мамашей. За эти двенадцать лет она сменила шестерых, что ли, хахалей. Но это только те, о которых я знал. Иногда – очень редко, раз в год, может быть, – на неё находили припадки материнского долга, и она забирала меня у деда. Сначала я рыдал, потом усвоил, что это максимум на месяц, и просто пережидал. Чем старше становился, тем больше понимал, насколько мне эта тётка чужая. – Костя замолчал, на этот раз даже не делая вид, что его интересует поддержание костерка.

Влад не решился нарушить тишину. У него была настоящая мама, и не её, право же, вина, что взрослые просто не знают, как прекрасен Агорру, когда солнце касается краем иззубренного скалами горизонта…

***

Свою историю мистеру Жакобу пришлось пересказывать три раза.

Поначалу, надо сказать, он довольно сильно испугался. Шутка ли – взбесившийся по непонятным причинам трол. Они и в спокойном-то виде не самые приятные собеседники, а уж если эта махина, собранная из стальных сухожилий, бронированной кожи и чугунных надбровных дуг, нависает над тобой, орёт и размахивает кулачищами… А если ещё учесть, что дело происходит в совершенно незнакомом подвале, куда затащили полубессознательного после «ласкового приветствия» гоблинца… В общем, мистер Жакоб не сомневался, что первая его реакция была целиком и полностью оправданной.

Но на поверку оказалось вовсе не так скверно. Из оглушительного рёва почтенный гоблинец сумел вычленить ключевой вопрос, сводившийся к банальному: «Хуле ты сюда явился?!»

Ну и рассказал. Начал, как водится, с самого начала, то есть с решения отправиться на поиски будущей миссис Жакоб. Не забыл разгильдяя Йохана и корыстную вдову Кашпош, подробно описал путешествие. По мере развития событий туповатая морда трола приобретала всё более странное выражение. Когда мистер Жакоб дошёл до святой женщины Верены, трол как-то скособочился, сдавленным голосом попросил повременить и пулей вылетел за дверь.

Вернулся через полминуты, но не один, а в обществе рыжего кицунэ, приятно напомнившего ту симпатичную официанточку. Кицунэ имел о вежливости более развёрнутое представление, чем трол, и желание послушать историю странствий мистера Жакоба изложил в приемлемой форме. Ну а что делать? Мистер Жакоб пошёл навстречу любопытствующим, тем более что за поясом вежливого лисовида торчал вполне убедительный кистень.

Новый слушатель продержался чуть дольше, но и его по непонятным причинам скрутило в бараний рог. Давясь типичным лисьим тявканьем, кицунэ сбежал, чтобы вскорости привести ещё одного. На этот раз человецкого. Толстого, лысого и старого человецкого, который гоблинцу чуть ли не в ножки поклонился, лишь бы услышать всё с самого начала.

Мистер Жакоб уже успел заподозрить неладное, но деваться, если непредвзято рассматривать ситуацию, ему было некуда. На третий раз его уже, хвала Порождающей, не перебивали до самого конца. Ну как – не перебивали. Конечно, все эти всхрюкивания, всхлипы и сдавленное подтявкивание здорово раздражают и отвлекают, но усилием воли их можно не замечать. Это, в конце концов, не летящий в лицо тролов кулак.

К финалу кицунэ рыдал, уткнувшись острой мордой в круглое мягкое пузо человецкого, а тот утирал обильные слёзы огромным полосатым, как морской окунь, платком. Трол упёрся бугристым лбом в дверной косяк и только мелко вздрагивал.

Мистеру Жакобу это было неприятно.

– Я не понимаю, что здесь смешного, – заявил он, обиженно поджимая губы.

– Всё прекрасно, – промычал человецкий, – всё просто восхи.. хи-хи-ахаха-тительно!

– Во облаце! – простонал кицунэ. – Во обл…

И снова рухнул носом в свою трясущуюся, как желе, подушку.

– Тогда позвольте откланяться, – сухо сказал мистер Жакоб и попробовал обойти трола, почти полностью загородившего проход.

– Подожди, мил дружок, – махнул мокрым платком человецкий. – Ночь уже, почитай, на дворе, а здесь – увы – не Барсучья долина, чтобы просто так потемну шляться. За такую забаву мы тебе должны как минимум ужин и ночлег. Завтра с утра пойдёшь искать свою мадаму.

– Вы хотите сказать, что я ошибся дверью? – задрал брови мистер Жакоб. В общем-то, он это сразу заподозрил.

Трол коротко взрыкнул и стукнул башкой о дубовый косяк.

– Скорее, тебе дали неверный адрес, – мягко поправил человецкий. – Верена… она такая…

– Брля… – что-то попробовал вставить кицуне, но получил от человецкого подзатыльник.

– Рассеянная, – нашёл слово толстый. – Напутала чегой-то. Так что скажешь по поводу бараньей котлеты со спаржей под пивко?

Мистер Жакоб смягчился. Со всеми этими поисками он совершенно забыл про ужин, и, вероятно, солидную долю внезапной раздражительности стоило списать именно на этот факт.

И действительно, так сказать, насильственно приютившая его компания оказалась вполне приемлемой. Человецкого звали мистер Джонс, лисовида – гоподин Чи, а трол назвался Трэем. О своём бизнесе они говорили коротко и неопределённо, зато мистера Жакоба расспрашивали с неподдельным интересом.

– Это вам не колбасу окучивать, – важно хвастался побуревший от крепкого пива мистер Жакоб (а он считал, что грех не хвастаться, если есть – чем). – Тут инженерная смётка нужна! У меня сам господин Трэвис из Мольбурга и расчёт заказывал, и оборудку. Я, знаете ли, всё по уму продумаю, а уж чтоб на материалах экономить – это точно не про меня. Такой толчок обустрою – триста лет простоит без единой протечки! Заказов – на полгода вперёд, но вот, знаете ли, затосковал в одиночестве…

И он припал к большой кружке, пачкая пеной нос.

Ему сочувствовали, его утешали, такие славные ребята, хоть и разбойники, и зря он на них так, они всё объяснили, и это же Урр знает что можно подумать, когда впирается на ночь глядя незнакомый гоблинец с прошлогодним паролем. Они обещали помочь, подыскать подходящую пару, познакомить с миленькой гоблиншей, и ещё что-то обещали, но от пива, усталости и переживаний сегодняшнего очень длинного дня мистер Жакоб почти ничего не понимал.

Ему было хорошо.

Глава 9

Место Лена узнала не сразу. Всё-таки осень – не зима, да и с высоты птичьего полёта ландшафт выглядит несколько иначе. Но, конечно, вывалившись со щербатого паркета коленями в мокрый и грязный снег, она об этом не думала. Её захлестнула следующая волна паники – упала! догонит! бежать!!! В попытках подняться она надсадно хрипела и рвала колготки какими-то выпирающими из корковатого снега ветками. Поднялась и наконец-то поняла, что погони нет, иначе бы уже догнали.

Некоторое время просто шла, шатаясь, потому что после быстрого бега сразу останавливаться нельзя. Почему нельзя – она благополучно забыла, но само по себе «нельзя» в них на физкультуре вбили накрепко, на всю оставшуюся жизнь. Влад, трепло её ненаглядное, наверняка выстроил бы целую теорию по этому поводу, но Влад был где-то далеко. Похмелялся с полковниками. Дистанцию, которая чуть было не уложила Лену в гроб, он бы и похмельный пробежал, даже не вспотев. И не запыхавшись.

А, оказывается, она на супружника изрядно сердита, хотя в общем-то повода нет.

Только после этого животрепещущего вывода Лена действительно попыталась оценить обстановку. В глазах ещё плясали яркие пятна, в боку не просто кололо, а выворачивало наизнанку толстыми острыми крючьями, но он поняла, что это место – не университетский парк. Ещё метров через двести неуверенного движения от дерева к дереву Лена начала узнавать.

Жидкая осиновая роща – сейчас голая, лишь изредка приправленная по кронам чёрным мочалом пересохших лиственных сгустков, но Лена помнила её в золотом и багряном осеннем великолепии. Шоссе – километра через два должна быть развилка. Там она, отстав, чуть не потеряла из виду двухколёсный драндулет с Костей и Владом. Настоящий лес с болотами – дальше, вон он, темнеет зловещей шапкой.

– Оно что, половым путём передаётся? – жалобно спросила она у равнодушных лысых кустов. Кусты издевательски скрипнули чёрными ветками.

Лена выбралась к шоссе. Как смогла почистила тёмно-синий плащ, осенние сапожки и юбку. Слава богу, дырявые на коленях колготки из-под юбки не светились. Поскольку сумка так и осталась висеть через плечо, Лена заставила себя расчесаться и поправить макияж.

Горло пересохло до стадии растрескивания. Грязным снегом Лена побрезговала. В сумке лежали конспекты, обеденные бутерброды на себя и Влада, но, к сожалению, ни капли воды. Зачем, если на работе чайник, дистиллят и прочие блага цивилизации? В поисках пакетика жевательной резинки, способной приглушить жажду мятным холодком, пальцы нашарили на дне сумки слегка пыльную на ощупь грубую нитку. Лена торопливо отдёрнула руку. Ей показалось: если бубенчик брякнет, то у неё разорвётся сердце. Чёрт с ней, со жвачкой. Перетерпит.

Куда теперь идти – она не представляла.

Минут десять не представляла. Потом представила, потому что кто бы это сделал за неё, и зашагала по обочине увереннее. Обзор, конечно, не тот, что в прошлый раз, но и без обзора здесь сложно заблудиться. За час до военгородка дойти реально. Кажется.

О том, что время в разных мирах может течь по-разному, она решила не думать, потому что без наложения граничных условий некоторые задачи просто не решаются. Поэтому приняла за постулат, что, возможно, Влад сейчас ещё допивает водку с полковником Вольченко. А даже если уже допили, и Влад отбыл, то должен же этот полковник иметь понятие, как Лене попасть домой? Или хоть какое-то понятие?..

На себя в этом плане Лена не рассчитывала.

***

– Ну ты, шевелись! – прикрикнул мордатый октоп, и пнул мистера Жакоба под копчик. Не сказать, чтобы сильно пнул, но в похмельной голове бумкнула такая отдача, что мистер Жакоб охнул.

Как же он проклинал свою беспечность нынешним утром, проснувшись на охапке гнилой соломы невесть где, в каком-то запертом сарае без окон! Ни кошелька, ни новой куртки при нём, разумеется, не было. Зато головная боль и подступающая к коренным зубам тошнота были в количествах, можно сказать, чрезмерных.

Как он мог расслабиться в компании прожжённых пройдох, к каковым, безусловно, относились и господин Чи, и мистер Джонс, и даже тупой Трей? Как можно было счесть приличными ребятами этих уррских уродов?! Где-то на заднем плане мелькала даже мыслишка, что и Верена с ними заодно, но мистер Жакоб отмёл её с негодованием. Такая женщина не может иметь с этими негодяями ничего общего. В любом случае плакать было поздно. Что случилось – то случилось. Даже в Барсучью долину долетали истории о тех, кто попадал в лапы городских бандитов и был вынужден работать на сборе манника или какой другой чёрной работе. Причём ни за чих собачий и до полной потери сил. Спрячут такую ферму в складке, и никто не найдёт, если точно не знает, где и как искать. А уж о том, чтобы из неё выбраться…

Худшие подозрения подтвердились, когда за гоблинцем явился мордатый октоп и в самых грязных выражениях разъяснил пленнику его дальнейшую судьбу. Из матерных речей следовало, что, если мистер Жакоб хочет сегодня и впредь получать жратву, то должен её отрабатывать.

Есть мистеру Жакобу не хотелось совершенно, но это не имело значения.

– Нужник засрался в конец, – соизволил обрисовать фронт работ надсмотрщик. – Чи сказал, что ты в этом петраешь. Если он наврал, то тебе же хуже. В той же яме и утоплю.

И пнул гоблинца в копчик.

Тот вывалился из сарая в сияющий полдень.

При виде этой, с позволения сказать, уборной, мистер Жакоб не смог сдержать негодования.

– У хынских свиней в загонах и то почище будет! – воскликнул он возмущённо. – Разве же можно так себя не уважать?!

Октоп злобно рыкнул и отвёл было седьмую ногу, чтобы указать недобровольному работнику, кто есть кто, но мистер Жакоб уже освоился.

– Значит так, – сказал он, уперев палец в рыхлую серую кожу на головогруди октопа, – если хочешь, чтобы я привёл этот хлев в приличный вид, то мне нужна в первую очередь карта местности хотя бы на два поля в каждую сторону.

– Зачем? – глупо моргнул октоп единственным глазом. Кажется, он понятия не имел, что такое действительно приличный толчок. Мистеру Жакобу даже стало его жаль. На секунду буквально, не более.

– Я могу и наобум слив провести, – сказал гоблинец, начиная веселиться и даже забыв про похмелье. – Но тогда не обижайся, если всё это всплывёт у тебя под домом или посреди площади.

Да, здесь была и площадь. Маленькая, но хорошо утоптанная. В её центре торчал неприятного вида столб с навитыми цепями, наверняка предназначенный для публичных экзекуций. Толком мистер Жакоб рассмотреть ничего не успел, но разницу между рядом чёрно-серых бараков и островком разноцветных домиков можно было оценить даже на первый взгляд. В нарядных домиках рабов держать уж точно не будут.

Доведенный до свинского состояния туалет, к слову, находился на «хозяйской» территории, а что творилось на барачной – вообще лучше не представлять. Мистер Жакоб подозревал, что ознакомиться придётся скоро, и это отнюдь не радовало.

– Значит, сначала карта, потом…

Седьмая нога наконец-то пришла в движение, и гоблинец полетел, словно его родителем был крылатый тэнгу, а вовсе не почтенный гоблин Жакоб-старший. Промелькнули какие-то колоды, грязная лужа… Затормозил он физией в стену розового домика, точнее, в крошечное зарешёченное подвальное окошечко у самой земли. И прежде чем октопус потащил его за ногу обратно, к насущным проблемам, мистер Жакоб успел рассмотреть в подвальном сумраке прекрасное женское лицо, белокурые локоны и широко распахнутые, испуганные голубые глаза.

Он понял, что судьба по-прежнему на его стороне. Несмотря ни на что.

*

Куртка господину Чи была велика, а Джонсу и тем более Трэю тесна, поэтому её продали первому же перекупщику на центральном рынке. Тот дал неплохую цену, и манеты, как водится, поделили на троих вдобавок к тем, что вытащили из верещащего кошеля.

– Смешной гоблинец был, – вздохнул мистер Джонс с непонятной грустью. – Даже как-то неловко, что ли. И пили мы с ним. – Манеты, тем не менее, он быстро прибрал в карман.

– Ты чего, Джо? – удивился кицунэ. – Да если каждый лошара будет к нам в друзяки набиваться…

– Да, конечно, – без энтузиазма согласился мистер Джонс. – Но всё же, всё же.

Трэй неопределённо гукнул. Своим мнением он делился исключительно редко.

***

В погонах, шевронах и прочих знаках армейского различия Лена и дома-то ориентировалась с трудом, а здесь и подавно. Но рослый румяный парень в щегольской форме явно относился к офицерскому составу. Он выслушал Лену, не перебивая, благо, это было нетрудно, поскольку речь её содержала только две короткие фразы: «Здравствуйте, я жена Влада Комара. Я ищу полковника Вольченко».

Эти две фразы она повторила сегодня несчётное число раз. Впервые – обращаясь к миниатюрной черноглазой женщине, встреченной на окраине городка. Та доброжелательно поинтересовалась возможными проблемами растерянно оглядывающейся незнакомки. У черноглазой был смешной акцент, но названные фамилии произвели на неё впечатление. Она изменилась в лице, схватила Лену за руку и потащила за собой так быстро, что только замелькали дома и заборы. На каком-то пропускном пункте черноглазая долго ругалась с дежурным, причудливо чередуя знакомые и незнакомые слова. Повинуясь настойчивым требованиям, Лена ещё раз сказала, что она жена Комара и ищет Вольченко. Дежурный ответил, что даже для супруги президента он не сможет достать из кармана ни Вольченко, ни майора Оглеева. Нетути. Ленину провожатую он называл Айной и даже не обхамил, как положено по службе. Кажется, он действительно сожалел, что у него в кармане нет ничего искомого. Почесавши подбородок, дежурный сообщил, что Сидоров должен быть в третьем корпусе. Кажется. Это слово уверенно становилось девизом сегодняшнего Лениного дня. Кажется.

Айна решительно кивнула и потащила Лену дальше. В третьем Сидорова не оказалось (ещё два или три повтора коронных фраз), послали на склад. Отупевшей от всего происходящего Лене уже было почти безразлично. Даже пить больше не хотелось. Адреналин кончился, а вот воображение включилось. Она-то удрала невесть каким путём в Первый мир, а те твари остались там, дома. И Влад… Не исключено, что он вернулся в самый неподходящий момент. По идее он должен уметь обращаться с такими зубастыми, но… А если…

И ещё пятьдесят «но» и двести «если». Ну и коронное – кажется.

По пути какие-то люди смотрели на неё то сочувственно, то подозрительно, а она могла только крутить одну и ту же пластинку. Все душевные силы уходили на борьбу со страхом и оторопью, Лена даже не могла порадоваться невероятному своему везению.

Вислоусый пожилой толстяк провёл её на склад, и караульный у входа не посмел сказать ни полслова. Наверное, важный тип. Айна осталась на улице, только крикнула вслед что-то ободряющее. Румяный Сидоров Лене неожиданно понравился. Она даже вспомнила по рассказам Влада, что он лейтенант. Сидоров вынырнул из кипы ведомостей, выслушал, а вместо сочувствия взял её руку и рассмотрел как следует ногти.

– Да, похоже, это вправду вы, – сказал он. – Лак опаловый беж, закруглённая форма, как Влад и говорил. Здравствуйте, Лена. Влада вы уже не застали, но генерала Вольченко, может, ещё успеем перехватить, он с Оглеевым в части задержался. – Сидоров быстро шагнул к двери и рявкнул куда-то в складской сумрак: – Хабибуллин!

Лена наконец-то выдохнула. Всё-таки она попала примерно туда, куда надо. Точнее, когда надо. Немного смущало, что Влад и Вольченко совсем недавно были здесь, в городке, а ведь должны были гулять где-то в столице… Но планы имеют обыкновение меняться.

Заляпанный грязью внедорожник подкатил к воротам через минуту, и Лену снова потащили вперёд. А когда она споткнулась – ещё один забег на сегодня был явно за пределами её возможностей – огромный Хабибуллин просто понёс её на руках. Лейтенант сам сел за руль.

– Ханум у шаман ма-а-ааленький, как пытычка, – сказал ей богатырь уже в машине. И улыбался при этом счастливой детской улыбкой.

Лена думала о том, что дома – если она когда-нибудь туда вернётся в здравом уме – немедленно выбросит все лаки бежево-опаловых оттенков. А заведёт синий и зелёный, и будет красить ими ногти через один. Чётные – синим, нечётные – зелёным. А потом наоборот. Или в полосочку.

Знаток маникюра Сидоров сосредоточенно выжимал газ.

Вольченко отбыл на вертолётную площадку. Майор Оглеев мазнул по Лениному лицу колким взглядом узких чёрных глаз и кивнул лейтенанту. Взревел мотор авто. И – эхом – где-то совсем рядом зарокотал двигатель помощнее. Домчались моментально, но всё равно опоздали. Лена никогда не была на вертолётной площадке, поэтому не представляла, какой там стоит грохот. Она могла только держать руками голову, чтобы её не разнесло в клочья. Ноги подгибались, и ощеренный Хабибуллин поддерживал Лену под локоть.

Компактная пузатенькая стрекоза уже успела подняться метров на пятнадцать вверх, но Сидоров всё равно выбежал в центр очерченного белым квадрата. Стрекоза зависла. Кричать было бесполезно, и лейтенант замахал руками в каком-то сложном режиме, наверняка что-то обозначавшем.

В ответ на эту пантомиму с борта ссыпалась вниз длинная гибкая лестница.

Лена обмерла. Ей что, предлагают по ней подняться?! Как барону Мюнхгаузену в классическом фильме?! Да она и до нижней перекладины не дотянется, там метра два от зем…

Она взлетела. Почти как тогда, когда волшебство Карама подарило ей соечьи крылья. Только без крыльев.

– Как пытычка! – донеслось снизу восторженное, перебившее даже рёв бешено вращавшихся лопастей вертолёта.

Лена инстинктивно вцепилась в лесенку. Криво вцепилась, неудобно, так, что не подтянешься, но этого и не требовалось. Лестница быстро поползла вверх, раскачиваясь маятником всё выше над бетонной поляной: вертолёт-то тоже поднимался. Лена сглотнула и зажмурилась. Не помогло, всё равно затошнило.

Сильные руки подхватили с двух сторон, и наконец-то Лена ощутила под ногами подобие твёрдой опоры. Конечно, стрекозиное днище отчаянно вибрировало, но по сравнению с небесными качелями это была Баальбекская платформа. Лена села, точнее, упала на сиденье. Внезапно стало тихо, по контрасту показалось, что оглохла. Но это оказались всего лишь звукоизолирующие наушники, которые кто-то поспешил на неё напялить. Лена рискнула посмотреть – кто.

Серые внимательные глаза, светлые брови и широкие скулы. Веснушки на носу. Совсем молодой, особенно для полковника, не говоря уже о генерале.

Квест пройден, она нашла Вольченко. И поняла, что не знает, что ему сказать. Что именно он знает о Владе? Как ему объяснить проблему, когда и сама Лена с трудом представляет…

Вольченко что-то подкрутил на левом Ленином наушнике, выдвинул оттуда проволочку микрофона, такую же, какая болталась и у его губ. И заговорил.

– Здравствуйте, Лена, – с секундным опозданием раздалось прямо в ушах, странно напомнив беседу с Мэй. – Мне Влад вечером показывал ваши свадебные фотки, я вас сразу узнал. Серьёзные проблемы, да?

– Очень, – пробормотала Лена. – Даже не знаю – насколько. Вы простите, Сергей, я так… на голову свалилась…

Внезапно подступили слёзы. Она прикусила губу, чтобы не дрожала, зараза.

Сергей присел перед ней на корточки и осторожно сжал её руки. Баланс в трясущемся стрекозином брюхе он держал без труда. Ладони у него оказались горячие, твёрдые и шершавые, как нагретая солнцем древесная кора.

– Та придумаем что-нибудь, – сказал он убедительно. – Посидим, чаю попьём, мозгой раскинем и придумаем. И не из такого вылезали. Вы, главное, не плачьте.

Он был в курсе. Он совершенно точно знал, о чём говорит. Заплакать немедленно захотелось в сто раз сильнее, но Лена заставила себя улыбнуться. Вправду ведь – и не из такого вылезали.

Только теперь она заметила в салоне ещё одного человека

*

– Ма-а-а-аленький такой ханум, – всё никак не мог успокоиться Хабибуллин. Вертолёт уже превратился в чёрную точку на сером полотне небес. – Лё-оганький.

Справедливости ради стоит заметить, что в понятие «лёгонький» для могучего батыра входил довольно большой набор разновесов до центнера включительно. И градаций в этом наборе не наблюдалось.

Лейтенант машинально кивнул.

– Надо будет уговорить её попробовать что-нибудь менее консервативное. Опаловый беж – аккуратно, но скучно. С её руками вполне можно делать малахит с инкрустацией. Или лазурь по рельефной основе.

Судя по выражению лица, думал он совсем не о маникюре.

– Нехорошее чтой-то случается, да? – вдруг спросил великан, становясь серьёзным.

– Очень нехорошее, Хабибула, – вздохнул Сидоров. – И ох какое же странное…

– Э, лейтенант, с шаман всегда чудеса.

– Как же ты прав, Хабибула, как же ты прав…

Глава 10

Влад так и не понял, что это было. Скорее всего – всё же отзвук сна, которого он не запомнил. Дома он бы сказал, что имел место рядовой всплыв, каких на его памяти случалось несчитано.

Но он был не дома, он был в Агорру. И всплыв был не совсем обычным. Серая капля, похожая на налитый водой воздушный шарик, плавно катилась, приминая мокрую от росы траву. Рассветные розоватые отблески, совсем ещё бледные, играли на её гладких боках. Капля катилась к Талеву по прямой, через потухшее кострище. Она оставила в пепле широкую, на вид влажную полосу. Талев беспокойно ворочался, но не просыпался. Владу казалось, что капля движется целенаправленно, торопится завершить какое-то важное дело, пока не… Пока не – что? Безразлично. Всё равно ведь сон. Но раздражает.

– Пшла, пшла отсюда, – зашикал Влад, чтобы не разбудить Костю, запустил в непрошеное явление подвернувшейся под руку щепкой и проснулся окончательно.

Попал, разумеется, в Талева, а капля, как положено порядочному миражу, исчезла бесследно.

– Подъём? – Талев рывком сел. Глаза у него были ещё закрыты.

– Ну такое, – промычал Влад сквозь зевок. Он страстно хотел доспать ещё хоть полчасика, но понимал, что уже вряд ли получится.

– Светло, пора, – по-прежнему не открывая глаз, определил Талев. Так же не глядя он оборвал несколько юных, липких ещё листочков манника, которые выросли рядом с ним за ночь. Манник, конечно, та ещё штучка, но Влад не понимал, почему ни в чём не повинное растение так раздражает волшебников. Но с комментариями давно уже не лез. Карам отучил.

– Редкостная, доложу тебе, турист, гадость мне приснилась. Даже толковать не буду.

О зарядке бывший полковник и не заикнулся, за что ему Влад был весьма признателен. Хотя… нет, никак. Зарядка – это явление из размеренной, беззаботной жизни, а делать вид, что всё в порядке, не хотелось ни Владу, ни Косте. Всё было не в порядке, и душа ныла так, что лучше бы зубы. Как там Ленка? Браслеты, конечно, защитят, и никакая падла к ней близко не подберётся, но падлы иногда такие изобретательные бывают… Взять хоть покойного шифровальщика. Что с Костиными девочками и Волькой? Живы и здоровы – это не синоним «с ними всё хорошо», далеко не синоним. А у Карама неприятности наверняка куда большие, чем он намекнул Талеву. Ведь не может же быть, чтобы все эти события никак Карама не касались. И чем дальше, тем больше Влад понимал, что Костя прав, пусть даже и неправ совершенно. Пока есть хоть малейшая возможность не приплетать к смутному делу Карама, надо ею пользоваться.

Но как же это всё погано…

Зубы у Влада не болели никогда. Наверное, в компенсацию вечного внутреннего непокоя.

Рассветы в Агорру хороши, но закатам и в подмётки не годятся. Так, во всяком случае, утверждали все лентяи Третьего мира, и Влад был с ними полностью согласен. Влажно поблёскивающую широкую полосу, перечеркнувшую серый пепел вчерашнего костра, он старательно проигнорировал.

***

Добрались уже затемно.

Жена у Вольченко оказалась настоящей красавицей – высокая, стройная, белокожая; густые русые волосы собраны низко на затылке в замысловатый узел. «Вот на кого бы Марфушу с гребешком напустить», – отстранённо подумала Лена. Рядом с такой невольно почувствуешь себя неуклюжей тумбочкой. Но Лена слишком устала, чтобы растрачиваться на комплексы. Потом как-нибудь. В конце концов, Влад её и такой любит. Хотя и выбрал исключительно неудачный день для загула.

Красавица Алина, как истинная генеральша, мигом оценила состояние гостьи и решительно отправила высокопоставленного супруга варить кофе. А Лене выдала всё необходимое и не менее решительно отправила в ванную. За это Лена была готова её расцеловать. Ну правда ведь, ни один мужик не поймёт, что женщине для приведения себя в боеспособное состояние надо не пожрать и тем более не выпить, а именно как следует отмыться. Разве что Карам поймет, но на то он и волшебник.

Из-под душа Лена вылезла совсем другим человеком: собранным, деловым и уверенным в себе. Кажется. Ну да, этот проклятый день ещё не кончился. А уж как у неё всё будет болеть завтра… нет, лучше об этом не думать.

Алину Сергей к тому времени отправил гулять с сыном (чего ему это стоило, знал только он, и расплата была неизбежна), и ждал гостью на кухне.

– Чудеса в решете. – Сергей поскрёб ёжик светлых волос на макушке. – Фигня какая-то.

– Фигня.

Они угрюмо замолчали, таращась друг на друга через стол. Обмен информацией состоялся быстро. Лена умела выделять главное и выстраивать факты в последовательности, а такая подача длинной не бывает. У Вольченко для обдумывания были только события вчерашнего вечера и половины сегодняшнего дня. Их разобрали детально, но единственный вывод, который можно было считать неоспоримым, сводился к «фигня какая-то».

– Допустим, Костька той мудрёной хреновиной, которая может скакать по мирам, что-то нарушил, – прервал паузу Сергей, чтобы не молчать.

– Вряд ли, – покачала головой Лена. – Карам на подобной сколько лет где хочет шатается, и ничего такого. Никаких гадов зубастых не являлось, никто людей не воровал. И если даже это Костя перемудрил со своим устройством, то Аню с ребёнком похитили точно не из-за этого. Хотя, если честно, я была уверена, что он ухлёстывает уже не за Аней, а за нашей Людмилой.

– А ему запросто и за обеими, – вздохнул Сергей и отошёл к форточке покурить. Алина его за это гоняла, но если глаза не видят, то мигрень не прихватит. – С Талева станется. Бабник он тот ещё. Но ты права, Ленок, к делу это точно не относится.

– Ну да. Мужа или влиятельного любовника, которому бы рога давили, вроде не наблюдалось?

– Нет. Тут как раз всё на ладошке. А у этой твоей Людмилы? Ну так, на всякий случай?

– Исключено. Коваль, конечно, к ней подкатывался, но он ленивый, как кот Гарфилд. И из волшебного у него только хамство.

Серёжины брови взлетели вверх, собирая складками лоб.

Пришлось рассказывать, кто такой Гарфилд. Сергей с удовольствием слушал, пыхтя дымом в чёрный квадратик февраля, словно вырезанный в тёплом домашнем окне, потом засмеялся.

– Вот не похожи вы с муженьком ни капельки, а поговоришь с тобой пять минут – так словно Влад и не уезжал. – Он выбросил окурок в темноту. – Только рассуждаешь ты чётче, без трали-вали.

– Зато с трали-валями интереснее, – вступилась Лена за милого.

– Кто бы спорил, – шутливо капитулировал Сергей. – Только не я. А если серьёзно, Ленок, ни пса у меня не вяжется.

– Аналогично. Сравним? – Лена вытащила из сумочки общую тетрадь с конспектом по гетероциклам. В ней оставалось несколько чистых листов.

– А как же. – Вольченко подсел к столу и машинально нашарил сигаретную пачку. – Во-первых. Ты пиши, пиши. Во-первых, я не верю Талеву, ну, что он никого не зацепил в этом самом своём волшебном мире, который на «А» начинается. То есть сам он мог и не цеплять, но морда лица у него такая, что к ней само цепляется, а потом обижается. Ну, когда получит. Но. – Он поднял палец к потолку. – Я ему верю, что ничего серьёзного. Ничего такого, ради чего стоило бы миры лопатить. Костька… он, конечно, вспыльчивый, но при мозгах. Если будет знать, что подведёт кого-нибудь из близких – не ввяжется. Он, если к кому прикипел, – помрёт, наизнанку вывернется, но не подведёт. Наставника своего он шибко уважает, остерёгся бы.

Лена знала о законе Агорру, согласно которому учитель, наставник в магическом искусстве, отвечает за любые действия своего ученика. Буквально – любые. Исключений закон не предусматривал.

– Костя очень сильно изменился, – вдруг сказал Сергей, чьи мысли явно ускакали в сторону. – Так сразу не заметно, но я-то его знаю как облупленного. Был он, Ленчик, с трещинкой. А сейчас вроде бы заросло. – Он суеверно постучал по металлической дверце холодильника. – Чудеса самые настоящие. Так что с этой стороны причин я бы не искал.

– Согласна. – Лена закруглила тезис (гораздо более точный и упорядоченный, чем речь Вольченко) на разлинованном листке. – Слишком размах впечатляет. И… меня пытались убить дважды за несколько часов. А я-то твоему Талеву кто? Да никто. Мы виделись раза три всего. И если зубастики могли быть безадресными, то ночная пакость сидела под дверью именно у меня. Теперь я уверена, что пакость – не фантазия.

– Дай-ка ещё разок глянуть, – попросил Сергей, протягивая ладонь лодочкой.

Лена закусила губу и снова полезла в сумочку. Кажется, её рука не дрожала, когда опустила в подставленную ладонь серебристый бубенчик на двухцветном шнурке.

… ещё одного человека в салоне.

И даже не сказать, чтобы мерзкого вида мужик. Такой себе, средний. Челюсти, правда, выдающиеся и плечи широченные. И радужки какие-то слишком жёлтые, но такое тоже бывает. Едва заметный шрам на переносице. Если посмотреть на мужиков, бредущих из частного сектора на работу второго января, то этот на их фоне будет лордом-пэром. А почему-то вдоль позвоночника разливался холод, когда он смотрел в упор. Даже если смотрел уважительно и дружелюбно.

– Старшие, – сказал он, обращаясь к Сергею. Голос неприятный. И ноздри подрагивают, словно принюхивается. И неприятно, что смотрит на Лену, а обращается к Вольченко. Будто Лена – это кресло или ещё какая-нибудь деталь вертолёта.

– Конечно, Вань, – отозвался Сергей, успокаивающе похлопав Лену по руке. – Она же Владькина жена родная. Чем ей ещё пахнуть?

Значит, не словно, а действительно принюхивался. Жуть какая. Но Вольченко был спокоен без фальши, значит, и Лене не о чем волноваться. Кажется.

– Нет. – Названный Ваней присел на корточки рядом с Сергеем. Теперь он смотрел на Лену снизу вверх. – Сильнее. Гораздо сильнее.

– Ваня модификант, – сказал Сергей, обращаясь к Лене так, словно кроме них на борту вертушки никого не было. – Тебе про них Влад рассказывал?

Обмирая, Лена кивнула. Рассказывал. Ой рассказывал…

– Вот и ладно. Можно, он поближе понюхает? Он что-то интересное чует.

Лена считала, что ближе уже некуда, но машинально кивнула.

Бубенчик в сумочке модификант вынюхал очень быстро.

– Старшие, – сказал он благоговейно. – Защита…

– Вот ведь ерундовина какая, – поцокал языком Сергей, внимательно разглядывая цацку со всех сторон. Но цацка храбро держалась, ничем не выдавая необыкновенных своих качеств. Совершенно заурядный звоночек на совершенно рядовой нитке. Тряси хоть до второго пришествия – ничего кроме звона не будет.

– Может, всё-таки на шею наденешь? – спросил Вольченко в очередной раз. И Лена снова в ужасе затрясла головой. Мысль о том, что ЭТО будет касаться кожи, вызывала почти физическую тошноту. – Ну тогда спрячь, где была. Не дай бог потеряешь.

Модификант Иванов не смог толком объяснить, как оно работает. Защита – и всё. Кто чует – тот знает. Бред какой-то. Но Сергей своему телохранителю – или кем он там по должности числился – доверял и слова его принял всерьёз. Именно он первым высказал идею, что пакость под дверью квартиры Лены и Влада не смогла войти именно из-за этой поделки. А почему на зубастика не подействовало – та чёрт его душу знает.

Лена решила, что сойдёт с ума, если попробует доискаться правды. Лучше потом из Владьки вытрясти. Ох, лишь бы никуда не вляпался… Хотя поздно. Уже.

Она молча спрятала бубенчик и взялась за ручку.

– Пишем дальше, – сказала она, тщательно сосредоточившись на настоящем. – У меня лично остались две версии, но обе годятся только в качестве гипотез. Ни одна не вмещает все известные факты.

– Одну я даже знаю, – хмыкнул Сергей. – Кто-то хочет достать Костькиного наставника. Могущественный волшебник просто обязан иметь могущественных врагов. Чтобы самого Карама задеть – руки, видимо, коротки, но вот ученика пока что можно. Ну, пока неопытный. И, возможно, давно ждали случая. Турист говорил, что Карам ученика взял впервые чуть ли не за сто лет, и если вокруг него сразу же такая метушня, то...

– Тогда скорее бы Талева попытались уничтожить. Или Аню его показательно убили бы, чтобы он с нарезки слетел.

– Ну, тут по-всякому можно действовать на самом деле. И этак можно, и так. – Сергей потеребил губу, и Лене совершенно не захотелось узнать, что он имел в виду. Ей постоянно приходилось напоминать себе, что этот улыбчивый рубаха-парень – генерал, то есть, по определению прост быть не может. – Но вас с Владом тогда должны были раньше потревожить. Вы же с Карамом давно в дружбе, ваши проблемы он бы принял к сердцу не меньше Костькиных. Возможности доставить вам проблемы, как выяснилось, есть. Почему именно сейчас? Фигня. Какая вторая версия?

Лена пожала плечами:

– Тоже на поверхности. Кому-то нужно, чтобы Талев наломал дров. Но тогда неясно, зачем нас с Владом убивать, заложников вполне хватило бы. Непрактично. Нерационально. – Она с сожалением допила холодный кофе. – Всё не так, как надо.

Если бы Лена присмотрелась, то заметила бы, что от второй версии Сергея покоробило, но она была слишком погружена в свои мысли.

Они поговорили ещё немного, исчеркали красиво расписанный лист, но мозгового прорыва не случилось. А потом совещание пришлось срочно сворачивать, поскольку пришла оскорблённая в лучших чувствах, принудительно нагулявшаяся Алина. Изящные её ноздри гневно трепетали, и была она похожа на супругу профессора и завкафедрой Богдана Гавриловича, как родная сестра. Впрочем, чему удивляться: генеральша и в Африке генеральша. Влад с мадам Новицкой управлялся виртуозно, но и у Лены получалось весьма неплохо. Конечно, Владовой искренности не хватало, но она быстро поняла, что генеральши на оттенки эмоций практически не реагируют. Чем и воспользовалась без зазрения совести.

Сергей был готов грудью встретить шквал, но Лена решила, что с её стороны будет чёрной неблагодарностью, если она это допустит. Поэтому она мягко оттёрла генерала в сторону раскапризничавшегося сына (ну ещё бы, если у мамаши такое настроение) и перехватила инициативу. И всё пошло в точности по накатанному расписанию. Через полчаса Алина уже пила кофе с шоколадками, заливисто хохотала и изливала на благодарную слушательницу потоки разномастной информации. Илюша сосредоточенно раз за разом перелезал через развалившегося на диване отца, чтобы бросать за спинку дивана обрывки цветной бумаги, пока мама не видит. Кажется, там жили рыбки, которых надо было кормить.

А Сергей наслаждался покоем и думал, что даже если всё обернётся наихудшим образом, то одна непубличная, но исключительно ответственная должность в аппарате президента очень выиграет, если её займёт миниатюрная Леночка. И тогда у Сергея… то есть у генерал-майора Старикова появится ещё одна точка опоры и…

Он до крови прикусил губу.

Так не будет. И Лена вернётся домой, даже если легенда о Старикове закончится навсегда.

***

Хозяйка отталкивает руку Эйма, она хочет быть первой. Хозяин смотрит на неё с восторгом. Он тоже хочет, чтобы она была первой. Хозяин любит, чтобы ему принадлежало лучшее, первое, высший сорт. Эйм тоже считается высшим сортом в своём деле, но сейчас он ничего не может предпринять.

Светлокосый Кармар хмурится.

– Миледи, слишком рано, – говорит он, стараясь держать шутливый тон. Почему-то человецкие мужчины считают, что такой лучше всего подходит для бесед с женщинами. Эйм не понимает – почему. – Мазер не прошёл всех стендовых испытаний. Я не готов, он не готов, мы с ним ещё не готовы. Пощадите нас, миледи!

– Ах, милый Кармар, – смеётся госпожа, – вы жуткий перестраховщик. Вы же только что продемонстрировали возможности вашей машины, и я хочу испытать её первой среди магов.

– Демонстрация на модели не есть полноценное испытание. Не стоит так рисковать, миледи.

Десять волшебников с одобрением смотрят на госпожу. В лаборатории всего два стула, и зрители сидят где попало – на мраморных столах, на подоконниках, а кое-кто и на полу. Эйм стоит в углу у стойки с колбами, рядом с хозяином, стараясь занимать поменьше места. Волшебникам очень нравится машина Кармара, позволяющая приумножать ману путём её преломления в Абсолютном кристалле, и им тоже не терпится попробовать её действие на себе. Стать более могущественными. Но им всем страшно, и хозяину тоже. Госпожа самая решительная.

Эйм считает, что госпожа ведёт себя глупо. Кармар тоже. Он просто не позволит ей включить мазер.

– Всё же просто, – она обворожительно улыбается и надевает на голову блестящий обруч с проводами. Обруч сделан грубовато, не для красоты, но на госпоже он смотрится драгоценной диадемой. Хозяйка очень красива и знает это. – Что нужно нажать?

Она надувает губки, как капризный ребёнок. Это просто шутка, конечно.

– Ничего, ради Безначальной, – ворчит Кармар. Он тоже любуется госпожой, хотя и старается быть строгим. – Я обещаю, что вы будете первой, миледи Лариса, ровно через полгода…

Эйм понимает, что сейчас случится, ровно за миллисекунду до того, как оно случается. Госпожа поворачивает гнутый рычажок на панели мазера, как несколько минут назад это сделал Кармар.

Трол прыгает вперёд, чтобы сорвать с головы хозяйки проклятый обруч. Кармар с воплем прыгает к своему детищу, чтобы повернуть выключатель обратно.

Оба опаздывают.

– Лариса? – говорит хозяин в наступившей тишине.

Он ещё не понял. Он ещё долго не сможет поверить, даже когда поймёт. Очень, очень долго.

Глава 11

– Турист, ты не лезь. Говорить буду я.

Лезть в чужие разборки Владу хотелось меньше всего, но сейчас он счёл необходимым предложить:

– А может, давай всё-таки лучше я поговорю? Во избежание усугубления неоднозначности ситуации?

Талев поджал губы, однако с ходу не послал, задумался. Оторвал от рукава маленький цепкий репейник, который не захотел с ним расстаться после путешествия по дикой природе Агорру.

Вокруг кипел неугомонный Арре, пёстрая столица волшебного мира. Даже здесь, в узком переулочке, было тесновато.

Мир, собранный по нитке со всех уголков Порождающей Бесконечности, однородным быть не может, это понятно.

Человецкие, которые люди, почти люди и почти совсем люди, и брауни, и фейри и кицунэ, тролы, октопы, донные, всевозможные коктейли… Иногда и со ста граммами не понять, кто это и кем были его родители. А жилища? К стене огромной мрачной коробки из серого гранита – а какой ещё материал может выдержать, если тролам приспичит устроить танцульки или свадьбу? – крепится нечто изящно-кружевное, размером со скворечник. Но это, разумеется, не скворечник и даже не почтовый ящик, это домик малых фей. Феи большие в городах не живут, с ними встретиться очень сложно. Зато вступить в нору лепрекона и вывихнуть лодыжку – запросто, а раздражённый хозяин ещё и за пятку грызанёт. Кучка грязного тряпья на тротуаре вполне может оказаться летним обиталищем големчика, а может и просто – кучкой грязного тряпья.

С непривычки недолго потеряться в этом галдящем, пахучем и скачущем разнообразии.

«Все народы Агорру равны, нет среди них первых и последних» – так говорит Закон в самом начале, буквально второй абзац. А Закону нельзя перечить ни в одной строчке, об этом позаботился Большой Собор волшебников. Кары для нарушителей были предусмотрены страшные.

Из скуповатых рассказов Карама и пары перепавших на его долю книг по истории Агорру Влад знал, что эпоха Прений окончилась принятием Закона. Но «принятие» стоило в данном случае трактовать как «принятие общественностью неизбежности люлей, которые воспоследуют в случае несоблюдения». То есть далеко не сразу это произошло. Даже в памяти Карама ещё сохранились кое-какие отголоски межрасовых побоищ. «К сожалению, каждый народ убеждён в своей избранности, – со вздохом сказал Карам, отвечая на вопрос любопытного, тогда ещё юного полимирщика. – И должны пройти века, чтобы Закон перестал быть страхом, а стал воздухом».

Влад не знал, сколько именно веков нужно, чтобы Карам счёл результат моральной эволюции сограждан достаточным, но ему самому всё казалось вполне пристойным. Может, не все жители Агорру прониклись равноправием до мозга костей, но уж точно к нему привыкли. Во всяком случае, смешанные браки давно перестали быть чем-то особенным.

Влад нечасто бывал в Арре, но ему здесь нравилось.

– Давай так, – разомкнул уста Костя. – Я начну, а ты вмешаешься при необходимости. Только это вряд ли понадобится, поскольку я буду предельно дипломатичен.

Он ещё раз обвёл взглядом добротное, вполне человеческого вида строение, в котором предположительно обитал обиженный волшебник. Во взгляде Талева сквозило сомнение. Что произошло между ним и хозяином этого дома, Костя так и не рассказал толком. За дверью могло ожидать что угодно. Но других зацепок для поиска пропавших у них всё равно не было.

– Идёт, – согласился Влад, обрадованный неожиданной уступчивостью приятеля. И быстро добавил, пока тот не передумал: – Давай уже, что мы столбами стоим.

Костя потянул за витой шнурок. Звонка они не услышали.

– Чего надо?! – рявкнуло сзади так, что Влад подпрыгнул с разворотом. Талев обошёлся без прыжка.

Уперев лапищи в широченные бока и грозно скалясь, на них таращилось косматое страховидло, в чью ближайшую родню Влад моментально и без колебаний занёс перевертней-урсусов. Может быть, он знаком с Диком. Но выяснять это сей момент никак возможным не представлялось. Медведь таращился в упор, между ним и незваными визитёрами не было и пары шагов.

Переулок опустел так стремительно, будто с противоположного конца к нему подключили вакуумный насос.

– Господин Медоуз? – Костя приподнял бровь. Как и пообещал, был он сама корректность. – Вы меня помните?

– Ты?! – заревел хозяин ещё громче и безо всякого перехода, без предупреждения или ещё какой оглядки на этикет облапил Талева, казалось, всем организмом сразу. Тот и крякнуть не успел. А Влад не успел даже начать думать о способах извлечения друга из груды медвежьих мускулов и шерсти. – Талев!!! Ты чё несёшь, а?! Сволочь ты человецкая, ты куда пропал?! Я туда, я сюда, где, спрашиваю, а все мычат, как манника обожрались!

Медведь Медоуз разжал объятия, из которых выпал слегка оглушённый, задыхающийся Костя.

– Да я… – прохрипел он, явно пытаясь понять, что это было, – тут случайно…

Мог бы и промолчать, всё равно не слушали. От избытка чувств Медоуз треснул его по спине. Влад невольно поёжился. После такого приветствия любой обычный человек рухнул бы и не поднялся. Но Талев был сделан, как в очередной раз убедился Влад, из железа. Он только пошатнулся.

– Ну теперь мы точно как следует выпьем! – Снова наполнился жутким рёвом переулок. – В дом, старина, в дом! Эх, какой подарочек!

– Подожди, Мэд, я не один, – наконец-то отдышался Костя. – Это Влад.

Взгляд маленьких, налитых кровью глазок Медоуза (Мэда?) медленно переехал на туриста. Кажется, медведь действительно его только что заметил. И это было даже немного обидно.

– Дык ещё лучше, – обрадовался Медоуз (Мэд?), и лапища с чёрными когтями на удивление осторожно ухватила Влада за плечо. – Ты что пьёшь, Влад? Медовуху будешь?

Влад понял, что медовуху придётся. И дай бог после этого остаться в живых.

Не раз за этот длинный день Влад вспоминал Росса Харгиса, который очень любит тех, кому удалось его вздуть*. Классика потому что.

Всё было просто.

Перевертень-волшебник и Талев познакомились, само собой, в кабаке. И сначала всё шло гладко, но потом Мэду вздумалось буянить. Уже и стол разломил. А Костя уложил его проспаться славным крюком с правой, потому что надоело и, как подозревал Влад, слишком уж что-то Талеву напомнило. Дожидаться пробуждения оппонента Костя не стал, поскольку не был уверен, что сможет повторить финт, когда Мэд протрезвеет.

Медведь Медоуз любил выпить и пошалить. Мордобой вполне укладывался в его представление о хорошо проведенном времени. Но никогда раньше человецкий не посылал его в нокаут с одного удара. И не с одного – тоже. Вообще никто раньше не мог его вырубить просто кулаком, даже трол. Ни трезвого, ни в стельку. Чугунной балкой – случалось, а вот так – нет. И это не могло не восхищать. А поскольку регулятор эмоций Мэда имел только два крайних положения, то Талев стал объектом медвежьего восторга в превосходной степени.

И Дика Медоуз знал. Они регулярно встречались на каких-то специфических медвежьих игрищах-соревнованиях и пару раз ходили в совместные загулы, чтобы отметить спортивные достижения. Особо не сближались, даже облики в повседневной жизни предпочитали разные, но друг друга уважали. Поэтому и Влад моментально перешёл в ранг «своих в доску».

Всё просто. Но прекрасная, душевнейшая развязка конфликтной ситуации ни на шаг не приблизила путников к цели. Было ясно как день, что к похищению Костиных дам Мэд не имеет ни малейшего касательства.

И целый день пропал.

Пить самогонку на меду, к сожалению, пришлось без фокусов, потому что перевертень магический мухлёж почуял бы непременно и тогда бы точно обиделся до конца жизни.

В остальном Влад находил, что их хлебосольный хозяин – просто прелесть, тем более что совсем уж набираться в Костиной компании Мэд остерёгся. Культурно, считай, выпивали и закусывали. Если бы не спешка – хоть и неделю так просидеть не зазорно.

– Ну да, – говорил медведь, ухмыляясь во всю немаленькую пасть, – это звонок у меня такой, сам делал. Когда я дома, то дёрнет какой-нибудь пудель за верёвочку, а я – бац! – и у него за спиной оказываюсь! Автоспуск типа. Вы б, ребята, видели, как они уссыкаются со страха, себе бы такую штуку смастырили бы. Умора, чисто умора!

Талев неожиданно заинтересовался принципом работы автоспуска, и разговор двух волшебников ушёл куда-то в туманные дебри магомеханики. Влад сочувствовал неизвестным пуделям, тянул медовуху квантами и прикидывал, к кому из друзей-приятелей можно было бы обратиться за помощью с утра.

Он бы обратился к Свону и Мэй, но драконы даже если что-то знают, то не скажут. Древним рептилиям оскорбительно, если кто-либо уличит их в интересе к мирской суете Агорру. Они должны быть выше всего этого дерьма. Теория и практика расходились иногда кардинально, но только попробуй об этом заикнуться – живо получишь хвостом по заднице. Больно, между прочим.

Есть ещё большие феи… Их точно суета не интересует, но возможности добыть нужную информацию есть. Когда-то очень давно они научили мальчишку-приблуду слушать воду под землёй и тихо ходить по лесу. Но захотят ли говорить со взрослым? Непредсказуемо.

Из волшебников лучшей кандидатурой неизменно получался Карам, но чем дольше Влад об этом думал, тем больше понимал, что это ошибка. Слишком много случайностей.

Им придётся действовать автономно.

– Турист?

Перед носом прищёлкнули, привлекая внимание, Костины пальцы. Кажется, Влад задумался несколько крепче, чем рассчитывал. Он машинально поднёс ко рту стакан, но тот был пуст и, по-видимому, давно.

– Что, мы уже уходим? – голосом Кролика из мультфильма про медвежонка Винни спросил Влад.

– Куда?! – гаркнул Мэд. – А автограф?!

_______________

* О. Генри «Санаторий на ранчо»

***

Как и ожидал мистер Жакоб, это оказалась складка. Хуже не придумаешь.

Карту ему всё-таки принесли, и достаточно было взглянуть на абрис, чтобы в этом самом худшем убедиться. Идеальный, как по циркулю вычерченный круг. Холм – точно в центре, и тоже ровненькая такая полусфера. Прямоугольнички домов на холме, а в низине – ровное зелёное, без перепадов высоты. Наверняка плантация манника, скверной травки.

– И куда я им выведу слив, скажите на милость? – пробормотал гоблинец, вертя карту так и этак. – Складка круговая или плоская? – спросил он у притихшего октопа.

– Круговая, – буркнул надзиратель. Судя по некоторым признакам, он недавно получил от начальства на пряники и пребывал в задумчивости.

– Значит, рыть будем по прямой.

Если в чём мистер Жакоб и был уверен, так это в том, что все заказчики одинаковы. Каждый хочет получить побольше, а заплатить поменьше. Даже если он может тебя безнаказанно размазать ровным слоем по дороге – всё равно он хочет получить побольше до того, как ты сдохнешь. И единственное спасение – непререкаемый тон. Так и только так. Хочешь получить – должен потратить. Получишь ровно столько, за сколько заплатишь и ни на грошик больше. Именно эта уверенность помогла пережить последние два дня. Сколько раз хотелось заорать: «Я сделаю всё, что захотите!»? Да всё время хотелось. И только память о прекрасных голубых глазах заставляла снова и снова требовать карту, отказываясь от других вариантов. Гоблинцы – народец стойкий, в том числе и к боли, но пришлось нелегко. «Не отказываюсь, но буду делать так, как сочту нужным. Иначе подите в Жопу Мира». И снова, и снова.

– Золото на трубы буду сам делать, – холодно сообщил он октопу. – Ваша задача – обеспечить ману. Иначе делайте сами что хотите с вашим сральником.

Октоп матерился долго, но щупальцем не тронул. Значит, и этот раунд был за мистером Жакобом.

К заветному окошечку незаметно подобраться так и не удалось. Лишь один раз, вчера вечером, мистер Жакоб видел, как между прутьями решётки проскользнула серая, изящно вытянутая тень. В сумерках блеснули зелёные кругляшки хищно посаженых глаз.

– Кот, – пробормотал тогда мистер Жакоб. – Добрая примета.

Котов в Агорру было не так и много. Мало, если точно. Плохо приживались почему-то.

Наверное, причина была в том, что удержать кота на одном месте в мире, пропитанном магией, было не под силу никому.

Только на это и оставалось надеяться.

***

– Мне очень жаль, Кармар, – сказал Вирк, пряча глаза. – Действительно жаль. Но Закон…

Он сделал паузу, ожидая окончания фразы, но Карам только ухмыльнулся.

Вирк боялся. До мокрого хвоста и холодных ушей. Он знал, кто, зачем и почему послал его сюда. Он был слабым волшебником, этот потомок человека и лисовида, но ума ему всегда хватало. Только благодаря уму и хитрости он попал в Собор, хотя многие матёрые чародеи считали его уровень маны ниже допустимого. Карам поддержал его кандидатуру полвека назад, поскольку считал, что силы в Соборе и так с избытком, а вот ума порой как раз и не хватает. Вирк это хорошо помнил.

Ещё он понимал, что оказался между молотом и наковальней, но ничего не мог поделать.

Страх Вирка трогал внутри нечто, казалось, давно похороненное. Трогал, тревожил, бередил. Одним словом, делал то, чего делать не стоило. И хорошо, что Костя отпросился навестить друга, и Карам сам отвёз его в родной мир. Иначе пришлось бы в сто раз хуже.

– Здесь нет Закона, Вирк, – сказал Карам. – Здесь есть ты и есть я.

Обвинение шили белыми нитками, даже нет, его не шили, а слюнями склеивали, и это за версту видно. Главная цель – чтобы Карам покинул свою крепость. Хотя бы для опровержения нелепых обвинений. В «Трёх гвоздях» его не достать никому, а особенно Джейву и Пехе. Разве что всем кагалом смогут, но ведь далеко не весь кагал кинется доставать. Волшебники и единство… Даже трепло Влад не смог бы такое выдумать. Кое-кому просто пофиг, а кое-кто охотно поддержит Карама. Но если Вирк не вернётся, тогда… Впрочем, почему ему не вернуться, собственно?

– Это мазер, Кармар, – тихо и уверенно сказал Вирк. – Я видел тела. Своими глазами. И я помню, как выглядела миледи Лариса.

Карам сцепил пальцы на посохе так, будто испытывал его на прочность. Сколько лет прошло, а никак не затянется рана. Да, все признали, что Лариса виновата сама. Что её предупреждали. И никто не ожидал, не мог ожидать от опытной волшебницы такого ребячества, каприза, столь бессмысленной выходки. Все признавали и никто не смотрел в глаза. Вот как сейчас – Вирк.

– Я знаю, что ты не имеешь к этому отношения, – торопливо добавил Вирк, – но только ты сможешь разобраться. Никто лучше тебя не знает, как работает магическое зеркало. И почему тогда случился сбой.

Если бы Карам знал – почему. После трагедии он разобрал проклятое устройство на молекулы, а особо важные узлы – и на кварки. Не нашёл ни единого дефекта, ни одной причины, по которой бы кристалл взбесился и мгновенно выкачал ману до полного надрыва вместо того, чтобы плавно приумножить. Но Лариса была мертва, её муж… вдовец безутешен, а Карам оказался хреновым учёным. Настолько хреновым, что мазер так и остался разобранным на молекулы (местами на кварки), а бестолковый его создатель сколотил трактир «Три гвоздя» и сорвался в пустоту.

Нет, это не бегство, Порождающая с вами. Просто исследовательский проект. Да, я буду возвращаться регулярно. И на советы, и на консультации. Манополе поддерживать – обязательно, как всегда, регулярно. А сейчас простите, я очень спешу…

Деликатное покашливание вернуло Карама к действительности.

– Так мы возвращаемся, Кармар?

– Нет, Вирк. Возвращаешься ты, без меня. Я буду позже, но обещаю, что все силы и всё время потрачу, чтобы найти ответы. Попрошу тебя передать…

– Пеха просил передать, – словно не слыша, пробормотал Вирк, – что твой ученик в Агорру.

И нервно облизал нос узким розовым языком.

Глава 12

Злой Комарик – это нечто особенное. Талев такого никогда не видел. Даже Мэд притих.

– Если ему не понравился финал, – шипел Влад, гневно раздувая ноздри, – то пускай бы писал своё, с таким финалом, как ему угодно! Ну я ему скажу. Я ему всё скажу, заразе белобрысой. Я ему что, девочка из литстудии?!

То, что сказочники в Агорру в почёте, Талев знал. От Карама знал, заразы белобрысой, разумеется.

Благодаря указанной же заразе Владовы опусы пользуются здесь изрядным спросом.

Карам говорил, что обошёл множество миров, самых разных. И убедился, что разум обязательно выдумает какую-то хрень. Не может он довольствоваться только тем, что видит, да и видит далеко не всегда то, что есть. Глупые, примитивные, кровожадные, вычурные, милосердные или вовсе непонятные, но всё равно – появляются сказки. Истории, небылицы, побасенки, легенды… Он находил их всегда. Разумным существам, сказал Карам, плохо и неуютно живётся, если им про них же никто не наврёт. Причины этой потребности скрываются в туманных далях психологии, психиатрии и космогонических теорий.

Агорру не мог стать исключением. Большинство сказок переселенцы принесли с собой, но что интересно брауни, то пофиг големчику. А у Комарика есть много занятных историй именно про Агорру и его насущные проблемы. Нарасхват идут и в уникнигах, и так, в пересказах.

И ещё есть местная специфика. Далеко не все волшебники – сребробрадые мудрецы с могучим интеллектом и высшим образованием. Есть среди них такие, по сравнению с которыми Хабибуллин кажется ого-го и ух. У парня, по крайней мере, имеются здравый смысл и инстинкты. А чтобы сотворить толковое чудо, надо как минимум представлять результат. Хоть в первом приближении. Сказочники незаменимы, если надо представить и описать то, чего нет и никогда не было, но что в принципе может быть.

Карам с гордостью хвастался, что таратайки сконструировали именно по Владовым описаниям. Только человек, претерпевающий от общественного транспорта минимум два раза на день, мог до такого додуматься. Чтобы, значит, повозка сама была пространственной складкой, которая двигается по маршруту. На манер стоячей волны. Быстро и безопасно. Практичный Талев немедленно спросил, начисляют ли Комарику роялти за идею, но в ответ Карам только рукой махнул. «А чем с ним, засранцем, расплачиваться? Маной? Так он её ни в каком виде не усваивает, не может пользоваться. Золотом? Через закон граничного массопереноса не протащишь, а в Агорру из золота унитазы делают. Безопасность? Здесь его и так ни одна собака не тронет, потому что, во-первых, сказочник, а во-вторых, я потом приду поговорить. С голоду тоже не пропадёт. Осточертеют подорожники – за сказку и накормят вкусно, и ночевать пустят. Да и сам он, чучело, не знает, чего хочет, ничего ему не надо».

– Да ладно, – примирительно прогудел Мэд, – он как лучше хотел. Мне такой финал очень даже нравится.

– Эти сопли в сахаре?! – взвился успокоившийся было Влад. – Это… эти…

– Не кипятись. – Талев потянул его за полу куртки. Тянул несильно, но турист шлёпнулся на лавку. – Редакторы и издатели это любят. Поменять там чего, шило на мыло, к примеру, главного героя из блондина троллем сделать или чтобы в конце все умерли вместо поженились. А тут ещё и ничего, не сильно переделано, чуть-чуть. Караму лучше известно, что народу по нраву, и вот подтверждение налицо.

Наличное подтверждение энергично закивало косматой башкой.

– Как он мог?! – ещё раз воскликнул Влад и припал к кружке с медовухой.

Но уникнигу он Мэду подписал. Авторское тщеславие выше суеты.

Медведь был счастлив.

– Эх, – взрыкнул он и внезапно погрустнел, – жаль только, что Саммеру не похвастаюсь. Уж он так твои байки любил…

– А что с ним сталось? – спросил Влад, моментально прекращая страдать. Талев готов был ставить листателя против чашки кофе, что турист понятия не имеет, кто такой Саммер, но уже сочувствует всей душой.

Медведь махнул лапой.

– Пропал он давно, больше полугода – точно. Искали-искали – без толку. Думали, в мандры сорвался. А на днях вот нашли. И ещё нескольких. Настоящий могильник. Умельцы занимаются, конечно, но мертвецов назад не вернуть. Я уже поминал, но давайте вместе с вами… – Могучая лапа зацепила бутыль.

– Среди них были волшебники? – спросил Талев, внутренне подбираясь. Он тоже не знал, кто такой Саммер, но у него были причины так думать.

Карам перед тем, как отпустить ученика в увольнительную, обмолвился, что без вести пропал кто-то из его знакомых. Вряд ли это был Саммер, во времени слишком расходится, но тенденция тревожит. Обычно учитель не слишком охотно посвящал Талева в проблемы Собора. Говорил – пока незачем голову чужими склоками забивать, успеешь ещё. А раз проболтался, значит, сильно волновался.

– Ты чего? – маленькие глазки Мэда выпучились. – Всех же наших оповещали.

– Меня – нет. Я же пока в обучении.

– Фу-ты ну-ты. – Мэд от смущения даже расплескал свою самогонку. – Всё время забываю, что ты ещё зелень. Да, они все волшебники, разные. Сильных среди них нет, так, середнячок, а то и еле-еле мана в теле. Но все до единого наши.

– Подробности, – непререкаемо потребовал Талев.

Командный тон – лишний: Мэду было достаточно самого повода поговорить.

***

Хорошо, что кицунэ – ночные твари, а то как пить дать проворонили бы. Но кто мог подумать, что от Крикуна Медоуза кто-либо может выйти на своих двоих, да ещё и среди ночи?

Оказывается, может.

– Вставайте, сони, – прошипел Чи, толкая подельников куда кому попал. – Смерть проспите.

Джонс продрал глаза и, кряхтя, взялся за обзорку. Полезная штуковина, по завершению дельца он собирался вытребовать её у хозяина в постоянное пользование. Сверх оговоренной цены, разумеется. Дельце-то пованивало, доплату требовать надо, это же как себя не уважать. Да, конечно, мульки надёжные, проверенные неоднократно, всё отработано до мелочей, но… Ученик Кармара – это вам не брауни драный, у которого маны и на куриный чих не хватит. Пусть недоучка, зелёный совсем, но слабака Кармар вряд ли возьмёт. И у самого учителя слава ой как нехороша. Если операция сорвётся, то не поздоровится всем.

По-хорошему, надо было послать заказчика в Жопу Мира. Но послать не получалось. Не этого заказчика.

Значит, надо сделать так, чтобы не сорвалось.

В длинной и узкой каменной кишке переулка – ни души, даже окна сюда не выходят. Медоуз тоже провожать не вышел – видать, в стельку. Порождающая явно взялась помогать троим затаившимся в подворотне компаньонам. Неужели так просто?

Джонс поднёс обзорку к лицу, поймал в тонкую рамку объект и выматерился.

– Что там, Джонси? – азартно шепнул Трэй.

– Пошло говно по речечке, – пробурчал Джонс. – Их двое. Оба человецкие, темноволосые, молодые. Поди пойми, который из них.

– Я видел, что двое. А артефакт у кого? – подсказал Чи.

Умник, бля.

– То-то и оно. Рядом идут. Светлячок слишком яркий, расплывается, не понять, у которого.

Пару секунд они созерцали приближающуюся дилемму сквозь обзорку. Шла дилемма очень неторопливо, вразвалочку, но если свернёт на проспект – будет гораздо труднее. Дух медовой настойки, которой Крикун потчевал гостей, расплывался по улочке почти осязаемой волной. Трэй облизнулся.

– Я бы поставил на того, что пониже, – сказал Чи. – На месте Кармара я бы к ученику какого-нибудь громилу определил, вроде того, второго. Кармар же знает, что под него копают, а ученичок чаровать как следует не выучился, за себя не постоит. Вы ж на того хлюпика гляньте. Соплёй перешибёшь.

В словах хитроумного лисовида имелся смысл. Джонс присмотрелся. Хлюпиком он бы подозрительную фигуру не обозначил. Чи ещё молод, в голове мусора куча. Джонс живёт дольше, всякого повидал. Знавал и таких: с виду чёрт-те что, а жилистые, и в драке бывают злые, отчаянные. Но по сравнению со своим спутником он таки смотрелся хлюпиком. Тот, конечно, хорош. Рост, плечи… Идёт – как водица течёт, выучку бойцовскую за версту видать. Такому телохранитель точно без надобности.

И уже совсем близко.

– Проверить надо, – решил Джонс. – Чи, уведи громилу. Если светлячок останется у хлюпика, мы с Трэем его берём. Если нет – без пауз звездуем по прямой к перекрёстку Согласия и Брычки. Веди своего туда в круговую. Там и перехватим в случае чего.

Чи широко ухмыльнулся и кивнул. У кицунэ потрясающее чувство времени. Он будет в нужной точке в нужную минуту. Не в первый раз.

– Пошёл.

Чи сорвался с места стремительной тенью.

Убрав рамку, чтобы не отвлекала мерцанием, Джонс с удовольствием следил за работой настоящего профессионала.

Бросок через улицу, в ноги.

– Эй, ты!..

Задержка – доля секунды.

– Вот …!!!

Готово. Что там сделал Чи – не видно, но громила в ярости.

– Стой! Стой, гад!

Бегает он прекрасно, и не скажешь, что пил с Медоузом, но кицунэ ему не догнать. Чи может оторваться в любой момент, что и сделает, если в условленном месте никто не будет ждать.

Хлюпик растерянно пробегает несколько шагов, но куда там. Стоит столбом посреди пустой ночной улицы, в затылке чешет. Лопух лопухом, не хуже того зелёного, которому жениться припекло. Точно что без няньки выпускать из дому не стоит.

Трол подтолкнул увлёкшегося Джонса под локоть. Тот вздрогнул и торопливо вскинул обзорку.

Артефакт остался вместе с хлюпиком. Джонсу показалось, что огонёк как-то потускнел, но то была ерунда. Волшебные настройки – штука капризная. Или глаза могли привыкнуть.

– Берём, – сказал он тролу.

И взяли. На мульку ученичок отреагировал, правда, как-то слабо, но понять ничего не успел: кулаки Трэя многократно усиливают любую магию.

*

Талев сообразил, что он осёл, буквально через два поворота бессмысленной погони. Два поворота – это минуты две, не больше. И обратно столько же. Четыре, ну пять минут. Проклятая медовуха! Нет, ту сволочь он бы всё равно не догнал, это понятно, но сообразил бы на минуту раньше, что воришка чересчур ловкий и быстрый. Минута да минута…

Тяжело дыша после бега на форсажной скорости, Костя немного постоял, собирая осколки ощущений в единую картину.

Переулок был пуст. Света пары неярких фонарей вполне хватало, чтобы в этом убедиться.

Но всё-таки Талев обошёл его от поворота до порога дома Медоуза и обратно. Между булыжниками мостовой что-то слабо блеснуло. Он наклонился и выковырял шариковую ручку. Дешёвая пластиковая трубочка, покрытая тонким слоем какого-то металла, местами уже стёршегося. Ещё можно было различить: «ХХ Международная конференция…», а вот кто и по какому поводу на этой конференции валял дурака и квасил водку – хрен разберёшь. Кнопка заедает. Этой ручкой Влад расписывал формулы в журнале учёта посещаемости студентов несколько дней назад по дороге в столицу…

Он облажался. Классически.

Костя ещё раз осмотрелся, очень тщательно, но подворотню заметил только со второй попытки. И то только потому, что искал нечто подобное и был, леший раздери, волшебником. На первый взгляд неширокий провал в стене как-то проскальзывал мимо сознания. Кто-то позаботился о том, чтобы отвести от него любопытные взгляды. Незапертая, тщательно смазанная калитка вела на базарную площадь – сейчас пустую – с которой разбегались минимум полдюжины улиц.

Талев вернулся в переулок, выровнял дыхание, постарался уловить колебания маны, ещё не выветрившейся из подворотни. Но эти ублюдки пользовались манетами – никаких индивидуальных признаков. Хорошо готовились. Наверное, вели их от самой окраины. Ждали, пока нагостятся у перевертня.

Со дна души начали подниматься один за другим пузырьки ядовитого гнева, но Талев волевым усилием подавил ненужное клокотание. Рассудок требовался холодным и ясным, как звёздная декабрьская ночь.

Да, его обвели вокруг пальца, сделали, как дурачка. Развели, как последнего лоха.

Только есть нюанс. Полковник Талев – не лох. И Владька – не разменная пешка. Кто бы его ни схватил – он об этом очень сильно пожалеет.

Талев медленно поднял левую кисть на уровень глаз. На запястье темнела тонкая линия, и разбегались от неё к пальцам несколько побегов-веточек. Кровь уже подсохла. Тот лисёныш, гнида хитрая, слишком торопился, срезая ремешок часов, полоснул неаккуратно. И теперь кровь волшебника осталась на его ноже. Даже если немедленно помоет лезвие – всё равно осталась. И хоть пара капель обязательно попала на рыжую шкуру. Часы тоже помогут, если не выбросили. Дедов подарок на тринадцатилетие – хорошая привязка.

Талев неприятно ухмыльнулся. К сожалению, ему необходимо время. И относительно спокойное место, чтобы провести поиск. Практики мало, ужасно мало, но кое-что есть.

(– Ты точно уверен? – переспросил Карам, дожёвывая экспериментальный коржик с айвовым вареньем. – Как думаешь, стоит эти штучки людям предлагать?

– Уверен, – кивнул Талев. Свой коржик он уже дожевал. – А люди и не такое сожрут.

– Так что, гадость? – встревожился Карам. – Гвоздики переложил?

– Да нормально всё, печенька как печенька. – Костя старался хранить серьёзность. Кулинарные изыскания учитель принимал очень близко к сердцу.

– А, ну и ладно, – с облегчением выдохнул Карам. – Тогда вали, если уверен.

И подтолкнул в спину.

Талев опять не смог поймать мгновение, когда стойка «Трёх гвоздей» сменилась густыми и душными зарослями джунглей неведомого мира. На этот раз – никаких эмуляторов, всё реально. В лучших традициях десанта: выкинули в богадушумать без карты, координат и документов.

Хотя на этот раз всё-таки иначе. Единственное задание – вернуться. Найти зацепки – и вернуться.

Талев окружил себя полем, отпугивающим всякую живность, чтобы не отвлекаться, сел на относительно сухой корень какого-то здешнего баобаба и сосредоточился.

Зацепки – это что-то только твоё. Дракониха Мэй тоже говорила об этом, но надо было искать близкого человека, настраиваться на эмоции, которые он в тебе вызывает. Вспоминать образ, какие-то детали, только ему присущие, ловить отклик и эхо отклика.

Сейчас надо поймать образ «Трёх гвоздей». Должно получиться. Всего четыре месяца он там живёт, а зацепок уже полно. С первого дня, можно сказать.

Мутнеющий свет и испуганный голос: «Юра, он ранен!». Короткая вспышка боли прорывается через пелену смертного бесчувствия – а дальше плывёшь в тягучей и плотной воде, которая смывает и боль, и смерть. Дом не хочет, чтобы в нём умер один глупый человек, поэтому даёт воду. Искусные руки ведут в потоке, поддерживая затылок.

Сила и мягкость.

Вкалывать до седьмого пота. Пьянеть от удач. Беситься от бессилия и снова вгрызаться в неподатливую науку. Небрежно-ехидный тон наставника, который в основном просто друг. Сочувственное попискивание кикиморки.

Живые стены. Жар очага. Тонкая механика движка ластится к пальцам.

Сочетание несочетаемого – постоянство внутри и изменчивость бесконечных миров за тяжёлой дверью.

Это ещё не его дом, это остановка на пути к своему дому; но он будет возвращаться сюда снова и снова. Здесь ему хорошо.

Костя услышал – внутренним, уже прорезавшимся слухом – как позванивают, раскачиваясь на сквозняке, три здоровенных, тронутых ржой гвоздя над добротной барной стойкой.

Поймал, значит. Как и ожидал, это оказалось легко.

Он поднялся, отряхнул штаны и зашагал на звук, перепрыгивая по рыхлым мшистым кочкам.)

Несколько секунд Талев колебался, не вернуться ли к гостеприимному перевертню, но решил, что впутал – пускай и непреднамеренно – в неприятности уже достаточно народу. Хватит пока. То, что драчливый выпивоха Медоуз не при чём, окончательно утвердило Костю в худших подозрениях. А именно – сам он, зелень недоученная, никому и триста лет не сдался. Единственная причина происходящих бесчинств – Карам. Турист в первую очередь – друг Карама. Ну и его собственный – во вторую. Хотя нет, это тоже в первую.

Поэтому надо действовать так, чтобы просчитать было невозможно или предельно затруднительно. Но сначала необходимо вытащить девочек, Вольку и Влада в безопасное место. Это он, слава богу, умеет. И теперь у него есть солидная зацепка.

Тут Талев сообразил, что экстремальные обстоятельства – отличный повод отодвинуть момент неизбежного объяснения с девочками, и немного повеселел.

Глава 13

Плохо быть магонеимущим в Агорру. А в Арре и вовсе делать нечего. За ночёвку на улице могут оштрафовать. Еды нет. Даже подорожники в окрестностях города оборваны под корень.

Эйма только что выбросили на улицу. Хозяин сказал, что больше не нуждается в его услугах. Хозяину плохо, и за неделю после похорон леди Ларисы лучше не стало, может, даже хуже. Хозяин не простил Эйму. Эйм должен был успеть, и плевать, что это было невозможно. Эйм любил миледи, как тролли любят нежных малых фей – бескорыстно и искренне. Неужели он не спас бы её, даже если бы ради этого пришлось умереть?

Эйму худо.

Он может найти работу. Многим нужны опытные охранники: и волшебникам, и просто зажиточным горожанам, а у Эйма хорошая репутация. Все, кроме хозяина, понимают, что леди спасти было нельзя. И Кармар понимает, он ему так и сказал. Кармару тоже худо.

Эйм больше не хочет служить охранником. И не хочет видеть этот пёстрый и крикливый город, где никому ни до кого нет дела. Леди умерла – и никому нет дела. Почесали языками пару дней – и забыли. Их нельзя винить, здесь слишком быстрая жизнь.

Эйм уйдёт туда, где не так быстро. Он сегодня же покинет Арре. Наймётся разнорабочим на какую-нибудь тихую ферму и подумает как следует, как жить дальше. Решить, чего хочет он сам, чтобы не плыть больше по течению, как всегда было. Трол? Кулачищи по пуду, а маны ни крошечки? И бабочек изучать? Да все со смеху лопнут. В охранники тебе, в телохранители, вышибалы кабацкие. К умельцам тоже возьмут охотно, да и разбойнички будут рады. Чего тебе ещё, тварь безмозглая?

Эйм вдруг понимает, что хочет чего-то ещё. Но не может понять – чего. Когда худо, очень тяжело соображать.

Можно было бы на время прибиться к подорожным бродягам, но Эйм презирает это бестолковое племя, готовое на всё за горсть манника. И от безделья в голову лезет всякое худое.

Леди Лариса с зеленоватыми пятнами на лице. Щелчок того гнутого рычажка – тихий, безобидный. И крик Кармара, и безмолвная леди. Безумие хозяина, который месяц не хоронил жену. И раскрошенные зубы, хотя это меньшее из зол.

Нет, Эйм лучше будет тяжело работать на ферме. Сейчас как раз сезон овощей, потом штаны дозреют, а если надо будет, он и к колбасникам наймётся. Простая и честная работа, после которой только бы до постели доползти. Можно будет забыть лицо в зеленоватых пятнах. Вся муть осядет помалу, манеты поднакопятся, фермеры обычно не скупятся, если хорошо работать. И можно будет начать сначала. Что-то совсем новое, но обязательно достойное усилий.

Да, так и будет.

Эйм шагает к городским воротам. Одно название – ворота. Ажурная арочка – сплошь скрученный воздух и блёстки, какими феи иногда отмечают особые места. Считается, что магия надёжнее камня и стали, хотя Эйм поспорил бы. Но кому есть дело до мыслей тупого трола?

– Выгнали? – сочувственно пищит у локтя.

Эйм опускает глаза. Молодой гном смотрит спокойно, без обычной для этого хитрого племени насмешечки. Ему вправду интересно, он не собирается разыгрывать тупого трола. Кажется.

– Ушёл. – Зачем отвечает? Переступить – и идти дальше. Почему остановился? Почему соврал? Может, потому, что действительно хотел уйти, но не хватило решимости бросить в беде хозяина?

– Я тебя знаю, – всё так же серьёзно продолжает гном. – Ты Эйм, служил у Джейва. А ещё ты когда-то построил маяк в скалах.

Эйм удивлён уже всерьёз. Маяк был очень давно, он и сам почти забыл о том глупом юношеском порыве.

Вокруг полно народа, но никому нет дело до трола, остановившегося поболтать с гномом.

– Зачем тебе обо мне знать? – спрашивает Эйм.

– Нам, – поправляет гном. – Я не один про тебя знаю. Мы – манонеимущие и мы не хотим зависеть от волшебников. Не перебить их, просто жить самим по себе. Отдельно.

– А так можно? – с сомнением спрашивает Эйм. – В Агорру?

– Пока нет. Но мы думаем. Пробуем. Хочешь с нами?

Эйму нравится, что гном не обещает готового рецепта. Нравится, что зовут думать и пробовать, а не бить морды и не убивать. Но Эйм уже десять лет живёт в Арре, поэтому доверчивостью не страдает.

– Я тебя не знаю, – говорит Эйм. – Ты меня знаешь, а я тебя нет.

– Я Карнах. К твоим услугам. Если хочешь, я познакомлю тебя с моим отцом и ещё другими. Ты с ними поговори, узнай и реши. А можешь дальше идти.

Эйм ещё какое-то время задаёт Карнаху вопросы, но уже знает, что пойдёт. Цель кажется ему достойной.

***

В том, что Сергей Вольченко – гений, Лена убедилась очень скоро. Буквально за неделю.

В силу воспитания и жизненных убеждений она ценила гениальность во всех проявлениях. Даже бестолковых, вроде умения лепить фигурки из хлебного мякиша, которым в совершенстве владел её покойный сосед Филимон. Птицы, звери, люди (причём портретное сходство изумительное) выходили из-под его жёлтых пальцев как живые. На них приходили посмотреть даже из соседних районов. Многие фотографировали. Фигурки стояли несколько дней, потом начинали растрескиваться и рассыпаться, вызывая недовольство Филимоновой супруги – желчной бабки Степановны. Но старик упорно не переходил на какой-нибудь другой материал, более долговечный. Просто лепил новые. Когда Леночка – на тот момент ученица шестого класса – предложила добавлять в мякиш клей, а потом покрывать лаком готовое изделие, Филимон разорался, как не в себя. Потом остыл, извинялся. «Да пробовал я, пробовал, – ворчал старик. – И глину мне подсовывали, и гипс, и ещё хлябень какую-то, а ничего не получается. Только хлебушко мои руки признают. – Он сердито посопел носом ещё немного. – А представляешь, Елена, если бы я сорок лет назад не сел по дурости на три года? Так бы и не узнал, что такую красоту могу делать».

Вольченко не умел лепить из мякиша. Зато он был гениальным администратором.

И то, что делал он огромную работу легко, без упора на собственную исключительность, убедило Лену в его именно гениальности. Он не лез ни в какие профессиональные дебри («Ты чего, Ленок, я ж умом тронусь, если попробую в это вникнуть. Ты глянь, это ж страсти господни»), не пытался переключать на себя руководство («Да где же я столько времени возьму, а? Жить тоже когда-то надо») и даже не добивался полного личного контроля («Ну зашибись оно мне сдалось»). Из-за маски Старикова он раздавал бесшумные пендели нужным людям, а детдомовское детство и военная служба делали его моральные принципы весьма своеобразными. То есть пендели были настоящие, конкретные. Тридцать девять модификантов слушались его беспрекословно, элитный полк «стариковцев» тоже, и никакими официальными разбирательствами даже не пахло. К пойманному на казнокрадстве могли прийти среди ночи, и… Лена не хотела знать, что происходило дальше, но заявление на увольнение по собственному желанию осчастливленный визитом чиновник подавал на следующее же утро. И деньги возвращал, что уж совсем, казалось бы, фантастика. Но предпочитали расходиться миром, поскольку наворованное при Брильницком Сергей мудро не трогал. А если наглец артачился и не возвращал, то исчезал навсегда. Переезжал за границу по официальной версии. Может, и вправду переезжал.

Воровать начали бояться. Во всяком случае – по-крупному.

Ещё у Сергея было удивительное чутьё на людей. На таких, которым интересно что-то делать, а не воровать. Как он их вынюхивал – загадка, но как-то вынюхивал. Он называл их «замами» и постепенно всовывал во все ключевые учреждения. То есть приходил такой вот скромный аккуратный госслужащий с назначением на должность третьего-пятого-седьмого заместителя у большой ребристой шишки. Тише воды, ниже травы. А потом глядь – а через пару месяцев он уже не шестой, а второй. И тем занимается, и этим. И ещё каких-то людишек подсадил, чтобы работали. Остальные замы до поры рады-радёшеньки, что вот есть молодой да ранний, за них пашет, а они могут плевать в потолок. Многие сами подгружали энтузиаста своими полномочиями, а когда спохватывались, то уже поздно было. Назад дела не возвращали, отжимая вниз по служебной лестнице. А когда и сама ребристая шишка начинала подозревать неладное, следовал звоночек. Чаще всего в письменном виде. Генерал-майор Стариков выражал восхищение по поводу отличной службы, отмечал успехи и незаменимость оной шишки именно на этом ответственейшем посту. А потом ненавязчиво советовал не мешать талантливой молодёжи работать. Убедившись, что собственной драгоценной заднице ничего не грозит, шишка успокаивалась и не мешала. Или делала вид, что успокаивалась, но мешать уже боялась. И, несмотря на то, что времени прошло всего ничего, кое-какие успехи уже были видны невооружённым глазом.

«Хай себе сидят и думают, что что-то решают, – ухмыляясь, говорил Сергей Лене. – Вреда меньше будет. А там и пенсия подоспеет…» «Серёжа, но всё же на страхе держится, – вздыхала Лена. – Не может…» «Да что не может? – удивлялся тот. – Без перегибов же. Вот не дай бог без разбору хватать начнут, тогда ой. А если человек знает, что за хорошую работу будет ему почёт и премия, и зарплата каждый месяц второго и двадцатого, то что не может? А если Стариков проследит, чтобы чиновная братия не зарывалась, и тому примеры есть, то всё очень даже может». «А если они заговор учинят? – не успокаивалась Лена. – Власть – это ведь та ещё наркота. Рано или поздно поймут же, что реально управляют твои замы, а они так, фасад». «Будем посматривать, – вздыхал Сергей. – Нормальный, качественный заговор незаметно устроить трудно, а жопа своя, родная, единственная и вся на виду. Новых, с низов, вроде пока не видно. А старые авось подумают и передумают. Пережимать не будем. Но если что, если таки взыграет – я стесняться не буду. Всех спущу с цепи».

И улыбался при этом самым приятным образом. И шутливо ругал Влада за то, что он «свёл в волшебники» такого перспективного министра обороны. И как бы невзначай подсунул Лене пухлый отчёт по образовательным реформам и между делом попросил «не в службу, а в дружбу проглянуть по свободе на предмет здравого смысла».

Спрашивать, что будет, если взыграет у его лелеемых «замов» лет через дцать, Лена не стала. Не господь же он бог. Просто тащит воз, как умеет, гений лопоухий. При всей занятости он на следующий день после встречи снял Лене квартиру-однушку двумя этажами выше собственной и изо всех сил старался хоть что-то придумать для её возвращения домой. Но это было свыше его сил.

Лена понимала, что действовать придётся самой. Она уже достаточно отдышалась, чтобы начать тщательный анализ ситуации. Пухлый отчёт в этом деле даже помогал: на него можно было отвлечься, когда анализ заходил в тупик. Ведь мозги имеют с моторами одно общее свойство – и тем, и другим остывать нельзя. Могут заглохнуть. Алина процессу скорее мешала, отвлекая на кофе и разговоры, но это спорно. Ведь и мозги, и моторы от перегрева могут выйти из строя навсегда…

А ещё ей стали снится странные, до отвращения реальные сны. Владька о таких рассказывал.

***

Тот, кто бесцеремонно перебирал Владовы вещи, вываленные из сумки на письменный стол, на волшебника не походил абсолютно. Аккуратная «шкиперская» бородка, бифокальные очки и сутулый худосочный торс, обтянутый зелёным лыжным свитером. Неизвестный стоял к Владу в профиль, и рассмотреть, есть ли на свитере олени, с такого ракурса не удавалось. Но всё равно Влад невольно поискал глазами кульман с недочерченной плашкой на семь восьмых дюйма.

А впрочем, кто из его знакомых волшебников походил на классического, типичного такого волшебника а ля Гэндальф? Карам? Да ну ладно. Качок какой-то, ещё и умеет рожу такую сделать, что в глазах видно заднюю стенку черепа. Талев? Возможно, когда-нибудь и будет, но пока ещё полковник прёт изо всех щелей. Старый Панти видом и замашками напоминает пенсионера районного значения в очереди к проктологу. Брауни Айей чаще всего принимает облик подушки или сквозняка, а Холи – вообще октоп цвета свежего синяка. Мэд, пожалуй, ближе всех к идеалу, потому что Беляночка, Розочка и весь ассоциативный ряд. Вот и думай.

Очнулся турист несколько минут назад и старался не шевелиться. Во-первых, голова трещала, а во-вторых, хотелось хоть как-то осмотреться. И видел он небольшую, довольно уютную комнатку со шкафом, ковром на стене, упомянутым уже письменным столом и парой стульев. Не роскошно, но функционально. На чём он сам лежал, не понял, но было мягко. И если бы не стягивающая запястья верёвка, не толще бельевой, можно было бы настраиваться оптимистично. Ошибка случилась, недоразумение. Приняли безобидного сказочника за невесть какого злодея. Поговорим, взаимно поизвиняемся и разойдёмся кому куда надо. Но верёвка ошибку исключала. И стягивала туго, и поблёскивала, как хромовое стекло. Наверняка зачарованная: не развязать и не перерезать.

– Это потрясающе, просто потрясающе! – воскликнул незнакомец, разворачиваясь к Владу и потрясая его же конспектом. – Я, Владислав Иванович, химией с юности увлекался, за всеми новинками следил, но это просто восхитительно. Фуллерен… Коллайдер! Бозон Хиггса…

Влад понял, что никого неподвижность не обманула. Морщась от канонады в голове, он кое-как заскрёб пятками и сел.

– Не скажу, чтобы это были самые последние новости науки, – проворчал он.

– Для вас – да, наверное, это уже старьё. Но я-то из семьдесят четвёртого…

Улыбка у этого чёртова семидесятника оказалась приятной, доверительной. И олени на свитере были. Жёлтые, как яичный желток или «Антилопа-Гну». Откуда-то – не исключено, что из воздуха – он достал пузырь со льдом.

– Приложите к левой стороне головы, Владислав Иванович. Сразу станет легче. Обычно я снимаю такие… эээ… неприятные явления одним-двумя пассами, но на вас очень слабо действует магия. Прорва маны нужна, чтобы добиться незначительного эффекта. Так что давайте по старинке.

Влад толком не понимал, с какой стороны у него сильнее болит, но послушно приложил холод слева. И подумал, что Карам ману не экономил, когда вытаскивал непутёвого полимирщика почти с того света после неудачной встречи с грызлями. Впрочем, Караму не экономить гораздо проще, чем большинству коллег.

Действительно полегчало. Только и без того занемевшие руки ото льда почти совсем потеряли чувствительность.

– Ох, как неловко, – спохватился волшебник в зелёном свитере с жёлтыми оленями. – Забыл представиться. Андрей Кимович Пеха. Бывший научный сотрудник института железнодорожного оборудования. Ныне… – в его голосе прорезалась на секунду настоящая, неподдельная тоска, – а чёрт его знает, кто я такой теперь. Но рад знакомству.

– Предпочёл бы знакомство при других обстоятельствах, – сказал Влад, подавив инстинктивное сочувствие. Карам неоднократно упоминал Пеху, только Влад считал, что это принятое среди волшебников прозвище, а не обычная фамилия. – Тогда был бы рад взаимно. Не будете ли любезны, Андрей Кимович, пояснить, за что я получил по голове, почему связан и чего вы вообще от меня хотите?

Пеха поморщился, словно у него разболелся зуб.

– В сущности, – медленно, подбирая слова, сказал он, – произошла очень удачная ошибка. Видите ли, ваш друг Константин представляет собой нешуточную угрозу для Агорру. До конца обучения он за свои действия не отвечает, а запас маны у него просто зашкаливает. Это как ребёнок с огнемётом. И я хотел расспросить его о намерениях, не более того.

– Ну да, – хмыкнул Влад, пропустив про ребёнка, хотя о Костином здравомыслии был гораздо лучшего мнения. – Обмиралкой в морду и троловым кулаком по балде. Повезло так повезло.

– Ну Владислав Иванович, вы и исполнителей поймите! Неизвестно же, что у него в мыслях, а им тоже жить хочется. В конце концов, сколько-то заметного ущерба здоровью волшебника так называемая обмиралка нанести не может.

Влад промолчал. И про Костины таланты никому не известно доподлинно, и отследить его появление в Агорру без каких-нибудь спецсредств невозможно, и Карама этот тип не упоминает так тщательно, что всё понятно. Влад всегда избегал общества людей, которые называют чёрное белым и при этом уверяют, что это же всем известно, а один ты идиот. К сожалению, среди научных сотрудников это явление – не редкость. И прав, тысячу раз прав был несравненный Ходжа Насреддин, когда говорил о том, что в учёных спорах побеждает тот, у кого лучше подвешен язык и кто умеет с ходу убедительно соврать.

Пеха продолжил говорить, и Влад заставил себя слушать.

– Для нелюдов все человецкие на одно лицо, а портрета у меня нет. К счастью, чисто случайно я узнал, что у интересующей меня персоны имеется мощный и опасный артефакт. Вы ведь знаете, что это такое, Владислав Иванович?

– Понятия не имею, – весело соврал Влад, откладывая намокший от конденсата пузырь.

– Неважно, – принял игру Пеха, и у Влада засосало под ложечкой. Это была его Пехи, территория. Выпады, намёки, увёртки, подколы и подрезы на поворотах… С Леночкой они, пожалуй, сыграли бы на равных, но Влад ему явно не ровня. – Главное, в обзорке такие вещи видны отлично. Кто же мог знать, что у вас тоже есть?

Пеха вытащил из кучи на столе смертевизор, покрутил в пальцах.

– Потрясающая работа, действительно потрясающая. – Похоже, «потрясающий» было его любимым эпитетом.

– Только не говорите, что и эта вещь опасна для общественности. – Господи, хоть бы не подвести случайно Карама неосторожным словом, не ляпнуть лишнего!

– А вы о ней всё знаете? – Пеха уже не скрывал насмешки. – Но это тоже неважно. Дело в том, Владислав Иванович, что я уже давно мечтаю коротко познакомиться с представителем вашего вида. Удивительного вида, обладающего способностью спонтанно диффундировать между несмешивающимися пространствами. А тут такая удача. Я понимаю, что договориться с вами о сотрудничестве было бы надёжнее, чем удерживать силой, но… при той характеристике, которую наверняка дал мне уважаемый коллега Кармар, ваш друг, это вряд ли возможно. А отказаться от случайно выпавшего шанса я не в силах. Простите за верёвку, но без неё вы покинете самый надёжный бункер в любую секунду. Как учёный вы должны меня понять, Владислав Иванович.

Притихшая было голова взорвалась новым фейерверком. Почему он должен понимать всяких сволочей?!

– Если вам интересно, Андрей Кимович, – стараясь не кривиться от боли, сказал Влад, – никаких таких гадостей о вас Кармар никогда не говорил. Но теперь уже и не надо.

Пеха безучастно пожал плечами, положил смертевизор в карман и вышел из комнаты. Из камеры. Уже в дверях он, не оборачиваясь, поднял руку и шевельнул пальцами. Тугие петли зачарованной верёвки слегка ослабли. Самую малость.

Если он рассчитывал на горячую благодарность, то расчёты не подтвердились. Не любил Влад милостей с барского плеча. Вот не любил – и всё.

Глава 14

Маленькие, не больше гномьего мизинца, а то и ноготка, круглые листочки. Светло-зелёные, иногда чуть с желтизной или с бледно-лиловой окантовкой. Бархатистые на ощупь, а когда совсем молодые, то липкие. Стебли по земле стелются – хрупкие, сочные. Такой из себя манник, скверная травка.

Как известно всем в Агорру, невозможно весь запас маны перевести в чудеса. Что-то обязательно рассеивается в воздухе безо всякой пользы. Ну, кому как, понятное дело, без пользы. Маннику такой отход очень даже на пользу. Обычно его и не видно, но стоит уровню магических отбросов подрасти в каком-то месте – глядь, уже проклюнулись робкие липучие листочки.

Каждый день кому-то нужно обыкновенное чудо. Звенят манеты, превращая невозможное в возможное. Фермер заначку потратит, чтобы, к примеру, вместо колбасы варёной копчёные сосиски заколосились или камзолы фасон поменяли: мода, видите ли, прошла на разрезные рукава.

Горожанин дом перестроит или болячку на носу сведёт. Захочет человецкий на перевертнихе жениться – выкладывает манеты, чтобы дети получились, сами-то по себе в таких браках ребятишки не заводятся. А волшебники, даже когда не колдуют, выдыхают эту бестолковую ману просто так. Толковую накапливают, а эту вон. По крупиночке, по частичке, но постоянно. И манополе животворящее тоже свою лепту вносит. Совсем ерунда, но оно же большое и повсюду.

Все любят, чтобы было удобно да сытно, никто от чудес не откажется.

Вот и растёт манник, оплетает землю. Что вреда, казалось бы?

А кто-то ведь догадался собрать, высушить и пожевать. И получил догадливый чудес сколько захотел и каких захотел. Стал властелином ста миров, всем обидчикам носы к хвостам пришил, десяток красавиц за себя взял и был счастлив.

Был. Только в собственной голове. И пока манник из неё не выветрился.

А потом опять стал тем, кем родился. Без короны и красавиц, зато обиженный на сто миров. И обидчики, падлы, остались на своих местах, и носы у них совершенно целые.

Почти любой в Агорру жевал манник, и мистер Жакоб исключением не стал. Батюшка его, почтенный гоблин Жакоб-старший принёс, велел сопливому отпрыску, что как раз самый вредный возраст проходил, попробовать. Тот и не отказался. «Ну как? – спросил Жакоб-старший юного экспериментатора, когда тот выполз из своей комнаты. – Понравилось? Ещё хочешь?» «Нет, – ответил отпрыск рассудительно не по годам. – Я настоящее люблю, чтобы не исчезало. А это так, ерунда. Сны и то интереснее бывают». Папенька тогда удовлетворённо кивнул и наконец-то благословил сыночка на обучение инженерному делу. Сам-то старший фермерствовал, лучшие овощи на всю округу выращивал. А помидоры – так и на весь Агорру лучшие. Нигде вкуснее нет. Конечно, хотел он, чтобы сын продолжил семейное дело. Но раз земля не по сердцу – иди учись, лоботряс, на кого решил, но так, чтобы отцу краснеть не пришлось.

Ферму Жакоб-старший года три как продал, на покой, значит, ушёл. Хорошую цену дали, ещё бы. Огородик они с мамкой окучивают, но так, по привычке, для себя. Старенькие уже, тяжело с большим хозяйством. А Жакоб-младший мог с гордостью сказать, что ни разу им за сына краснеть не пришлось. Разве что внуков заждались и…

– Эй, ты, унитазник, чего без дела застыл?! Поторопить?

Мистер Жакоб вздрогнул и оторвал взгляд от зелёного ковра манника, расстилавшегося у подножия холма. Не все, к сожалению, предпочитали явь грёзам. Многие были готовы на что угодно ради воображаемого могущества. Жалкие, потерявшие приличный облик твари, позорящие своих родителей.

Но из-за них появлялись такие поля… и моральные уроды вроде этого надсмотрщика.

– Можешь сам за меня параметры трубопровода рассчитывать, – любезно предложил мистер Жакоб старому знакомцу – свирепому октопу Силю, с которым они друг друга терпеть не могли, но терпели по необходимости. – Думаю я, осьминожка, ду-ма-ю.

Силь на обидную «осьминожку» только зарычал.

– Ну дождёшься у меня, маныш несчастный!

Манышами дразнили рождённых при помощи маны. Но мистер Жакоб находил, что обижаться на такое взрослому гоблинцу как-то неловко, хотя в детстве за «маныша» мог и в рожу дать.

– Вот уж напугал, так напугал, – протянул он, делая вид, что внимательно изучает чертежи и свои записи в блокноте. – Я прям уже посинел от страха. Что тут у нас… Вот ты, Силь, знаешь, что такое кавитация и как её избежать?

Октоп неожиданно скрипнул – хихикнул то есть по-октопьи. Чем-то его учёное слово насмешило.

– А расскажи, раз умной. Скукотень же здесь.

*

Вольке было скучно. До обеда далеко, а завтрак тоже давно был. Он понимал медвежонка Пуха как никогда. Скука. С ними никто не разговаривал, ничего не объяснял, но железная дверь подвала всегда была надёжно заперта. Еду – невкусную, как овсянка без сахара – просовывали в маленькое окошечко.

Бог знает сколько он просидел, скорчившись, на каменном подоконнике, если его так можно, конечно, назвать. По сути, это была просто стена – толстая каменная стена. В ней прорубили небольшое окошко – над самой землёй – и вставили решётку. И между краем стены и решёткой умещался Волька. Взрослые не умещались, но им и так было не скучно. Мама с тётей Милой могли с утра до ночи языками чесать. То есть в основном тётя Мила чесала, но маме это нравилось. А Вольке их разговоры скучные. Нет, Волька не без оснований считал, что с мамой не ошибся, когда у неё рождался, всё равно бы лучше не нашёл. Да и тётя Мила прикольная. Она сама весёлая и маме вешать нос не даёт, и в шашки неплохо умеет, не то что мама, и не сюсюкает, как большинство взрослых тёть. Но целый день, конечно, они его развлекать не могли. Он уже взрослый, а им тоже надо о своём поболтать, и это понятно. Турист Влад говорил, что даже самым молчаливым женщинам для хорошего самочувствия надо поговорить. А в подвале сыро и мрачно, пусть мама хоть так самочувствие улучшает.

По туристу Волька скучал, вот уж чумовой чел, всегда что-то придумает и никогда не выдаст. А по Константину Игоревичу он ещё сильнее скучал, хотя тот строгий. Зато возил на плечах на зависть всему городку, а с недавних пор вообще как родной стал. Каждый раз, как приходил, приносил что-нибудь занятное для Вольки, разговаривал с ним о всяких мужских делах, в которых мама не понимает, и научил собирать модели планеров. Вообще он самый крутой. Мама его любит и правильно делает. Она умная, велела не называть его имени, когда они здесь, в подвале оказались. Молчи, сказала, если спросят, надо делать вид, что мы его не знаем. Иначе из-за нас Костю заставят что-нибудь плохое делать. Никто ничего не спрашивал, но Волька на всякий случай не упоминал даже при тёте Миле. А вдруг подслушивают? Если к слову приходилось, то дядей Игорем называл. Для конспирации. Что такое шантаж, он и без мамы знал, не маленький.

А на улице ничего не происходило. К странным существам, ходившим иногда мимо их подвала, Волька привык удивительно быстро. Мама с тётей Милой привыкали плохо, но что с женщин взять, они и мышек боятся. А тут восьминог в куртке. И тот, зелёный который, ну, ещё мордой въехал в окно. И огромный волк, который подмигнул тёте Миле жёлтым глазом, напугав до икоты. А ещё есть такой с рогами, и просто люди. У одного только уши острые и спиной никогда не поворачивается, куда бы ни шёл. Вот его Волька смутно побаивался, подозревая в нехороших делах. Иначе чего бы он боялся спину показывать?

Странное место и интересное до ужаса. Волька бы отдал свою коллекцию стреляных гильз и велик за то, чтобы уметь проскакивать между прутьями оконной решётки, как это умел Фенька. Ох, он бы здесь погулял… Всё бы разведал и маму с тётей Милой бы отсюда спас. А ещё бы выяснил обязательно, как тому типу удаётся ходить во все стороны, поворачиваясь только лицом. Мамаевичам потом рассказать – они от зависти лопнут. Но человек – пускай и ребёнок – всё-таки больше кота.

– Воль, слезай уже, – попросила мама. – Остеохондроз наживёшь.

Не то чтобы Волька боялся какого-то там хондроза, но спина уже затекла, да и надоело. Он мягко спрыгнул вниз, на земляной пол.

– … ой, Анюта, и не говори. Кстати, про квартирный вопрос. Был у нас сотрудник, доцент, с язвой двенадцатиперстной кишки, так он…

Мнда. Тетрадный лист, расчерченный под шахматную доску, и бумажные же фишки-шашки явно пока не пригодятся. Читать тётимилины лекции тоже интересно только с тётей Милой, а без неё ничего не понятно. Можно ещё кота вывести верёвочкой. Но Фенька бессовестно дрых на продавленной кровати, нагулявшись где-то ночью, и за верёвочкой бегать не хотел.

Волька скатал кота в шерстяной клубок, надеясь, что этого полосатый приятель не стерпит и кинется кусаться. В принципе, к тому и шло, но вдруг Волька заметил, что к противоблошиному ошейнику что-то приделано. Раньше такого точно не было.

– Мам! – позвал он театральным шёпотом, отклеивая странный предмет и уворачиваясь от когтей. – Тёть Мила! Идите гляньте, чего Фенька принёс!

Они сгрудились вокруг находки так, что сразу и рассмотреть толком ничего не удалось. Пришлось развернуться к жиденькому свету, проникавшему в подвал через то же единственное окошко.

Это был листок тонкой бумаги, сложенный в бесчисленное число раз, туго обвязанный ниткой и приклеенный к ошейнику чем-то похожим на смолу. Надо ли говорить, как торопливо разматывали липкую нитку, и с каким волнением три пары глаз (Фенька обижено ушёл умываться на окно) впились в разглаженную бумажку.

– Белиберда какая-то, – разочарованно сказала тётя Мила.

Действительно, мятый лист покрывали относительно ровные строчки каких-то неведомых кракозябриков.

– Куда же нас всё-таки занесло? – пробормотала мама, покачав головой. Она задавала этот вопрос регулярно. Но ни образованная тётя Мила, ни тем более Волька ответить на него не могли. Ясно только, что очень, очень далеко от дома. Может, именно здесь модификантов делают, про которых Влад рассказывал? Рога эти все, щупальца…

– Жаль, – сказала тётя Мила. Она, кстати, ни про Старикова ничего не знала, ни про модификантов, но это, наверное, от большой учёности. – Может, это шифр?

– Так что нам теперь, в шифровальщики переквалифицироваться?

Они с мамой отошли, бурно обсуждая находку, а Волька продолжал крутить листок так и этак, пытаясь высмотреть в корявых значках хоть что-то знакомое. Ясен день, не находил. Как были раскоряки, так и остались. Когда они начали меняться, он не уловил, просто начал читать. Медленно, с запинками, но читать.

– О прекрасная незна… комка… – неуверенно начал Волька. Это было удивительно, но сам бы он точно до «прекрасной незнакомки» не допёр. Это же надо…

Женская болтовня оборвалась.

– Ты чего? – испуганно спросила мама.

– Тут написано. О прекрасная… эта… незнакомка.

Мама порозовела. Тётя Мила прыснула.

– Дай угадаю, – сказала она, – ты нас насмешить захотел?

– Я вам что, клоун? – обиделся Волька, неосознанно подражая приятелю-туристу. – Что написано, то и читаю. Если внимательно смотреть, то понятно.

Старшие посерьёзнели. Тётя Мила заглянула ему через плечо, всматриваясь и близоруко щурясь.

– А знаешь, что-то там такое как бы мерцает. Но я не могу сфокусироваться.

– Читай дальше, – велела мама.

– О прекрасная незнакомка, – с выражением начал Волька. Он уже немного освоился и разбирал значки увереннее. – В сей… сей? – усомнился он.

– Сей, сей, – подтвердила мама. – Устаревшее выражение. Читай подряд, потом это слово разберём.

– В сей страшный час я дерз-нул… дерзнул обратиться к вам со словами признаний, увидев ваши прекрасные голубые очи и потерял покой.

Тётя Мила издала странный булькающий звук. Мама покраснела. Волька замолчал и вопросительно приподнял бровь. Ему нравилось, когда так делал Константин Игоревич, очень солидно смотрелось.

– Не останавливайся, – сдавленным голосом попросила тётя Мила.

– Какую бы я сему страстному соловью «парашу» за такое построение предложения влепила, – процедила мама «учительским» голосом совершенно неучительские слова. – Он бы живо понял, что такое действительно страшный час и чем он отличается от деепричастного оборота.

Волька не понял, но нейтрально пожал плечами. Подумаешь, обороты какие-то. Зато понятно, к кому обращаются. Ведь тётя Мила тоже может быть прекрасной незнакомкой, но глаза у неё карие.

Тётя Мила с хохотом рухнула на кровать, утирая слёзы.

– Дальше, дальше!

Вольке уже тоже было смешно, и продолжить оказалось труднее. Но он справился.

– Я такой же пленник в недобрых руках, как и вы, о прелестное сози… а, создание…

Тётя Мила уже подвывала от смеха. Мама краснела и сердилась. Фенька, почуяв общее возбуждение, передумал обижаться и крутился между ними.

– Но я нашёл способ передать известие той, что порази… ла моё сердце. – Вольке было интересно, когда мама ухитрилась кого-то поразить, да ещё и в сердце, они же всё время в подвале сидели, но вопросы потом. – Если согласны вы рискнуть и довериться незнакомому… – Волька нахмурился. – Тут слово какое-то непонятное. Не то гоблин, не то человек.

– Так пишется же по-разному совсем.

– Здесь – похоже, даже склеивается.

– Пропускай, – решила мама. – Так что будет, если прелестное созидание доверится незнакомому непонятно кому?

– …то некоторая моя свобода перемещений может стать залогом нашего побега. Если вы откажетесь, то так и знайте, что я тоже не восполь… зуюсь этим шансом. Ответ напишите на обратной стороне и прикрепите как было. С надеждой, мис-тер Жакоб.

Тётя Мила уже не смеялась. Да и у мамы между бровей залегла морщинка.

– Записки сумасшедшего? – предположила тётя Мила.

– Возможно, – не стала спорить мама. И посмотрела на Вольку так, что тот смутился непонятно с чего. – Но мы здесь сидим уже больше недели и… у меня нехорошие предчувствия. Я готова рискнуть. Даже если это чушь собачья, то хоть что-нибудь узнаем. Не дурак же он полный, этот дон Жакоб, раз догадался записку приклеить к нашему коту.

Тётя Мила кивнула. У мамы нехорошие предчувствия случались достаточно регулярно, а оправдывались через два раза на третий. Волька к ним давно привык и даже начинал беспокоиться, если она давненько ничего плохого не предчувствовала. Но сейчас он был с ней согласен. Не дело просто сидеть, в окошко выглядывать.

– Воль, возьми тётимилину ручку и пиши.

– А почему я?.. – Волька не слишком любил письменные упражнения, хотя слова писать всё же лучше, чем палочки в прописях в прошлом году.

– Раз ты можешь это читать, то авось и написанное тобой будет понятно. Я вообще ничего не понимаю, что происходит, но мне это кажется логичным. Такая своеобразная логика бреда.

Вольке не казалось, но, в конце концов, почему бы и нет. Он приготовился писать.

Мама старательно одёрнула платье, пригладила волосы, одну руку положила на грудь, а другую подняла к низкому подвальному потолку.

– О благородный незнакомец мистер Жакоб! – возопила она, закатывая «прекрасные голубые очи».

Тётя Мила снова покатилась со смеху, а Волька старательно записал.

Глава 15

Пышные усы доктора Аликперова смешно топорщились, когда он улыбался, наверное поэтому улыбался он редко. Лене вот повезло.

– Всё просто замечательно, – приговаривал он умильно, водя компактным сканером по её блестящему от геля животу. – Тридцать один, говорите?

Лена обречённо кивнула.

– Изумительно. По состоянию внутренних органов вам, Леночка, не больше двадцати пяти. И хоть в учебник вставляй – так должна выглядеть образцовая беременность на шестой неделе! – Аликперов негромко засмеялся, и чувствовалось, что это он тоже делает нечасто.

Предохранялись же вроде. Но ни один метод не даёт стопроцентной гарантии, к тому же Лена могла прямо с ходу припомнить парочку сомнительных случаев… По сути, ничего удивительного.

Она не планировала бездетность, отнюдь, да и Влад весьма приветствовал идею обзавестись парочкой башибузуков, в компании которых можно будет дурить на законных основаниях. В ближайшем времени – через годик-другой, не позже, – Лена занялась бы вопросом вплотную. Мало того, получив эту новость дома прямо сейчас, она была бы рада.

Но здесь… Со всеми последними событиями думать о каких-то сроках и датах было решительно невозможно, десять дней вообще провалились в какую-то чёрную дыру, и новость оказалась подобна кувалде, с размаху опустившейся на темечко.

Доктор Аликперов последовательно проводил нехитрый инструктаж – не волноваться, беречь себя, полноценно кушать и спать, никаких кофеёв и крепкого чая, почаще гулять на свежем воздухе, – а Лена думала, что из этого перечня дай бог соблюсти хоть последний пункт.

Анестезия души – вот как это называется. Когда не можешь себе позволить чувствовать. Лену считают холодной, да, она умеет морозить взглядом, умеет не показывать вида, умеет держать эмоции под контролем, даже если внутри горит и битое стекло вколачивают молотком, но… Только в худшие моменты, в самые паршивые часы можно загнать боль ещё глубже, отключить, сделать посторонней, какой-то случайной бродяжкой, которой вовсе не обязательно подавать… Платить потом дорого, но можно.

Потом заплатит. Сейчас без анестезии не выжить. Её дитя… их с Владом дитя не должно страдать.

Сегодняшний бесконечный день наконец-то закончился, пускай и в госпитале военного городка, но завтрашний обещает новые и новые проблемы.

Ничего, она справится и с этим.

*

Сергей благоговейно рассматривал исписанный красной пастой вдоль и поперёк реформенный отчёт и прилагавшуюся к нему стопку выписок из законов.

Лена поморщилась. Она не любила дилетантский подход, а это был именно такой случай. Да, внешние нестыковки она отследить в состоянии, точно так же, как могла она поймать ошибку в любой запутанной задаче, причём даже толком в ней не разобравшись. Но как-то это… халтурно.

– Пусть ещё знающий человек посмотрит, – сказала она. – Обязательно.

– Та смотрят, – рассеянно отмахнулся Сергей. – Трое сразу.

– Тогда зачем я?

– А шоб четвёртый посмотрел всё вместе и было видно, кто с кем договорился на распил бюджета. Слушай, Ленк, а давайте вы с Владом ко мне переедете? Ну, сюда. А что? Плохо, что ли? Талев своей машинкой посодействует, он умеет.

Тон он выбрал несерьёзный, но Лена уже давно поняла, что у Вольченко несерьёзного не бывает.

– А вот, кстати, про «умеет» я и хотела поговорить, – торопливо перебила она опасную тему. – Я ведь не первый раз в чужой… чужое пространство попадаю. В тот раз с Карамом, если помнишь.

– Помню, конечно.

– Дело в том, что человека в другом мире должен удерживать волшебник. Просто человека выплюнет обратно законом граничного массопереноса. Как только Карам перестал меня удерживать, я сразу же попала домой. Почему я здесь уже десятый день?

Она должна была сообразить это гораздо раньше, сразу же. Но сообразила позавчера, да и то, сон подсказал ассоциативный ряд. Даже мелькнула мыслишка, а не загнали ли её в Первый нарочно, как кабаниху на номера, науськав должным образом ту зубастую скотину. Но проверить нельзя, значит, бесцельное умствование.

– А и верно… – пробормотал Сергей, сосредоточенно вертя в руках неизменную сигаретную пачку. – Влад – товарищ особенный, всё время забываю…

– Вот именно! Самый простой вариант: где-то поблизости есть волшебник, который снабжает меня необходимым запасом маны без моего, так сказать, ведома. Есть ещё версии, но эта – самая простая, то есть самая вероятная. Вычислить этого типа мы всё равно не сможем, нужен кто-нибудь вроде твоего Талева. Поэтому тратить на это силы и время смысла нет.

– А на что есть?

– Думаю, что в первую очередь надо просто дать о себе знать. Ты Влада тоже вспомнил очень кстати. В этом же мире ведь есть полимирщики! Точнее, полимирщица Нила, про которую рассказывал Влад. Она должна жить в Хлыновске и она выныривает в нашей испытательной лаборатории. Нила не слишком приятная особа, судя по всему, но я постараюсь убедить её передать весточку хоть кому-нибудь в Универе, неважно кому, Владу скажут. Может быть, придётся подождать, пока у неё случится нырок, но другого выхода я пока не вижу.

Сергей нахмурился.

– Завтра я не смогу с тобой поехать. Подожди денёк.

– Мне кажется, что каждый день имеет значение. Я прекрасно съезжу сама, это же не за полярный круг.

– Нет. – Категоричность «нет» просто зашкаливала. – Ваня с тобой съездит.

Лена в восторг не пришла. Вызванный Ваня (он отирался на лестничной клетке, изображая тень от мусоропровода) тоже не горел желанием оставлять шефа без присмотра. Но Вольченко рявкнул на обоих. Сказал, что в таком деле на волю случая оставлять нельзя ничего. Абсолютно, даже мелочи. Если Лена просчитала такой вариант, то и другие могли. Без эскорта нельзя. Ваня подойдёт лучше других, поскольку в курсе дела, а других модификантов Сергей в детали посвящать не хочет. С обязанностями же хранителя его, Вольченки, бесценного тела прекрасно справится Петров-третий или Николаев-прим.

(Лена уже знала, что фамилия модификанта – это серия партии, к которой обязательно прилагается номер. Всего таких серий было пять или шесть. Внешне однофамильцы могли мало друг на друга походить, но в повадках проскакивало нечто неуловимо общее.)

Против логики не попрёшь, пришлось соглашаться. Иванов пообещал зайти завтра в восемь и испарился. Инструктаж, значит, проводить.

Сергей ловко вытряхнул в ладонь заслуженную сигарету. Но посмотрел на неё с некоторым удивлением и засунул обратно в пачку.

– Костька, зараза, – проворчал он с обидой. – Что-то мне внутри накрутил, с каждым днём всё меньше курить хочется.

Иванов был ровно в восемь. Комфортабельное авто доставили к подъезду ровно в восемь десять. И Лена невольно подумала о том, как всё-таки хорошо дружить с генералами. Может, не со всеми, но с Вольченко – точно хорошо. А других знакомых генералов у неё и не было.

Машина мягко покачивалась на отличных рессорах. Иванов крутил баранку и помалкивал, что Лену устраивало целиком и полностью. Она могла думать о своих снах.

Нет, слава богу, ей не снилась переломанная девочка, обозлившаяся на весь свет. Ей снился счастливый мальчик – бойкий, черноглазый и темноволосый. Лет пяти от роду. Таким и запомнила Лена Влада при первой их встрече. Ещё Лена прекрасно помнила, почему обратила на него внимание, хотя обычно мальчишек обходила: орут, дерутся, носятся, как угорелые, и поговорить с ними не о чем. А Влад стоял тогда, двадцать пять лет назад, спокойно, смотрел по сторонам. Новенький, ага. Бабушки на лавочке ещё вчера обсуждали, что в пятый подъезд новенькие вселяются. Но новенькие обычно глядят волчатами, а этот просто-таки светился дружелюбным любопытством и не ожидал от мира никаких подвохов. Лена подошла и заговорила, потому что вдруг испугалась: вот успеет к этому дурачку первым Санька Битюг и либо в нос даст, либо курить научит. А может, и то, и другое.

Даже в пыльном их, сонном и облущенном дворе Влад со своей открытостью выглядел странно. А в грозных, прекрасных скалах Агорру… Жутковато. Да, жутковато это смотрелось.

Лене снилось, как бойкий черноглазый мальчишка заливисто хохочет, лазает мухой по неприступным склонам, исследует тёмные пещеры и бегает по цветущим лугам Третьего мира.

Три ночи ей снились Влад и Агорру. Точнее, Влад и драконы.

Крошечная фигурка ползёт по почти отвесной скале. Она кажется ещё меньше из-за того, что рядом свободно парит серо-зелёный дракон. Лена не знакома со Своном, но уверена, что это он и есть. Мэй наблюдает за ними с ближней вершины. Лена точно знает, что древние рептилии не причинят ребёнку вреда, наоборот, скорее всего, это урок, полезное обучение, но…

Жутко, холодеет в животе.

В следующий раз Влад отчаянно рыдал, потому что подаренный им Мэй блестящий бубенчик на красно-белом витом шнурке по-настоящему подарить не получилось. Он-то подарил, и даже закрепил шнурок вокруг немного выступающей на шее драконихи чешуйки. Мэй нравилось. Она встряхивала головой и прислушивалась к тонкому серебристому звону. А какой-то безжалостный закон взял и вышвырнул подарок обратно. Домой к Владу, вместе с ним самим. Он был безутешен, вернувшись в Агорру. Дракониха беззвучно разевала страшную пасть – хохотала. Ей было смешно. Она ласково трогала мальчика чёрным раздвоенным языком и разрешала рассматривать огромные свои белоснежные клыки.

Каждый клык – как половина Влада. Острые как смерть.

Но сегодняшний (или всё же вчерашний?) сон переплюнул первые два.

Этой ночью была знакомая пещера и был её запах. Оказывается, Лене очень хотелось услышать… почувствовать его снова, и во сне она жадно дышала смесью соли и полыни. Посреди каменного зала пылал яркий костёр, но света его почему-то хватало только на небольшой, словно циркулем прочерченный круг, а всё остальное тонуло в темноте. На границе этого круга стоял маленький Влад – голый и очень решительный. Маугли, ага. Он постоял ещё немного, прикусил нижнюю губу и качнулся вперёд, к странному огню. Отпрянул. Над его головой вдруг вспыхнул ослепительный прожектор – Лена только потом, уже утром, сообразила, что это был драконий глаз, вобравший в себя сияние костра. Влад не мог его видеть, зато в ту же секунду быстро шагнул прямо в пламя!

Лена закричала от страха, от крика и проснулась. Долго глядела в чистый потолок, убеждая себя, что это происходило давно, очень давно, и с мальчиком тогда ничего не случилось, наверняка костёр был каким-то драконьим фокусом. Ведь Мэй по-настоящему привязана к Владьке, она бы ни за что не сделала ему больно. Только потом пришла мысль, что это – просто сон. И очень может быть, что никакого костра вообще никогда не было. Лена не верила, что – просто. И Влад нырял в рыже-фиолетовое пламя, просто потом об этом забыл. Или ему помогли забыть – древние рептилии таки умеют многие занятные штуки с сознанием. Лена знает.

Господи, как же она в этот миг хотела домой: обнять, убедиться...

Но путь домой лежал через Хлыновск. Неприятная женщина, искалеченная собственной злобой, была первой и самой важной ступенькой на этом пути. Влад уверял, что несчастье смягчило её, но Лена была безнадёжным циником. Святые калеки и всепрощающие страстотерпцы – атрибуты сиротских дамских романов, но никак не реальной жизни. Вольченко обещал всемерное содействие, и дай бог, чтобы этого плюс Ленино красноречие, хватило.

Адрес, домашние и рабочие телефоны, места работы Нани и Ларри Лена выучила наизусть.

Иванов авто не гнал, за что Лена была ему признательна, и в Хлыновск они попали только к полудню. Дома у Нани никого не было, и соседи на звонки тоже не отзывались. У Ларри на работе трубку взяла какая-то старая гюрза, которой добрых пятнадцать минут пришлось объяснять, зачем Лена хочет поговорить с Илларионом Геннадьевичем. После допроса с пристрастием гюрза любезно сообщила, что искомый Илларион только что ушёл на перерыв. Вот буквально пять минут назад. Лена чуть было не сказала матерное слово.

Они с Ивановым по-прежнему стояли перед дверью запертой квартиры, рассуждая, стоит ли поехать на работу к Ларри или остаться здесь, чтобы дольше, но уже наверняка. То есть рассуждала Лена, а Иванов принюхивался в замочную скважину.

– Здесь никто не живёт, – сказал он по результатам органолептического анализа. – По крайней мере, две недели. А то и три.

Лена сбилась на полуслове.

– Вы уверены?

– Да. И след старый. Но я попробую.

След Иванов потерял на улице. Он сердился, бормотал под нос что-то нехорошее, но довёл он Лену только до маленькой замызганной рюмочной за углом. На разливе скучала дама с шикарным бланшем под глазом. Лена купила у неё томатный сок (неожиданно густой и вкусный) для себя и лимонад для Иванова. Брать там еду Лена не рискнула. Ничего, у неё куча бутербродов, в машине перекусят.

Безалкогольный заказ привёл бланшированную даму в хорошее настроение – в кои-то веки приличные люди забрели – и она охотно разговорилась. Представилась Надей. Лена посетовала, что никак не может отыскать коллегу, дома никого нет и на звонки не отвечает. Илларион Геннадьевич, Ларри. За сорок, грузный, седоватый.

– Седой, – поправила продавщица, хмурясь. – За последние полгода совсем седой стал. Как лунь. Вы его здесь не ищите, переехали они с женой. Точного адреса не знаю, но в пригород. Там какой-то этот отгрохали, жилой комплекс для крутых. Что-то такое звёздное в названии, я забыла. Ларри-то говорил, когда попрощаться забегал, да разве без надобности в голове удержится? Хороший он мужик, – вздохнула она. – Жаль, что стерве достался. Он и завязывал, да только опять срывался. Жаль его.

Они поговорили ещё немного и любезно попрощались.

– Карта есть? – спросила Лена сразу же за порогом.

– Зачем? – Иванов привычно просканировал взглядом окрестности. – «Небо в алмазах». В окрестностях Хлыновска я все объекты наизусть знаю.

И многозначительно осклабился. Лена поняла, что учил он хлыновские достопримечательности, готовясь к охоте на Влада и Костю, и в очередной раз поразилась, до чего причудливо переплетаются порой человеческие судьбы.

Ларри они единогласно решили больше сегодня не трогать. С работы его вряд ли отпустят, а ждать до шести слишком долго. Да и не к нему вопросы.

Жилой комплекс был ещё не совсем достроен. То есть, скорее, не совсем обжит. Отходы стройматериалов в кучи пособирали и мешками накрыли, но ещё не вывезли. В неоткрытом для посетителей продуктовом магазинчике копались мужики в брезентовых робах. Большинство окон в модерновых пятиэтажках пока были слепы. Сосредоточенный мастер подбивал деревянным молотком тротуарную плитку. От мешка с песком тянулась золотистая дорожка, вызывая ассоциации с солнечным пляжем.

– Есть? – спросила Лена.

Иванов медленно кивнул. Крепко взял охраняемый объект за руку, чтобы не отвлекаться, прикрыл глаза и повёл носом. Судя по довольной мине, след был взят.

Сюда они добрались к началу третьего, но ещё почти час мотались по комплексу, расспрашивая и вынюхивая. Ленина респектабельность и оценивающий взор модификанта в комплекте оказались неотразимы, и в пятнадцать ноль две Лена звонила в красиво оформленную дверь. Иванова она оставила на полёт ниже, чтобы не пугать хозяйку.

Лена видела людей после осколочных ранений. Знала, что это очень… неэстетично. Морально готовилась. И всё равно вздрогнула.

Дверь открыла стройная женщина, моложавая и ухоженная. Кокетливый халатик подчёркивал талию и длинные ноги. Чистое бледное лицо и необычные глаза, будто нанесенные небрежными штрихами перьевой ручки.

– А вы к кому? – спросила она, слегка отступая в глубь квартиры. Она явно кого-то другого ждала, однако захлопнуть дверь медлила.

– Не знаю, поверите ли, Леночка, – щебетала Нани, наливая душистый кофе в изящные чашечки, – но вот как отрезало с тех пор. Капельку ликёра? Сливок?

Просторная квартира сияла чистотой. Хозяйка сияла радушием. В глазах у Лены было темно. Вкуса кофе она не чувствовала.

Она представилась местной подругой Влада. И сказала, что тот появлялся ненадолго на прошлой неделе и поручил ей справиться о здоровье коллеги-полимирщицы, о которой очень волновался.

Идеально прикрытая ложь. Глупая, бессмысленная ложь.

После ранения дар полимирья у Нани ни разу не проявлялся. Да, она прекрасно помнила Влада и весьма сожалела о своём необдуманном поступке, от которого было всем столько бед. У неё было достаточно времени на обдумывание, пока она выздоравливала.

За полгода невозможно избавиться от того, что описывал Влад. Невозможно. Так, чтобы не осталось следов – никак. Шрамы, рубцы, искривления… Но это другой мир, и трещины в рёбрах после таинственных препаратов заживают за неделю.

– Вы знаете, я так счастлива, что избавилась от этого, – потянулась Нани, демонстрируя свободную грацию. – У меня и характер поменялся, правда-правда, – хихикнула она не без доли жеманства. – И сразу же мне за хорошее поведение такая удача… Представляете, получить наследство от незнакомой заграничной тётушки? Это всё равно что выиграть в национальную лотерею! Как в романе, ей-богу!

Про наследство Нани рассказывала трижды. С деталями и подробностями. И ещё про пьяницу-мужа, который совершенно не умеет зарабатывать деньги, зато очень верный и не бросил её в трудную минуту. Поэтому она его тоже не выгнала, когда ей счастье улыбнулось.

– Представляете, что он чудит? – веселилась Нани. – Он отпивает виски из бара, а потом доливает чаем, чтобы не видно было. А понюхаешь – одна вода. Вот же придумщик.

Раздался звонок, и Нани поспешила в прихожую. Наверняка тот гость, которого она и ждала. Лена собралась по этому поводу откланяться, но не получилось. Нани вернулась одна, через минуту. Сказала небрежно, что соседка забегала, луковицу стрельнула. Лене было всё равно, хотя голос из прихожей доносился мужской. Бедный Ларри.

Нани была готова болтать, казалось, бесконечно. Лена несколько раз порывалась уйти, но её буквально хватали за руки, упрашивая посидеть ещё немножко. То, что на улице смеркалось, Лену не пугало: с Ивановым любая тьма нипочём, да и по общественному транспорту не шляться. Просто… чем дальше, тем менее естественной казалась ей эта приветливость.

Ларри открыл дверь своим ключом. И шалманщица Надя не преувеличила: сед он был абсолютно. И похож он был на Феликса Сорокина[1]*, только вряд ли у того могла цвести на мятом лице такая затравленная улыбка. Нани их познакомила, очаровательно улыбаясь.

– Ну, мне уже совсем пора. – Лена решительно встала. – Простите, я бы ещё посидела, но добираться далеко. Была весьма рада знакомству.

– Я провожу, – сказал Ларри, галантно подавая ей пальто. – Фонари ещё не все работают, а колдобин полно.

Нани не возразила даже для порядка, и это Лене тоже не понравилось. Но от провожатого не отказалась. Она знала, что Иванов сумеет сориентироваться.

– Много пострадавших? – спросил Ларри в лифте. – У вас. Там, где она устроила взрыв. Много? Погибшие есть?

Нани об этом не спросила. Для неё то происшествие было просто «необдуманным поступком».

– Нет. Слава богу, все живы. Синяки-ссадины. Материальный ущерб, ерунда. Коваля контузило, но он уже давно в порядке.

Ларри чуть не застонал от облегчения.

– Слава богу, – прошептал он. – Слава богу.

– Нани тоже, как я посмотрю, задело не сильно, – закинула Лена удочку.

Ларри расхохотался. «Как безумный» – не совсем то, но близко, очень близко.

– Она не могла говорить, осколок воткнулся в горло, необратимо повредил связки. Пять миллиметров от сонной артерии, она чудом выжила. Посекло сухожилия на ногах, она должна была хромать всю жизнь, если бы вообще встала. Лицо… нос почти отрезало… Необратимо. Не-об-ра-ти-мо.

Лена молча ждала. Лифт плавно раздвинул сворки дверей, словно разинул от удивления пасть.

– Она продала дьяволу душу, – сказал Ларри на улице. Сказал обычно, как о покупке буханки хлеба. – Свою душу, свой дар – за красоту и вот это всё. Переезжали – как воры, тишком, по ночам вещи перевозили. – Он потыкал пальцем вверх, туда, где были окна его-не-его дома. Дома, в котором он жил из милости. – Хуже всего то, что я люблю её даже такой.

У него в кармане запел телефон. Ларри передёрнуло.

– Это она. Непременно понадобится, чтобы я срочно мчался домой. Вот прямо сию секунду. Но сперва я вас доведу…

– Не надо, Ларри. Идите домой, не нарывайтесь на скандал. – Лена положила ему ладонь на рукав. Телефон пел. – Идите, я уже вижу стоянку, там меня ждут, я не одна. Не волнуйтесь, я сумею вас найти.

Ларри оскалился, порывисто махнул рукой, развернулся и быстро зашагал к подъезду, на ходу доставая вопящий гаджет.

Лена медленно пошла к освещённой стоянке. Мерзкое чувство ирреальности действовало отупляюще. Да, она была подругой, а потом и женой совершенно ирреального человека, но сама до недавнего времени оставалась в стороне. В прошлом апреле рядом был Карам, точнее, она была рядом с Карамом, который вёл и направлял. Сейчас… сейчас она барахталась в неизвестности. В проклятой неопределённости, наполненной ирреальными событиями.

В чертей она не верила, но, кажется, с одним бесом сегодня познакомилась. Тошнило физически, а от прорвы слишком крепкого кофе стучало в голове. Метнувшейся наперерез низкой тени она даже не успела испугаться. Успела только моргнуть, а по земле уже катался клубок из Иванова и непонятного, а ещё через секунду модификант упруго вскочил на ноги, а непонятное не поднялось.

– Никогда такого не видал, – сказал Иванов, тяжело дыша. Его глаза жёлто мерцали в темноте. – Сильная скотина. Пришлось сломать позвоночник.

Лена наклонилась к непонятному. Луч телефонного фонарика дрожал в её руке, но даже так она сумела рассмотреть…

– Я такое видела, – сказала Лена, плавно садясь на землю, потому что ноги перестали держать. – Видела уже…

Вокруг закружилось и поплыло. В бугристой башке твари прибавился глубокий бескровный провал, но это была та же тварь. Слишком глубоко врезалось в память, чтобы ошибиться.

Её не оставят в покое, пока не убьют.

В машину Лену отнёс Иванов. И он отказался ехать домой, пока её не посмотрит знакомый врач.

*

– Зефирочка, ну просто зефирочка, – пробормотал доктор Аликперов, когда за припозднившейся пациенткой закрылась дверь.

Доктор уже давно заметил, что всё, связанное с туристом, вызывает у него самые светлые чувства. Несмотря на все странности и подозрительности. И супруга у Влада – прелесть. А что голову повело – не страшно, беременным просто нельзя пить столько кофе.

От души мысленно пожелав молодожёнам всех благ, Аликперв снял халат, надел пальто, перевёл усы из возбуждённого состояния в основное и пошёл домой. Дома его ждали приехавшая погостить замужняя дочь и кошка Анфиса белой врачебной масти.

[1] Феликс Сорокин – герой романа Аркадия и Бориса Стругацких «Хромая судьба».

Глава 16

– Вот, значит, как, – негромко прорычал Чи. Кончик лисьего хвоста нервно дёрнулся.

– А ты как думал? – сказал Джонс, придерживая в кармане кастет. – Сам замарался, сам и выгребай. Нам из-за твоей неосторожности подставляться не с руки.

На лапе лисовида, покрытой маночувствительной эмульсией, отчётливая в рассветных лучах, темнела россыпь пятнышек. Брызги несмываемой крови. Крови волшебника.

– Ты указал на второго, Джонси, – Чи смотрел исподлобья, уже понимая, что напрасно тратит слова и время. – Ты смотрел, кто из них волшебник.

Джонс только пожал жирными плечами. У магов свои законы, а у донных – свои. Чи знает их ничуть не хуже. Каждый сам за себя.

– Время, – напомнил Трэй. – Беги, Чи. Я желаю тебе удачи.

Трол кряхтел сочувственно, но помогать тоже не собирался. Если трезво взглянуть, помочь лисовиду было уже нельзя. Разозлённый волшебник – это не малая феечка на празднике цветов. И бегает ученик Кармара очень неплохо.

– Хотя бы скажи мне имя, Джонси, – попросил Чи. – Мы же пять лет в одной банде.

Да, имя заказчика могло бы выкупить лисью шкурку. В принципе.

Но заказчик контактировал только с Джонсом, ради очередного задания или расчёта. Джонс единственный знал, кто забрал чернявого парня с волшебным артефактом в кармане, но без капли маны в крови. Кстати, заплатили за него полную цену, как если бы задание было выполнено.

Назвать требуемое имя означало приговорить себя к смерти. Какая разница, который волшебник тебя укокошит, тот или этот. Со стороны заказчика вообще было большой любезностью предупредить, что взяли не того, вместо того, чтобы прикончить Джонса на месте, оборвав тем самым последнюю ниточку.

– Беги, Чи, – повторил Джонс. – Свою долю ты получил. Может, вода поможет.

Говорили, что текущая вода способна обмануть волшебника. Доказательств не было, только слухи. Река или ручей якобы размывали, растаскивали эфирные частицы магического следа, да и вообще мана не любит быструю воду. Зря, что ли, в Агорру всего две реки, да и те широкие, медленные? Крохотные лесные роднички не в счёт. Зато полно озёр и колодцев.

До ближайшей реки от Арре – три дня ходу. Кицунэ добежит за два. Таратайка доставила бы за пару часов, но донным в таратайки хода нет – умельцы сцапают.

– Иди в козлиную задницу, Джонси, – процедил Чи. Однако манеты в рожу не швырнул, как надеялся Джонс. Мертвецу-то денежки не нужны, а живым сгодились бы. – И тролчика прихвати туда же.

Лисовид зло тявкнул, махнул ослепительным хвостом и помчался. Он и так потерял несколько часов, пока всё разъяснилось.

– Красиво бежит, – заметил Джонс. – У тебя есть на примете кто-нибудь подходящий, Трэй? Нам теперь нужен шустряк.

***

Андрюша был тихим и послушным ребёнком. Увлекался наукой и техникой, рос в любящей семье. В школе радовал учителей и мечтал совершить Великое Открытие. Такое, чтобы всё человечество было счастливо тем, что Андрюша Пеха изобрёл именно эту штуку. Папа, мама и учитель физики Леонид Маркович изо всех сил в нём мечту укореняли, иногда разбавляя совершенно неинтересным: «Не боги горшки обжигают».

Разумеется, он регулярно собирал электрические схемы по журналам «Юный техник» и «Техника молодёжи». В младших классах детали ему доставал папа, а в старших он и сам справлялся. В магазинах ассортимент оставлял желать лучшего, и Андрей быстро научился покупать, продавать и обменивать диоды, конденсаторы и прочие резисторы наравне с солидными дядьками-радиолюбителями. Дядьки косились на его руки в ожогах и со въевшейся копотью от паяльника, хмыкали и принимали в круг. Деловой подход прекрасно уживался в нём с мечтательностью.

У Андрея всё получалось. Лампочки зажигались именно там, где следовало, измерительные приборы показывали то, что ожидалось, а самопальное радио исправно ловило «Маяк». Андрюша мог сделать ёлочную гирлянду, детекторный приёмник и аэратор для аквариума. Он свободно читал схемы и умел определить на глаз степень износа катодной лампы. Родители им гордились, а Леонид Маркович посылал его работы на всякие конкурсы. Они даже занимали места.

Но особой радости Андрюше эти события не приносили. Да, практические навыки – хорошо, это, как неоднократно повторял папа, «верный кусок хлеба». Папа был прав. Способному школьнику за мелкие ремонтные работы по соседям часто перепадали конфеты и прочие вкусности, иногда деньги на мороженое, а дальше обещало быть только лучше. Но Великим Открытием не пахло. Даже близко. Всё, что Андрей пытался изобрести, почему-то работало не так, как должно было. То есть оно работало, но оказывалось каким-то не таким и человечество к счастью не приближало ни на шаг.

«А что ты хотел? – сказал Леонид Маркович, когда ученик пожаловался на очередной прокол. – Чтоб само на голову упало? Надо в институт поступать. Чтобы изобрести что-то новое, надо быть на передовом крае науки».

Андрей выдержал жёсткий конкурс и поступил в очень престижный технический вуз. Родители гордились, Леонид Маркович подарил чёрную бархатную готовальню с гравировкой на блестящей табличке: «Моему лучшему ученику».

Учился он действительно как проклятый. Не ходил на гулянки с одногруппниками, не кадрил девочек с химфака, не записался в модный турклуб. Только учёба. К счастью, сильная наследственная близорукость позволила ему не терять два года на армию. Какое-то время Андрей искренне верил, что, стоит ему как следует овладеть необходимыми премудростями – и Открытие немедленно вспыхнет в голове, подобно огню святого Эльма на мачте бригантины.

Родители гордились.

Умер Леонид Маркович, старый он был и после лагерей очень нездоровый. Но он бы тоже гордился. Андрей плакал на его похоронах, как если бы хоронил родного деда. В сущности, так он его и представлял, ведь собственные Андреевы дедушки не пережили войны.

Знания накапливались. Открытие не являлось.

Андрей тряс своих педагогов, иногда подозревая, что от него утаивают что-то очень важное. К концу пятого курса понял, что вытряс всё до донышка, и сами-то педагоги насчёт великих открытий не очень. В исследованиях профессора предпочитали осторожность, с точки зрения Андрея, чрезмерную. Передовой край науки оказался довольно замшелым местом, никакого размаха.

Надо быть ближе к актуальным проблемам, решил Андрей и отказался от аспирантуры. По распределению попал в институт железнодорожного оборудования (ИЖОб) и через месяц понял, что надо было в аспирантуру.

Снаружи всё казалось благопристойным, лозунги самые правильные. А на поверку - гадюшник. Жуткое место, страшные люди. Стукачество процветало. Местком зверствовал. Первый отдел творил такое, что и вспомнить жутко. На каждом собрании трудового коллектива гремели товарищеские суды и разборки по поводу якобы украденных идей. Якобы – потому что свои идеи каждый творец хранил в такой суровой тайне, что даже после публикации в профильном журнале идея оставалась покрытой густым туманом.

И целых три года Андрей как молодой специалист не имел права отсюда уволиться.

– Не знаю, можете ли вы представить, какой это был слом идеалов, Владислав Иванович, – вздохнул Пеха и дёрнул за верёвку. – Ох, простите, пожалуйста, разволновался я что-то.

Они шли уже довольно долго, петляя запутанными подземными коридорами. Рассказ о своей жизни до Агорру Пеха начал сам, без каких-либо вопросов со стороны. В волнительных местах он неизменно дёргал за верёвку: один её конец он намотал на кулак, а другим были связаны руки Влада. И неизменно извинялся в самых куртуазных выражениях. Владу показалось, что он начинает понимать, за что рабочий класс не любит интеллигенцию.

О том, чтобы самому дёрнуть посильнее, уронить хилого волшебника и рвануть в какой-нибудь из многочисленных боковых коридорчиков, Влад даже не думал. Оставшись в комнате-камере один, он всё-таки попробовал освободиться, зацепив за подходящий острый предмет зачарованную верёвку. В ответ эта падла так сдавила ему запястья, что кости затрещали и в глазах потемнело. Бесконечную минуту он корчился от боли, а потом всё вернулось в прежние терпимые рамки. Пальцы, правда, ещё часа два не сгибались.

Предупредили, значит.

К героическим личностям Влад себя никогда не относил, и когда явился Пеха с предложением прогуляться, просто молча подчинился. Надеялся, что они выйдут из здания и появится шанс узнать, что это за место. Но они спустились в подземелье по винтовому пандусу.

История жизни Андрея Кимовича его увлекла несмотря ни на что, поскольку был Влад сказочником и ничего с собой поделать не мог.

– У меня хорошее воображение, Андрей Кимович. Ничего страшного, продолжайте.

К фундаментальным физическим законам определённо стоит отнести закон солёного огурца. Правда, над формулировкой стоит поработать. Во фразе «хочет он того или нет» кроется некая неопределённость, размытость. Что значит – хочет или не хочет? В каких единицах эта хотелка измеряется? Но это мелочи, потому что закон работает без исключений. Может, разве что, с некоторыми поправками.

Попав в банку с пауками, наивный мальчик Андрей постепенно просолился до самого нутра. Изнанка отечественной науки потрясла настолько, что мысли о счастье человечества практически перестали его посещать. Счастье человечества, как сказал его непосредственный начальник, начинается со счастья отдельного индивида. И прежде чем думать о нуждах человечества, нужно позаботиться о себе. Определённую логику нельзя было не признать.

Андрей включился в дрянные игры. Сперва – чтобы как-то дотянуть эти проклятые три года, а потом пошло-поехало. У него обнаружился талант к интригам, он выбрал правильного покровителя и очень скоро уже занимал должность научного сотрудника, хотя по всем правилам больше чем на мэнээса[1] претендовать не мог. У Андрея был нужный диплом, в отличие от большинства коллег – переквалифицированных железнодорожников. Ещё он умел работать и обладал чутьём на хозтемы, так что быстро становился незаменимым. Платили очень хорошо, а дальше обещало быть только лучше. Он свозил родителей в Гагры и на озеро Байкал – они с юности мечтали. Родители гордились и рассылали видовые открытки друзьям и родственникам.

Диссертация – бестолковое, но правильно оформленное нагромождение слов – продвигалась стремительно, и Андрей сам не заметил, как пролетели три года рабства. Он не подал заявление, хотя в первый год ему часто снилось, как он буква за буквой выводит: «…по собственному желанию». Он остался, потому что надо было додавить одного шибко умного оппонента и пробить финансирование на три года по разработке пропитки для шпал. Он вошёл во вкус и не стеснялся в средствах для достижения целей. Маленьких и жалких по сравнению с мечтой об Открытии, но достижимых. Ему нравилась собственная значимость и он смирился с тем, что горшки для человечества нужнее богов. Лаборантка Сима оказывала знаки внимания, и он благосклонно их принимал. Собственно, разве не так взрослеют бывшие наивные мечтатели?..

А потом всё вдруг поломалось.

Родители больше не гордились им. Они погибли – глупо и нелепо. Пошли на концерт каких-то обожаемых бардов и менестрелей в ДК студентов, а хитрожопые организаторы концерта продали вдвое больше билетов, чем было мест. Всех, кто не успел занять стул, согнали на балкон. А балкон упал. В партер. Халтурная ли постройка виновата или просто не был балкон рассчитан на такие перегрузки – Андрею было безразлично. Главное, что спешно собранные со всего города скорые развезли перекалеченных людей в две больницы: бывшую земскую и в №2 на набережной. Все, кто попали в бывшую земскую – выжили. Те, кого отвезли во вторую на набережной, умерли. Почему – неизвестно. Главное, что папа и мама попали во вторую, и Андрей ничего не смог, не успел с этим сделать.

Он как бы остался в вакууме, потерялся в безвоздушном пространстве горя. Чтобы не сдохнуть, он должен был этот вакуум чем-то заполнить.

Андрей не понял, что произошло. Ему было слишком плохо, чтобы понять. Просто внутренняя пустота втянула что-то извне, что-то чуждое, как американский империализм. Тогда он не знал слова «мана».

И ещё он сделал Открытие. Равнодушно и буднично, после перерыва на обед.

«Невозможно», – сухо сказал начальник, ознакомившись с тезисами.

«Идёмте покажу», – не менее сухо ответил Андрей и повёл маловера к стенду.

Тщательно выполненная модель безынерционной дрезины работала безупречно. Коэффициент трения был равен нулю по всем характеристикам. Меряйте, трогайте, хоть на рельсы ложитесь.

«Ты хоть понял, что сотворил?» – спросил начальник примерно через неделю, когда всевозможные совпадения, случайности и прочие флуктуации были исключены.

«Да, – равнодушно кивнул Андрей. – Не дурак».

«Это Государственная премия, ты понимаешь?!» – проорал испуганный перспективами начальник.

«Это Нобелевка», – холодно поправил Андрей. Начальник не умел правильно им гордиться. Никто больше не умел.

Натурные испытания проводили без участия изобретателя. Испытания с треском провалились, но Андрей приехал на полигон – и всё заработало как часы. Идиот, придурок, слепой крот. К счастью, его распирало горем слишком сильно, чтобы искать закономерности в удачах и неудачах. Иначе он сошёл бы с ума.

Зато на конференции хватил инфаркт одного член-корра. Последними словами почтенного старца были: «Это невозможно». Материалы конференции засекретили там же, не выходя из зала заседаний. Начальник Первого отдела, хам в майорских погонах, лебезил.

Вечером после той судьбоносной конференции было особенно хреново. Казалось бы – вот он, вымечтаный триумф. Так, как представлялось. Будущее сияло бессмертной славой и жизненными благами, но он отдал бы всё, лишь бы вернуть тихое, наивное прошлое, где все живы. Он лучше того несчастного академика понимал, что созданное им – обман, только не понимал, как это могло получиться.

Он пробовал напиться – не пошло. Только давило на голову и жгло в груди. И родители на портрете с чёрной лентой, и Леонид Маркович, чьего портрета у него не было, что-то пытались ему сказать, а он, ниспровергатель законов мироздания, не мог их услышать. Только выдыхал голубые искры и выл. На Симу наорал, прогнал прямо ночью, потому что понял – убьёт.

И только к рассвету, когда паркет вовсю кружил под потолком…

– Ваш друг Кармар вытащил меня сюда в ту ночь, – сказал Пеха, толкая очередную беззвучную дверь. – Явился этакий деус экс машина – и вытащил. Его смена тогда была по скан-отряду, вот и явился, отследил выброс маны. Объяснил, что это было. И сказал, что домой я больше не вернусь. Я не огорчился, Владислав Иванович. Дома у меня с тех пор больше не было. Кстати, мы пришли.

Влад, повинуясь натянувшейся верёвке, шагнул через невысокий порожек. Он с трудом включился в происходящее здесь и сейчас, потому что мысленно переводил в напечатанные строчки чужую жизнь. Проклятая привычка.

Огромный, как кафедральный собор, зал навалился со всех сторон. Куполообразный потолок, казалось, терялся в облаках. Зал подавлял, заставляя почувствовать себя муравьём. Стены… Собственно, за многоэтажным оборудованием стен и видно не было. Некоторые аппараты напоминали подвал «Трёх гвоздей», но большинство казались совершенно незнакомыми. Низкий и тяжёлый характерный гул высоковольтных проводов.

– Мы в аппаратной станции переброски, – сказал Пеха. – Обычно неволшебников сюда не пускают, но ради вас можно сделать исключение. Учтите, это – один из пяти залов станции. Плюс ещё энергоблок. Комнату скан-дежурного я не считаю. Видите, сколько всего нужно, чтобы переправить рядового волшебника в иное пространство? А без всей этой красоты направленно шастать между мирами могут на данный момент только трое, да и то о третьем мы узнали недавно. Ну да, это ваш везучий приятель, Владислав Иванович. И ни один из этих манообильных счастливчиков не жаждет поделиться с общественностью своими возможностями. Вы не находите это несправедливым?

***

Агорру – ленивый город. На рассвете можно пробежать его из конца в конец ни с кем не столкнувшись. Вот Талев и пробежал. След кицунэ он теперь видел так же чётко, как и свои ноги. Совсем свежий след.

Ажурная арка городских ворот тихо звякнула, приветствуя носителя маны, и Талев поспешил промчаться под ней как можно быстрее. По городу ему пришлось изрядно попетлять, но за воротами след стал прямым, как копьё. Лисовиды быстрые, но Талев гораздо выносливее, к тому же может поддерживать силы волшебством. На дальней дистанции…

– Не это ли ищете, господин?

Талев затормозил так резко, что подошвы чуть не вспыхнули. Искомый кицунэ сидел на обочине торгового тракта. Лисья морда ухмылялась Косте самым льстивым образом, а в лапе лисовид держал очень знакомые часы.

Видимо, на лице Талева отразились некие эмоции, поскольку лисовид торопливо протявкал:

– Я не знаю, куда девали вашего друга, господин волшебник, но знаю того, кто это знает. Если пообещаете не убивать, я приведу вас к нему…

[1] Младший научный сотрудник.

Глава 17

Заветный листок мистер Жакоб хранил у сердца. Как он волновался, отправляя его!.. Поймёт ли обладательница прекрасных голубых глаз слова его души? Или сочтёт бездарной шуткой и выбросит вон? А вдруг она вообще неграмотная?

Правда же, пришлые далеко не сразу приспосабливаются к униписьму, а маны от труб-землероек сэкономить удалось – крохи. Размазывал гоблинец эти крохи по листку тщательно, чтобы без дырок, но мало ли.

О понимании устной речи в Агорру заботилось манополе, но чтобы читать на всех языках, были нужны дополнительные расходы. Солидная, на несколько сотен прочтений, уникнига могла затянуть и на двадцать манет. А если дребедень какая, разок-другой прочитать и выбросить – можно и по дешёвке отхватить. Самая удача – купить книгу на своём родном языке, тогда она вечная. Но повезло или нет, становится понятно только после того, как мана выветрится.

Человецкий мистер Жакоб кое-как знал от мамки, но наречий в этом языке – не счесть, и у всех по-разному. И далеко не факт, что прекрасная незнакомка знает именно то наречие, что и мамка. Так что написать послание он предпочёл по-гоблински, к тому же в гоблинском он ошибок меньше делал. Ошибки-то униписьмо тоже переводит, иногда так, что стыда не оберёшься.

– О благородный незнакомец мистер Жакоб, – благоговейным шёпотом повторил гоблинец заученные наизусть строки.

Изысканная речь, прекрасный почерк…

– Ну что, зелень, готово? – не шибко вежливо, но вполне дружелюбно пихнуло в плечо щупальце октопа Си. – Или ещё чего учесть надо, чтоб посрать по науке?

– Да ты знаешь, Си, похоже, что и всё, – развёл руками мистер Жакоб. – На вечер глядя запускать – примета дурная, а вот с утреца в самый раз будет.

– Да иди ты, – ахнул октоп. – Да неужто дождались?

Полосатый кот – талисман, умнейшее из животных, для которого не жалко лучших кусочков скудной еды – унёс на ошейнике подробную инструкцию для прекрасной незнакомки. Заставить его сразу же пойти в подвал мистер Жакоб, конечно, не мог, но до утра кот наверняка заскочит к хозяевам хоть разок.

Гоблинец медленно, с достоинством кивнул, якобы не заметив насмешки. Неспешно обошёл по кругу своё детище – могучую помповую установку, раскинувшую трубы в чреве холма. Давлением воды, которую она может за пару минут выкачать из здешнего колодца, можно пробить хорошую каменную стену.

Конечно, он рисковал. Если бы среди тех мерзавцев, что жили в чистеньких домиках, нашёлся хоть один мало-мальски сведущий инженер, то бегать бы мистеру Жакобу в долине у холма, собирать манничек вместе с остальными бедолагами. Или вообще лежать под холмом в безвестной ямке-могилке. Ну, чтобы другим неповадно было господам головы дурить.

Но хозяева тайной плантации как на подбор оказались тупыми и необразованными. Ходили, смотрели, цокали языками многозначительно. Делали вид, что понимают. Внушительная, сияющая золотыми муфтами конструкция тешила их самолюбие. Во какой толчок будет, ни у кого такого нет! Всё по последнему слову техники.

Мистер Жакоб охотно им подыгрывал. А на самом деле ему страсть как хотелось похвастаться перед знающим существом своей придумкой. Хорошая же работа, в самом деле хорошая. Ничего более сложного он в своей жизни не монтировал.

Выбраться из круговой складки пространства без ключ-слова невозможно. А ключ-слова, как можно понять, на заборах не пишут. И маны на то, чтобы развернуть складку, нужно никак не меньше чем на то, чтобы свернуть. Но почтенный гоблин Жакоб-старший частенько повторял, что никакое волшебство не удержит проточную воду. И если дать напор побольше…

Расчёты, конечно, пришлось делать на тяп-ляп, с прикидкой «плюс-минус полтора лаптя левее солнышка», однако тянуть время дальше уже становилось слишком опасно. Терпение хозяев заканчивалось, а второго шанса, как подозревал гоблинец, не будет.

Выноси, одним словом, Порождающая.

***

Упросить Иванова, чтобы он никому не говорил о Лениной беременности, оказалось настораживающее легко. Но, видимо, по его представлениям этот факт имел второстепенное значение. Охранять Лену – хоть с ребёнком в животе, хоть без – он собирался по полной программе, а личные дела охраняемых объектов представляли для него отстранённый интерес. Исключением являлся Сергей, но оно и понятно.

А Вольченко на данный момент сидел на привычном уже своём месте у Лены на кухне и без дополнительных новостей выглядел, что называется, пыльным мешком по голове стукнутым. Больше всего его обескуражило известие об исчезновении трупа агрессивной твари. Оказывается, пока доктор Аликперов приводил Лену в чувство, Иванов смотался обратно к новостройкам и нашёл только отпечаток туши в строительной пыли. Он был виден отлично – чёткий и несмазанный. И вокруг отпечатка – только следы самого Иванова, Леночкины чуть подальше.

– С воздуха, что ли? – выдвинул гипотезу Сергей, но модификант покачал головой.

– Зданий настолько близко нет, вертушку бы я услышал даже в городке. И…

– Ну да, – перебил его Сергей, – никак нельзя подцепить с воздуха полтора центнера так, чтобы не размазать пыль. – В том, что Иванов не преувеличивает, он не сомневался. – Черти бы побрали все эти ваши волшебные штучки.

Сергей сморщился от досады и всё-таки закурил, прямо за столом. Иванов быстро открыл форточку и передвинул шефа вместе со стулом к окну. Сергей чуть не подавился сигаретой.

– Вань, ты чего?

– Фактор риска, – коротко ответил модификант. Лена сделала ему страшные глаза за спиной Вольченко. Иванов не дрогнул.

– Ты уже на Алинку смахиваешь, – проворчал Сергей, к счастью, ничего не заметивший. – Та тоже как начнёт пилить за курево… А я и так теперь три цыгарки в день курю. Одна только Леночка не пилит.

Лена поспешно уткнулась в чашку. Но вместо нормального чая там полоскалось что-то жиденькое, бледно-жёлтого цвета.

Она посмотрела на Иванова. Иванов смотрел на часы, которые показывали половину первого ночи. На лице его читалось неодобрение. Охранял от факторов риска, значит.

– Вань, а чем пахло? – вдруг нарушил паузу Сергей. – Там, где Костина Аня пропала, ты говорил, что было кисло и сухо. А здесь?

– Стройка, – неохотно ответил модификант. – Всем подряд воняло. Может, и этим.

Сергей проглотил какое-то нехорошее слово.

– Кого ты там оставил? – спросил он вместо ругательства.

– Александрова-трет.

Лена только головой покачала. Всё успевает. И слежку организовать, и чай разбавить… Да так ловко, что и не поймёшь, когда именно.

– Хорошо. – Сергей выбросил окурок в форточку и поднялся. – Пошли, Ваня, время позднее. Александров должен справиться. Я завтра с утреца ему одного толкового человечка пришлю в помощь, пусть разберутся, что за хахали у той дамочки и где её история болезни. Ленок, ты тоже голову не суши, отдыхай.

Он похлопал её по руке, прощаясь, и вразвалочку потрусил на выход. Иванов каким-то немыслимым финтом – просочился, что ли – оказался на шаг впереди него.

Лена тупо смотрела в широкую Серёжину спину. Коридор в этой квартире был странно длинным для однушки, но сейчас показался ей вообще бесконечным, как коридор отражений в двух зеркалах. И Серёжа всё шёл по нему, словно бы оставаясь на одном месте, а вытягивалось пространство – за ним и перед ним. Это всё от усталости, от интересного положения, от холёной сучки в халатике, это просто кажется, не может такого быть, это просто коридор метров на пять, не больше… больше… больше… нечто ползёт за ним, перекатываясь, как капля ртути, впитывая линолеум… неотвязно, по пятам, как шла за ней зубастая тварь… И тихий, на грани слухового восприятия, звон старенького бубенчика – тоже кажется, потому что не може…

– Серёж!..

Вольченко обернулся от двери. Иванов успел выйти на лестничную площадку.

– А? Что-то вспомнила?

Обычный коридор, на свои четыре восемьдесят. Никакого звона. Чистый пол.

Гормоны – сволочи.

– Я хотела спросить, – промямлила Лена первое, что пришло на ум. – Алина тебя сильно ругает за то, что ты у меня засиживаешься? Может, давай я буду к вам спускаться?

Сергей ухмыльнулся.

– А вот это, Ленок, загадка, куда там вашим приключениям. – Он крепко растёр щёки. – Ко всем бабам подряд она меня ревнует, может даже к тем, которых я в глаза не видал, а к тебе – ну ни капельки. Вот как это понять, а?

***

– Этот гряковый выкидыш мне руку сломал! – простонал мистер Джонс, на карачках выползая на середину комнаты. Ему пришлось маневрировать среди обломков мебели и битого стекла. Выбрав относительно чистый участок пола, он плюхнулся на задницу и начал баюкать левой рукой правую.

Раздался скрежет, огромный комод сдвинулся с места, и из-под него показалась бургистая башка трола. Ободранные углом шкафа висок и ухо ещё сочились тёмной кровью. Трэй медленно вылез целиком и уселся рядом с боссом.

– Теперь придётся всю заначку потратить на лечение, – сквозь зубы процедил Джонс в паузе между подвыванием и стоном. – Сволочь. И Чи – гадёныш. Сдал нас на блюдечке. Надо было его не отпускать, а утопить в колодце.

Он прекрасно знал, что топить было бесполезно. Так или иначе, волшебник отыскал бы тот колодец, а труп Чи рассказал бы ему ничуть не меньше живого лисовида. Потому и надеялся Джонс на быстрые лапы кицунэ.

– Надо было самим мотать отсюда поскорее, – проворчал Трэй, раскладывая манеты на действительно сломанной руке Джонса. – А Чи я винить не могу, он не меньше нас жить хочет. Ты же своего заказчика живенько сдал.

Над манетами заклубился опалесцирующий туман. Джонс перестал подвывать и расслабился.

– Это называется – живенько? – оскорбился толстяк. – Рожу вон во что превратил, дылда гряковая. А я молчал. – Он осторожно потрогал кончиками пальцев распухшую и лопнувшую нижнюю губу. Поморщился. – И только когда руку сломали, я признался.

– Надеюсь, ты ему не соврал, – прищурился Трэй, испытующе глядя на босса. – Потому что… Может, ученичок и зелёный, но если с ним чего, то ты знаешь, кто по наши души явится. И тогда уже никто не спасёт.

Трэй невольно поёжился. Слава волшебника Кармара имела явную двойственную окраску. И то он, и сё он, и благодетель, и прогресс толкает, но... Но его участие в подавлении столетней давности конфликта между гномами и баньши вспоминали по сей день. И старались делать это ясным днём, подальше от сумерек.

– Что ж я, совсем дурак, – сказал Джонс, осторожно сгибая сросшуюся руку. Ничего, сносно. Ещё недельку придётся поберечься, ничего тяжелее ложки не брать. Это Джонса устраивало. – Не соврал, конечно.

«Не явится», – добавил мысленно и неприятно улыбнулся. – «Никто не явится».

– Рожу чинить будешь? – спросил Трей, видимо, успокоенный ответом.

– Ещё чего, на это деньги тратить, – фыркнул Джонс. – Сама зарастёт. И ты прав, мотать надо. Скоренько дела уладить – и мотать. Пару-тройку месяцев отсидеться подальше от Арре, пока говна перебурлят. Волшебники пускай свои дела решают, а мы люди маленькие, даже если тролы.

*

На поводок Чи согласился, потому что другого выхода не видел, да и не предлагали ему другого. Терпел, хотя вольным лисам на привязи бегать очень оскорбительно. Через силу терпел, уговаривал себя, что это ненадолго. Правда, поводок волшебник сделал невидимым, чтобы не привлекать лишнего внимания, но ошейник очень хорошо чувствовался.

Чи надеялся, что полученная от жирной сволочи Джонса информация удовлетворит синеглазого человецкого и сделает пребывание рядом с ним одного скромного кицунэ совершенно лишним. Но человецкий волшебник, велевший себя называть «господин полковник», отпускать его не торопился.

После погрома на хате Джонса он быстро обошёл квартал, волоча за собой недовольного Чи, и вернулся на исходную. Занял наблюдательный пост под навесом зеленной лавки и навёл флёр незаметности. Кицунэ недоумевал. Как так, только что шкафами швырялся, аж не терпелось ему кореша вызволять, а тут стоит такой, прохлаждается.

– Господин полковник, – осмелился подать голос Чи, – я больше ничего не знаю, хоть на куски режьте.

– Теперь знаешь, – рассеянно отозвался волшебник. – И пока эти сведения не утратят актуальности, нам придётся друг друга потерпеть. Или ты, – он вдруг развернулся к Чи всем корпусом, – предпочтёшь, чтобы я украсил твоей шкурой дом моего друга? В порядке, так сказать, моральной компенсации. Ведь именно из-за вас, гнид продажных, с ним сейчас невесть что делают, а я даже не знаю, жив ли он.

Говорил без особых эмоций, но глаза его опасно искрили маной. Так бывает, когда волшебники очень злы.

– Да что я знаю, что я знаю, господин полковник?.. – забормотал-заскулил Чи, стараясь увести разговор подальше от украшения жилищ. – Я ж ничего такого… А не мы, так ещё кто-нибудь бы взялся обязательно… Донных много, манет мало… Отпустили бы, ваша милость, я бы в Арре ни когтем…

– Заткнись. Ты знаешь имя, одного этого достаточно. Ещё ты знаешь место. А теперь ты знаешь, что я твоему дружку не верю ни на ломаный грош. Он ждал, пока я ему что-нибудь сломаю, чтобы не выглядело, будто он слишком легко сдался. В Агорру переломы лечатся проще насморка, если деньги есть, а у него есть. Так что мы с тобой посидим здесь, в тенёчке. Ты говорил, Джонс жаден?

– Хуже лепрекона, – понуро подтвердил Чи. – Было бы можно из земли деньгу выгрызать – он бы землю грыз.

– Отлично.

И умолк, думая о чём-то своём. Казалось, о существовании Чи он вообще забыл, но Чи на это не купился. Повадки у человецкого были уж больно специфические. Возможно, как волшебник он был ещё зелен, но если бы такой – пусть и обычный человецкий – бандочку сбивал, Чи к нему бы пошёл.

Сильный, быстрый. Умный. Сказал, что не отпустит, пока новости не устареют, а ведь и верно же. Если бы Чи мог смыться, то наверняка продал бы Пехе, что ученик Кармара знает, где его найти. Только Чи не сразу додумался, а этот сразу. Голова, однако, что Большой Собор.

И привык, что ему подчиняются, не перечат. Кровушки не боится, хотя не донный.

Кто он такой? И чего такого ждёт?

Лисовид нахмурил лоб.

Ну конечно!

Если Чи не может продать новости, а Трэй не сообразит, то жадюга Джонс наверняка помчится! Место, которое он назвал полковнику – надёжное место, самое то пленных держать, но далековато от города, и пока бы тот бегал туда-сюда…

– Ты кивнул, когда Джонс назвал место, – вкрадчиво раздалось над плечом. Кицунэ вздрогнул. – Ты знаешь, что там такое. Не хочешь ли скрасить нашу скуку интересной историей?

Он что, мысли читает?!

Чи прижал уши и осторожно, будто хрустальную вазу на ресницах нёс, поднял глаза. Полковник смотрел насмешливо. Он был уверен, что кицунэ расскажет всё.

С отчаяньем тонущего Чи понял, что так оно и будет.

***

Всего в семействе Карнахов – сто сорок два гнома. Эйм умеет отличать пятерых.

Карнаха-Младшего, того самого, кто ждал его у городских ворот. Он вовсе не младший, есть и вдвое младше, и вторе. Вообще младенцы есть.

Карнаха-Бородатого – папашку Младшего и ещё трёх дюжин гномов и гномих. Он бородатый, конечно, но в клане все взрослые гномы – бородатые. Традиция у них такая. И чем борода Бородатого выделяется среди остальных бород – Эйму непонятно.

Карнаха-Мазилу, не то кузена Младшего, не то племянника. Ну тут хотя бы всё просто. Такого косоглазого гнома ещё поискать.

И две гномихи-близняшки, Карнах-Лада и Карнах-Милада. Они почти одинаковые, только у Милады за ухом большая родинка. Эйм считает их милыми. Они вкусно жарят шницели.

Карнахи занимают большой дом, но он всё-таки слишком мал для такой семьи. Иногда Эйму кажется, что гномы внутри дома ходят в три слоя. Кажется, им самим такая теснота не мешает.

Сам Эйм в дом только заглядывает, хотя его всегда зазывают внутрь. Но ему там тесно, и все инстинкты криком кричат, что из этой ловушки надо поскорее выбираться. Поэтому разговаривают они всегда во внутреннем дворике. Он тоже тесный для Эйма, но не настолько. И небо над головой.

– Когда великий маг Арре явился в Агорру, который тогда ещё не был Агорру… – медленно и важно, очень солидно проговаривает Карнах-Борода канонический текст. – Ты можешь продолжить, Эйм?

– Как и все, – отвечает Эйм, стараясь, чтобы тоже прозвучало солидно. – Была пустыня из камня, песка и мрака. Арре наполнил пустыню маной и…

Карнах-Борода машет руками.

– Не продолжай, прошу, – просит он так, будто и не он только что просил об обратном. – Эйм, может быть, так оно и было. Но только в одном источнике, очень старом, говорится о том, что пустыня была не мертва. В ней жили Старшие…

Во дворик вываливается Младший. Он с натугой катит перед собой бочонок. Бочонок катится и булькает.

– Батя, Эйм! – кричит Младший, ухмыляясь во всю мордочку. – Пивка не желаете?

– Спасибо, Младший, – говорит Эйм. Ему не терпится услышать про Старших.

Они пьют пиво.

– Ты очень умный, Эйм, – сообщает Борода. – И у тебя отличная память. Я бы ни за что не вспомнил, что это за сопляк и как его зовут.

Глава 18

Андрей Кимович сел на жёсткий стул, а Владу предложил едва ли более мягкую лавку у стены. Мимо полуоткрытой двери зала прошла, громко смеясь и обсуждая какую-то Лайзу, компания гномов. Центр трансляции гудел негромко и неровно, словно застенчивый великан напевал себе под нос.

Какое-то время они молчали, и Пеха не выдержал первым.

– Если вы помните, Владислав Иванович, в 30-е годы мир стоял на пороге открытия ядерного распада… речь о нашем мире, само собой. Все хоть сколько-нибудь крупные лаборатории гнали науку в том направлении, и вопрос стоял не о том, откроют ли, а о том, кто первый. И от этого, как вы не можете не понимать, очень многое зависело.

Разумеется, Влад понимал.

– В Агорру речь о приоритете в разработках способов межпространственных перемещений уже не идёт. Эта установка, – он помахал рукой, очерчивая неопределённый круг, – работает со времён Заселения. Кстати, её не трогали даже в худшие годы Бойни, поскольку чертежи утрачены. Старались только взять под контроль. Говорят, что к ней приложил мозги и руки сам великий Арре, хотя и не доказано. Она надёжна, но исключительно энергоёмка и чрезвычайно громоздка. Относительно компактную модель собрал Кармар. Его ученик, судя по косвенным сведениям, учителя превзошёл. И ещё есть исследователи, не думайте, что на ваших приятелях клином свет сошёлся. Джейв, к примеру, меня очень беспокоит…

Правильнее было бы промолчать, но язык не всегда слушался Влада.

– Вы не смогли сконструировать ни аналога, ни оригинальной модели, поэтому желаете подгрести под себя чужие изобретения.

Пеха поморщился. Неудавшиеся изобретения явно входили в перечень болевых точек бывшего инженера-железнодорожника. Влад мысленно позлорадствовал и тут же ужаснулся собственному моральному разложению. И немедленно пожалел, что не сказал жёстче.

– Вы потрясающе умеете слушать, Владислав Иванович, почти как мой отец. Но некоторые вещи брутально пропускаете мимо ушей. – Пеха не позволил раздражению прорваться вовне. – Повторяю, о приоритете речи нет, пусть его. Беда в том, что удержать эти устройства в секрете без особых мер не получится. Это Агорру. Здесь есть Закон, но нет законов. Плотина рухнет если не через месяц, то через год. Путешествия между мирами станут доступны любому балбесу с минимальным запасом маны, причём неважно – собственной или купленной. Вы осознаёте последствия?

Запах гари не выветрился окончательно до сих пор. Несмотря на шикарный ремонт и переоборудование ИЛЛ. Воняло, хоть тресни. А Нани всего лишь импульсивно выплеснула многолетний страх и подготовилась весьма посредственно. И зубастые тупые монстры, которых кто-то науськал на них с Леной – это только пробный шар. Пробный!

– Вы намерены уничтожить всё, кроме этой старой установки?

Пеха вскочил со стула и косолапо прошёлся взад-вперёд. Интересно, свитер с оленями ему Сима вязала или ещё мама?

– Это другой разговор. Уничтожать не надо, прогресс не остановишь. Нужна отсрочка. Чтобы как-то подготовить законодательство, ограничения и, главное, методы контроля. Хотя бы для того, чтобы вовремя ликвидировать последствия, если всё-таки произойдут… нежелательные события. Я проводил расчёты, Влад. Есть потолок, ну, некоторое критическое количество внешних вмешательств в несмешиваемые пространства, по достижению которого возможно схлопывание Геометрического Места и прочие ужасающие катаклизмы. Я вам потом покажу вычисления, заодно и проверите свежим глазом.

– Почему бы вам просто не поговорить с Кармаром, Андрей Кимович? Без шантажа, не трогая ученика? – Влад старался говорить уверенно, но чувствовал, что теряет почву под ногами. Умение влезть в чужую шкуру иногда способно серьёзно испортить жизнь.

То, что говорил Пеха, тоже было правдой. Возможно, не всей, возможно, ущёмлённое самолюбие и прочие комплексы тоже повлияли, но обычный человек, даже волшебник, не в силах полностью избавиться от своей личности, от прошлого… Зачем-то же он вывалил Владу всю свою историю, не делая попыток украсить или замять неудобные моменты.

Иногда человек просто оказывается крайним. Когда больше никого нет, некому выгрести, разгрести или предусмотреть. Хороший он, плохой, виртуоз или неумёха – уже неважно. Главное, что он впрягается и тащит воз, потому что больше некому. Остальные умыли руки, прикрылись принципами, сказали: «А почему я?» и смылись, а он остался.

Верёвка на запястьях мелко пульсировала, реагируя на нервное возбуждение не то хозяина, не то жертвы.

– Я говорил, Владислав Иванович. – Пеха остановился перед ним, наклонился почти нос к носу. – Не сейчас, правда, давно ещё. Вы ведь знаете, почему он подался в странники? Про инцидент с мазером он вам рассказывал?

Карам не рассказывал, но Влад кивнул. Глаза у Пехи оказались совиные – круглые, коричнево-жёлто-серо-крапчатые. И дужка очков возле самой оправы подмотана проклеенной ниткой.

– Я ведь просил его тогда не форсировать, объяснял, примеры приводил. Но кто же слушает? Маны! Всем! Даром! Не спорю, проблемы манонеимущего населения – это серьёзно. Но маноимущие – куда большая головная боль... – Андрей Кимович вдруг оскалился и отстранился. – Да они бы глотки друг другу перегрызли! – Он стукнул кулаком по открытой ладони. – Прямо там, на месте, где он эту штуку демонстрировал! Та дура пустоголовая всем рискнула, лишь бы на халяву могущества отхватить раньше всех… Нехорошо так говорить, но я рад, что так получилось. Иначе и подумать страшно, что случилось бы.

Влад хотел сказать, что Карам верит в разум, что не все волшебники такие, как та несчастная дура, порадовавшая Андрея Кимовича, что всё равно стоит пытаться что-то сделать, раз за разом, иначе смерть и запустение придут в дом, чтобы остаться навсегда. Ещё он хотел спросить, как Андрей Кимович мог отговаривать Карама от необдуманных экспериментов почти сто лет назад, если прибыл всего-то из семьдесят четвёртого.

– Почему вы себе глаза не настроите, Андрей Кимович? – спросил Влад. – Неудобно же с такими тяжеленными очками ходить.

Пеха несколько секунд оторопело моргал. А потом вроде как-то сник, сдулся.

– Я их иногда снимаю – и так хорошо делается, – ответил он и снял очки. – Ни черта не видно, одни пятна размытые плавают. Можно представить что хочешь, на мерзости всякие не смотреть. Да и привык я к очкам, Владислав Иванович. Увереннее в них себя чувствую.

Он небрежно стряхнул с пальцев несколько бисеринок маны, и хвост верёвки, доселе болтавшийся у Влада между колен, устремился вверх. Влад, само собой, устремился следом. Через секунду он почти висел, с трудом доставая до пола. Он не видел, не мог задрать лицо вверх из-за до хруста натянутых рук, зацепилась верёвка за что-то или нет.

– Я так понимаю, – напряжённо проговорил он, – сейчас начнутся мерзости всякие, на которые вы смотреть не хотите… Цель оправдает… И это, и убитых волшебников, и похищения, и наёмную шваль…

По рукам, по спине и по затылку поползли невидимые щупальца. Пока – едва касаясь.

– Я не брезглив, – из-за шума в голове голос Пехи звучал, казалось, издалека, – но к тем убийствам не имею касательства. Напротив, изо всех сил пытаюсь ускорить расследование. В некоторой степени я курирую умельцев и возможности у меня есть. А что до остального… Видите ли, Влад, если случится худшее, нужно хоть как-то ему противостоять. Полимирщики – единственные существа во вселенной, которые могут менять чужие миры по праву, без катаклизмов. Я должен знать – почему, и как это воспроизвести. Может быть, когда-нибудь потом вы сумеете меня понять.

Хрустальный звон в ушах нарастал, а трансляционный зал поплыл мутными разводами, будто бы на носу выросли бифокальные очки.

– Я могу… понять… – Влад уже хрипел. – Может, вы и правы, Андрей… Кимович… – В запредельном усилии он вскинул голову. – Но сейчас… они бы вами не гордились… несмотря на всю правоту… Родители, учитель… Не гордились бы, Андрей Кимович…

Кажется, попал, потому что изо рта хлынула кровь.

***

Говорят, раньше на родине кицунэ практиковалась такая казнь: приговорённого привязывали к тройке гиппогрифов и растаскивали по болотам и каменистым степям. Говорят, к такому приговаривали только самых отпетых. И сейчас Чи понимал – почему.

Его целый день носило за господином полковником, как мусор за разбушевавшимся баньши. Сначала – в город, бить Джонса. Потом, примерно к полудню, эта жадная скотина таки собралась и потрусила торговаться к Пехе, и они снова мчались следом, точнее, крались, но Чи всё равно мотало на поводке и колотило об углы домов, столбы, сограждан и их имущество. Полковник как для человецкого двигался отменно, но всё равно не так, как кицунэ. И подстроиться никак не получалось. Иногда Чи подозревал, что полковник делает это нарочно, но подозревал не всерьёз, так, от досады. Умом-то он понимал, что человецкому попросту нет до этого дела. Мотается обуза, под ногами путается, а девать некуда. Мог бы убить, прахом развеять, чтоб не мешал, донные вне Закона, никто бы слова поперёк не сказал, да и не опечалился. Но вот же – не убил, за собой таскает. Держит слово.

У Чи был дальний родич по деду, Вирк его имя, которому повезло родиться волшебником. Вот он бы точно не мелочился, не посмотрел бы даже, что родня. С виду-то Вирк безобидней мухи, но если узнать его поближе – шерсть на холке дыбом встаёт. Несколько раз он обеспечивал банду Джонса работой, и только недавно Чи понял, что не стоило за неё браться. Ни за какие деньги.

За Джонсом пришлось побегать ещё, потому что дома Пехи не оказалось. Время шло. Джонс петлял как заяц, путал след. Но рамку-обзорник при народе он светить боялся, а в остальном – куда ему против волшебника. Как миленький привёл на место.

– Что это за здание? – шёпотом спросил полковник.

Массивная, приземистая постройка немного напоминала жилища троллей, отличаясь лишь более сложной формой. В город она смотрела глухой северной стеной, а остальные три было не видать из-за высоченного забора. Стальные ворота отливали на свету синим, значит, укреплены дополнительно маной. Окошечко для разговоров со стражей совсем маленькое. Внутри Чи никогда не был, но знал, что это. И ещё Вирк говорил, что подземная часть здания гораздо больше надземной.

– Это Трансляционный центр, господин полковник, – прошептал Чи почтительно. – И там же где-то должны быть казармы умельцев. Оттуда можно…

– Да-да, спасибо, я знаю, – прозвучало немного нелогично. После того, как Чи рассказал о складке-плантации, полковник уже пару раз отвечал невпопад. И часто поддёргивал рукав рубашки, чтобы посмотреть на нехитрый браслет из трёх цветных ниточек.

Джонс довольно долго препирался на проходной, что и понятно: в ТЦ неволшебникам хода нет, разве что обслуга на договорах. Однако чем-то он пронял-таки охрану, пропустили. Чи догадывался, что провели жадюгу не дальше караулки, хотя в общем-то это было безразлично.

Прошло ещё какое-то время. Постепенно скапливались сумерки, пока ещё легчайшие, кисейные, сонные. Вокруг ТЦ зеваки не шатались, стояла тишина, которая в Арре редкость. Чтобы не так хотелось жрать, Чи уже подумывал вздремнуть, пользуясь задумчивостью полковника, но благодать закончилась в один миг.

С грохотом поползли в стороны створки ворот. Из открывшегося проёма горохом посыпались умельцы, числом никак не менее двух дюжин, при том что обычный наряд – двое. Но ученик Кармара – это вам не големчик в ритуальном буйном запое, это вам не кот начихал. Уважение к господину полковнику достигло высот воистину немыслимых, когда следом за умельцами на улицу вывалилась бронированная самоходка. Такими силами можно бунт троллей подавить.

Ну почему полковник не донный вожак?! Чи бы всё сделал, лишь бы попасть к нему в банду.

Ударная группа промчалась мимо них, отчаянно пыля, зато практически бесшумно. Наверное, рессорное заклинание. Сквозь пылевую завесу Чи с трудом рассмотрел, как вышмыгнул из ворот Джонс. За время, проведенное в ТЦ, казалось, он уменьшился вдвое.

– Бегом, – вдруг скомандовал полковник и сорвался с места. Чи замешкался самую малость, догнал в один прыжок, ещё поводок не успел натянуться, и они понеслись вровень. Воздух вокруг них плыл от маны и напоминал больше не воздух, а сгусток какого-то несъедобного киселя.

Вход в святая святых они проскочили на полном ходу. Створки щёлкнули у них за спинами. И никто ничего не заметил, никакая мудрёная сигнализация не вякнула. Притормозили в дальнем углу двора – грязноватом и заваленном хламьём. В каждом дворе, даже самом маленьком, есть такой уголочек, куда относят всё ненужное со словами: «Потом разберу». Но и потом заходят только для того, чтобы подложить новую пайку барахла, стыдливо проскользить глазами по предыдущим вложениям и торопливо убраться, бормоча несбыточные обещания.

Чи, дрожа от возбуждения, вызванного настоящим бегом на настоящей скорости, припал к земле. Полковник замер, слившись с грудой пустых ящиков. Ох, соврали про него, что зелень. Разве может ученик такие фокусы вытворять?! Вирк, хоть и опытный волшебник, наизнанку бы вывернулся, а не смог бы, наверное.

– Что дальше, господин полковник? – угодливо спросил Чи.

Полковник повернул к нему мокрое от пота лицо. Он ещё не до конца успокоил дыхание. Ну да, он же не только бегал, но и колдовал.

– Дальше – внутрь, – после паузы ответил полковник. – Влад там, я уверен. Жаль, не могу его засечь, никакие метки на нём не держатся…

Значит, чернявого парня зовут Влад. Надо же, как Комарика, который сказочки пишет.

Чи понял, что это его шанс. Банда – не банда, но от этого человецкого он зависел полностью, и стоило немного удобрить почву.

– Если позволите… я бы мог попробовать отыскать по запаху. Я следил за вами в Арре, знаю запах хорошо…

Синие глаза сверкнули не хуже, чем сталь армированных ворот.

– Попробуй, – медленно процедил полковник. – Если обманешь, лис, умирать будешь очень, очень долго и невероятно болезненно.

«Он почему-то торопится, – понял Чи. – ему некогда лежать в засаде и наблюдать, только поэтому позволяет…»

– Не обману, – приглушённо тявкнул Чи. – Не уверен до конца, что смогу след взять, но не обману.

Полковник кивнул без комментариев и опять поддёрнул рукав.

Он сотворил еды для себя и для Чи, пробормотав что-то про высокий манофон, они поели и отдыхали до темноты. То есть совсем недолго.

***

Два гнома (может быть, из тех, которые ржали и сплетничали про Лайзу) донесли Влада до какой-то лежанки. Они жалели его, дали воды и постарались устроить как можно удобнее. Но ни отпустить, ни даже снять проклятую верёвку добродушные гномы не могли. Существа подневольные, договор у них.

Ушли, посоветовав поспать.

Но вместо сна были боль и муть.

Влад понимал, что Андрей Кимович не позволит ему сдохнуть так сразу и просто, но всё равно был удивлён тем, что остался жив. Из внешних повреждений он обнаружил только несколько чистых, бескровных надрезов на коже в разных местах: на предплечьях, на боках и на груди. Вспомнил, что в надрезы вводили не то трубки, не то электроды, и немедленно пожалел, что вспомнил. Его будто наизнанку выворачивали через те надрезы. И наведенные кошмары… Ещё он смутно помнил хлещущую из глаз и ноздрей кровь, но под носом было сухо и глаза вроде бы видели. Значит, какие-то побочные эффекты в голове.

Любое движение вызывало дикую боль.

Пеху вызвали по какому-то срочному делу, и, похоже, эксперимент пришлось отложить, не доведя до финала. То есть завтра… или когда он там вернётся… всё придётся начинать с самого начала. Разрезы он не заживил нарочно, не иначе, чтоб два раза не делать.

От предчувствий затошнило, и Влад почти спустил ноги с лежанки. Чуть не потерял сознание от боли. В таком состоянии, даже если не брать в расчёт обвившую руки гадину, он не проползёт и метра.

И никто его не спасёт.

Карам ничего не знает. В записке Влад просил Лену вызвать его через три дня, но в Агорру прошло без двух дней две недели, а сколько натикало дома – кто знает? Может, час прошёл. Не угадаешь. Когда писал – не думал о таких вещах.

Косте дай бог ума держаться подальше, наверняка ловушек на него приготовлено немерено. Что-то там про силу и силищу… Нет, Косте сюда совсем нельзя.

Никак… хотелось, чтобы не зря… Это ведь он виноват. Он написал плохую, лживую сказку, а она отказалась, застопорилась. Лживые сказки – это смертный грех, сказки не могут врать, иначе жить незачем!

Когда, когда и как он соврал?..

Влад упал с лежанки в какой-то чёрный омут.

Чёрный омут, в котором плавают тени друзей, отражения миров и Леночка, его любимый мир. Нет, омут не чёрный, он ртутно-серебряный и тускло-серый, и он не омут, он капля, в которой пульсирует нечто маленькое и хрупкое. Новая жизнь? Смерть? Бездна Четвёртого, собравшаяся в точку? Где правда и где иллюзия? Разве это не одно и то же? Почему так, ведь никак же нельзя, никак…

Он зацепился ногтями за неровность пола, подтянулся, ударился непонятно обо что.

Никак.

– Турист, чтоб тебя. Смотри на меня, давай уже, пора вставать.

Это старый сон. Из какой-то прошлой жизни. Уже было – Талев трясёт его, мешает спать. Сейчас шваброй прилетит.

– Талев, ты даже во сне сюда не ходи, слышишь? Тебе нельзя.

Тряхнуло так, что зубы лязгнули.

Влад вздрогнул от боли, прокатившейся по всему телу, и открыл глаза. Талев тряс его, стоя на коленях.

– Ну слава богу, – проворчал он. – Раз херню несёт, значит, живой.

Неважно он выглядел, бравый полковник, ученик волшебника. Рядом с ним отирался совершенно Владу не знакомый кицунэ самого продувного вида.

– Почти, – сказал Влад, старательно шевеля губами. – Ты какого лешего припёрся туда, где тебя ловить будут, а?

Талев ухмыльнулся гораздо бодрее.

– Ловилки у них не хватит, – сказал он. – Идём, поиграем в невидимок. Кроме меня здесь волшебников нет, хотя с Пехой я бы побеседовал. Подлечу попозже, в более спокойной обстановке. И да, турист, я знаю, где девочки.

Верёвку Талев, не мудрствуя, сжёг в избытке маны. Влада поднял на ноги, повесил на свои широкие плечи и понёс куда-то. К выходу, должно быть. Лис увивался рядом, как на привязи.

Сколько-то прошли и остановились. Влад с трудом сфокусировал зрение.

Коридор перегораживала толпа гномов. Не охрана, просто работники ТЦ. Наверное, вся смена. Очень серьёзные, они стояли плотной стеной. Судя по всему, Костя ещё не начал играть в невидимок. Кицунэ от страха распушил хвост ершом.

– Я не хочу… – начал Талев угрожающе.

– Хорошо, что вы за ним пришли, – перебил его гном с длинной пегой бородой. Наверное, старший смены. – У нас-то договор. Идёмте, мы вас до служебного входа проводим, не стоит без нужды соваться к воротам.

Глава 19

Рога у Ларри оказались развесистые, не хуже, чем у матёрого сохача. Новый дом, заселённый по причине дороговизны квартир едва ли на четверть, как нельзя лучше взращиванию оных рогов способствовал. Минимум любознательных соседей, а те, кто есть – ещё ничего ни о ком не знают. Мало ли кто к кому шастает.

К Нани шастал мужичок средних лет и внешности тоже средней, невыразительной. Александров-третий описывал его профессионально, но по этому описанию можно было задерживать каждого третьего дядьку на улице. Но свойства у этого невыразительного были очень необычные. За три дня он дважды входил в подъезд, а выходил – трижды. То есть один раз он сумел пройти так, что заточенный под наблюдение модификант ничего не заметил. И с запахом у странного хахаля Нани тоже было не всё в порядке. В чём дело – объяснить толком не мог, но упорно настаивал, что дело нечисто.

Это с одной стороны.

С другой стороны, медицинские записи о Нани сохранились только в одном месте – в Хлыновской городской больничке, той, куда её привезли после нечастного случая и где её застали Талев и Влад. В райцентре, куда несчастную женщину перевели ради серии операций, не нашли ни одной карточки, ни одной паршивой бумажки с анализами. Да, её помнили хорошо, хирург качал головой и повторял Смирнову-прим, что сделал всё возможное, но он, б…, не волшебник. Старшая медсестра качала головой и говорила, что бабу жалко, но таких скверных баб бог сам наказывает. Даже после артобстрела городка в августе у них не было настолько тяжёлых случаев. Муж у неё замечательный, а она им как собакой помыкает. На сестричек сипела, как гадюка, всем недовольна была, козья морда с утра до вечера. Дама могла продолжать эти звериные аналогии ещё долго, но модификант уже всё понял и откланялся.

В журнале приёмного покоя нашли запись о поступлении Нани, а дальше – пустота. В регистратуре и в архиве обещали поискать получше, завалилось, наверное, куда-нибудь, но Смирнов-прим не верил, что найдут, а у него интуиция развита отлично. Он нашёл фото Нани (что было не так уже и легко) двухлетней давности и сделал свежий снимок, поймал момент, когда она выходила из магазина. Женщина на второй карточке выглядела лет на десять моложе, чем на первой.

А если в-третьих, то никаких состоятельных тётушек за границей у Нани не было и в помине. Это проверить было труднее всего, поскольку завещание в нотариальной конторе оформлено честь по чести, банковский счёт, с которого перевели солидную сумму в валюте, тоже в порядке… Разве что с датами какая-то небольшая путаница была, но юрист сказал, что это случается сплошь и рядом в порядке вещей. Одни бумажки пришли раньше, другие припозднились. Доказать, что никакой миссис Хелен Колин в природе никогда не существовало, удалось только Старикову, и то он задействовал донельзя таким заданием удивлённую иностранную резидентуру.

– Если это всё любовник устроил, то ему надо ноги мыть и воду пить, – сказал Сергей.

Был он мрачен и подозрителен. Алину тошнило с утра, а Лена занималась тем же благородным делом, когда Сергей пришёл к ней с новостями в обед. Обе мёртво стояли на том, что вчера вечером откушали чаю с несвежими пирожными. Но выпить лекарство отказывались наотрез. Дескать, уже выпили. А чего ж тогда блевать, если выпили? Наивным мальчиком Вольченко не был лет с пяти, в детдоме рано взрослеют, но такое единодушие сбивало с толку. А он не любил, когда его сбивали с толку, нервничал.

И ещё была причина для плохого настроения. Если Лену не оставили в покое даже здесь, то придётся сказать, где на самом деле находится её муж. Где может находиться, во всяком случае. Как бы ни хотелось уберечь её от бесполезных волнений. Чем она поможет? Но вестей от ребят нет слишком долго, и она должна знать всё, что знает Сергей.

– А я наглости поражаюсь, – невпопад сказала Лена. – Ведёт себя так, словно ничего не произошло. Он уверен, что ничего с ним не сделают, не смогут поймать. Почти наверняка этот загадочный хахаль – волшебник. И, пользуясь методом селективной минимизации сущностей…

– Лен, ты нормально говори, а? – взмолился Сергей. – И без того же голова пухнет.

– Извини, – смутилась Лена, хотя и заподозрила, что собеседник несколько преувеличивает собственное невежество. – Я хотела сказать, что волшебники здесь, в этом мире, – не такое уже частое явление. И если в поле зрения попал один, то с большой вероятностью других не будет.

– А, ну это само собой, – кивнул Сергей. – И та же морда, тряпками набитая, не даёт тебе домой попасть. Чего доброго можно ждать от человека, который шляется по чужим жёнам?

– А Талев? – не удержалась Лена.

Сергей покраснел так, что она немедленно об этом пожалела.

– Ну… – замялся он, явно не желая применять двойные стандарты и вместе с тем не желая сдавать приятеля. Нашёл аргумент: – У хорошего человека вроде Ларри он бы ни за что жену отбивать не стал. Даже если бы у неё на том месте колокольчик висел.

Колокольчик не насмешил. Лена кивнула, радуясь, что неловкую тему можно закрыть. Но обмануть Серёжу оказалось не так-то легко.

– Когда Костька найдёт свою женщину, мигом эти штуки бросит, – серьёзно сказал он. – Я-то его лучше других знаю. Может, и уже бросил. Это я Аню имею в виду.

Лена подумала о Людмиле и мысленно вздохнула. Ох уж эта святая наивность мужской солидарности!

– Ты знаешь, как надо ловить волшебников? – спросил Сергей после маленькой паузы.

– Никогда не пробовала, – ответила Лена. – Надо повспоминать, что Влад рассказывал. Хотя с ним не всегда понятно, когда сочиняет, а когда передаёт фактический материал.

– Ага, – вздохнул Сергей. – Кстати, про Влада…

***

Он всё правильно сделал, и вскрыл трубу ровно там, где следовало. Ещё раз порадовался, что в подвале пол земляной, не потребовалось дополнительных усилий – мана по счёту. А когда глаза привыкли к сумраку…

Онемение мистера Жакоба длилось драгоценных десять секунд.

За эти секунды в его голове промелькнули:

– ликование (прекрасная незнакомка оказалась ещё прекраснее, чем он ожидал);

– восторг (прекрасных незнакомок оказалось две, и решить с ходу, которая из них прекраснее, возможным для бедного гоблинца не представлялось);

– умиление (ещё и мальчик!);

– задумчивость (а он на какой груз рассчитывал мощность потока?..);

– паника (НЕ ХВАТИТ!!!);

– и, наконец, спокойствие истинного фаталиста.

Он учтиво приложил руку к сердцу.

– В тесноте да не в обиде, – сказал он и жестом пригласил всех подвальных обитателей слезть в сухую пока ещё трубу. – Мы будем двигаться в воздушной пробке. Вот масло, обмажьтесь для лучшего скольжения. Воздуха не так и много, но на несколько секунд хватит точно, а больше и не понадобится. Вы не паникуйте, главное.

Мистер Жакоб не был уверен, что воздуха хватит на четверых и что мембрана выдержит. Не был уверен, что их потащит по трубе с нужной скоростью и они не закупорят сток. Но паника погубит их совершенно точно.

Можно было бы бежать в одиночку и привести помощь, но тогда складку наверняка развернут, а пленников подвала переведут в другое место, которое он не найдёт никогда.

Дамы и мальчик проявили редкую дисциплинированность. Мальчик, правда, сказал, что кот не пришёл, и хотел дожидаться. Мистер Жакоб успокоил его. Он сказал, что если кот в Агорру захочет вернуться к хозяевам, то найдёт их повсюду. «Агорру?» – беспомощно прошептала белокурая незнакомка. Пришлая, конечно, кто им здесь что объяснял… Но истерики не устроила, молча плеснула на себя масла из кувшина и полезла вслед за мальчиком.

Гоблинец влез последним. Зарастил разрыв заначенной маной, проверил сначала стык, затем удерживающую воздух подвижную мембрану и прошептал старт-слово. Помпа загудела, готовясь к рывку. Не без злорадства мистер Жакоб подумал, что всё дерьмо из огромной выгребной ямы, качественное, перебродившее дерьмо, мощной обратной тягой помпы выплеснет аккурат между чистенькими домиками надзирателей.

Молиться Порождающей было поздно, оставалось только верить в обещанное святой женщиной из Арре счастье.

***

В детстве, в лисячестве, Чи обожал слушать сказки про благородного разбойника Роби и его банду. Ему безумно нравилось, как умные, хитрые и везучие донные раз за разом обводят вокруг пальца стражу и умельцев, срывая невероятные барыши. Но больше всего ему нравилось то, что в банде Роби никогда не бросали в беде своих. Выручали из самых хитрых ловушек, из самых глубоких подземелий…

Пообтёршись, повзрослевший Чи, конечно же, понял разницу между сказкой и жизнью. Но до тех пор, пока этой самой разницей его не хлопнуло непосредственно по темечку, ещё питал, оказывается, какие-то иллюзии по поводу донного братства. Сам удивился такой наивности, но как иначе объяснить спасительную злость, которая заставила его остановиться и ждать разгневанного волшебника, вместо того, чтобы улепётывать во все лапы к реке? Но так захотелось, чтобы скотина и предатель Джонс тоже получил своё, что Чи и шкуры не пожалел.

А оно вон как обернулось.

«Вали, ты больше ничего не должен», – сказал полковник, когда гномы выпустили их троих в темноту городской окраины. И оборвал поводок.

Чи даже оторопел. Всякого ожидал, но не такого.

Вали!

Он что, дурак? А если Чи сейчас побежит доносить?!

Доносить, конечно, было некому да и не на что (волшебникам в ТЦ можно, ущерба никакого нет, забрал только своё), но киуцнэ чуть не задохнулся от очевидной глупости полковничьего поступка. Никак головушка от перенапряжения разболелась. А если погоня? Маячок в главной арке обязательно покажет, что под ней проходил волшебник. Приятель у него мелкий, но тащить его придётся от и до, быстро не побегаешь.

«Не ходите к воротам, господин полковник, – сказал тогда Чи. – Я покажу, где лучше выйти из города».

Господин полковник ничего не сказал. Только улыбнулся и кивнул.

По сказке отчаянный Роби был, конечно же, кицунэ-лисовидом, но в тот момент Чи допустил, что любимый герой детства вполне мог быть и человецким.

Они покинули город через давно знакомую Чи лазейку в невидимом заборе. Шли около часа, и полковник делал вид, что ему безразлично, топает Чи рядом или скрылся в лесу. Чи делал вид, что он просто задумался, бредёт себе незнамо куда, куда лапы несут. И лап вина, а не его, что несут они в ту же сторону, что и полковника.

Талев, приятель назвал его Талев.

На привале Чи развёл костерок, а полковник занялся раненым. Тот плохо соображал от боли и упадка сил, отталкивал раз за разом руку, которая хотела его исцелить. Бормотал, как в бреду, что на него очень много маны пойдёт, а мана на другое нужна. Пеха сказал, видите ли, что он – как бездонна бочка, а толку чуть. «Турист, и как ты из всего, что тебе говорят, ухитряешься выбрать самую чушь? – сказал полковник. Говорил он ворчливым, недовольным тоном, но Чи видел его лицо. – В любом деле на производительности сказывается мотивация. Согласен?» Турист был согласен, хотя и как-то неуверенно. «Ну вот, – сказал полковник. – Пехе по х…, здоров ты или сдохнешь, поэтому и производительность стремится к нулю. А мне не всё равно. Ну?» И снова потянулся рукой, осторожно так, будто боялся малую фею спугнуть. Турист (почему турист?) Влад всё-таки не был феей и на этот раз чудить не стал. Талев положил ладони ему на лоб и на грудь слева. Заклубилась, испаряясь, мана.

«Воды принеси, – бросил, не поворачивая головы, полковник. – Ручей рядом, шагов сорок на северо-запад». Кицунэ сорвался за водой, не веря своему счастью. Уррские боги! Прямой приказ! Его приняли!

Хвала Порождающей, дежурное ведёрко нашлось на берегу ручейка, как и положено. Чи ожидал, что полковник будет отмачивать руки, как делают большинство целителей, но он всего лишь приказал заварить чаю. Чай, котелок и минимум нужного барахла каждый предусмотрительный путешественник носил в дорожном наборе – специальной коробочке для уменьшенных предметов. У Чи такой был, но полковник велел воспользоваться его комплектом. Не доверяет пока полностью. Кицунэ слегка разочаровался, но чай приготовил. К этому моменту полковник тоже закончил работу.

Насчёт бездонной бочки всяко могло быть, но результат точно получился неплохим.

– Нет, ну здравое зерно в его рассуждениях есть, – с аппетитом жуя неизбежный подорожник, говорил Влад. – Только у таких людей оно неизменно прорастает какими-нибудь концлагерями, сами тормозить на золотой середине они не умеют. Ахтунг и орднунг возводятся в гротескную степень и получается…

– Армия получается, самая обыкновенная, – ухмыльнулся Талев. Он больше слушал, чем говорил, поэтому доел свою порцию раньше и даже успел выпить вторую кружку чая. – Везде одно и то же. Доедай быстрее, турист. Нам придётся ещё изрядно пройти этой ночью.

Влад покосился на рыжего приблуду, изо всех сил старавшегося слиться с дёрном, и промолчал. Ясное дело, при нём никаких серьёзных разговоров вести нельзя. Донные есть донные, у них другие критерии предательства. «Ничего личного, чистый бизнес». Даже если этот из шкуры вон лезет, лишь бы понравиться новой команде.

Влад все скользкие моменты в рассказе старательно обходил. Про загадочный мазер вообще промолчал, хотя язык чесался здорово. Не стал делиться подозрениями по поводу того, что не так Андрею Кимовичу Костя нужен, как его знание настоящего имени Карама. Ученик должен знать, обязан по Закону. И как же хорошо, что даже в голову Андрею Кимовичу не пришло, что Влад тоже в курсе.

Свёл к тому, что появляются-де компактные приборы для перемещения между мирами и есть Пеха, который желает это дело контролировать с целью якобы недопущения глобальной катастрофы. Для того и пытался разобрать полимирщика на составляющие, чтобы, значит, понять, как и что у него там работает.

– Но к могильнику, о котором говорил Мэд, Пеха отношения не имеет, – закончил историю Влад.

И без того остренькая мордочка кицунэ вытянулась вообще на шильце, а глазки забегали.

– Это он так сказал, – отмахнулся Талев. – Был бы самоубийцей, если бы признался. И не говори мне ничего о злодеях, которые имеют привычку откровенничать с жертвами. В сказочках своих будешь об этом писать, людям нравится. Нормальные злодеи врут даже перед зеркалом, потому что расслабляться нельзя никогда.

Талев имел основания так говорить. Если волшебник убивал волшебника – вольно или невольно, случайно или намеренно – по Закону его отправляли в Урр. Вообще-то этот мир носил многозначительное название Кузница, но посвящённые называли его только Урр. Никого там не перековывали, а если и перековывали, то никто в Агорру об этом узнать не мог. Оттуда не возвращались. Из достоверного: там было холодно. И ещё – коэффициент маговосприимчивости стремился к нулю. Карам говорил, что пытались считать, получили разброс от десять в минус одиннадцатой до десять в минус девятнадцатой. Несерьёзно, но в любом случае безумно мало. То есть для того, чтобы начаровать тарелку супа в Урре понадобится столько же маны, сколько в Агорру нужно для возведения десятка дворцов, включая сервис с невидимой прислугой и отделку драгоценными каменьями. Даже самый могущественный волшебник оказывался там бессилен. Если обычному человеку отрубить руки и ноги, то он приближался к состоянию волшебника в Урре.

Влад раньше часто доставал Карама вопросами о том, кто эту Кузницу кадров открыл и, главное, как оттуда потом выбрался и донёс свет истины до окружающих? Карам в ответ делал серьёзное лицо и выдавал версию, каждый раз новую и раз от раза всё более чокнутую. Потом Владу надоело и он переключился на что-то другое.

Да, возможно, Талев прав.

– Но я ему почему-то поверил, – сказал Влад вполголоса и швырнул в огонь лист лопуха, которым только что вытер руки. Лисовид умчался мыть посуду, поэтому Влад позволил себе добавить: – И насчёт листателя… Представь себе Нани… Может, в этом вопросе правда за ним?

– Иди в задницу, турист, – поморщился Талев. – В таких вопросах правым быть нельзя, а уж тем более нельзя знать, как надо. Но учти, такой правды, ради которой я тебя кому-то отдам для нарезки кубиками, в природе не существует.

Они шли с полуночи и почти до рассвета. Ночи в Агорру не бывают беспросветно чёрными, разве что сразу после заката. Потом на небе проступает густая звёздная рябь, и света от неё хватает, чтобы не спотыкаться на тропе. Редко-редко ненастье заволакивает этот «ночник», и тогда приходится вспоминать о фонариках, бездымных факелах и прочих ухищрениях разума.

Вёл лисовид, однако Влад замечал, как Костя иногда поглядывает на ладонь, где плавно покачивался не то листок, не то пёрышко. Проверяет, значит, направление. Это хорошо.

– Ломиться мы никуда не будем, – негромко инструктировал Талев, когда до цели осталось совсем немного. – Вся банда там, внутри. Ждут и бдят. И мы подождём, пока Пеха покинет складку. День, два, сколько надо. Тихо-тихо. Девочек и Вольку подвергать опасности нельзя ни в коем случае. Должен же этот поц сообразить, что ничего не высидит. Не дурак же. Но мы и его трогать до поры не будем. А дождёмся мы того, кто захочет войти. Он будет знать ключ-слово и нам его скажет.

Кицунэ истово кивал, с обожанием глядя на вожака, а Влад видел, насколько Костя устал. Да, они тихо-тихо подождут, и хорошо бы денька три, чтобы все отдохнули и восстановились. Тогда сам чёрт не брат и море по колено.

Спустились в уютную низинку. Вход в складку был искусно подогнан к огромному старому дубу в три обхвата. Ствол разошёлся у корня, и глубокая трещина змеилась аж до нижних веток, то есть до высоты в полтора человеческих роста. Если не знать, куда смотреть, то заметить слабое искажение пространства в этой расщелине нереально. Даже волшебник провозился бы бог знает сколько времени, бегая кругами, пока бы засёк. Но Чи бывал здесь раньше, поэтому они просто пришли.

В складке выращивали манник, который надо было собирать и обрабатывать.

Как понял Влад, кицунэ вместе со своей старой бандой в порядке подработки время от времени сдавали сюда неосторожных граждан Арре, попавших к ним в лапы. Ну, чтобы было, кому манник собирать и обрабатывать. Продавали в рабство, проще говоря. Эта информация отнюдь не делала господина Чи более симпатичным в глазах полимирщика.

В последний раз донные продали забавного лоха-гоблинца, который хотел жениться и искал приключений на зелёную свою задницу. Напоили в стельку и продали. Дежурный октоп, который принимал у них добычу, хохотал над похождениями этого недотёпы так, что чуть не лопнул со смеху. И он же обмолвился, что, де, у них тут есть две пришлые человецкие цыпочки, авось с которой-то из них у этого женишка сладится. И снова хохотал, сволочь, вохра, обливаясь едкими октопьими слезами.

Неизвестно, хотелось ли Талеву лисовида пристукнуть, но Владу точно хотелось. Ну да теперь-то что уже. Союзник, пусть и ненадёжный.

Почти рассвело. Костя закомандовал становиться лагерем метрах в пятидесяти от складки, очень хорошее местечко выбрал. Влад уже вовсю зевал, но рвался дежурить первым. Он-то у Пехи немного поспал, а Костя третьи сутки на ногах.

– Господин полковник, – свистящим шёпотом позвал Чи. – Господин полковник, там что-то происходит.

И ткнул лапой в сторону дуба. Влад прислушался. Действительно, земля под ногами чуть заметно вибрировала. И воздух вокруг дуба колебался, будто область искажения с какой-то радости решила вылезти из своего укрытия.

Блин, да она и вылезала!

И вибрации нарастали с каждой секундой!

– Да чтоб его… – начал Костя изумлённо.

Дуб треснул. Развалился вдоль на две почти равные части, стрельнул щепками-стрелами, а из трещины с грохотом ударила струя воды, толщиной и высотой не уступавшая покойному дубу. Вода стремительно разливалась и затапливала низину. А потом круговой волной хлынула свободная мана, снося деревья и сминая густой кустарник.

Влад развернулся, чтобы укрыться за камнем, но, в отличие от Чи, слишком медленно. Жгуче хлестнуло справа, и Влад упал в бурлящую жидкую грязь. Последним, что он запомнил, был Талев, бегущий прямо по воде к эпицентру катаклизма.

Глава 20

Лена наткнулась на этого типа по дороге в продуктовый. Не то чтобы ей хотелось есть, совсем не хотелось, если честно. И не вчерашние новости так испортили ей аппетит. Рассказывая о похищении Ани и Вольки в первый раз, Сергей ничего не сказал по поводу того, куда делся потом Влад. Обошёл этот момент. Но Лена-то не сомневалась, что он увязался с Талевым. Само собой разумеется. Она-то своего мужа знает. Ей даже стало чуточку легче от того, что Влад разминулся с зубастыми гадами, а Карам и Костя присмотрят за ним в Агорру.

Перед сном она много думала о Ларри и Нани, пыталась что-то понять. Ночью ей снился Влад. Он горел в оранжево-фиолетовом пламени и у него были жёлтые глаза с вертикальным зрачком. Утром опять тошнило. Но маленькое нахальное существо, поселившееся в её животе, должно получать полноценное питание. Вот Лена и пошла за творогом и кефиром. А тип встретился по дороге. И он уже успел привлечь внимание нескольких прохожих, которые сбились у перекрёстка неровным полукругом. Человек пять всего, потому что время неудобное: рабочий люд уже по работам разъехался, а богема ещё не начала просыпаться.

Тип – лысенький, пожилой, в приличном, но явно не по погоде, костюме – занимался весьма странным делом. Он отходил к стене парикмахерской «Леди Ханна», разбегался, зажмуривался и, коротко хекнув, спрыгивал с тротуара на проезжую часть. Потом открывал глаза, оглядывался с надеждой, но, судя по отражавшемуся на побагровевшей физиономии разочарованию, видел совсем не то, что хотел. Тип бормотал себе под нос и снова устремлялся к парикмахерской. Раз за разом, с маниакальным упорством.

Наблюдающие начинали нервозно хихикать, наблюдая за неясными потугами.

Лена подошла ближе. Тип хекнул и спрыгнул.

– Прошу прощения, – решительно сказала Лена и аккуратно взяла типа под руку, – мне кажется, произошло какое-то недоразумение?

– Да-да! – воскликнул тот и до боли вцепился Лене в руку. Его костюм был слишком лёгким для сегодняшней погоды, но от типа тянуло жаром и потом. – Именно недоразумение! Я спешил к эвакуатору и… – Тут самообладание ему изменило, и он тонко, отрывисто завякал: – Лето! Ночь! Улица Бобыря! Мотоклетка! Где?!

– В гнезде! – гыгыкнул какой-то остряк из числа собравшихся зевак. Лена стояла к зевакам спиной и не видела, кто это. Может, длинный парень в спортивной куртке, может кто-то ещё.

– Пашка, захлопни пасть, не видишь, человек умом тронулся, – немедленно усовестил остряка хрипатый бас. Худой дядька в серой кепке?

– Не слушайте, – торопливо сказала Лена. – Расскажите мне, что случилось.

Рука типа казалась раскалённой, как сковородка. Господи боже, какая же у него температура?! Сорок? Выше? Его надо срочно в больницу.

– Тревога, – пробормотал он, нервно тиская Ленино запястье. – Эвакуатор приехал. Я побежал… Я на работу шёл, в министерство… С тротуара шагнул, дорогу переходить, и…

– Люди добрые, – женский голос, напряжённый, – а это не второй ли зам Крищенки? Валерий Валерьянович, это вы?

Тип с надеждой и обидой обернулся на голос:

– Почему второй? Я первый…

Лена вскрикнула и выдернула руку из цепких пальцев безумца, потому что боль стала нестерпимой. И вовремя. Тип – был ли он Валерием Валерьяновичем или нет, так никто и не понял – вдруг схватился за грудь, вспыхнул оранжевым огнём и рассыпался пеплом.

Женщины завизжали. Кто-то из мужиков выматерился. Лена неловко отпрыгнула, чуть не споткнулась о бордюр. Все моргали заслезившимися глазами. Ошеломлённые зеваки торопливо осматривали себя: от такой вспышки хорошо если ожогами второй степени отделаешься. Но ожогов не было. Только на руке у Лены рдел ярко-розовый след – отпечаток пятерни.

Толпа собиралась уже основательная – откуда кто и взялся.

Хлопья пепла кучкой лежали на брусчатке. Лена с ужасом следила, как между людьми, обтекая их ноги, к серым ошмёткам деловито пробирается глянцево-ртутная капля размером с детский воздушный шарик. Капля пёрла напролом, но кроме Лены её никто не видел. Капля добралась до рыхлой кучки и принялась кататься по ней взад и вперёд, впитывая пепел поверхностью. Для всех, кроме Лены, пепел просто растворялся, таял в воздухе.

– Свят-свят-свят, – пробормотал худой дядька, истово крестясь.

И добавить к этому было решительно нечего.

*

– Ага, на боевом посту, линейкой мух бьёт. На Бобыря этих мухобоев… две роты точно можно укомплектовать. – Сергей казался рассеянным, но Лена уже поняла, что именно в такие минуты он сосредоточен по максимуму.

Она примчалась к нему на работу, благо, недалеко. Побоялась звонить почему-то, на ходу придумывала, под каким предлогом вызвать генерала Вольченко с проходной. Но не понадобилось. На проходной её ждал Иванов. Почуял, что ли? Нет, вряд ли. Он точно не провидец. Скорее, его предупредил коллега-модификант, которому сегодня поручили за Леной присматривать. Судя по нехорошему Ваниному прищуру, коллегу за недостаток бдительности ждала выволочка.

Комп на столе пискнул угодливо, сообщая, что прибыла почта. Сергей открыл письмо, увеличил вложенную фотографию на весь экран.

– Этот? Глянь, Ленок.

– Он. – Без сомнения, этот человек час назад скакал по бордюру, нёс околесицу и мял Лене руку раскалёнными пальцами. В спокойном состоянии он выглядел вальяжно и внушительно. – Так он первый зам Крищенко или второй? – Зачем спросила? Она ведь даже не знает, кто этот Крищенко такой.

– Был первым, – охотно ответил Сергей, – при Брильницком. Сейчас первый зам – мой человечек, а этому Валерьянковичу полтора года до пенсии, а то и вторым не усидел бы. Но это неважно, Ленчик. Просто понимаешь, это уже третий такой случай со вчерашнего вечера. Десять человек видели, как сгорел заживо, а тут бац – и живой совершенно, глаза круглые делает. Хорошо, конечно, что живой, но кто ж тогда сгорел? Капель никто никаких, правда, не заметил, но и без этих… прибиральщиков… хватает клопоту.

Лена пожалела, что от волнения рассказала о ртутной капле. Хотя, возможно, правильно, что рассказала. Мало ли. Теперь она не верила, что недавние видения были игрой гормонов. И дрянной бурдюк на самом деле полз за Вольченко по несуразно длинному коридору её маленькой съёмной квартиры.

– Что делать будем, генерал?

– Будем расширять круг знакомств среди волшебников. Как только отот хахаль появится – тут же и расширим. Не будем больше ничего выяснять. Что-то мне беспокойно, Ленчик. – Он ещё раз внимательно осмотрел ожог на её руке. – А я, знаешь ли, нечасто всерьёз беспокоюсь.

И полез в шкаф за аптечкой.

***

Поль сегодня просто охамел. Лез в лицо мокрым носом да ещё и лизался шершавым языком.

– Уйди, животное. – Влад отмахнулся вслепую и получил по руке лапой. Пока без когтей, но это пока.

Значит, дело серьёзное и вставать придётся. И солнце уже припекает веки, проспал, не иначе.

Открыть глаза оказалось трудным делом, кто бы мог подумать. Рожа была в чём-то, очень похожем на засохшую грязь. Собственно, это она и была. И не только на роже.

Влад со скрипом, поминая барона Мюнхгаузена и всю его родню, отодрался от жирной и влажной почвы Агорру. Чувствовал он себя побитым, но дееспособным. Сколько, интересно, он тут провалялся? Час? Больше?

Солнце светило вовсю, однако Влад ничего вокруг не узнавал. Разбудившее его полосатое медноглазое мурло радостно тарахтело и вилось в ногах. Понятное дело, не Поль. Но это как раз логично, откуда бы Полю здесь взяться.

А вот всё остальное с логикой спорило. Они же были в ложбинке. Почему степь, ровная как стол? Где расколотый дуб?

Где Костя?!

Влад, пошатываясь и держась за правый бок, побрёл куда глаза глядели, громко окликая приятеля. Полосатый кот трусил рядом, время от времени игриво похватывая Влада за грязную штанину. Ни Талева, ни лисовида в пределах видимости не было. Вообще никого не было. Только влажная парящая земля, обломки деревьев и плавающий в пару горизонт.

Постепенно до Влада доходило, что, скорее всего, складка пространства, в которой прятали Люду и Аню с сыном, развернулась. Не то это Костя устроил, не то само устроилось в результате непомизнайкакого эпичного происшествия с бахчисарайским фонтаном в заключительной части. И лично для Влада и неплохо, что развернулась, потому что, останься он плавать без сознания в ложбине, вполне мог захлебнуться. Почти наверняка захлебнулся бы жидкой грязью. А так вода растеклась по ровному, впиталась в землю, дала возможность дышать.

Влад не понимал, где находился. Вход в складку был не так и далеко от Арре, однако после развёртывания пространства он мог оказаться где угодно в Агорру. Талева могло зашвырнуть тоже куда угодно и неизвестно в каком состоянии. Влад вспомнил, что лисовид удрал до того, как грянуло всерьёз, и хорошо. Владу кицунэ не очень нравился, но смерти рыжему прохвосту он не желал.

Кот вот прибился. Явно домашний, в ошейнике.

После получаса блужданий Влад нашёл обломки дуба и плюхнулся на расщепленный ствол. Повезло, хоть дуб нашёлся, хоть что-то знакомое. Кот немедленно вспрыгнул Владу на колени.

– Красавец, красавец, – восхитился Влад, начёсывая пышный, хотя и не длинный мех на кошачьих боках. – А кто-то же тебя ищет такого красивого. Может, слёзы льёт. А ты тут со мной рассиживаешься.

На самом деле Влад не очень волновался по поводу нового знакомого. Коты в Агорру повсюду были как дома. А за этим котейкой явно ухаживали: гладенький, ласковый, совсем ручной. Вряд ли от таких заботливых хозяев он убежит надолго. Гораздо больше Влад переживал за Талева. Конечно, если того просто отбросило за какие-нибудь кудыкины горы (какого размера складка, Чи не смог сказать), это полбеды. Он мальчик самостоятельный, не пропадёт. Ну а если ранило в процессе? А ману Костя в последнее время тратил направо и налево без счёта, вдруг не хватит на исцеление?

О том, что могло и убить, Влад не думал. Думал, хорошо бы им поскорее встретиться, поскольку уйму всего надо обсудить и сделать. Если Аня с Людой и вправду выбрались из складки, то теперь найти их будет гораздо проще, теперь Талев сможет их вычислить своими волшебными методами. Главное, чтобы все уцелели. Сознание сузилось, отказываясь принять возможный звездец, всё искало какие-то лазейки для оптимизма.

Вот все найдутся, огребёт Талев положенных звездюлей, и можно будет вместе с Карамом заняться здешними интриганами и убийцами. За Карама Влад беспокоился всё сильнее. Ну и за Лену, несмотря на защитные браслеты.

Она так и не передала информацию? Не смогла?! Или Карам не смог их найти?..

Чтобы не погружаться в пучины неконструктивной тревоги, Влад решил по возможности обследовать новые – в полном смысле слова – пространства и попробовать разобраться в происшедшем здесь и совсем недавно. Должны же быть какие-нибудь следы? Обязательно должны быть.

Кот, отдыхая от трудов праведных, успел свернуться на коленях тугеньким бубликом. Влад не без труда отыскал, где у кота подмышки. Осторожно раскрутил бублик в сонную ленточку.

– Мне безумно жаль, – сказал он зевающему коту, – но дрыхнуть решительно некогда. Хотя я бы с удовольствием.

Кот не обиделся, но на землю не соскочил. Он запрыгнул Владу на плечо, устроился с полным комфортом и выразил готовность путешествовать. И это было так знакомо, что Влад даже подпрыгнул на месте.

Масть, глаза, манеры…

– Фенька?!

– Мрр?

По щеке проехались жёсткие усы.

– Фенька…

Это у людей за полгода может ничего не поменяться. Котёнок-подросток за такой срок обязан вырасти в холёного котища. Ну и вырос.

Влад стащил недовольно мявкнувшего кота вниз, потрепал по старой памяти по ушам и обследовал ошейник. Да, кожаный ярлычок оказался на месте, только закрутился в свиток, затерялся в шерсти. «Кот Фенопласт», было написано на нём Аниным твёрдым учительским почерком. И номер телефона.

Фенька, судьба подзаборная. Не забыл первого хозяина, значит. А ещё говорят, что коты – твари неблагодарные, добра не помнящие. К людям, дескать, не привязываются, а только жрут и гадят. Посмотрели бы они…

Несмотря ни на что, Влад в эту секунду был почти счастлив.

Исчезли последние сомнения в правильности выбранного пути. Девочки были там, а теперь они на свободе. Возможно, если Влад поторопится и отыщет нужный след, то успеет их догнать и отвести в безопасное место. А если всё же им освободиться не удалось, то стоит как минимум отыскать, где их держат, и не терять из виду. Многое придётся объяснить, но за Талева – Влад твёрдо решил – он отдуваться не будет. Пускай сам отдувается, волшебничек.

Влад вскочил, забыв об ушибах и прочих синяках. Он был полон энтузиазма и надежды. Кот вернулся на законное место на плече и надёжно заякорился когтями.

Если не знаешь, откуда начать, а начинать надо, то надо начинать откуда-нибудь. Обломки дуба – очень хорошая, приметная точка отсчёта. Можно идти в одном направлении, а потом возвращаться, по типу радиальных переходов, но можно и расширяющимися кругами. Второй вариант показался более перспективным.

Влад порысил вокруг бывшего дуба, внимательно глядя то по сторонам, то под ноги. В первый раз обратил внимание на то, что вся зелень под ногами – это мелкий манник. Вот прямо ковром. Ни разу Влад не видел столько манника одновременно. Ах да, плантация же.

Он поморщился, задумался о природе наркоторговли, и его чуть не сбили с ног.

– Смотри куда прёшь! – рявкнул здоровенный октоп в чёрной куртке.

Фенька зашипел.

– Прошу прощения, – пробормотал огорошенный Влад, подавая в сторону. Хотя, ей-богу, места разминуться было более чем достаточно.

Октоп проворно зашевелил щупальцами. Он возмущённо пыхтел, и только теперь Влад рассмотрел, что был здоровяк в виде, непотребном до крайности. И он сам, и его куртка были облеплены какой-то смрадной гадостью. Дерьмом, не иначе.

– Простите, не могли бы вы… – опомнился Влад (свидетель убегает!), но октоп только наддал ходу. По влажной земле за ним тянулись узкие переплетённые колеи, словно за змеиным кублом. Аромат дерьма вился над землёй.

Догонять вонючего хама не хотелось. Чёрт с ним.

Влад развернулся и быстро зашагал по выбранной траектории. Дуб он видел краешком левого глаза, теперь уже довольно далеко. Всё чаще встречались целые деревца, а справа он заметил постройки. Наверное, октоп оттуда прискакал. Обязательно надо будет проверить.

А потом Влад упал, очень досадно, из-за внезапной колдобины. Ну и голова покруживалась, всё же обмороки даром не проходят. На колено всего-то упал, ничего страшного, даже кота не потерял. Ругаясь вполголоса, поднялся. Обозрел коварную колдобину и выругался уже в голос.

Это был след огромной ноги. Правой. Можно сказать, гигантской. С оттопыренным в сторону большим пальцем и почти квадратной пяткой. Чёрная глубокая вмятина в жирной земле.

– А кстати, – спохватилась Лена. – Я так и не поняла, в Третьем, в Агорру, великаны таки есть или их таки нет?

Влад полез чесать затылок, за что немедленно получил по рукам.

– Сложно сказать, – протянул он, не удостоив экзекуцию даже краешком внимания. – Я не видел. Но говорят, что есть. Злые и страшные тролли, которые едят всё, что шевелится. Кроме драконов вроде бы. Потому что драконы их сами едят. Но это не точно.

Злые и страшные тролли.

Влад метнулся вперёд. Да, метра через три есть отпечаток левой ножищи, уничтоживший ореховый куст.

Здесь прошёл настоящий тролль, про которых даже Карам точно не знал – есть они или уже вывелись. Измельчавших потомков троллей от смешанных браков – тролов – в Агорру водилось множество, но чистокровных Влад никогда не видел. Дома только остались в Арре. И нехорошие легенды. А они, выходит, не все вывелись. Вряд ли ведь это мистификация.

– Ну и ну, – выдохнул он, машинально почёсывая Феньку по шейке. – Ну и ну, а?

Фенька лениво спрыгнул с плеча, понюхал край вмятины и брезгливо передёрнул шкурой. Ушёл нюхать сусличью норку, показавшуюся ему более перспективной.

– Откуда же он явился, а? Как думаешь? И что делал на плантации манника – работал или надзирал за работниками?

Кот оторвался от своего занятия. От усердного нюханья рот у Феньки был открыт, а взгляд – задумчив. Кот чихнул.

– Я тоже думаю, что от тех построек он топал, как и этот, хтонический. Значит, больше круги не набрасываем, прямиком туда. Интересные дела творятся, друг Фенопласт. Может, там ещё кто-то остался, что-нибудь расскажет…

Фенька торопливо облизал нос, будто скрывал следы преступления.

Влад решительно развернулся и зашагал в обратном направлении. Под ногами сочно хрустел манник. В третьем или четвёртом по счёту отпечатке тролльей лапы внимание Влада привлекла некая яркая штука, особенно яркая на чёрном фоне. Он не поленился присмотреться.

Три нитки – жёлтая, зелёная и синяя, завязанные в незамысловатый браслет замысловатым узлом. Не выцвели, не поблекли и не порвались. Нитки-на-жизнь. Аня, Люда и Волька – живы, здоровы.

Костя… Выходит, недалеко его отбросило. Случайно потерять браслет он не мог, значит, оставил нарочно.

По какой-то причине преследовал тролля? Может быть. Но чтобы дать знать о себе, он бы скорее оставил часы. Хоть и дорогая ему вещица, но нитки-на-жизнь нужнее.

Да нет, фиг там, он бы не побежал ни на охоту, ни куда-нибудь ещё, бросив контуженого Влада мордой в луже. Ни за что.

Костька в лучшей своей манере вляпался сам. Он истратил кучу маны, выбился из сил и не спал три ночи. Что он мог против тролля никак не меньше шести метров ростом? Это ведь даже не гуляка Мэд.

Утащил тролль полковника, как пить дать. Дай бог, чтобы сказки про людоедство оказались сказками. И Костя, уже теряя сознание, бросил браслет, в надежде…

Влад заставил неуёмное воображение уняться.

Оставленный браслет – это не просьба о помощи. Это последнее поручение – позаботиться о дорогих ему людях. Сам Талев не рассчитывал остаться в живых.

– Да хрен я за тебя отдуваться буду, засранец, – разозлился Влад, подавляя подступающий страх. – Сам со своими бабами разбирайся, я тебе что, мистер Вульф*, который проблемы решает?

Он натянул браслет на руку и побежал по тролльему следу, плюнув на постройки и ощущая себя как минимум Арагорном, Серым Следопытом.

____________________________

* - герой фильма «Криминальное чтиво»

Глава 21

Карнах-Бородатый стар. Эйм тоже далеко не юн, но гном гораздо старше. В Агорру можно долго жить. Пятьдесят лет назад, когда они познакомились, в бороде Бородатого было больше перца, а сейчас – только соль.

Пятьдесят лет.

Карнах-Младший давно женился на Миладе, она ему, оказывается, не родная сестра, а троюродная, что ли. У них уже куча детей.

– Пятьдесят лет, – словно подслушав его мысли, говорит Карнах. – Пятьдесят лет я дружен с тролом. Позор на мою седую голову. – Он улыбается, и глаза его тонут в морщинах.

– Не будь я лысым, тоже поседел бы от стыда, – отзывается Эйм на знакомую шутку. – Ты позвал меня сюда, чтобы об этом сообщить?

Последний год Карнах-Борода живёт в скалах. Один. Гомон и суета родного дома вдруг стали ему нестерпимы. Он знает, что это значит. И Эйм знает, и Карнах-Младший, который теперь глава рода. В Агорру можно долго жить, но долго – это не навсегда. Просто надолго.

– Нет, глупый трол, конечно, нет. Я хочу сказать, что никак не могу избавиться от суеты в сердце. Я не смогу уйти в камень, пока не избавлюсь от неё.

– Как по мне, беда не велика, – говорит Эйм. – Лично мне ты нужнее, чем камню, и если задержишься на этом свете – я буду рад.

Карнах смеётся.

– Тогда скажи мне, глупый тролл, что ты думаешь про Вирка? Я не могу понять, нравится мне или нет, что он всё глубже влезает в наши дела, всё больше командует…

– Он толковый, – после короткого молчания говорит Эйм. – С ним мы за три года продвинулись дальше, чем за предыдущие пятьдесят.

…Вирк явился к ним сам. Прямо в дом Карнаха. Я знаю, что вы делаете, сказал, уважаемые. И мне нравится идея. Ты же волшебник, удивился тогда Эйм. Как тебе может нравиться идея, что манонеимущие будут жить без помощи волшебников? Перестанут от них зависеть? Вирк расфыркался, смеялся, значит, по-лисьи. А вы думали, сказал он, отсмеявшись, волшебникам очень хочется заботиться о такой ораве манонеимущих? У них, может, на свою ману свои планы, а тут по Закону изволь сдать на манополе. На поддержание, значит, и расширение. Ведь население Агорру растёт, а волшебников больше не становится. А через раз авралы всякие случаются, дополнительные расходы. И не все они Арре Великие и Кармары Могучие. Какой интерес, сказал Вирк, быть волшебником, если на себя можешь потратить порой меньше, чем какой-нибудь зажиточный колбасник? Так что умные волшебники будут рады, если часть манонеимущих слезет с их шеи. Не все, правда, дураков много. И чем же ты поможешь, заинтересовался Карнах. Я скоро войду в Большой Собор, серьёзно сказал Вирк, и смогу исподволь убедить дураков, что они умные.

Он оказался очень полезен, потомок человецких и кицунэ. К Старшим Вирк не ходил, но лучше всех понимал, что они хотели сказать. Именно благодаря его объяснениям Эйм впервые увидел дальние миры.

– Но ты веришь ему? – не отстаёт Карнах. – Мне надо знать – веришь?

Эйм думает. Смотрит на скалы и думает. Рядом с хижиной Карнаха горит маяк. Они сделали его вместе, когда гном переехал сюда.

Маяки – для Старших. Манополе мешает им ориентироваться в скалах, говорят, кое-кто даже разбивался или ломал крылья, особенно поначалу. Говорят, что первый маяк поставил сам Арре. Маяки – просто защищённые от ветра «вечные» огоньки – означали безопасную точку для посадки драконов. Раньше, когда у любого жителя скал рождался ребёнок, счастливый отец находил удобную площадку и ставил маяк. Лет на десять его хватало, потом надо было менять. Помалу, век от века, огоньков в скалах становилось всё меньше. Когда родился Эйм, его отец поставил маяк, но над ним уже посмеивались. Старшие к тому времени вполне освоились и в подсказках не нуждались. Так что обычай утратил практический смысл. Зато приобрёл некую мистическую, труднообъяснимую суть. Эйм всегда чувствовал, что маяки должны гореть. Как символ готовности прийти на помощь любому заблудившемуся. И первый свой заработок он потратил на «вечный» огонёк.

– Эйм, ты заснул, глупый трол?

– Нет. Я думал о маяках.

– Я попросил тебя подумать о том, веришь ли ты Вирку.

– И об этом думал. У Вирка есть свой интерес, подумал я. Он будет с нами заодно. А даже если не будет – мы не делаем ничего незаконного. Только непривычное. Говорим со Старшими, учимся у них. В Законе об этом ничего нет. Я верю Вирку.

Старый гном невесело усмехается и тянется за трубкой и кисетом. Он стал очень медленным и неуклюжим, но Эйм не спешит помогать. Он знает, что обидит друга вмешательством.

– То, что ты сказал – это не доверие, Эйм. Я оставлю тебе самое дорогое, что у меня есть и не буду думать, что тебе невыгодно это разломать или украсть.

– Я слишком мало его знаю, чтобы верить, как другу. Но как союзнику – да, я ему верю.

Теперь Карнах молчит. Пускает дым в темнеющее небо. Скоро закат.

– Он не чувствует камня, – говорит наконец Карнах.

Эйм качает головой.

– Он не подгорный гном и не потомок горных троллей, чтобы чувствовать камни. Человецкие тоже не чувствуют, а брауни вообще боятся скал. Что из того? Все мы разные, Борода.

– Разные, – эхом отзывается гном. – Ладно, пускай будет союзник. Присматривай за ним, Эйм. По крайней мере, до тех пор, пока он не станет другом.

Эйм кивает, обещая.

Они молча смотрят закат, и дымок от гномьей трубочки мешается с низкими, почти стелющимися по верхушкам скал облаками.

Вместе с этим закатом догорает и долгая, славная жизнь Карнаха-Бородатого. А его трубка дымит ещё несколько минут в полной темноте.

Эйм отдаёт его тело камням в свете маяка.

***

Мама мокрая. Тётя Мила мокрая. С самого Вольки капает. И этот… который не то загадочный незнакомец, не то таинственный незнакомец, в общем, гоблин этот зелёный, вообще на мокрую лягуху похож. Все кашляют, плюясь всё той же водой.

Ох, нескоро же Волька пить попросит! Вот есть – гораздо быстрее. Но тоже не попросит, потому что нечего, а только маму расстраивать.

– Мистер… Жакоб… – сквозь кашель начала мама, – простите меня, пожалуйста… за то, что не предупредила, что нас трое… кххх… и спасибо…

– Ну что вы, что вы, – забормотал гоблин, смущаясь. Росту он был небольшого, широкий и коренастый, сразу понятно, что очень сильный. Нос картошкой, уши варениками. – Вы же обо мне не знали ничего, я всё понимаю.

Он помог подняться тёте Миле, которая оказалась к нему ближе. Маму Волька потянул за руку сам.

– Спасибо, – сказала тётя Мила. – Вы нас спасли.

Зелёный мистер Жакоб только махнул рукой.

– Это не я, – вздохнул он. – На выходе из складки, понимаете ли, ещё один уровень защиты был. Я виноват, не разузнал о нём, подверг опасности… Кто-то снаружи его сломал. Какой-то могущественный волшебник. Без этого нас всех бы размазало бы в кашу… ох, простите, пожалуйста…

Вольке понравилось, что гоблин не раздувается, как индюк, от гордости и не делает вид, будто он один тут спаситель-избавитель и все ему должны. Судя по тому, как переглянулись мама и тётя Мила, им это тоже понравилось. Вообще он заметил, что маме и тёте Миле теперь всё чаще достаточно просто друг на дружку посмотреть, чтобы понять без слов, что надо. Или начать ржать без причины. А взрослые же вроде женщины.

– Всего не учтёшь, – сказала мама, наконец-то отдышавшись. – Но без вас мы бы так и сидели в том подвале. Так что спасибо ещё раз, мистер Жакоб. Хорошо кончается то, что хорошо кончается.

Гоблин смешно отскочил на шаг и поклонился в пояс, кокетливо отставив ногу.

Тётя Мила – она страшно смешливая – аж покраснела, чтоб не засмеяться. Волька, на неё глядючи, сам с трудом удержался. Мама в своей школе привыкла сохранять серьёзный вид, поэтому только церемонно наклонила голову.

– А скажите, мистер Жакоб, – спросила она, – где мы находимся?

Подорожник в Агорру – обалденно вкусная штука. Мистер Жакоб, который не гоблин, оказывается, а гоблинец, показал, как его выкопать и испечь на углях. Толстый такой сочный корень, на вкус наполовину картошка, наполовину курица. А мама ещё какую-то пахучую травку нашла, добавила – вообще пальчики оближешь. Подорожник, как объяснил мистер Жакоб, возле каждой дороги растёт, особенно у перекрёстков. Это волшебники так заботятся о путниках. Чтобы, значит, никто в пути не умер от голода, а ещё не пошёл грабить всех подряд.

Малые феи ухаживают за родниками, а если в городе – за колодцами. Чистят их, не дают в болота превратиться, застояться гнилой водой. А если какой-нибудь несознательный балбес будет в воду плевать или мусорить – накажут. Заставят по лесу целый день плутать, об колючки обдираться, или ночью кошмар навеют. Возле каждого родника фея держит ведёрко, чтобы можно было набрать воды и согреть над костром. Красота! Только потом на место вернуть надо, но и так понятно, что чужое брать нельзя. Да и зачем вообще с собой ведро тащить, если у следующего ручейка будет такое же?

Вольке здесь всё нравилось, и он не понимал, почему мама с тётей Милой так огорчились. Сказано же им – волшебники могут отправить их домой, даже если здешнее какое-то поле не отпускает пришлых. Раз здешние волшебники обо всех заботятся, то должны быть нормальные люди, не злые, отправят. Радоваться надо, что в такое замечательное место попали, столько чудес видели, а сколько ещё увидят! Ведь сперва надо к мистеру Жакобу домой прийти, в Барсучью долину, а потом уже в Арре, это столица Агорру так называется, двигаться. Без денег и в таком виде, как они сейчас, в столице явно делать нечего. К тому же дотуда ближе, чем до Арре.

Мама из-за этого сама не своя, да и тётя Мила нервничает. Всё твердят гоблинцу, что не надо их опекать, что они сами, хотя мистер Жакоб от всей души помогает. Хотя что они сами? Не знают же ничего. Ни куда идти, ни что делать. А когда Волька маме на привале напомнил, что сама же она ему сколько раз говорила, что если от души предлагают помощь, то отказываться грех, разревелась. Волька об этом больше не заикался. К мистеру Жакобу присматривался-присматривался, но ничего плохого не высмотрел. До того как появился Константин Игоревич, к маме клеился один хмырь из Хлыновска. В гости один раз заявился. С тортом, колбасой копчёной, какими-то наедками, каких мама с Волькой и не видели никогда. Волька тогда совсем мелкий был, но и то понимал, что хмырь – дрянь, и глазки у него масленые, и всё он норовил маму то за спину потрогать, то за колено. Мама его после этих посиделок на порог больше не пускала, и торт на крыльцо выставила. А мистер Жакоб ничего такого. Вежливый, смешной очень. Буреет, как надо маме или тёте Миле руку подать. Это он краснеет так, сам-то зелёный.

Они быстро идут, ни минутки лишней не задерживаются. Дескать, дома все волнуются, а Волька школу пропускает. Подумаешь, школа. Мама потом всё объяснит, да ещё и лучше их училки Ксении Петровны. Куда они с тётей Милой так бегут? Устают же сильно, не привыкли. Вольке наоборот, подольше бы задержаться, чтобы всё успеть посмотреть. Но разве с мамой поспоришь? К счастью, добираться до волшебников далеко.

Третий день они идут, а Волька бы и всю третью четверть так шёл. И четвёртую заодно.

– Мистер Жакоб, а как называются такие вот люди… человецкие, которые во все стороны лицом ходят?

Мальчишка – прелесть. Осваивается просто мгновенно. Любопытный, смышлёный.

Мистер Жакоб улыбнулся и мысленно грустно вздохнул.

– А они и не человецкие вовсе, Володя. Они большим феям родня. Сами-то никакого облика не имеют, но если на них кто живой смотрит, то видит себе подобного. Я бы гоблинца видел, а мой сосед Йохан – барсука-тануки.

Волька слушал про тануки, что называется, развесив уши, а мистера Жакоба грызла тоска. Никогда он не сможет назвать этого мальчика «сынок».

Святая из Арре немного ошиблась. Да, жутковатые и опасные приключения привели в его жизнь двух прекраснейших женщин, но сердца обеих заняты чистым чувством. И эти чувства – не к нему. Они не заговаривали с ним об этом, зачем? И так видно. Они слишком прекрасны, умны и очаровательны для простого гоблинца. И слишком очаровательны, умны и прекрасны, чтобы быть свободными от чистых чувств к кому-нибудь достойному. Не к мистеру Жакобу.

Он слишком многое открыл в письме и не совсем так, как надо было. Теперь леди шарахаются, хотя изо всех сил стараются быть любезными. Наверное, боятся, что он с них потребует за помощь чего-нибудь этакого. А заговорить об этом, объяснить, что чистые чувства для мистера Жакоба – это святое, не поворачивался язык. Ведь тогда получится, что он допускает, будто бы он мог от этом подумать, а меньше всего ему хотелось, чтобы прекрасные женщины Аня и Люда превратно поняли, что он мог это допустить, хотя на самом деле даже ни единой мысли.

Эх, были бы они хотя бы пришлыми, ну, теми, кто приходит в Агорру вместе с новыми волшебниками! Тогда бы шанс имелся. Крошечный, но был бы. Но леди преступно выкрали, причём из разных миров, как удалось выяснить в первый же вечер у костра. И, конечно же, надолго в Агорру они теперь не задержатся. С преступниками непременно разберутся умельцы (тот волшебник, что их спас, этим займётся, уже наверняка занимается), а пострадавших доставят по домам. Если даже пожлобят запускать ТЦ, то Кармар обязательно отвезёт в своём легендарном трактире.

А мистер Жакоб вернётся в долину. И ещё нескоро решится повторить авантюру с поисками возлюбленной. Наберёт заказов под завязку, чтобы грустить было некогда, а по воскресеньям будет выслушивать тупые подколки барсучьего сына Йохана. На вдову-то Кашпош после всего и смотреть будет тошно.

– Мистер Жакоб, а кицунэ больше на лису похожи или на человека?.. А когда мы кого-нибудь встретим?

Её сын и гоблинец-канализатор незаметно вырвались вперёд по тропке и даже не заметили, что остальные отстали. Каменистая степь незаметно сменилась кружевной лиственной рощей. Волька так и увивался вокруг Жакоба, тот ему что-то степенно рассказывал, а у Ани на душе кошки скребли. Помимо всех потрясений, ей было мучительно стыдно. Как ни крути, а этого добряка она обманула и использовала, а всех их вместе своим враньём чуть не угробила. Люда ей, конечно, велела не брать дурного в голову, а тяжёлого – в руки, но не Люда же то письмо диктовала. Не ей и за последствия отвечать. Хоть и извинялась уже, но как-то всё на душе не легче. Напротив, чем ближе они с мистером Жакобом знакомились, тем труднее становилось смотреть в честные его глаза. Ведь уже через день Аня перестала замечать и зелёную кожу, и нелюдские черты. Просто человек, чудаковатый немного, застенчивый, но очень добрый и заботливый. Может, и про волшебника, который якобы всех спас, он выдумал от смущения, чтобы поменьше благодарили. И ничего он такого не хочет, просто романтик до мозга костей. И как-то надо поговорить, объяснить… И про Костю, и про то, какой мистер Жакоб хороший и…

Вот на этом месте всегда становилось стыдно до того, что слёзы выступали на глазах.

– Анька, прекрати фигню думать.

Люда взяла её за локоть и слегка встряхнула. Она не в первый раз удивительным образом угадывала Анино настроение. Ане нравилось называть её то Людой, то Милой.

– Само в голову лезет. Ну вот что бы мне было не написать всё как есть?

Люда закатила глаза.

– Ань, ну сколько можно-то, а? Сто раз уже сказано, что никто ничего не должен. Ну нельзя рассчитывать всерьёз, что незнакомая женщина с разбегу запрыгнет тебе в – гм – объятия. Только идиот на такое рассчитывает. А Жакоб не идиот, просто любовных романов явно перечитал. А так вполне адекватный. Как его отблагодарить – придумаем. Может, пирогов ему напечём, в доме генеральную уборку сделаем, ещё что-нибудь для холостяка нужное и приятное. – Прозвучало как-то двусмысленно, и Люда моментально смешалась. – Не то, что ты подумала.

– Я то и не думала, – не без ехидства сказала Аня. – Ничем мы, Людка, с ним не расплатимся. То, что ему действительно нужно, мы ему дать не сможем. Ему ведь даже не потрахушки нужны, а чувство. Наверняка большое и светлое. Пироги с уборками – мелочно как-то.

– Что-нибудь – это гораздо больше, чем ничего. – Люда сделала умное лицо. – Но я знаю, почему ты зациклилась на фигне. Очень удобно, не надо об остальном думать. Например, о том, как я классно похудела.

И Люда лихо крутнула грязную юбку задом наперёд. И вправду болтается, как тряпка на швабре.

– Это у вас считается красиво?

У вас. Людка права. Она всё понимает, и дико несправедливо, что понимание живёт где-то настолько далеко. На первый взгляд – всё одинаковое, но если копнуть частности… С ума сойти, насколько похоже и насколько другое. Там, в несусветной и непредставимой дали тоже есть какой-то Костя, которому Мила подарила сердце. Пока Аня не понимала, насколько далеко, – царапало почему-то. Можно подумать, имя редкое. В её третьем Б два Костика учится, а на параллели их не то пятеро, не то шестеро. Да и синие глаза встречаются.

– Что б ты понимала, – задрала нос Людка. – Я об этом со школы мечтала.

Прозвучало не слишком убедительно. Аня пожала плечами.

Вечером, когда на ночлег устроятся, надо будет наконец поговорить откровенно. Попытаться вычислить, почему они с Людкой оказались в одном подвале чужого… мира. Хотя бы для того, чтобы избежать повторения в дальнейшем. Галантный мистер Жакоб уверял, что всё дело в красоте, но слишком уж затратный метод обзаведения красотой. Если нужно тревожить могущественных волшебников (о господи! волшебники!), чтобы вернуться… Нет, не прав любезный гоблинец. Надо думать, причём всем вместе. Люда умная, образованная, но столько всего свалилось… Да, о фигне думать гораздо удобнее.

– Мечты сбываются, – рассеянно сказала Аня. – Милка, а Милка? А что, если…

– Ма-а-ам!

Волька мчался навстречу и ухитрялся вопить шёпотом. А ним враскачку, но тоже быстро, бежал мистер Жакоб. Он только пыхтел, но делал знаки, чтобы все убегали с тропы в рощу.

– Размечтались одни, – упавшим голосом сказала Мила и развернулась к зарослям, не забыв схватить Аню за руку.

Глава 22

Влад не помнил, чтобы где-то в Агорру были такие места, а он много где бывал в Агорру.

Видимо, развернувшаяся складка пространства была гораздо больше, чем предполагал Талев. Или это была оборка, то есть несколько складок, собранных на единую «нить» маны. Оборка – большая редкость, но Карам о таком рассказывал.

Зелёный ковёр мелкого манника давно кончился, сменившись сперва песчаной степью, утыканной юными сосенками, а потом вообще непонятно чем. Фенька, спасибо ему огромное, повернул назад ещё до сосенок.

Счёт времени Влад потерял почти сразу, что случалось с ним редко. Погода выдалась крайне неустойчивой, менялась как хотела, то радуя небесной голубиной, то срываясь в дождь или в невнятные серые сумерки. Впрочем, если действительно развернулась оборка, то удивляться нечему. Спонтанный выброс маны, всё такое.

Голова кружилась. Бежать Влад уже не мог, просто быстро шёл, но грязная дырявая футболка всё равно промокла от пота. Следы тролля, слава богу, потерять было бы трудно даже слабозрячему, и это единственное, что радовало. Иногда казалось, что следы становятся более чёткими, даже запашок какой-то мерещился, а иногда – ничего подобного. Один раз, с невысокого холма, Влад вроде бы видел вдали чёрную движущуюся точку, но это мог быть и какой-нибудь крупный зверь. Построек больше не встречалось.

Родники попадались исправно, хотя ведёрок Влад не находил. Может, плохо искал, точнее, вообще не искал: шлёпался на четвереньки и жадно лакал холодную воду, не обращая внимания на резь в бронхах. С подорожниками обстояло хуже. Только раз попался – хилый, подгнивший. Но забить голод хватило. Разумеется, Влад не стал тратить время на привал и костёр, сжевал так, землю только стряхнул, сойдёт. Та же картошка, только сырая.

Непонятно что началось уже под вечер. Ну, в том, что к вечеру птицы перестают летать, ничего необычного нет. Спать им пора. С насекомыми уже сложнее. Стрекозы там всякие, понятно, деятельность сворачивают, но на смену им должны явиться ночные мошки, Владовы однофамильцы и прочие совки с пыльными узорчатыми крылышками. Однако даже мимо уха ничего не прожужжало.

Постепенно пропали робкие сосенки, даже вездесущая голубая колючка пригнулась к земле и куда-то подевалась. Из-за быстрой смены декораций было ощущение, что вокруг проматывают видео в ускоренном режиме.

Остались только непонятные заросли. Высокие, раза в полтора выше Влада, не то кусты, не то лопухи-переростки мерно покачивались в полном безветрии. Росли они сплошной стеной, начинаясь резко, словно кто-то отчертил по линейке границу. Там, где прошёл тролль, в стене чернел провал.

Идти туда было страшно, но за Талева – страшнее. Поэтому Влад набрал в лёгкие воздуха побольше и шагнул между толстыми, как столбы, стеблями.

И чуть не грохнулся, поскользнувшись в какой-то липкой луже. Скорее всего – в соке сломанного троллем растения. Пришлось снизить скорость до черепашьей. Под ногами чавкала слизь. Иногда Влад вступал в след великана и балансировал с риском сломать ногу. Широкие полотнища листьев закрыли небо и остатки света. Фонарик остался у Пехи вместе с сумкой, конспектами, походной бритвой, курткой и рубашкой. В кармане брюк сохранился герметично заклеенный полиэтиленовый пакетик с минимальной аптечкой, зажигалкой и перочинным ножиком длиной в мизинец. Почему Пеха там не обшарил? Брезгливый? Вряд ли, но кто его душу знает. Потёмки сплошные, как вот сейчас. Идею присвечивать себе зажигалкой Влад забраковал: ещё не хватало, чтобы тролль нашёл его первым. Да и газ экономить надо.

Влад брёл практически на ощупь и немного – на слух. В темноте слух послушно обострился, компенсируя утраченную способность видеть. Он начал различать впереди смутный гул, напоминавший работу огромного двигателя. А ещё через сколько-то темноты гул разросся и изменил тональность. Теперь это были топот и пыхтение. Кто-то бежал по «просеке» навстречу Владу, кто-то очень большой и тяжёлый, можно сказать, огромный.

– Твою мать, – одними губами произнёс Влад, вцепился в ближайший стебель и крутнулся вокруг него, убираясь с дороги мчавшегося тролля, но так, чтобы не потерять ориентир.

Вовремя. Воняющая чем-то невыразимо мерзким громада, ещё более чёрная, чем окружающая тьма, промчалась совсем рядом. Стебель, за который держался Влад, ощутимо качнуло. Треск – наверное, тролль не вписался в торную тропу.

Влад быстро вернулся на исходную позицию и замер в нерешительности. Теперь ему надо было решить, куда бежать. Если тролль тащил Талева к какой-то определённой цели, то, скорее всего, там и оставил, а сам ломанул обратно пока ещё хоть что-то видно. Да, троллю видно – его башка должна быть выше зарослей. Тогда надо идти вперёд. А если что-то напугало (ха! хотелось бы знать – что) тролля и он повернул, не достигнув цели? Тогда надо догонять эту пугливую лань. Третий вариант – что-то трепетную лань напугало столь сильно, что ношу он бросил, дабы быстрее улепётывать. Рассмотреть, был тролль гружён Талевым или нет, когда пронёсся мимо, ясное дело, возможным не представлялось. Но два варианта из трёх были в пользу продолжения исходного маршрута. Судя по всему, развернулся тролль не так уже и далеко отсюда. И если быстренько смотаться проверить, то в случае отрицательного результата есть неплохой шанс эту махину снова догнать. Во всяком случае, Влад льстил себе этой возможностью.

Прокралась хитренькая мыслишка, что никакого Талева тролль не тащил, а скакал тут сугубо по своим, не относящимся к Владу, делам, но её пришлось отбросить. Хотя бы для того, чтобы не сойти с ума.

Влад уже был на той стадии усталости, когда не думать гораздо проще, чем думать. Точнее, когда думать уже нельзя. Но совсем не думать тоже нельзя – вопрос выживания. Поэтому надо оставить в голове одну-единственную целевую мысль, а все остальные отсеять.

Он устал так, будто бежал по следу неделю без отдыха. В таком состоянии он когда-то обгонял смерть на Хлыновских болотах в арьергарде взвода новобранцев Серёжи Вольченко, точно так же не думал, когда в Шестом полз на непонятный свет, придерживая рукой разорванный живот…

Турист инстинктивно схватился за давным-давно заращённую Карамом рану, несколько раз резко вдохнул и выдохнул, и двинулся вперёд. Туда, где всё сильнее гудел невидимый мотор и где пряталось нечто, до усрачки напугавшее семиметрового тролля. Спутать направление Влад уже не боялся: звук шёл ровный, чёткий. А чуть позже он стал различать в кромешной тьме силуэты стеблей и листьев.

Впереди творилась очевидная хрень, а значит, Талев точно там. Чтобы хрень – да без Талева?

Влад улыбнулся. Гул уже вызывал боль где-то за глазными яблоками. По губам потекло горячее, но сопли это или кровь, разбираться было недосуг.

Он шёл. Медленнее, чем хотелось бы, но шёл. Виски давило каким-то инквизиторским инвентарём.

Вокруг творилось страшное.

Звери с человеческими лицами и птичьими голосами умирали в муках.

Нога за ногу, нога за ногу. Остановиться нельзя, упасть нельзя. Там Костя, которому много, много хуже.

Листья-великаны то сворачивались в свитки, то раскрывались парусами под ветром. На них горели неведомые знаки – живые и недобрые. Грозились схватить, выкрутить, приклеить к ворсистой зелёной поверхности.

Мара, обман. Только не смотреть. Идти, переставлять ноги. Уже близко.

Сердце почти выскочило горлом, когда Лене в живот вонзились три ядовитых жала на длинных гибких стеблях и вынырнули изо рта и глазниц. Он чуть было не попался, но уловил момент, когда родное лицо исказила злорадная судорога.

– Обосритесь, – сказал тогда Влад и долго кашлял, выплёвывал горько-солёную кровь, точно кровь, никаких соплей.

Обжигающие вспышки и ледяные грозди огней святого Эльма. В их свете погибали миры и серая ртуть заливала пустое кладбище. Смеялась Нани.

А потом пришлось остановиться. Он бы и дальше шёл, но дальше было некуда идти.

Стена. Холодная и каменная.

Настоящая: бугристая, влажная от ночной росы, немного скользкая из-за лишайника. Классическая такая крепостная стена. За такую, пожалуй, и тролль не заглянет.

Стена мелко дрожала. Казалось, ей было страшно. И не понять, с какой стороны ей страшнее.

– Не бойся, – пробормотал Влад. Он тоже начал дрожать.

Пошлёпал ладонями выше и ниже и привычно зацепился за подходящий уступ. И только навалившись животом на верх стены и бросив взгляд назад, Влад сообразил, через заросли какого именно растения ему довелось пробираться. Он об этом не думал, просто глянул сверху и в голове щёлкнуло. Текстура, запах, форма листьев…

Это был разросшийся до гигантских размеров манник.

За стеной не было крепости, была одинокая башня. И тишина. И покой такой глубокий, что хотелось лечь тут же, на крылечке, свернуться калачиком, заснуть и никогда не просыпаться. Впрочем, чувство покоя на поверку оказалось ложным: здесь всё было пропитано тревогой, болью и страхом. Казалось невероятным, чтобы хоть какое-нибудь живое существо осталось здесь добровольно. Под забором корчились высохшие скелеты листьев-великанов, обещая неизбежную гибель любому храбрецу, рискнувшему перелезть через каменный барьер.

Башня была небольшой и невысокой, немногим выше монументального забора, и при виде её на ум первым приходило слово «часовня». Вход в башню не закрывала никакая дверь. Просто проём – заходи кто хочешь.

Ну Влад и зашёл. Храбрецом он не был, но поворачивать назад уже поздно.

Внутри приветливо теплился голубоватый свет.

– Талев, ты здесь?

На первом этаже живых не было. Смутные силуэты каких-то громоздких предметов вдоль стены, вызывавшие ассоциации с Ковальским ИИЛ, и винтовая лестница по центру. Здесь снова ощущалась вибрация, правда, беззвучная. Свет сочился со второго этажа, сползая по лестнице ленивыми клубами. И Влад с ужасом понял, что это за свет.

– Костька, ты что там?!

Он взбежал по узкой и низкой лестнице, стукнувшись всего пару раз, но и тех не заметив.

На втором этаже был Талев. Лежал на голом каменном полу, широко разбросав руки. Голубой свет – испаряющаяся мана – дрожал вокруг него низким облаком. Больше не было никого, только мерещились Владу бесплотные тени – мёртвые волшебники. Который из них приятель Мэда?

Талев не шевелился.

– Костя!

Влад бросился к неподвижному другу, но знакомый командный рявк: «Стоять!» заставил ноги моментально врасти в пол, раньше, чем голова сообразила. Всё-таки некоторые вещи после длительного общения с господином полковником въедаются в подкорку.

Теперь их разделяла всего пара шагов.

Живой. Слава богу.

– Взрывается? – осторожно спросил Влад. Сердце колотилось бешено.

Живой. Ничего, не взорвёмся.

Костя медленно повернул голову. Лицо отчётливо серое, несмотря на голубоватую подсветку.

– Турист, я тебя о чём попросил, а? – Он не улыбался.

Влад продемонстрировал нитяной браслет. Яркий и целый.

– Успеем. Так взрывается?

– Уходи.

Кажется, он был слегка не в себе. Влад опустился на колени и, не приближаясь ни на пядь, всмотрелся Талеву в глаза. Вроде бы осмысленные, но из-за голубого тумана не понять толком. Эта проклятая часовня, которую стоило развалять не позднее тринадцатого века, сосала из него ману.

Влад знал, что это значит. Для волшебника терять ману – то же самое, что для человека терять кровь. Какие-то объёмы организм восстановит, даже не заметив, какие-то – с трудом, а с некоего порога начинается необратимый процесс. Быстро или медленно – неважно, итог один. Про волшебников говорят – надорвался.

– Талев, не городи ерунды. Вставай давай, раз мне сюда какого-то хрена нельзя, и пойдём искать девочек.

Наконец-то Костя хмыкнул. Невесело, правда. А потом стиснул челюсти в усилии, застонал – и Влад увидел, как вспыхнули оранжевым и фиолетовым тончайшие нити, сложным узором опутывавшие распятое на камнях тело. Нити росли прямо из камней.

Свечение померкло буквально через секунду, но оранжевое и фиолетовое…

Пламя. Это было пламя. Оранжевое у основания лепестков и фиолетовое по кромке. Оно было вокруг, со всех сторон, но жгло изнутри, и… фиолетовые брызги огня под сводами…

Влад тряхнул головой. Это всё бред. Из-за стены навеяло.

– Уходи, турист, – тихо попросил Костя. Он тяжело дышал. – Это не рвётся. Карам бы ещё мог попробовать… А ты не поможешь, даже если по потолку побегаешь. – Он невольно улыбнулся воспоминаниям. – Я подвёл, понимаю, но уже всё. Придётся тебе одному… Найдёшь девочек… скажи им, что ни одной я не врал. Пытался выбрать… даже гадал по большому кругу, которой из них без меня будет лучше.

– И как результат? – рассеянно спросил Влад, припадая щекой к полу. Да, с такой позиции он мог видеть еле заметное мерцание нитей без посторонней помощи. – Помог определиться?

Из чего же эта дрянь сделана-то, а?

– Т-только запуталось ещё больше. Два раза проверял… выходило, что та, которую оставлю, умрёт… быстро… год… много два… Только ты им не говори, Владька, не хочу… пусть не думают, что на жалость… С ними теперь всё хорошо будет. А ты уходи. Серому привет… Когда… закончится, они вернутся. Побочные эффекты… не понимаю, как ты прошёл… – Речь становилось всё менее внятной, путаной, но Талев заставил себя говорить чётко. – Ты должен убраться раньше. До того. Мне не больно, честно. Караму всё расскажешь. Один волшебник был, с лисьей мордочкой, Вирком зовут. Карам пусть с ним разберётся. Турист, ты меня слушаешь?

– Конечно. Костя? Ты говори, говори со мной, не молчи.

– Иди в жопу. – И замолчал.

Рубашка на груди Талева разрезана поперёк в трёх местах – три красные расплывчатые линии. И на руках кровь. Он пытался встать, но нити такие тонкие и прочные, что режут всё на своём пути при малейшем усилии. Ткань, кости, железо.

Ну хоть хватило ума или инстинктов дальше не дёргаться. Ждал, что явится учитель во всеоружии, размечет башню по камушку. А явился турист, бестолочь, которую совсем о другом просили.

Влад поднялся, оторвал клок от футболки и плавно отпустил над тем местом, где нити натягивались над полом.

На камни упали три клока. Идеально ровные разрезы. Куда там дамасской стали.

Влад вытащил из пакета (Лена называла его «ПМ-пакет» и следила за его содержимым, Лена умная, она бы обязательно придумала, Лена далеко) ножичек. Поковырял булыжник там, где начиналась нити. Может, основание слабее? Ножик – кстати, совсем неплохой, швейцарский – жалобно поскрипывал, скребя по камню. Может, какие-то пылинки он и отскребал, но с такими темпами Талев десять раз надорвётся. От досады Влад неосторожно повёл рукой и остался без ножика. Огрызок и без того короткого лезвия – не в счёт.

Влад лихорадочно заметался по круглому залу в поисках хоть чего-то, пригодного для дальнейших экспериментов.

Камни. Арматура? Хрень гнутая какая-то, может, и арматура. Провод, около метра, в толстой резиновой оплётке, откуда бы он здесь?..

– Влад.

Голос был такой, что Влад уронил набранные в охапку «сокровища».

Свечение маны совсем слабое, зато вибрация «часовни» усилилась. Паника тоже усилилась. Тогда, в ракетном комплексе, времени было мало, но оно было, а, главное, были люди. Те, с кем можно было разделить ответственность, те, кто помогали. Офицеры-«стоики», архивариус Вася, который потом приехал с огромным копчёным сомом в разгар горе-манёвров, прапорщик Ильченко, подогнавший такую замечательскую трубу, сам Талев, чёрт побери…

Сейчас Влад был один.

– Талев, ты помолчи, а?

– То говори, то молчи, – почти беззвучно засмеялся Костя. – Трепло ты, турист. Не мельтеши пять минут, посиди спокойно. Больше не понадобится.

Из чего эту дрянь делали?!

– Ага, и в оставшиеся пять минут мы споём на два голоса: «Вот помру я, помру, похоронят меня, и никто не узнает, где могилка моя».

Так. Без паники, только без паники. Мана, да, все дела. Но атомов никто не отменял. Атомы держатся вместе, пока внешняя энергия не расшвыряет их электроны со связывающих орбиталей… Господи, бред какой… Металл это вообще, полимер или кракозябра неведомая?..

– Мало я тебе всё-таки… швабрами врезал…

Нить тонкая, практически до полной невидимости. Или просто оптическая прозрачность? Сколько там слоёв?.. А если точечно…

Влад схватил зажигалку.

– Мало. Но ты теперь добрый волшебник, туристов не бьёшь.

Огонёк жёлтый, слабый. Даже для обычной стальной проволочки температуры не хватит… а если вольфрамовая…

– Кто сказал? – Талев закашлялся.

Он умирает.

Зажигалка дрянная, штамповка. Язычок огня коптит, хотя не должен. Пластмассовый корпус нагрелся, а этой …ской паутине хоть бы хны. Почему поленился, пожлобился завести нормальную зажигалку, фирменную?! Хотя толку бы с неё было столько же.

Ехидный и вредный господин полковник, гроза пьяных перевертней и кумир жуликоватых кицунэ. Герой, мать его, любовник с повышенными соцобязательствами.

Из-за подступивших слёз коптящий огонёк расплывается в костёр.

– Я сказал. – Правда? Без шуток? Он сказал? С таким-то пафосом? – Это моя работа, Талев. Говорить так, чтобы верили, даже если вру или сам не знаю, что несу.

Костёр… какой костёр?! Жиденький лепесток огня вдруг темнеет, подёргиваясь по краю лиловой каймой. Или фиолетовой? Лешие бы побрали все цветовые тесты вместе взятые. Руку жжёт.

– Жжётся… – со странным, детским удивлением сказал Талев. И коротко охнул, когда истязуемая огнём нить лопнула со звуком порвавшейся басовой струны. Остальные не то растворились, не то втянулись в булыжники. Башня затряслась так, словно началось землетрясение баллов этак на семь-восемь. Башня не нажралась и была в ярости.

Влад отшвырнул раскалённую зажигалку и вцепился в Талева, потянул вверх.

– Костя, давай, подъём, Костя…

– Ты только что опять был… – пробормотал Талев. Но как-то поднялся. Его порезы оказались глубже, чем считал Влад, и опять закровили.

Как они выползли из ходором ходящей башни, Влад так до конца и не понял. Весь этот трудный путь он думал только о том, как же громадина тролль смог затащить Талева в башню по лестнице, где и человеку тесно. А когда всё-таки решил, что лучше об этом спросить самого Талева, то они уже вывалились во двор.

Упустившая добычу башня разочарованно взрыкнула ещё пару раз и утихла. Предрассветные сумерки ещё не сменились буйными переливами красок, но было достаточно светло. На стене сидела птичка и с упоением цвиринькала. Влад был уверен, что за стеной никаких страстей господних больше нет. Процесс закончился – и побочные эффекты тоже.

Дальше Влад забыл про тролля, зато вспомнил и тут же рассказал древний анекдот про отважного воина Чингачгука, который только на четвёртый день пленения узрел, что у сарая нет четвёртой стены. Вспомнил потому, что в могучем заборе сквозила арка, и стоило ли уродоваться, лазая впотьмах по верхотуре.

– Погоди, – вдруг сказал Талев. – Нельзя это оставлять.

На воздухе ему стало чуть лучше, но только по сравнению с тем, что было в башне. И то в основном за счёт прояснения сознания. Так вообще – в чём душа держится.

– Талев, она каменная. Лучше идём отсюда побыстрее. Кость, ты же сам говорил, что эти вернутся, а второй раз мы встречу точно не переживём.

Но Талев доводы разума игнорировал.

– Всё будет нормально, турист. – Он глубоко вдохнул. – Я не самоубийца и не трус. Но оставлять почти всю свою ману на поживу тем падлам я не намерен. Жаль, что не сумею взять обратно…

Талев пошатнулся, и Влад поспешил поддержать.

Те предметы на первом этаже. Недаром же с Ковальским оборудованием ассоциировались. Накопители маны? Очистные колонки для манет? Тогда гибель тех волшебников переходит в плоскость сугубого бизнеса. Кто-то накапливает огромный капитал. Какой-то, сука, практик. Хотя почему – какой-то? Теперь у него есть имя и лисья мордочка. Достать – вопрос времени. Да хоть того же Пеху натравить. Авось слопают друг дружку.

– Костя, тебе нельзя разрушать, – негромко напомнил Влад. – Тебе сейчас вообще ничего нельзя. Только лежать и лечиться.

Под ложечкой засосало. Хоть хватай этого дурака и силой тащи прочь. В такие секунды можно пожалеть, что ты не тролль.

– Костя, тебе больше ни капельки маны терять нельзя. Давай я эти накопители каким-нибудь дрыном раскурочу? – Эх, где ты, труба прапорщика Ильченко?.. – Или подожгу?

Талев покосился на него почти жалостливо.

– Влад, не мешай, а? Капелька уже ничего не решает. А созидать, знаешь ли, тоже можно очень по-разному.

Вот и поговори с таким.

Талев медленно сполз на колени и положил ладони на землю. Долго хмурился, к чему-то прислушиваясь, досадливо покусывал губу, бормотал что-то вроде: «Ну где, а? Вот зараза, опять не то…». Но поиски увенчались успехом. Талев удовлетворённо угукнул и выдохнул ману прямо в землю. Она впиталась, как вода.

– Теперь можем идти, турист.

Насчёт «можем» этот засранец слегка погорячился. Прошло несколько минут, прежде чем Влад смог поднять его на ноги.

Они проходили (проползали) под аркой, когда сзади донёсся первый подозрительный звук. Звук напоминал скрип плохо смазанной калитки.

– Быстрее, – поторопил Костя. Торопиться пришлось Владу, поскольку сам волшебник только висел на нём мешком, еле-еле перебирая ногами. Но Влад был искренне благодарен и за это.

Скрежет усилился. Что-то неуверенно прогрохотало, но возвращаться, чтобы заглянуть в арку, было бы как минимум неразумно.

– Что это такое? – не утерпел Влад. – Мина замедленного действия? Переносная чёрная дыра? Жопа мира в миниатюре?

– Почти, – был ему ответ. – Жёлудь. Под самым фундаментом.

Жёлудь?!

Грохнуло так, что заложило уши.

Жёлуди взрываются?!

– О, – с удовольствием заметил Талев, – кажется, добрался до накопителя. Ну, сейчас держись…

Грохот долгий, сытый, оглушительнее любой грозы.

Держаться можно было за стебли манника, но держаться было нечем: обе Владовы руки были заняты Талевым. Поэтому они упали вместе и тень огромного дуба, со скоростью ракеты выметнувшегося к рассветным небесам, накрыла их.

– Ничего себе!!! – в полном восторге завопил Влад.

Дуб, впитавший украденную ману, заполнил стволом весь дворик, и стена-забор, за которую не заглянул бы тролль, смотрелась у его подножия кокетливым ободком. От размаха величественной кроны захватывало дух. Корни бугрились кочками и тянулись от забора на многие сотни метров. От гнусной башни не осталось и следа.

– Вот это штука, – благоговейно понизив голос, продолжил восторгаться Влад. – Талев, ты только глянь, какая штуковина-то, а?!

Но Талев не поглядел. Он был в глубоком обмороке и, по доброй традиции, заботы о своём бренном теле предоставил Владу.

Глава 23

Привет, Бородатый.

Видишь, я теперь тоже старый. Не был бы лысый, был бы седой.

Сколько раз я тебе уже эту шуточку повторял, а ты всё хихикаешь.

Какие у нас дела? Странные дела, скажу тебе, дружище.

Как ты знаешь, я учился, а потом и учил. Теперь я свободно заглядываю почти за любые двери, переношусь бестелесно в иные миры. Могу слышать за триста миль, а сказать так, чтобы услышали за пятьсот миль. Могу, например, ходить в скалах с закрытыми глазами, сливаться с камнями духом. Говорить с драконами. Вот с тобой говорю, старым кремнем. И мана мне для этого не нужна. Волшебники так не умеют. Ты горд? Спасибо, друг. У меня по-прежнему не получается гордиться этим. Я хвастаюсь тебе, что постигаю тайны Порождающей Бесконечности, но ни на шаг не приближаюсь к нашей цели. Когда я смотрю на молодых, я вижу, как горят их глаза. Они хотят тайных знаний и нетерпеливо переминаются с ноги на ногу, если речь заходит о нашем плане. Их не тяготит симбиоз с волшебниками. И думаю я, Борода, что мы пересидели. За те без малого сто лет, что я тебя знаю, народилось не одно поколение. Твоих-то я и со счёта сбился – сколько. Ты-то рад там, что твой род плодится и размножается, целый квартал в Арре застроили. А я всё реже нахожу слова, чтобы убедить этих шумных негодников, что рано или поздно придётся сняться с насиженного места, бросить привычные занятия, терпеть лишения и тяготы… Ради чего, спрашивают они и скептически кривятся, когда я объясняю. Это прошлый век, Эйм, говорят они мне снисходительно. Оптимизация манопотоков, говорят они мне. Прогресс. Манополе незыблемо, никакого риска нет. А волшебничков этих спесивых мы и так, если что, прикрутим – никто не пискнет.

Почему я не задумывался раньше над этими настроениями? Почему не допускал, что дело не просто в душевной лени или косности?..

Я присматривал за Вирком, как ты мне велел. Прости, я плохо это делал. То есть хорошо, но плохо. Слишком увлёкся чистым познанием, смотрел, но не видел. Поначалу он со мной держался – само уважение. Заботился о таком, что мне и в голову не приходило. Эх, почему ты состарился настолько раньше меня, Борода? Ты бы живо вывел его на чистую воду, у тебя мозги практические, ты же его, лисовидину, сразу заподозрил.

«Старина Эйм, как думаешь, стоит ли всем нам скинуться по манетке-другой на пару складок? Есть возможность сделать это дёшево, вшить в оборочку, но надо быстро-быстро. Ты подумай, это же так здорово – собственное убежище на случай непредвиденных обстоятельств!» «Ох, ты только глянь на этих обалдуев. Придёт Тот День, а мы не сможем их даже в одно стадо сбить, будут метаться, как шорьки, если к ним в нору запустить скунса. Нужны учения, старина Эйм. Замолви словечко, а то меня они в виду имели». «Организации нужны средства и фонды. Как зачем? Эйм, приятель, любая серьёзная шарашка имеет подкожный жирок на всякий случай. Откуда? Ты себе голову не забивай, занимайся со Старшими, учи молодняк. Твои познания – это чрезвычайно важно, без них всё теряет смысл. А фондами займусь я, ты только разреши». «Не в службу, а в дружбу, старина Эйм, посмотри, где сейчас один попрыгунчик находится. Ага, полимирщик, да, тот самый. Ну, мне надо, чтобы он в Арре не ошивался, не сбил настройки в одном ответственном эксперименте…»

Хуже всего, Бородатый, что меня это устраивало. Я видел только то, что хотел. Видел, как организация крепнет, развивается. Я радовался. Слепец и дурень! Я радовался!

Прости меня, друг. Только недавно я понял, что случилось на самом деле. Просто сел, подумал и понял. Из-за тех убитых волшебников я впервые по-настоящему задумался о неприятных мне вещах.

Кармар не мог этого сделать, поскольку слишком открыт и благороден. К тому же, что важнее, у него не было ни единой причины так поступить. А Вирк мог. И я догадываюсь, да что там, я знаю – зачем. Всё сложилось, как мозаика из горного стекла. Помнишь эту сказку? Да, ты помнишь.

Хорошо вооружённые отряды с дисциплиной похлеще, чем у умельцев. Собираются по сигналу за час, а если что – р-р-раз! – и растеклись по домам, ищи ветра в поле. Слушаются Вирка и парочки его прихвостней. Подкожный жирок? Ха. Это огромные горы жирка. Этим жирком можно весь Агорру обмазать. И законными путями такие средства получить нельзя, уж поверь. А этот мерзавец имеет теснейшие связи с донными. Говорит, что эти контакты сугубо по работе в Соборе, но я больше ему не верю ни на грош.

Позавчера я сказал об этом всем на собрании. Надо мной посмеялись. Сказали, что старина Эйм немножко выжил из ума. Избыток мудрости мешает видеть то, что находится под носом. Вирк смеялся громче всех.

А я увидел, Борода. Они… нет, не все, но слишком многие… они прекрасно понимают, что задумал Вирк, но не прочь его поддержать… Знаешь, друг, если бы у меня всё-таки росли волосы, я бы их сейчас повыдергал от досады.

Нашу идею, нашу мечту, нашу жизнь… в какой-то ничтожный, бессмысленный передел власти… это так… Моё каменное сердце готово расколоться на миллион осколочков.

Я пришёл к тебе. Как прихожу всегда, если что-то у меня не ладится. А хуже, чем сейчас, мне никогда не было. Даже тогда, почти век назад, когда леди Лариса погибла, а её сумасшедший муж отказался хоронить тело.

Ты всегда видел дальше меня. Помоги мне понять, что я должен делать сейчас. Пойти против своих? Против тех, кто все эти годы был моей семьёй? Или смириться и наблюдать со стороны? Вопреки всему продолжать изыскания во имя счастья потомков?.. Что мне делать, Бородатый?

«Вечный» маячок уютно теплился у подножия скалы.

Старый трол плакал на могиле старого гнома, уперев бугристый лоб в каменную плиту.

На скале сидел, едва поводя кожистыми крыльями, бурый дракон.

***

Малая феечка уже начала наводить порядок. Негодующе бормоча, она отгребала от родника ветки, щепки, камушки и прочий мусор, недовольно кривя губки, пробовала воду крохотной лапкой и шуганула лягуху, дерзнувшую заявить права на водоём. Лягуха, правда, далеко не упрыгала и обквакивала фею из-за кочки.

К Владу феечка отнеслась более благосклонно, но тот себя и не вёл по-хамски.

– Простите, – как можно любезнее обратился он, – очень водички надо.

Вид у него, наверное, вполне соответствовал «очень надо», потому что феечка сурово кивнула, достала откуда-то сияющее ведёрко литра на три и вручила Владу. Ведро было больше хозяйки в несколько раз, но Влад даже не улыбнулся. Не иначе как из-за этого фея дунула в набранную воду, отчего её поверхность на несколько секунд подёрнулась рябью и мелкими искорками. Влад низко поклонился (чуть не упал), благодаря за очистные процедуры, и побрёл обратно, откуда явился.

Феечка вернулась к прерванному занятию. Теперь она вылавливала головастиков и швыряла в оскорблённую в лучших чувствах лягушку.

Костя лежал там же, где его и оставили. Далеко от Дуба (и мысленно нельзя было назвать это дерево с маленькой буквы) Влад тяжеленное тело не оттащил, но до линии манника доволок. И даже чуть дальше, чтоб хоть с дороги не было видно.

В сознание Костя не приходил, но пульс вроде бы стал ровнее и чётче. Удостоверившись в этом, Влад промыл приятелю порезы. Ещё раз мысленно поблагодарил феечку: после её вмешательства никакая дезинфекция больше не была нужна. Влад вымакал насухо относительно чистыми фрагментами Костиной рубашки края рассеченной кожи и скрепил кусочками пластыря из НЗ. Потом он заставил раненого попить, надеясь, что это приведёт его в чувство. Воду Талев кое-как проглотил, а с остальным не прокатило. Ладно, даже если бы очнулся, то в ближайшие сутки с места они не тронулись бы. И не порезы, понятное дело, виноваты. Что порезы? Ровненькие, должны хорошо срастись. Влад очень боялся, что Костя всё-таки надорвался. Тот последний выдох в землю… Какой же он был лишний! Чёрт бы с ним, с тем аккумулятором, как-нибудь бы потом разобрались. Так нет же!

Теперь вот Дуб шумит. Птицы охренели.

И для Кости Влад больше ничего не мог сделать. Только ждать. За сутки его безбашенный приятель либо накопит достаточно маны, чтобы очнуться, либо… С «либо» не клеилось. Надорвавшийся волшебник не может стать обычным человеком. Он может стать только мёртвым волшебником. Правда, Влад слышал историю о прекрасной волшебнице, которая бесконечно истекала маной, не имея возможности ни умереть, ни исцелиться, пока некий прекрасный колдун… В общем, по классике. Любовь-морковь, коматозники восстают от нездорового сна, честной пирок и свадебка. Но за достоверность никто не ручался. Вполне возможно, что это была просто интерпретация известного сюжета с орнаментом из местного колорита. Даже скорее всего.

В глазах у Влада давно мутилось от усталости, но он, напившись из ведра, всё-таки принял ещё кое-какие меры безопасности. Ну как – безопасности, скорее, маскировки. Ведь не исключено, что хозяева башни вернутся, невзирая на Дуб. А у Влада даже ножика нет, да и чем бы тот ножик помог. Влад сходил к «тролльей тропе» и набрал обломанных листьев манника. Конечно, таких, которые смог унести. С ночи листья успели привять, но так было даже удобнее. Он сделал из притащенного вороха зелени постель для Талева и укрыл с головой, придав стогу художественный беспорядок. Типа, так и было, ветерок разметал. На большее фантазии не хватило, кончилась. И силы кончились. С тех пор, как он чудом не утонул, он только бегал, лазал по стенам, таскал тяжести, впадал в отчаянье и занимался прочими весьма утомительными вещами.

Влад замотался в самый большой лист и рухнул рядом со стогом, надеясь, что похож на огромную гусеницу чуточку больше, чем некий медвежонок – на тучку.

Вялый манник пах осенью.

– Вот он!

Обычно Влад просыпался мгновенно, что не раз спасало ему жизнь. Но этот уровень сна оказался прямо-таки морской бездной, из которой он выплывал мучительно долго. И так же долго он выпутывался из импровизированного спальника, уже понимая, что провалил что можно и что нельзя.

Но всё оказалось не так и плохо. Точнее, совсем не плохо, а даже очень хорошо. Потому что все три рожи – человецкая, лисья и медвежья – следившие за барахтаньями, были Владу прекрасно знакомы. И обрадовался он им почти до слёз.

– Дик! Мэд! Чи! Господи, ну и рад же я вас видеть. Ребята, как вы нас нашли?!

– Лис по следу шёл, – солидно пояснил Мэд, явно польщённый Владовой реакцией. Был перевертень безупречно трезв, что само по себе сродни чуду.

– Потели вы, господин сказочник, как тролль, – ухмыльнулся Чи. – Да и тролль вонял так, что и захочешь, а не собьёшься. А господин полковник где, как?

Влад молча отгрёб листья с кучи. По поводу «где» у него сомнений не было, а насчёт «как» он и сам волновался. Но хуже не стало. Лучше, впрочем, тоже.

– Вот. Он…

– Ё-моё, колючка мне в лапу, – выругался Мэд на медвежий манер.

Дик присвистнул. Чи заскулил и полез обнюхивать кумира.

– Дуб? – спросил Мэд, присоединяясь к лисовиду. Влад подумал, что, будь Костя в сознании, досталось бы обоим и Владу за компанию. Но лучше бы так.

– Дуб тоже, но не нарочно. Ну, почти не нарочно.

Влад коротко рассказал, что знал.

– Дрянь дело, – пробормотал Мэд. И добавил громче: – У тебя, турист, чуйка не хуже, чем у Чи. Не догадайся ты его в манник завернуть, уже бы и помер. А манник мане высачиваться мешает, вроде как обратно немножко теснит. Свербёж от него по жилам, оттого мы, волшебники, его не любим. Но сейчас, вишь ты, пригодился. Вылечить я его не вылечу, но попробую хоть как-то залатать. И бегом в Арре. Авось довезём до старого склочника Панти, но лучше бы к учителю его попасть.

Задавать вопросы было бы глупо. И так понятно, что худшие предположения оправдались.

Мэду пришлось перевернуться. В человецкой ипостаси он оказался широколиц и мощен. Окладистая русая борода и маленькие серые глазки навевали какие-то ассоциации с драккарами и рогатыми шлемами. Дик молча швырнул ему извлечённые из наплечной сумки штаны и рубашку.

Пока Мэд, покряхтывая и взрыкивая, ворожил над надорвавшимся коллегой, Дик поделился с Владом хлебом, сыром и удивительной историей.

… Лисовид-оборванец, по виду – чистая шельма, влез в дом Крикуна Медоуза так, что не сработала ни единая из хвалёных его сигнальных веточек. Дик приехал к старому знакомому накануне, вечером, и привёз вести странные и неприятные. Настолько странные, что даже медовуха в глотки не лезла. Под утро что-то непонятное творилось, от чего Мэд держался за голову и скрежетал зубами, а Дику хотелось выть на звёздное небо.

А к полудню вот, извольте, рыжее явление с воплем: «Не бейте, господин волшебник!»

Когда Мэд перестал орать и стёкла в окошках перестали трястись, лисовид рассказал, в какую передрягу попали сказочник и ученик волшебника. Похищенные девушки, Пеха, вода, складка, оказавшаяся оборкой, то, как Талев распустил эту оборку, словно она была из ситчика… Сам Чи успел выскочить из зоны нестабильности буквально за миг до настоящего катаклизма. Со свойственным ему практицизмом он сообразил, что сам ничего не сделает, нужна помощь, причём помощь опытного волшебника. Где искать Кармара, учителя господина полковника, он не знал. Кто, кроме могущественного Пехи, имеет на Талева зуб, он тоже не знал. Любой мог, в принципе. Зато он помнил, что господин полковник вместе со своим приятелем целый день гуляли у Медоуза и вряд ли успели потом поссориться. Следовательно, тот с большой вероятностью врагом не является.

– Я бежал сюда так быстро, как только мог, – сказал Чи перевертням. – Но обратно хорошо бы бежать ещё быстрее.

Они честно старались. Дику пришлось встать на четыре лапы, иначе бы точно отстал.

– Мы бежали по твоему следу пять дней, – сказал Дик. – Пять, мать его, дней. Совсем без отдыха, как некоторые, не мог даже Мэд.

– Я бежал день, – напомнил Влад тихо. – Это фокусы какие-то. Из-за того, что оборка…

– Фокусы, – не стал спорить Дик. – Пусть так. Или ещё что-то. Но мы были вынуждены делать привалы. Дошли до зарослей манника. И дальше – ни шагу. Ты говорил, что просто прошёл.

– Ну и не просто, – проворчал Влад, зябко ёжась. Вкусный сыр вдруг показался опилками. – Все эти кошмары… Бр-р-р.

Чи опять тихонько заскулил. От воспоминаний, не иначе.

– Но ты понимал, что это мара?

– Да. Иначе бы сошёл с ума. Я и так каким-то чудом… – Он хотел ещё сказать многое, но не мог сплести в связную речь.

– На нас чудес не хватило. Это было… как заживо вариться в кипящем масле. Мы не прошли. Только когда Дуб…

Когда в рассветное небо выстрелил Дуб, Дик впервые понял значение фразеологизма «как рукой сняло».

Вся давящая мерзость, вязкая, рассеянная в самом эфире гниль в одно мгновение исчезла. Манник – порождение бесполезной маны – склонился, словно под невидимым ветром, в сторону невероятного дерева. Будто бы признал его своим владыкой.

Они шли через заросли, ведомые безошибочным чутьём кицунэ, и вместе с ними потихоньку возвращалась в эти таинственные места обычная жизнь. Жуки, птицы, малые феи; свет, чистый воздух – возвращались домой, на очищенную Костиной маной землю.

– Мэд сказал, что до Дуба здесь не работало манополе. Точнее, что-то работало, но не для живых. Мёртвая зона.

– Ну, теперь ты знаешь, что работало, – сказал Влад. – Вот это самое и работало.

– А что – это самое? – вкрадчиво поинтересовался Дик.

– Ну… – затруднился с ответом Влад.

А и вправду, что это было? Пока был там, внутри, всё казалось очевидным. Вот бяка, которая убивает Талева. И с ней что-то надо делать. А когда понадобилось сформулировать принцип работы – одни междометия.

– Ну? – поторопил Дик.

– Высасывает ману из волшебников. – Влад наморщил лоб. Не помогло. Впрочем, он всегда подозревал, что все эти поведенческие фокусы – лажа. – Каким-то образом. Аккумулирует её. Наверное, потом её можно использовать в виде манет, иначе предприятие лишено коммерческого смысла. Манник из-за этого такой вот вымахал. Перекачка огромных объёмов маны обязательно сопровождается рассеиванием энергии, энтропия там, то да сё.

Дик только вздохнул. В этот момент он удивительно напоминал профессора Петрова, который отчаялся доказать тупому студенту теорему Нернста.

Разговор наверняка продолжился бы, но их позвал Мэд. Талев очнулся.

Выглядел бывший полковник гораздо хуже, чем хреново, хотя порезов на груди и плечах больше не было. Мэд утирал со лба обильную испарину, но большая её часть обосновалась в бороде. С бороды капало. Влад подозревал, что беспечный драчун и выпивоха ухитрился долить Талеву толику своей собственной маны.

Еле слышным голосом Костя завёл о том, что стоило оставить всё, как есть, потому что без толку; раз попался, то нечего быть мёртвым грузом для товарищей и далее в том же духе. К счастью, у Медоуза имелся в наличии такой запас матюков на семи языках, что за ним не успевал магический толмач. На военного человека Талева это оказало действие воистину живительное. Он безропотно поел и не бухтел, пока его перегружали на спину Мэду. Разумеется, последний опять принял медвежье подобие, да ещё и увеличился в размерах раза в два, если не во все три. Иначе Костя бы не поместился: ехать сидя у него не было сил, он лежал, свесив руки и зарывшись щекой в мех на медвежьей холке. Кажется, спал. Влад накрыл его листьями аномального манника.

– Трясти нельзя, поэтому до Арре будем неделю добираться, не меньше, – тихо сказал Мэд. – Чи, ты впереди, на разведке.

Лисовид кивнул и унёсся по тропке. Ему словно и усталость нипочём.

– Двинулись, ребята, пусть Порождающая помогает.

Они двинулись, но Влад схватил Дика за рукав, задержал.

– Подожди, – зашептал он (чтобы не разбудить Талева). – Я спрошу одну вещь, потому что потом забуду. Скажи, а что за новости у тебя были, когда ты заявился к Мэду?

Дик опасливо покосился вслед удаляющейся медвежьей заднице, но всё-таки ответил:

– Карам. Его вызывал Большой Собор, а он не явился. Этим, по Закону, он признался в убийстве семнадцати, что ли, волшебников. Чушь и бред, но Пеха объявил его вне Закона. Такие вот дела, Владик.

Глава 24

Сброд. Другого слова и не подобрать. Натуральный классический сброд. Люди или нелюди – это неважно. Аня уже обвыклась настолько, что перестала вздрагивать при виде нечеловеческих форм жизни, но таких она и людей боялась. Людей даже больше. Грязные гнилозубые бомжи, трясущиеся наркоманы и алкаши всегда внушали ей животный ужас. Именно потому, что она умела видеть в них людей, которыми те были раньше. Иногда мерещилось ей в этих метаморфозах некое тёмное колдовство, хотя всё она знала про метаболизм и деформации психики. Но по-прежнему продолжала видеть убитых хороших мужчин и женщин в движущихся уродливых оболочках.

Путники вчетвером, затаив дыхание, залегли в придорожных кустах. Мистер Жакоб рассудил, что ломиться через подлесок гораздо опаснее, а до сих пор не было ни одного повода усомниться в его рассудительности. Ну, если не считать, конечно, бзика с «прекрасной незнакомкой», но эта область особая, к уму отношения не имеющая.

Сброд, особей двадцать, бежал молча, сосредоточенно, явно стремясь к какой-то цели. По сторонам никто из них не смотрел. Рожи, хари и рыла (лиц не было совсем, даже у человецких) озарены были надеждой, вожделением и почти вдохновением.

– Куда это они так нарезали? – не удержался, прошептал Волька.

Аня обняла сына, прижала к себе. Предосторожность явно излишняя, но мгновенный укол страха (услышат! отнимут! превратят!) оказался сильнее доводов разума.

– Так плантация манника, – почти в полный голос ответил мистер Жакоб. – И теперь уже ничья. Подорожные бродяги чуют манник хоть за сто миль.

Дамы зашикали, но гоблинец только отмахнулся.

– Не волнуйтесь, леди, они, во-первых, уже далеко, а во-вторых, они бы на нас и не обернулись. Затоптать бы могли, кабы на пути попались, а так…

И он рассказал, что в мире настоящих чудес есть существа, готовые продать душу за иллюзии. И есть существа, которые эти души охотно купят. Ничего нового, противно просто.

– Теперь только надо внимательно смотреть, чтобы таким отбросам общества не попасться на пути, – закончил мистер Жакоб. – А в остальном мы для них интереса не представляем.

Не сказать, чтобы это заявление успокоило до конца, но хоть убедительно разъяснило происходящее. А в последнее время определённость становилась роскошью.

За оставшиеся до Барсучьей долины два дня дороги они только раз видели подорожных бродяг. На этот раз группка была совсем маленькая и в силу этого робкая. Целеустремлённость осталась на высоте, однако пробирались два гнома и големчик крадучись, шарахаясь от каждого подозрительного предмета или звука.

– Гномов среди подорожных очень мало, – негромко пояснил мистер Жакоб, когда они по широкой дуге разошлись с искателями халявного счастья. – А те, кто есть, считай, в бандах на положении изгоев. Ну, так мне рассказывали, сам-то я не знаю.

Вроде бы и ничего особо страшного, но состояние постоянного напряжения и тревожного ожидания сводили к нулю шансы на откровенный разговор, который запланировала Аня. Люда, кажется, тоже что-то такое собиралась проделать, и Аня с нетерпением ожидала передышки в тихой заводи Барсучьей долины. Единственное, призналась мимоходом, что по правде её любимого тоже Костей зовут. Милка пожала плечами.

Шли по холмам, которым до гор не хватало самой малости, уставали сильно. Две ночи без костров. Однажды господин Жакоб, краснея, сказал Ане, что Волька – просто золотой парень. Ни разу не ныл, не жаловался и вообще исключительно умный. Ане было очень приятно, хотя ничего принципиально нового она не узнала. Просто есть вещи, слушать которые никогда не приедается.

Старались поддерживать друг друга шутками и забавными историями, которых у учительниц всегда полным-полно. Мистер Жакоб, к слову, пришёл в полный восторг, когда узнал, что Аня – профессиональный учитель, а Милке тоже случалось совмещать преподавание по четверти ставки. Оказывается, в Агорру учителя – редкость. Нет, обычных болтунов, которые желают «поучить жизни» – пруд пруди, а вот таких, которые бы брались систематически учить детишек чтению, письму и счёту – единицы. Не во всяком посёлке есть. На законный вопрос, как так могло получиться, гоблинец выдал следующую версию:

– Понимаете, леди… Детишки в Агорру слишком уж это, разные. Если трольчонок без доброй оплеухи и стило в руки не возьмёт, то брауни от резкого слова может в обморок упасть. Гоблинцы вопросами засыплют так, что и слова не вставишь, а големчик заснёт, если его не дёргать каждые три минуты. А пока учитель будет со всем этим разбираться, гномыши разберут парты по досочке и сделают подкоп, потому что ни минуты высидеть без дела не могут. Собирать детишек по расам вроде как Закон не даёт, потому что если порознь будут учиться, то обязательно собьются в кучки и будут всех остальных презирать или бояться. А там и до раздельных поселений недалеко, и до вражды. Редко у кого получается такую банду в узде держать, да ещё чему-то научить. Таких у нас уважают шибко. А в основном по домам, если родители чего умеют, то и детишек обучат. Но всё равно безграмотных полно. Так что если бы вы, леди, у нас остались, то без работы бы не сидели.

Аня вспомнила свой третий «Б» и грустно вздохнула. Сорок голов, и все люди вроде бы, а получается, что и тролов трое как минимум, и гоблинцев парочка есть, и нежная брауни Василиса, а уж гномышей и големчиков…

– Вот она, моя красавица, – сказал мистер Жакоб поутру, указывая на цветущую долину между пологих холмов. – Пришли, значит. Добро пожаловать, значит.

Он волновался и нервно потирал руки. Волька сразу же начал расспросы, что и где, а дамы переглянулись. Они прекрасно понимали причину нервозности их любезного спутника. Милка улыбнулась и кивнула, Аня тихо фыркнула, но тоже кивнула.

С «добро пожаловать» получилось не с первого раза. Долина лежала как раз на пути между Арре и дармовым манником, поэтому её жители быстренько приняли меры безопасности. На въезде путешественников встретили рогатка и гражданский патруль: гоблин, барсук-тануки и вполне человецкий тип. Вооружены они были внушительным дубьём и, напустив на себя грозный вид, строго выспрашивали у мистера Жакоба, кто он таков, кто это с ним, да чего ему в Барсучьей долине надо. Причём они были явно знакомы с мистером Жакобом, но старательно притворялись, что незнакомы. Мистер Жакоб изнывал, стражи наслаждались вахтёрскими привилегиями, гости тихо давились смехом. Наконец гоблин важно кивнул и отодвинул рогатку с дороги.

– Ну, Зигги, – проворчал бурый от незаслуженного позора гоблинец, – погоди, вот протечёт у тебя труба…

– А что, Жакоб, не зря, что ли, в столицу съездил? – с невинным видом спросил гоблин. Про трубу он пропустил мимо развесистых ушей.

– Может, и не зря, – с достоинством ответил мистер Жакоб.

А дамы, не сговариваясь, взяли его под руки с двух сторон. Эскорт получился эффектным, поскольку воды на каждом привале было вдоволь, Аня с Людой и отмылись, и постирушку устроили после подвала. От хорошего воздуха, полезного подорожника и весеннего солнца лица у них стали свежие и румяные, глаза блестели, а уж улыбались они так, что даже барсук присвистнул. Волька с восторженными воплями прыгал вокруг них.

Мистер Жакоб приосанился, бросил на патрульных уничижительный взор и повёл своих гостей к дому нарочно кружной дорогой, чтобы через весь посёлок пройти. О, на бесплатное представление собрались все обитатели Барсучьей долины от мала до велика, кажется, без исключений. И тут уже никто не прикидывался, что видит мистера Жакоба в первый раз!

А у самого дома их ждал ещё один сюрприз. На воротном столбике сидел и умывался Фенька. Вид у кота был такой, словно он жил в этом доме с рождения. Впрочем, так все коты умеют.

***

На самом деле Лена отнюдь не жаждала принимать участие в операции. Но настояла на том, чтобы принять. В конце концов, это её дело. Но Вольченко позволил ей немногое. По сути, всю операцию она провела в полной безопасности в обществе Николаева-прим и Александрова-трет. Сергей позвонил, когда уже всё закончилось. Ну, когда Сергей решил, что всё закончилось.

– Убери своего зверя! – голос звучал брюзгливо.

Мужчина средних лет и внешности ничем не выдающейся полулежал в широком кресле, боясь пошевелиться. Поза его была неудобной, но выбора ему не оставили. К креслу его прижимал Иванов, и таким Лена модификанта ещё не видела. Даже когда тот дрался с зубастиком. Впрочем, тогда вообще мало что видно было. Сейчас же Иванов действительно больше напоминал зверя, чем человека. Ну, если волка поставить на задние лапы, предварительно затолкав в брюки и джемпер, то примерно вот такое получится. С оскаленных клыков на жертву капала пенная слюна, из горла вырывалось негромкое рычание.

И лишь мысленно отстранившись от происходящего, Лене удалось убедиться, что изменилось у Вани, по сути, только выражение лица.

Вольченко стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди. И он тоже не очень-то походил на добродушного парня Серёжу, к которому Лена успела привыкнуть. Пожалуй, если внимательно всмотреться, был он пострашнее модификанта Иванова.

– А какой мне резон просить Ваню отойти? – негромко спросил Сергей. Слово «просить» он выделил голосом.

Иванов зарычал чуть громче и навалился сильнее. Сегодня утром он принёс Лене трёхлитровую банку яблочного сока. Сказал, что в запахе её пота вчера вечером ощущалась явственная нехватка магния и железа.

– Он воняет, – сказал распростёртый в кресле волшебник. Видимо, остатки наглости сохранились несмотря ни на что. Или?..

– Он ещё и кусается, – анонсировал Сергей и вдруг рявкнул: – Имя, должность, цель прибытия?!

Волшебник фыркнул.

– Бросьте, эти ваши солдафонские замашки годятся разве что депутатов пугать. Вы понятия не имеете, с кем связались, и чем это для вас может кончиться.

В соседней комнате рыдала Нани, оставленная под присмотром Сидорова-третьего. Звук был громким и навязчивым. До возвращения Ларри с работы оставалось ещё часа четыре.

– Да мне в общем-то пох…, как тебя зовут, – махнул рукой Сергей. – Кто ты такой, более-менее представляю. Могу обращаться: «Эй ты, п…». Прости, Лена, закрой уши.

Волшебник, проигнорировав обращение, скосил глаза в её сторону.

– Моё почтение, мадам. Поздравляю, ваша живучесть превосходит даже аналогичное свойство у местных тарков. Но учтите, что всякому везению есть предел, а я не из тех, кто останавливается на полдороге.

Даже в таком положении он имел наглость ей угрожать! Каков, а? Или?..

Спрашивать: «Да что я тебе такого сделала?!» – это последнее, что стоит спрашивать в такой ситуации, поэтому Лена молча пожала плечами. Сергей кивнул Иванову, и тот откусил волшебнику половину уха. Тоже молча. Лена даже не подозревала, что это можно сделать единым движением челюстей. Оказывается, можно. Она подавила приступ тошноты, брезгливость здесь лишняя. Та тварь…

Визг ударил в потолок, заглушил рыдания Нани, отразился от потолка и грянул в пол, вспучился огромным гнойником, корёжа свежий паркет, сбивая с ног всех, кто стоял. Включая модификанта. Сергей каким-то вывертом ухитрился Лену поймать, так, что она не ушиблась, но было чувство, что из лёгких разом вынули весь воздух.

Стало тихо.

– Вот уроды, – плачущим голосом сказал волшебник, зажимая покалеченное ухо рукой. Из-под ладони вместо кровавых потоков медленно курился полупрозрачный дымок. – Ну хотел же по-хорошему… Девка вам эта никто, а сами бы живы остались.

Он отнял руку. Ухо было на месте, целёхонько. Кровавые потёки быстро выцветали.

Волшебник поднялся с кресла. Неопределённого цвета глаза искрили синим.

«Или» случилось. Недооценили.

Иванов приготовился к прыжку, хотя его сильно приложило об стену.

– Не надо, Ваня, – сказала Лена. Она не без труда отклеилась от Вольченко, который только обалдело тряс головой. – Не надо.

Удивительно, но модификант послушался.

– Поздно, мадам, – осклабился волшебник, истолковав её слова по-своему. – Раньше надо было думать.

– Вам тоже надо было раньше думать, – тихо ответила Лена. – Мой муж – полимирщик, и я знаю несколько больше других. Здесь не Агорру, почтеннейший. Это там вы всесильны, а здесь – тьфу. Даже после такой ерунды, как исцеление хозяйки этого дома и фокусы с наследством, вы ещё не восстановились до конца. Иначе зачем бы вам сидеть столько времени в этом захолустье с низкой манопроводностью или как оно там? Что вы получили взамен? Оно того стоило?

Она подошла к нему уже очень близко. Настолько, что видела мелкие морщинки на его тонких губах.

– Не твоё дело, сучка, – сказал волшебник, раздувая ноздри. Мана медленно окутывала его тонким облаком. – На вас, гадёнышей, меня хватит с лихвой.

– А ещё на тридцать шесть модификантов, которые ждут внизу? Хватит?

Насчёт именно тридцати шести Лена не была уверена, но как минимум пятеро у подъезда остались. Сергей решил, что если не хватит двоих, то и семерых не хватит. Правильно, в общем-то решил.

Волшебник на секунду задумался. Так просто он сдаваться не собирался, позиция безнадёжной не была. Он лихорадочно перебирал варианты. Потом Сергей признался, что в этот момент как будто невидимая петля сдавила ему горло и он не мог даже пальцем шевельнуть. Скорее всего, волшебник собирался Сергеем прикрыться, справедливо рассудив, что модификанты вожаком рисковать не станут. Но именно в ту секунду он отвлёкся, рассеял внимание…

Лена быстро набросила ему на шею приготовленный загодя красно-белый шнурок. Звякнул бубенчик.

Она ожидала эффекта, но эффект ожидания превзошёл.

Волшебник снова закричал. На этот раз без всяких чудес. Просто заорал от боли, катаясь по полу. Схватился за бубенчик в отчаянной попытке сорвать, но руки задымились. И не маной.

– Сними… это… – прохрипел он, закатывая глаза. – Сними…

***

Надо отдать должное соседу, двор он убирал исправно, за палисадником тоже присматривал должным образом и даже перильца на крыльце протёр. В общем, гостей было не стыдно приглашать.

Мистер Жакоб и пригласил. И не без гордости показывал, как по уму всё устроено, и как уютно в доме, а уж про ванную и говорить нечего. Волька, правда, в доме не задержался, быстренько слопал, чего дали, и помчался на улицу. Аня заволновалась, но мистер Жакоб её успокоил. Показал в окно, что Вольку окружили Йоханы-младшие числом пять хвостов. В такой компании, сказал он Ане, Волька нигде не заблудится и не пропадёт. Гоблинец ещё по пути заметил, с каким жадным любопытством барсучата смотрели на человецкого мальчишку. А тому тоже явно есть, о чём их поспрашивать. Так что в ближайшие пару часов беспокоиться не о чем.

Кот Фенька серой тенью скользил по комнатам, исследуя все углы и наматывая на усы скопившуюся за время отсутствия хозяина паутину. По старинной примете это сулило большую удачу, и мистер Жакоб был очень доволен. И вообще, когда схлынула волна разочарования, он понял, что всё просто замечательно. Пусть он на этот раз не нашёл свою любовь, зато всё впереди! Святая женщина из Арре не могла ошибаться, значит, просто испытания не окончены.

Прекрасные дамы вернутся к своим возлюбленным не без скромной помощи одного скромного гоблинца. И ни один злой язык не повернётся сказать, что он напрасно потратил время. К тому же помпа получилась очень хороша, и надо будет непременно повторить, устроив в Барсучьей долине озерцо с фонтаном или ещё какую-нибудь красивую полезность.

Пока мистер Жакоб предавался приятным мыслям, прекрасные дамы добрались до полочки с уникнигами. Принципы чтения в теории они уже знали и им не терпелось применить их на практике. Смотреть, какие они красивые, весёлые и оживлённые, было чистое удовольствие.

– Ой, получается! – воскликнула Люда, вертя одну из книг под разными углами, чтобы поймать фокус. – А я знаю одного Влада Комарика! Правда, он не писатель, а доцент, но как начнёт иногда языком трепать – вся кафедра от смеха под столом.

Мистер Жакоб хотел было пуститься в объяснения, но Аня успела раньше. И что-то явно пошло не так. Словно в белый день потемнело.

– И я такого знаю, – тихо сказала она. – Правда, что он не Комар, а Комарик, я узнала потом, от Кости. Костя у него свидетелем был…

– … на свадьбе… – убитым голосом закончила Люда и вдруг зашмыгала носом.

Несколько секунд утонули в напряжённом и каком-то болезненном молчании.

По Аниным щекам заструились слёзы.

Мистер Жакоб ничего не понимал, просто чувствовал, что всё очень плохо. Только что же было лучше некуда! Что?! Почему?!

– Кто угодно! – простонала Люда, прижимая к груди книгу. – Кто угодно, только не ты!

Аня молча плакала.

Глава 25

Насчёт недели Мэд явно погорячился. Ползли они с черепашьей скоростью, и проклятые реденькие, как волосы на голове Богдана Гавриловича, сосенки всё тянулись по песчанику, будто весь Агорру состоял только из песка и сосенок. Костя держался, но, судя по излишне оптимистичному рычанию Мэда, лучше ему не становилось. Может, хуже, однако так не видно. Ничего, главное, до Арре довезти, а там всё будет хорошо.

Листья манника высохли и рассыпались ломкими лохмами и мелким крошевом уже к вечеру первого дня. Многое попало Косте за шиворот. Он недовольно бурчал, что теперь похож на того носорога, который подтибрил печенье: всё чешется.

А Мэд в своей тактичной манере отвечал, что, как, значит, помрёшь, чесаться разом перестанет. И тут же велел Владу идти рядом и Талева придерживать, чтобы, значит, не свалился с медвежьей спины в Жопу Мира. И на привалах всё время подталкивал: сиди с ним рядом, следи, чтобы всё съел и выпил, морду помоги утереть. Владу, конечно, такие обязанности были не в тягость. Он в любом случае первым бы вызвался, хотя характер у больного и слабого Талева – это отнюдь не подарочек. То есть и у здорового не сахар, но у больного ещё хуже. Шипит, огрызается. Это куда лучше равнодушия сломанной куклы.

Но почему Мэд вполголоса рявкал, когда тот же Чи пытался Влада сменить? Лисовид обижался, хвостом дёргал.

Однако при Косте никаких вопросов задавать не хотелось. Надо – значит надо. Живой – уже счастье. А там, глядишь, доползут до Арре потихоньку. Панти или, ещё лучше, Карам быстренько это безобразие вылечат.

*

Он не понимает. Ну да, он не волшебник, откуда ему понять. Фантазия есть, а понимать не может.

Мэд и сам не уверен, что понимает. Он плетётся, как вьючный лошак. От монотонности дороги в голове слипаются в один ком разные события, а у Мэда чувство, будто он толкает этот ком перед собой.

Талев должен быть мёртв сейчас. Даже будь он самим Арре, такого пережить нельзя. Не надрыв – огромная дырища, сквозь которую можно за секунду пролить всю ману Агорру. Но он жив и даже в сознании. Костя отомстил и за Саммера, и за всех убитых волшебников, вселил их души в прекрасное дерево. Они обрели покой. Такие чудеса – Мэд не мог ошибиться – под силу немногим, а ведь Талев был на тот момент почти выпит…

Влад не представляет. И хвала Порождающей, что не представляет. Он верит, что это можно вылечить, как порез или ушиб. Не видит холодной чёрной бездны, готовой хлынуть в беззащитную душу его друга.

А Мэд видел, волшебным зрением видел, когда пытался хоть как-то залатать ту дырищу, да и потом тоже… Он видел, как наивный сказочник удерживает бездну голой верой в чудеса.

Если бы Мэд устал чуть меньше, то, наверное, испугался бы.

*

На третий день пути им встретились… нет, их встретили дриады. Нарочно ждали. Целый клан тонкостанных дев, одетых только в листву. И то сказать, не очень тщательно одетых.

У лисовида чуть челюсть не отпала.

Влад тоже глазел во все глаза. И не только из-за тонких станов, длинных ног и дивных очей. Просто дриады с людьми общаются ещё реже, чем большие феи. Влад, к примеру, ни одной раньше не видел, что уже говорить о Чи и Талеве. Перевертни лесу не чужие, они видели: Дик – трижды, Мэд, городской житель – только раз, в детстве.

– Господин волшебник, – нежно пропела старшая из дриад, обращаясь к Косте. – Вы разрешите нашей семье жить на вашем Дубе?

Талев, ради такого случая севший на спине Мэда почти прямо и даже пригладивший волосы, ответил:

– Это не мой Дуб, красавицы. Он сам по себе Дуб. Но я буду рад, если вы о нём позаботитесь.

Старшая дриада кивнула, младшие оживлённо защебетали слова благодарности. Ещё секунда – и девы исчезли без следа. Буквально: их маленькие ножки не оставляли следов даже на песке. А как они растворились в зелёном ельничке, вообще никто не заметил. Были – и нет их. Самочувствие господина волшебника, похоже, мало их тревожило. А может, они в этом просто не разбирались.

Усилие оказалось для Кости слишком большим, и он снова уткнулся лицом в холку Мэда. Влад еле успел поймать, Костя уже и набок заваливался.

– Пижон уррский, – неодобрительно фыркнул Дик. Он тревожно поводил носом по сторонам. – Они однополые. В смысле, размножаются вегетативно.

– Чёртов манник, – в тон ему проворчал Талев, словно бы не расслышав. – Чешется и чешется. – Он задёргал спиной, как кот.

– Почесать? – охотно предложил Влад. – А если из веточки сделать ЧС – чесало спинное, то и сам сможешь.

Талев ответил невежливо.

– А ну прекратили скакать у меня на хребте, – вполсилы рыкнул Мэд. – Комарик, ты держи его, главное. Чешется там, не чешется…

Влад сделал, как сказано. Он часто теперь срабатывал на автомате, не задумываясь. Мэд устал, а кому-то надо поддерживать боевой дух – вот и старался по мере сил. Но выходило не очень, через два раза на третий. Он ведь тоже устал. До белых пятен перед глазами.

Талев затих, возможно, заснул. Чи по заведенному порядку унёсся вперёд по тропе. Дик поотстал.

Какое-то время шли молча. Пока ноги шаркали по пыли, мысли в голове у Влада бегали путями сложными, как поезда столичного направления, но только часто сталкивались из-за плохой работы диспетчеров. Сварившаяся каша требовала выхода, тем более Костька что-то нехорошо затих. Надо взбодрить.

– Талев, – шёпотом позвал он, склонившись к Костиному уху.

Талев вздрогнул.

– Талев, ты Аню любишь?

– Угу, – жалобно ответил Талев, не открывая глаз. Видимо, он тоже что-то там такое в голове варил.

Влад, ободрённый успехом, оббежал Медоуза с кормовой части и задал второй вопрос во второе ухо:

– А Люду?

– Угу, – прозвучало ещё жалобнее.

Влад задумался. План явно давал сбой. Снова пришла ужасная мысль, что у Талева сердце настолько большое, что способно вместить всех женщин галактики.

– А Дусю? – ляпнул он.

Вот тут и послали. Как для болящего, так и вполне далеко.

– Да женись ты на обеих, раз так неймётся, – встрял в разговор исполненный деликатности Мэд. – Я вот в прошлом году к двум сестричкам сватался. – Он мечтательно облизнулся.

– И как? – немедленно заинтересовался Влад, смутно припоминая, что никаких следов женского присутствия в берлоге Мэда не просматривалось.

– Женщины, – философски передёрнул плечами перевертень. – То хотят, то не хотят. Через полгодика опять попробую, авось у младшенькой дури убавилось. Нра-авятся… Вот и ты бы обеих сватал, раз отакая любовь.

Талев молча закрыл голову руками, как положено при ядерном взрыве.

Влад, как сумел, объяснил, что у них так не принято. И попытался описать последствия, но слов явно не хватало.

– Это неважно, – перебил это непотребное мычание Талев. – Мне бы только успеть у них прощения… попросить…Ты был прав, турист, я понял… На других это нельзя перекладывать. Потом уже… неважно.

– Эй, что за настроеньице?! – слишком громко возмутился Мэд.

– Карам тебя быстро на ноги… – подхватил Влад, тоже излишне бодро.

– С Карамом что-то случилось, – бесцветно сказал Костя, выровняв речь. – Он должен был забрать меня из Первого максимум через десять дней. – Он называл родной мир так, как назвал его Влад. Впрочем, для Талева этот мир первым и был. – Серый знает, куда мы отправились, сказал бы. Карам бы давно нас нашёл. А так…

Он замолчал и медленно сполз с медвежьей спины на тропу. На этот раз Влад не поймал.

– Привал! – рыкнул Мэд, поспешно переворачиваясь.

Он снова лил в Талева свою ману и почему-то орал на Влада, чтобы тот отошёл подальше.

Вернулся Чи, сказал, что подорожные валом валят навстречу, лучше бы пересидеть по-тихому, но они и так сидели тише некуда. Талев вообще еле дышал. Но дышал. Из чистого упрямства, как предполагал Влад.

– Обошлось на этот раз, – сказал Мэд без обычной громогласности. – Ты давай держи, Комарик, держи. Поперёк возьми и держи.

– То вали, то держи. Зачем? – не выдержал Влад. – Что это изменит?

Мэд с остервенением почесал бока и волосатую грудь.

– Ты вроде манника действуешь, – соизволил пояснить он. – Не знаю, какого Урра, но от тебя все кишки чешутся. И мана в горле комом становится. Когда медовуху у меня жрали – ничего такого не замечал, а теперь вот хоть всю шерсть вычеши.

– Как так? – удивился Влад.

– Уж тебе виднее, – огрызнулся Мэд. – Фух, пойду найду водички.

И он враскачку побрёл в густой акацийный подлесок. Штанами он в этот раз не озаботился вовсе, но колючки, похоже, хлопот ему не доставляли. Медвежья шкура в любом обличье.

Чи захлопотал, разводя костерок. Дик занял наблюдательный пост на ближайшем пригорочке, зарывшись в густую траву.

Влад машинально сел, уложил Костину голову себе на колени. Костя недовольно засопел и поскрёб ногтями правой руки по предплечью левой.

Чешется. Наверное, и мана горлом не идёт.

Значит, Лена уже обколотила все гвозди в квартире до дыр в штукатурке. И давно. И напрасно. И все глаза выплакала.

Что могло случиться с могущественным волшебником?! Что могло случиться такого, что он наплевал на Закон, на попавшего в беду ученика, на друга?!

От вариантов премерзко сосало под ложечкой. О том, что Карам мог предать их, решить, что своя рубашка ближе, Влад даже не думал. Этого просто не могло быть, потому что не могло быть никогда. Вот довезут они Костю до старого склочника Панти – будут искать всерьёз.

А сам он? Вот он, трепло Комарик, что с ним случилось?

Интересно, это теперь всегда так будет? И Карам, и Талев, и другие знакомые волшебники отныне в его присутствии будут изображать носорогов из сказки Киплинга?..

И не поймёшь, на что грешить. Между славной попойкой у Мэда и Дубом много чего произошло. Был Пеха со своими тошнотворными опытами. Была ложбина с жидкой грязью и сумасшедший забег, вместивший пять дней в один. Слепой рывок наудачу, скользкий сок манника и мары, от которых до сих пор хотелось кричать. Была жуткая башня, полная призраков, и жиденький огонёк зажигалки, расплавивший в оранжево-лиловой вспышке сплав маны и бог знает чего. Было то самое неуловимое ощущение, как тогда, в лаборатории Лилии Фёдоровны, когда он плясал на обглоданной парте под носом зубастой твари, и ещё раньше – в ракетном комплексе… Странное чувство, что внутри ты гораздо больше, чем снаружи, и начинает трещать по швам, но словами не передать всё равно.

И были сны, которые Влад изо всех сил – и небезуспешно – пытался забыть днём. Совсем забыть, конечно, не получалось, но не думать о них – запросто. Некогда днём.

В тех снах он горел в двуцветном пламени. Опять оранжевое и лиловое. Не больно, но неотвратимо. Переплавляясь и выкипая. За стеной полупрозрачного огня он видел Лену, которая что-то кричала ему, но слов не было, один треск. И ещё он видел Нани. Та не кричала, только улыбалась довольно. Торжествующе. И подбрасывала в огонь листы недописанного романа.

– Проклятый манник, – прошептал Талев, открывая мутные глаза. – Чешется и чешется…

***

– Пироженки, значит. И Алинка, значит, тоже.

Сергей смотрел искоса, слова цедил. Иванов шёл слева от патрона, строго держа дистанцию в полтора шага. С независимым видом.

Лена покаянно вздохнула. Она понимала, она всё понимала, но…

– Ну прости уже, а? Я же говорила…

– Да-да, – раздражённо перебил Сергей.

– Серёж, ну правда. Идея была так себе, но…

– Да проехали. – Он обернулся к модификанту. – Вань, а ты когда это унюхал, а?

Иванов неопределённо покрутил шеей.

– Понятно. А ещё друг называется. – И вдруг гаркнул: – И только попробуй сказать, что я тебя ни о чём не спрашивал!!!

Иванов прижал уши.

Волшебника звали Джейв. И он был сумасшедшим.

Сошёл с ума почти век назад, когда погибла его жена Лариса. Как утверждал Джейв, виноват в этом был Кармар и только Кармар – так он называл Карама. Вина последнего заключалась в том, что он собрал мазер – магическое зеркало – которое якобы могло преумножать ману за счёт каких-то там коридорных космических эффектов. На демонстрации мазера леди Лариса вызвалась добровольцем для показательного эксперимента и умерла. Механическая тварь высосала её до донышка, хотя Кармар уверял, что ничего подобного быть не может. Но оно случилось.

Да, Джейв легко признал, что Кармар предупреждал об опасности и что Лариса повела себя легкомысленно. Но для Джейва это ровным счётом ничего не значило. Виновный должен быть наказан. Причём наказан, как выразился Джейв, эквивалентно. То есть просто убить – мало. Нужно было, чтобы он потерял всё, что ему дорого.

Но после смерти Ларисы Карам оборвал все привычные связи и покинул Агорру. Появлялся от силы раз в году и не задерживался ни секунды сверх необходимого. Отбирать у него стало нечего.

– Он сбежал, как последний трус, – слова лились из Джейва непрерывным потоком, словно прикосновение бубенчика сняло какую-то печать или попросту вытащило пробку из бутылки. – Но я умею ждать и умею готовиться. Я знал, что однажды он вернётся, не выдержит в одиночестве. Так и случилось. Но представьте моё разочарование, когда я понял, что тот сопляк, который вокруг него увивался, – полимирщик.

Ветер ловить и то проще. Ветры в Агорру послушные.

Джейв был слишком осторожен, чтобы действовать в открытую. Быть начеку постоянно и не засветить своего интереса – невозможно, а угадать, когда болтливого приятеля Карама занесёт в Арре – невозможно абсолютно. Он решил действовать иначе.

– Я собрал все знания о полимирщиках, какие только существовали в разумных мирах. – Джейв негромко засмеялся. – Я понял, как это работает. Сучий потрох Пеха щедро обеспечивал эти исследования за счёт общественных фондов маны. У него это пунктик, ага, но вы всё равно не поймёте. Я иногда подбрасывал ему косточку, чтобы интерес не угасал, но самое вкусное оставлял себе.

Исследования были кропотливыми, следовательно, занимали кучу времени. Но дело того стоило. Родной мир Влада удалось отследить совсем недавно, с помощью одного жадного хитреца и одного учёного болвана. А ещё чуть раньше пришли вести, что Кармар приводил в Агорру человецкую девушку, которая разговаривала с драконами. А ещё стало точно известно – Кармар впервые за сто лет взял ученика. Умного, сильного, наглого, неопытного в делах Агорру и, как следствие, слишком самоуверенного. Джейв терпеть не мог Пеху, но здесь их интересы совпали. Им надо было знать всё о Константине Талеве. И они узнали.

– Я получил награду за все годы своего терпения. – Чувствовалось, что хотя бы мысленно эту речь произносили не раз и не два. – Здесь, в этом захолустье, Порождающая сделала мне главный подарок.

Нани.

Минут десять топали в тишине. И без того не слишком людный, полузаселённый комплекс сменился какими-то пустырями и свалками. Идти было изрядно: вертолёт – любимая Серёжина игрушка – ждал за окраиной, километрах в шести от «Неба в алмазах». Но злой и растерянный Серёжа изобразил диктатора и сказал, что, если не пройдётся как следует, то кого-нибудь убьёт. И машину отправил к чёртовой бабушке, то есть в городок. Ну, то есть сперва вежливо предложил Лене поехать самой, но она торопливо отказалась, сказала, что прекрасно себя чувствует и вообще доктор Аликперов прописал ей прогулки на свежем воздухе. Сергей не настаивал.

Иванов, конечно, безобразий не допустит, но чем раньше они поговорят, тем лучше. Возможно, умница Вольченко именно для того и отпустил машину.

– Как ты догадалась про цацку? – Сергей первым нарушил затянувшуюся неловкую паузу.

– Не могу сказать, что это было элементарно, Ватсон. – Лена выдохнула и даже забыла уточнить, знают ли здесь про Холмса и Ватсона. – Помнишь, я тебе рассказывала, как кто-то пытался влезть в нашу квартиру ночью? Когда Влад был у тебя?

– Конечно. Кот тогда вытащил эту штуку.

– Да. – Лена в тысячный раз повторила мысленно, что мама Поля не бросит. – Но когда на меня напало то… существо, бубенчик не помог. На первый взгляд. А когда я как следует подумала, то поняла, что в самом начале… Он ведь не сразу прыгнул, понимаешь? А ведь мог, я слишком медленно сообразила, что надо драпать. Если бы сразу, прямо с того стенда, то всё, ничего бы меня не спасло. А он словно бы принюхивался, привыкал к неким ощущениям. Скорее всего, сам по себе он маны не содержал, но когда его в Универ запускали, то ману использовали. А потом Ваня зубастика поломал без всяких амулетов. То есть если это действительно защита, то очень специфическая.

– Только от этого вашего волшебства, ты хочешь сказать?

– Хочу. Конечно, предположения были все сплошь недоказанные, но, как видишь, сработало.

– Сработало, – безрадостно кивнул Сергей. – Знать бы ещё, что с этим всем делать...

Слева вдруг, вспышкой, загорелась мусорная куча.

Нани.

Джейв уже давно умел отличать полимирщиков и ошибиться не мог. Искалеченная, озлобленная женщина носила в себе искорку этого странного дара. Искорка слабенькая, тот же Кармаров дружок горел куда ярче, но всё же, всё же.

Он увидел её на улице.

– Чистая случайность, скажете вы? – Джейв хитро прищурился. – А я скажу, что ничего не происходит случайно. Это был мой шанс, и я его не упустил.

С увечными легко: пообещаешь вернуть здоровье – и они уже на всё готовы. Но с Нани всё было не так. Она была готова на всё, лишь бы избавиться от дара полимирья. Джейв не мог не восхищаться такой страстью. То, что он сделал для неё – всего лишь дань этому восхищению. И, пожалуй, восторгу осознания того, насколько тесно всё переплелось. Судьба.

– Вы говорили, что я не восстановился после ерундового усилия. Ха! Это были пустяки. Я постоянно трачу ману. Тончайшая работа по подмене… вы всё равно не поймёте, что вы, даже Пеха не понял. Силой, всё силой хотел… А уже дважды мне удалось пронзить пространство, не потратив на это ни крошки маны.

– Зверушек ты во второй раз подкинул? – отстранённо спросил Сергей. На него исповедь психопата действовала удручающе.

– Конечно. Первый визит прошёл неудачно. Теперь я знаю – почему, но тогда списал на тот самый первый блин, который всегда комом.

Джейв ухмылялся так, что у Лены холодело в животе. Там, где потихоньку рос маленький Комарик. Или Комаришка.

– Но я всё-таки ещё новичок, – сказал Джейв. – Только поэтому вы, мадам, смогли прорваться следом… Тогда я был злее сотни троллей.

Он тихо засмеялся, и смех тот был мерзким.

– А зачем тогда удерживали здесь? – с огромным трудом сохраняя спокойствие, поинтересовалась Лена. – Хоть и небольшие, а всё-таки затраты.

– Я?! – комично изумился Джейв. – И в мыслях не держал. Скажите спасибо тому червяку, что сидит в вашем чреве, мадам. Он – законный гражданин этого мира. Впрочем, куда вам догадаться.

Вольченко потряс головой.

– Так объясни, ублюдина, – сказал он без особой вроде бы угрозы в голосе, но страх пробрал Лену до костей. – И что, будешь уверять, всё это дерьмо вокруг тоже не имеет к тебе отношения?

И Джейв рассказал. Доступно, поэтапно, повторяя непонятные моменты, как тупым студентам. Со вкусом рассказал, смакуя.

Он говорил, а Лена чувствовала, как под ногами исчезает опора. Она словно бы снова болталась в воздухе, неловко и ненадёжно вцепившись в верёвочную лестницу. Только теперь никто не поймает, не втащит в вертолёт.

Ваня крепко взял под правый локоть, а Серёжа поймал её «поплывший» взгляд и подмигнул. «Ничего, прорвёмся, сестрёнка, – сказал без слов. – В первый раз, что ли?»

– Почему мне постоянно приходится слушать всяких психов, которые потом решают картинно сдохнуть у меня на глазах? – спросил непонятно у кого Сергей. Он не сводил глаз с весёлого трескучего огня, пожиравшего трухлявый комод.

Ну рухлядь горит, ничего особенного. Только её никто не поджигал, рухлядь эту. И когда погаснет – также внезапно, как и загорелось – никаких следов копоти не останется. Комод просто исчезнет, возможно, чтобы появиться где-нибудь в другом месте. Как тот чиновник, что прыгал с бордюра в бесплодной попытке перескочить через время.

В Хлыновске таких случаев было раз в десять больше, чем в столице. И их количество росло. А буквально этим утром, перед вылетом, Сергею позвонил который-то из его «замов». Некая дама в истерике позвонила в полицию, чтобы рассказать об ужасной диверсии. Она сказала, что сквер перед её домом неизвестные террористы залили ртутью. Тонны, вопила она, тонны ртути! Когда приехала мотоклетка и полный наряд полиции в ОЗК, сквер был чист. Даме вкатали штраф за ложный вызов. Лена тогда обречённо подумала, что это только первая ласточка.

– Идёмте, – поторопил Иванов. – Нехорошо на месте стоять.

Сергей кивнул. Они снова двинулись вперёд.

Лена не знала, почему он говорил о «всяких психах» во множественном числе. Но Джейв, как только закончил объяснение, сдох действительно картинно.

– Я доволен, – сказал волшебник, смахивая с лацкана пиджака пушинку. – Лучше не придумаешь. Выбор за вами, но любой, абсолютно любой ваш выбор принесёт Кармару только боль, страдание и чувство собственного бессилия. Это именно то, что чувствовал я, стоя рядом со своей мёртвой женой. Не подведите меня, мальчики и девочки.

И он раздавил в руке что-то маленькое и круглое, похоже, пуговицу. Онемевшие зрители могли только следить, как Джейв рассыпается серым летучим пеплом.

Глава 26

Глухой ночью Аня проснулась, давясь слезами. Вольку, слава богу, всхлипы не разбудили, а вот Люда вскинулась, хотя Волька спал рядышком, а Люда – напротив, у окна.

Остаться в уютном, вылизанном до последней планочки, доме мистера Жакоба было бы равносильно неким обещаниям, а обманывать добрейшего гоблинца – смертный грех. Хватит той сомнительной записочки. Мистер Жакоб, конечно, уговаривал остаться, говорил, что это ничего не значит, что он будет счастлив таким гостям, что всё наладится обязательно, но, конечно, без толку. Аня и Люда желали уходить прямо сейчас и не останавливаться до самого Арре. Благодарили, говорили хорошие слова, но уговоров не слушали. Волька бы задержался с большим удовольствием, но он видел, что с мамой и тётей Людой очень неладно и вопросов не задавал.

Выяснять отношения им с Милкой не пришлось. Что выяснять-то? Кобель он кобель и есть. Аня об этом точно знала, Люда догадывалась. Обе просто любили и надеялись на лучшее. И, чёрт побери, у них были на то основания. Вот, не выгорело. Надо усвоить, переварить и жить дальше. У Ани – Волька, у Милы – карьера, у обеих всё впереди.

Задачка в одно действие. На словах. А ту чёрную тоску, что поселилась в сердце, всё равно никакими словами не передать. Зато можно посмотреть Людмиле в глаза и увидеть там её точное отражение. И хорошо, что можно. Если видишь, то меньше боишься. Неизвестность хуже всего.

Попрыгунчик. То есть полимирщик, вроде Влада, надо же. То-то Аня удивлялась, как они так быстро подружились. Наверное, Костя… полковник Талев никого к себе не подпускал, чтобы свой секрет сохранить, а Влад и так всё знал. Но Влад, кроме как на свою Лену, ни на кого ни разу и не глянул, Милка их сто лет знает, а этот… Скачет от одной бабы к другой, никак не остановится. Прыг-скок…

Наверное, круто где-то напрыгал, раз их с Людой похитили. Господи, хоть бы обошлось у него там, непонятно где…

Забыть. Наплевать и забыть. Навсегда. Вернуться домой и вспоминать Агорру как сон. Интересный, местами страшноватый, но в целом – светлый сон. А Талева забыть, вычеркнуть, стереть начисто. Пускай сам выкручивается из своих разборок.

Вот по Людке она будет скучать нешуточно.

Но всё-таки не получилось уйти. Планы часто меняются. Мистер Жакоб нашёл слова. Докричался.

– На ночь глядя уходить – дурная примета, – сказал он. – Подорожными всё кишит, кто знает, что у них на уме. Если себя не жалко, то хоть о мальчике подумайте.

Это он очень правильно напомнил. Чёрная мгла внутри требовала немедленных действий, чтобы хоть как-то отвлечься. Но реальность и здравый смысл выступали на стороне мистера Жакоба. Волькой нельзя рисковать ни при каких обстоятельствах. И отдохнуть, хотя бы ночь поспать на нормальной кровати, тоже надо. Аня знала такой вид усталости: когда устала настолько, что уже и не понимаешь – насколько. Усталость, перешедшая в отупение на качественном уровне. Так было, когда Волька был совсем маленьким. И ещё года три назад школа проходила аттестацию, и весь педколлектив месяц жил в режиме аврала пополам с алярмом. К концу этого срока даже показалось, что ничего, нормально, втянулась. А потом просто рухнула в обморок посреди урока. Давление, сказали потом врачи с «неотложки», упало, и Аня вместе с давлением. Ну а если она упадёт здесь? Работает ли в Агорру «неотложка»?

И они остались. На одну ночь. Мистер Жакоб, дай ему боженька здоровья и большой любви, даже хотел снять для них комнату на местном каком-то постоялом дворе, но вводить его ещё и в такой расход… В общем, они остались в чистенькой пристройке, чем-то напоминавшей Анино жильё, только новой и побольше. Флигелёк Жакоб пристроил специально для своих родителей, которые регулярно наезжают в гости.

Кроватей там было две, но Волька без капризов согласился поспать рядом с мамой под стеночкой. В порядке исключения и всё такое. Вообще-то он страшно самостоятельный маленький мужичок. Набегался со своими новыми приятелями так, что заснул моментально и, что называется, бревном. Кот устроился в ногах тугим тёплым бубликом.

Несмотря на уют, чистые простыни, о которых мечтала последние три, что ли, недели, на тишину и безопасность, Аня засыпала с трудом. А когда заснула, то немедленно об этом пожалела.

– Приснилось? – шёпотом спросила Люда, приподнимаясь на локте. Она не уточняла – что приснилось. И так ясно, что ничего хорошего. Сама она, может статься, вообще не засыпала.

Аня кивнула. На окне висела только лёгкая кружевная занавеска, и зыбко-дымчатая ночь позволяла им видеть друг друга.

Милка села нормально и приглашающе похлопала рядом с собой. Аня подумала, что идея недурна. Заснуть всё рано уже не получится. Стараясь не шуметь, она выскользнула из-под одеяла, подоткнула край, чтобы Вольке не надуло, и перебралась к Людмиле.

Когда-то у неё была подружка Лиза, с которой они могли шептаться под одним одеялом до утра. Давно, в детстве. Они ходили друг к другу в гости с ночёвками, а в школе клевали носами, переглядывались через две парты и давились смехом. Потом Лиза с родителями уехала в столицу, и они больше не виделись. Никогда. Переписывались, сперва чуть не по два письма в неделю, потом всё реже, а потом пришли двенадцатый год и самый кровавый передел в истории страны, и Аня осталась одна со свеженьким пачпортом и без малейшего понятия, что делать дальше. Какие уж тут пошептушки. Хорошо хоть Игорь её тогда поддержал, помог получить образование. Первому мужу Аня была благодарна, она его очень уважала, но сейчас, оглядываясь назад, могла себе признаться, что не любила.

– У тебя сердце что-то почуяло? – спросила Люда шёпотом. Вблизи было видно, что глаза у неё заплаканные.

Люда единственная, кто принимает всерьёз Анину интуицию. И выспрашивает детали. И ищет толкования.

– Костя снился, – призналась Аня. – Он… неважно. Это всё равно только сон.

– Мне тоже что-то плохое снилось, но я не запомнила… Расскажи, а?

– Он лежал на полу. Раненый, в крови. Комната какая-то большая, тёмная. Пол каменный. И он звал тебя и меня. По именам. Дальше тоже не помню.

– Это всё подсознание. – Тёмные Людмилины глаза лихорадочно блестели. – Тебе очень хочется, чтобы он сожалел о том, что натворил. И его тебе жалко, ты всех жалеешь и всем помогаешь. Вот и снится…

Люда не хочет признавать, что она всё понимает как надо. Настолько, что забыла свой сон. Почему, откуда такие мысли?..

– Ань, а давай здесь на какое-то время останемся? – не дала додумать Милка. – Пока не попустит хоть немножко?

– А? – растерялась Аня.

– Понимаешь… Мама с моих лет пятнадцати всё ныла и ныла: «Девочке главное – удачно выйти замуж. И детишек поскорее нарожать, чтобы этот гад никуда не делся! А ты сидишь, ничего не делаешь, ни с кем не знакомишься, жопу отрастила в три обхвата…» – Мила повысила голос, и Аня замахала на неё руками, потише, мол.

– И всё женишков подсовывала, – опять вернулась на шёпот Мила. – То Олечкин сыночек, то Мишенькин племянничек… А я на них смотрю – и тошнит. И они на меня смотрят, словно одолжение делают. Ну и сбежала я жить в бывшую бабушкину однокомнатку. С мамой вдрызг рассорилась. Да я тебе рассказывала уже.

Рассказывала. Но это такие вещи, которые каждый раз по-другому слушаешь. И рассказываешь – тоже.

– Работа интересная, коллектив отличный, хандрить некогда было. Придёшь домой – и либо за работу садишься, либо сериальчик включишь, кофейку с тортиком смолотишь под красивую любовь. А в выходной и сходить куда-нибудь можно. Вроде и ничего. Понимаешь, Ань, пока Талева у меня не было, я и не знала, как иначе может быть. А теперь знаю. И знаю, что по-прежнему больше не будет. Если опять одна останусь, то…

Мила судорожно потянула носом, и Аня обняла её за плечи. По шее потекли чужие слёзы.

– Разлюбить не смогу, но, может, хоть привыкну, в себе разберусь? Давай останемся ненадолго? С тобой и с Волькой будет проще…

– Мы останемся на столько, на сколько понадобится, – сказала Аня. О том, что разлюбить тоже не сумеет, промолчала. Мила и так знает. И она знает, что Аня знает, почему именно надо остаться. – Дома меня, считай, ничего не держит.

У них больше не осталось секретов друг от друга.

Они прошептались до самого утра.

О чём – не наше дело.

Планы пришлось немного поменять. Снова. Потому что утром, после завтрака, явилась миссис Йохан. Она принесла удивительные новости. Шурша накрахмаленным до скрипа фартуком, она болтала без передышки. Какое-то невероятное волшебство случилось в той стороне, откуда пришли мистер Жакоб и его гости. Слухи самые странные. Не то земля разверзлась до самого Урра, не то небо упало. Буквально пять дней назад тоже что-то такое случилось, отчего все таратайки отказали, а теперь, наверное, вовсе до лета не заработают.

И как почтенным дамам по такому случаю в столицу идти? Ежели без таратайки, то почти неделю по дорогам ножки бить. А обувочка, не в обиду будь сказано, у почтенных дам и двух дней не выдержит. И эти, опять же, дикие, как с ума сошли.

Насчёт обувочки миссис тануки была совершенно права. Аню с Волькой прямо из дома выдернули, хорошо, что у них отопление выключили из-за аварии в котельной. Волька в вымытых старых кроссовках по дому ходил, а Аня – в ветхих, но закрытых полуботинках. Повезло. И надо отметить, что полуботинки доказали: старый конь борозды не портит. В отличие от новых Милкиных сапожек на лаковых шпильках. Милка, считай, босиком дошла.

А миссис Йохан, не встретив возражений, воодушевилась и продолжила. Надо, сказала, что-нибудь удобное и крепкое подобрать, но у них в долине человецких мало, а за покупками лучше на ярмарку, а ярмарка через две недели, а пока почтенные дамы-учительницы будут ждать ярмарки, не согласятся ли они немножечко поучить очень способных детишечек? Ну просто, от скуки. Надо же чем-то заниматься. А уж за миссис Йохан не заржавеет, будьте покойны.

И пока «почтенные дамы-учительницы» хлопали глазами, пытаясь приспособиться к смене темы, миссис Йохан быстренько втащила во двор своих отпрысков – угрюмых, умытых и даже местами причёсанных. Каждый держал под мышкой грубо склеенную тетрадь. Смотрели «способные детишечки» исподлобья, давая понять, что со свободой так запросто не расстанутся. Волька сочувственно и совсем по-взрослому вздохнул. Он свою маму знал.

И заниматься чем-то точно надо, хотя бы для того, чтобы не сидеть у мистера Жакоба на шее.

– А они точно хотят учиться? – спросила Аня, рассматривая забавных барсучат по очереди. Вот этот, самый рослый и хмурый, который вызывающе топорщит усы, – точно заводила. – Тебя как зовут?

– Бенни, – недовольно пропыхтел заводила. – И учить меня нечего, я и так всё знаю.

Миссис Йохан быстро отвесила Бенни подзатыльник, но раскаяться не заставила.

– Ладно, – пожала плечами Аня. – Учить учёного – только портить.

Барсучата, не веря в столь лёгкую победу, нерешительно зашушукались. Они ещё не поняли.

– Тогда сам научишь младших читать, – сказала Аня. – Они тебя послушаются.

Бенни польстило, что его вот так с ходу признали старшим, которого все слушаются, но с «научишь читать» не склеивалось.

– Вот ещё, – фыркнул он. – Очень надо.

– Да ну? – притворно удивилась Аня. – А если им сказку захочется? Всё время сам будешь им читать? До старости?

Видимо, сказок младшим хотелось регулярно и от проблемы Бенни отмахнуться просто так не мог. Да и сам предводитель явно был не без греха.

– Я им не нанимался! Пусть им Пуня читает.

– А я-то думала, что ты старший, – разочарованно протянула Аня, не выясняя, кто такой Пуня. – И о своих младшеньких заботишься…

Загнанный в угол, барсучонок ощетинился:

– Ладно, я сам Пуню попрошу.

– И что, будешь каждый раз за Пуней бегать? И упрашивать: «Ну пожа-а-алуйста, ну почита-а-ай!» – Аня сделала противный, сюсюкающий голос. – Я-то считала, что тануки – существа гордые. Наверное, ошиблась.

Это был удар ниже пояса. Наверное, если бы гордый тануки мог побледнеть, он бы приобрёл цвет снятого молока. Но он не мог, поэтому запыхтел, как паровоз, решительно выпятил челюсть и двинулся во флигель – учиться. Младшие потянулись за ним вереницей.

Госпожа Йохан, глядя им вслед, молитвенно сложила лапы перед грудью и сморгнула непрошеную слезинку.

***

Старый трол редко бывал в этом здании. Настолько редко, что почти перестали звать.

С учениками он предпочитал работать за городом, а общественные дела решать в порядке очереди. То есть – как попало. Теперь жалел, но время назад не вернёшь. Даже Старшие боятся связываться со временем. Говорят, что цена настолько велика, что не расплатиться вовек.

Эйм смотрел на здание снизу вверх. Большое здание. Красивое, высокое, в три этажа. Маны ушло немерено, ею здесь просто разит. Вирк гордился, что такое смог отгрохать, да ещё и не на окраине. Не в центре, конечно, но вполне, вполне приличный райончик.

Библиотека, арсенал, зал для сборищ, уютные комнаты для умных бесед, комнаты для тех, кто приехал издалека, комнаты для игр и развлечений... И Урр знает что ещё припрятано за толстыми каменными стенами. Как член Большого Собора, Вирк умело оберегал собственность Общества от лишнего интереса со стороны умельцев и прочих непотребных личностей. Вроде Эйма.

Старый трол невесело усмехнулся. Принять решение было тяжело. Но он решил, а остальное уже легче.

Каменный вестибюль был пуст.

– Учитель Эйм?

Маленькую не то стоечку, не то будочку у входа Эйм заметил не сразу. Раньше её точно не было. За стоечкой удивлялся его приходу молодой мордатый гном.

– Карнах-Седьмой? – прищурился Эйм.

– Д-да… Вы… вы помните меня?..

– Я не выжил из ума, даже если Вирк так сказал.

Седьмой покраснел.

– Н-но…

– Он велел меня не пускать?

– Н-нет…

– Седьмой, да что с тобою? Раньше ты заикой не был.

Гном судорожно сглотнул, а Эйм попытался понять, кем этот толстячок приходится Бороде. Разумеется, не понял. Гномы есть гномы.

– Простите, учитель Эйм. – Седьмой всё же взял себя в руки и перестал изображать овцу. – А по какому делу вам надо?

Трол скептически собрал кожу широкого лба складками.

– А почему я должен тебе отчитываться? Разве этот дом не для всех членов нашего Общества?

– Ну да, – Седьмой покраснел ещё больше, почти побурел. – Только время сейчас такое, тревожное. А я дежурный.

Эйму надоело пререкаться. Он и так потерял слишком много времени. Он просто пошёл вперёд.

– Учитель Эйм! – завопил дежурный Седьмой. – Так нельзя! Порядок!..

Этот гном не был хорошим учеником. Зато полюбил порядок. Такой отличный порядок, при котором самому ни о чём не надо думать.

Эйм развернулся, схватил глупо булькнувшего гнома за шиворот и крепко встряхнул. Для Седьмого это оказалось настолько большим шоком, что он даже не пискнул. Он до того привык видеть в Эйме мудрого учителя, что забыл напрочь, что тот ещё и просто здоровенный трол, юность посвятивший отнюдь не книгам. Ирония судьбы, не иначе.

– Мой тебе совет, Седьмой, – сказал Эйм, пристально глядя в выпученные серые глазки. – Вахтёрствовать – не для тебя. У тебя и так мозгов маловато, а эта работа добьёт их жалкие остатки. Займись цветоводством, это просветляет.

А вот комнатушку с мётлами и тряпками справа от входа Эйм помнил хорошо. И бдительного стража он зашвырнул именно туда. Загрохотали вёдра. Дверь Эйм заклинил ручкой от швабры. Он не знал, сколько времени ему понадобится на поиски, поэтому предпочёл подстраховаться. Гномьи вопли из-за толстых дубовых досок услышат нескоро, только когда начнут целенаправленно искать.

Эйм выдохнул и сосредоточился.

В городе, пропитанном маной, очень трудно понять суть вещей. Старшие умеют это от рождения. Эйму понадобилось почти сорок лет, чтобы только начать понимать. По проторенной дорожке идти проще, но из его учеников надежды подают лишь трое. Эйм уже смирился с тем, что не сумеет обучить искусству Старших всех. Для большинства он так и останется выжившим из ума тролом, бормочущим всякую чушь о сосредоточении. Возможно, в этом тоже крылась одна из причин превращения Общества после смерти Бороды в этот балаган. Эйм ещё раз назвал себя старым дурнем и занялся, наконец, делом.

В пустом гулком вестибюле оставаться не надо. Отойти в боковой коридорчик, встать так, чтобы никто об него случайно не споткнулся. Стать камнем, обрести истинную неподвижность. Теперь – Эйм знал – для суетливых он практически невидим.

Несколько правильных вдохов и выдохов – и перед глазами расплывается… расслаивается реальность. Дома больше нет. Есть Сущее и Мана. Тончайшие вибрации Сущего – это память предметов. Эйму проще всего работать с камнем, и он прикладывает ладонь к тёплой и шершавой стене, оттесняя голубоватую дымку вглубь. Старый добрый известняк. Рыхлый, мягкий, услужливый камень, ранее бывший живым и оттого любящий живое. Камень охотно делится памятью с Эймом. Даже слишком охотно.

– Не надо, не надо так далеко, малыш. Ближе. Ещё ближе, – забормотал трол, ласково поглаживая стену. – Вот так, вот так… А теперь помедленнее.

Эйм слушал камень довольно долго. О многом он догадывался, но хотел быть уверенным полностью. Уверился. Чуть снова не впал в пучину тоски и раскаянья, но вовремя спохватился.

Не время.

Эйм стряхнул неподвижность, как шапку-невидимку из сказок, и какая-то человецкая девчушка, пробегавшая в двух шагах, как и все вокруг, слепая из-за суетности, шарахнулась от него пугливой феей. Он ободряюще кивнул малышке, дождался ответной робкой улыбки и неторопливо направился к лестнице. Бегущий старик всегда привлекает внимание, а это последнее, чего хотелось бы Эйму.

Раскланиваясь по пути с учениками и просто знакомыми, он миновал все три этажа. Собственно, раскланивался он только два этажа. На третьем уже никого не было, там была библиотека, абсолютно, к сожалению, этим юным засранцам не интересная. Лестница закончилась у зарешёченной чердачной дверцы. Дальше была только крыша. Но Эйм не остановился, а подошёл к краю площадки и пошарил ногой, нащупывая невидимые ступеньки. Одна, вторая, третья… Он видел Сущее за флёром Маны, поэтому мог шагать всё выше и выше по фальшивой пустоте. Крыша-обманка растаяла миражом-марой, а Эйм вступил в четвёртый этаж, изнутри вполне видимый обычным зрением.

И немедленно чихнул.

Очень мелкая буровато-зелёная пыль, казалось, местами заменяет здесь воздух. Тонкий слой измельчённого сухого манника покрывал всё, и местами даже Мана из-под него не просвечивала. Эйм довольно ухмыльнулся. Он явно шёл куда надо.

– Учитель Эйм?..

Молоденький лисик, который-то из порученцев Вирка. Эйм смахнул его с дороги, даже не замедлив шаг. Сквозь слой Сущего (дверь, да, это дверь) он увидел свою цель. Пульсирующий сгусток маны.

Дверь Эйм смахнул с пути так же, как и лисёнка. Правда, перед этим расслоил её, отделив Ману, сделав хрупкой. Всё-таки возраст, кулаки уже не те.

– Учитель Эйм?!

О Порождающая, как ему надоело за сегодняшний день это восклицание с одними и теми же одинаковыми изумлёнными интонациями!

На низкой тахте лежал крупный, массивный человецкий. Его лицо, шею, руки и одежду покрывал сплошной слой толчёного манника. Так густо, что и черт лица не разобрать. Но Эйму и не требовалось рассматривать.

– Ты! – рявкнул он на тощего гнома, который, собственно, и издал раздражающий возглас. – Позор своих родителей!

– Но я только исполнял при…

– Ты когда-нибудь своей головой думать будешь?! Я чему вас, оглоедов, учу?! Чему, а?!

Гномик в ужасе забился под тахту, а Эйм тут же о нём забыл.

Запереть ману в волшебнике, не давать ему нормально дышать… Кто же до такой пытки додумался?! Впрочем, он знал – кто.

Рядом с тахтой стоял на полу мешочек с манником. Наверное, в обязанности гномика входило регулярно подновлять слой, потому что волшебник сопротивлялся параличу изо всех сил.

А сил Кармару не занимать.

Трол склонился над лежащим и начал медленно, постепенно сдувать мерзкий порошок. Сразу нельзя, потому что беды не оберёшься.

Когда на бледном, без кровинки, лице, не осталось бурого налёта, Кармар судорожно вдохнул и немедленно раскашлялся маной. Раскрывшиеся светлые, почти прозрачные глаза ещё таращились слепо. Эйм придавил его за плечи к тахте.

– Тихо, волшебник, спокойно. Всё хорошо, я друг.

– Как… – прохрипел Кармар, давясь смесью маны и манника, – как ты это сделал?!

Эйм хмыкнул. Ему нравились существа, задающие абстрактные и многогранные вопросы.

Глава 27

– Таратайки кирдыкнулись, – хмуро сообщил серый от пыли Дик. Они с Чи только что вернулись из разведки.

Не то чтобы новость была прямо такой неожиданной, Мэд сразу сказал, что вряд ли после таких сотрясений манополя волшебный транспорт будет работать, но всё же они на что-то надеялись. На чудо, например. Где ещё чудесам случаться, если не в Агорру?

– Ну, значит, двигаем дальше, – буркнул Мэд, грузно поднимаясь.

Грузно – скорее по привычке. Он похудел за последние дни настолько, что при взгляде на обвисшую на медвежьих боках шкуру у Влада нехорошо сосало под ложечкой. После встречи с дриадами он ещё раз доливал Талеву свою ману. Говорил, что чуть-чуть, но кто его знает, как на самом деле было.

Они брели уже почти неделю. Слава Порождающей, сосны и лезущий в ботинки (и не только) песок кончились, но по зелёным холмам стало идти ещё труднее. А уж с грузом на спине… Талев тоже поводов для оптимизма не давал. Хуже ему вроде бы по-прежнему не становилось, но лучше – точно нет. Влад боялся, что когда «хуже» станет заметно, то предпринимать что-либо будет поздно.

Влад поманил перевертней в сторонку.

– Мэд, до Арре мы не доберёмся, – сказал он шёпотом, намеренно не уточняя, по какой именно причине. – Надо найти нормальное жильё и там остановиться. Дика и Чи отправить за Панти, а нам с Костей остаться. Без нас они вдвое быстрее добегут, а там, глядишь, таратайки наладят.

Мэд задумался, шевеля ушами. Дик согласно кивнул.

– Может, ты и прав, – неуверенно пророкотал Мэд и с остервенением почесался. – Лишняя тряска ещё никому на пользу не шла. Только вот я эти места не шибко хорошо знаю…

– Я знаю, – встрял лисовид, который, разумеется, подслушивал, но Влад на другое и не рассчитывал.

– И что тут ближе всего?

– Барсучья долина. Поселение такое, – Чи непроизвольно хихикнул. – Полно лохов непуганых, но могут и дубьём отходить, если поймают.

– Но мы же воровать не будем, – с укоризной сказал Влад. – И дурачить никого не будем. Выходит, дубьём нас будет не за что. Так что поведёшь.

– Да тут уже не заблудитесь, – махнул лапой несколько смущённый Чи. – Дорога на Арре аккурат через этот лоховник… то есть через это поселение проходит.

Костя к смене планов отнёсся равнодушно, и у Влада сложилось впечатление, что он не совсем понимал, что ему говорят. Пробормотал: «От судьбы не уйдёшь». К чему это относилось, неизвестно.

Разделились они в тот же день, чтобы не терять больше времени. Дорога на «лоховник» была очень хорошей, нахоженной и наезженной, так что Чи не преувеличивал: действительно, заблудиться сложно. Да и путники встречались всё чаще. Многие оглядывались на странную процессию, но с расспросами пока никто не лез. Чи сказал, что обычно здесь погуще народа бывает, из-за хренаций с манополем все осторожничают, далеко от домов не отходят. Однако уточнить дорогу есть у кого.

Дик и Чи попрощались и свернули на какую-то боковую тропку. Чи сказал, что тропка не слишком удобная, козья, если честно, тропка, но она позволит им обойти долину по обрывистому склону холма, сэкономив полдня. Медведь и лис скрылись из виду очень быстро. Так показалось Владу. Им, теперь втроём, предстояло тащиться черепашьим шагом ещё дня два. Может, полтора, если повезёт.

– Дед тридцать лет с одной женщиной прожил, – вдруг заговорил Талев, неожиданно громко и чётко. – И в кого я такой урод, интересно знать?..

Вопрос однозначно принадлежал к знаменитому списку вопросов, на которые не будет ответа. Наряду с «И кто это у нас тут такой ути-пути маленький?» и «На кого ты нас покидаешь?»

***

– Ленка, не мельтеши.

Вольченко надоело водить глазами за мечущейся по кухне Леной.

– Не могу, – пожаловалась та. – Если я остановлюсь, то я упаду.

– Ну и падай. – Сергей не желал проникаться сочувствием. – Рябит уже.

– Я поймаю, – пообещал Иванов.

Лена окатила мужчин презрением и с достоинством опустилась на табурет. Голова кружилась. Если бегать кругами, то почти незаметно, а если сидеть – тот ещё вертолёт.

– Ты хоть на жену не орал? – спросила она.

– Нет. Хотя и хотелось. Я её спросил, какого, значит, хрена она вот это всё. Ну, я не так спросил, но суть та же. А она заявила, что, видишь ли, ждала, пока я сам замечу. Лен, ну вот ты, образованный человек, кандидат наук. Хоть ты мне внятно объясни, как женщины думают. Они точно думают, я сам видел. Но вот – как?! Что у них при этом в голове происходит? Или это не в голове случается?

– Вольченко, иди в баню. Я тебе сейчас с ходу приведу десяток примеров мужской альтернативной логики.

– Только муженька своего не поминай. У него вся логика, мягко говоря, альтернативная.

Владька…

Сергей понял, что ляпнул некстати, и быстренько закрыл рот. Но поздно: слёзы навернулись сами собой. Лена понимала, что реветь в данной ситуации – самое глупое, что только можно придумать, она не хотела реветь, но губа задрожала как-то независимо от её желаний и пониманий.

– Отставить! – гаркнул Сергей. – Если мы всяким муделям будем вот так на слово верить, то это чёрт знает что получится. Пока сами всё не выясним, никаких рыданий!

Неизвестно почему, но сработало. Слёзы втянулись обратно. Вместе со словами, что она Вольченке не сержант, чтобы на неё орать. И накрепко зареклась реветь, пока ещё что-то можно сделать.

– Лен, – уже нормальным голосом сказал Сергей, – а помнишь, ты мне рассказывала, как нашла Влада в прошлый раз? Ну, когда к этим, к чешуйчатым ходила? Может, ещё раз попробуешь? Как я понял, для этого ото волшебное топливо не нужно?

Сухая прохлада драконьей пещеры. Насмешливое шипение Мэй.

– Невессста… Сосредоточьсссся…

Господи, ну почему она такая дура заторможенная?!

Внизу, во дворе, полыхал очередной совершенно безопасный костёр. Не жжёт, не разрушает. Картинка, красивые искорки. Кажется, граждане начинали привыкать. Детишки вовсю скачут через безопасное пламя, не понимая, что в любой момент «было» и «не было» могут слиться в единый сгусток катастрофы. Взрослые предостерегающе покрикивают, но дети отлично знают разницу между «для порядка» и «всерьёз». Взрослые тоже не понимают, что это уже случилось полгода назад. Это уже было, и только миллиметр отделяет случившееся от миновавшего. «Ты выживешь, – паскудно скалился сумасшедший волшебник, глядя Лене в глаза гнилыми провалами расплывшихся зрачков. Он забыл о напускном политесе, сорвался в неприкрытое хамство. Но обычного чувства морального удовлетворения, которое Лена испытывала, заставляя хама показать настоящее лицо, не было. Был только страх. Нет, была паника. – У тебя есть будущее. Но у твоей личинки – нет. Она… оно зачато только потому, что его отец изменил судьбу целого мира и не по праву вернулся домой. Исчезнет этот мир – выгорит и твоё чрево, сучка. Тебе тоже придётся выбирать…»

Лена инстинктивно схватилась за живот. Сергей и Ваня тут же тревожно вскинулись, но она заставила себя расслабиться и успокаивающе махнуть рукой. Ничего, мол.

– Вольченко, ты гений, хоть и генерал. Только искать я буду не Влада.

– Этого… Карама?

– Нет. Я попробую отыскать единственное существо, которое, возможно, захочет и сумеет найти выход из создавшейся задницы.

***

У Ани было такое чувство, что она вдруг оказалась на спине мчащейся галопом лошади. Она никогда не каталась на лошади, да ещё и галопом, но почему-то была уверена, что ощущения должны быть такими же. Жутко трясёт, вокруг всё мелькает с бешеной скоростью и надо изо всех сил вцепляться во что попало, лишь бы не свалиться под бьющие землю копыта.

С Милкой они всё решили, и можно было жить и ждать. Рано или поздно прояснится.

На следующее после их учительского дебюта утро к дому мистера Жакоба явился староста посёлка – пожилой барсук, представившийся мистером Маальтисом. За его полосатой спиной толпились решительно настроенные дамы разнообразных форм и конфигураций. Староста Маальтис сказал, что нехорошо госпожам учительницам ютиться во флигеле, если есть прекрасный домик с большой комнатой, очень даже подходящей для занятий. Община выделяет с дорогой душой из каких-то там фондов. Потому что во флигель двадцать существ, даже мелких, не влезет, хоть тресни, а желающих учиться будет больше. Дамы закивали. Ещё, сказал староста, община позаботится о достойном содержании для госпожей учительниц, потому что это вопрос чести Барсучьей долины и никаких компромиссов не предусмотрено. Дамы снова закивали.

Мила, кажется, немного испугалась и начала что-то говорить о планах и о том, что они здесь, в общем-то ненадолго. Но старосту Маальтиса было не так и легко сбить с толку, не говоря уже о дамах. Староста сказал, что, по последним сведениям, раньше чем через пару месяцев работа ТЦ не наладится, да и то не факт, а чего же это госпожам учительницам без дела сидеть. Похоже, одна только перспектива простоя полезных мощностей вызывала у старосты ужас.

Аня прикинула. Два месяца – это четверть. Если не размениваться на всякие глупости вроде педсоветов и уроков ни о чём, то кое-как читать и считать до десяти научить можно. Лучше, чем ничего. Конечно, нерадивые быстро всё забудут, но процентов тридцать-пятьдесят старательных вполне смогут приобрести необходимый навык и при желании развиваться самостоятельно. Правда, посещаемость… Она обвела оценивающим взглядом родительский комитет. Ничего, вполне боевые, можно работать.

– Уважаемые родители, – сказала она, перебивая вялые препирательства, – мне нужно с вами кое-что обсудить. Кто-нибудь из вас может составить список учащихся? Если нет, продиктуйте Людмиле Александровне. Мистер Маальтис, вы тоже не уходите. В классе понадобятся доска, мел, бумага и карандаши в достаточном количестве. Двадцати ученикам я уже на бумажке не покажу.

Староста почтительно присел на хвост и заявил, что необходимое изыщут, потому что вопрос чести и вообще. Аня вспомнила школьного завхоза Максим Максимыча, у которого никогда ничего нет и снега зимой не допросишься, и испытала ни с чем не сравнимое удовлетворение. Дамы загалдели, потирая руки, лапы, а иногда даже щупальца. Краем глаза Аня поймала довольную физиономию мистера Жакоба. Но гоблинец очень быстро куда-то смылся.

Прежде чем нырнуть в привычную учебную суету, Аня вдруг подумала, что всё решится гораздо быстрее, чем за два месяца. Костя ведь очень упрямый и не любит незавершённых дел.

«Последние сведения» стекались в Барсучью долину со всех сторон.

Как-то за пару дней из захолустья она превратилась в оживлённый перекрёсток.

Через неё шли по домам бедолаги, работавшие на манниковых полях. Бывшие рабы рассказывали всякие ужасы, половина из которых была обыкновенными враками. Они со слезами благословляли неизвестного волшебника, который это всё прекратил. Через долину шли существа, уверявшие, что работали вполне законно, и сыпали на голову неизвестного волшебника проклятия. Наплыв подорожных быстро иссяк, но тех немногих, кто прорвался через охрану, хватило для серьёзных и долгосрочных впечатлений. Нескольких особо буйных пришлось пришибить. Рассказывали небылицы об огромном Дубе, который вырос на чёрной волшбе и якобы мог разговаривать. Шёпотом говорили об ужасных преступлениях, творимых в зарослях гигантского – Порождающая свидетель! – манника неизвестными тварями. Забегал в Барсучью долину и какой-то столичный волшебник, увешанный сундуками со всевозможными приборами. Ну, не сам волшебник, конечно, был увешан, а его свита, но эта шарашка мчалась со всех ног изучать неизвестные явления, чтобы, дескать, приоритет не упустить.

Разобраться в этой каше было невозможно. Каждый твердил своё, и определить, кто больше врёт, не смог бы, верно, и сам великий Арре. Но всё-таки один вопрос тревожил всех приблизительно в равной мере: кто тот могущественный чародей, который распустил оборку «на рывок» и вырастил Дуб? И почему о нём до сих пор ничего не известно?

И только местные жители не сильно переживали по этому поводу. Кем бы этот всемогущий ни был, мимо Барсучьей долины он не пройдёт.

***

– А зато я случайно выяснил, почему Алинка меня к тебе не ревнует, – неожиданно сказал Сергей, прерывая затянувшуюся, чересчур унылую паузу.

Лена не знала, получилось у неё или нет. Вроде бы она всё делала как надо. Сосредоточилась, незримым стаканом отсекла всё лишнее, представила как можно чётче объект. Всё, что могла вспомнить: запах, звук, цвет, форму, тактильные ощущения. Коротко сформулировала проблему в виде вычерченной мелом схемы на зелёной школьной доске. Больше, кажется, она ничего не могла. Ей показалось, что она услышала невнятное эхо ответа, но это могли быть и лично её галлюцинации, поскольку напряжение предельное и вообще сплошные нервы.

На лице это напряжение тоже отразилось, потому что Вольченко, когда Лена вернулась на кухню, позеленел и забегал вокруг неё, как наседка. И присядь, и приляг, и чайку выпей. Слава богу, Иванов зачем-то Алине понадобился, иначе мог бы и в больницу поволочь, невзирая на возражения.

Ничего, она передохнёт немножко и опять попробует. Кто же один эксперимент на серию ставит? Несерьёзно.

– И почему? – Лене и впрямь было интересно. Мало кто на её месте удержался бы от расспросов.

Сергей несолидно хихикнул.

– Ты ж уже знаешь, Ленок, что Алинка всякие дамские романы пачками глотает. Про любовь там всякую, сопли в сахаре. Спать не ляжет, пока про какую-нибудь золушку носом не пошмыгает.

Лена знала. И даже под чаёк-кофеёк с конфетками принудительно ознакомилась с сюжетами полудюжины таких «шедевров».

– И что?

– Ну понимаешь, там через раз про какую-нибудь сиротку речь идёт. А я же детдомовский, ты тоже знаешь.

И это Лена, конечно, знала. И не уставала восхищаться тем, что, несмотря на все детские кошмары и комплексы, Сергей сохранил ясную душу и чистое сердце. Других слов для определения этих качеств Лена найти не смогла, хотя ненавидела пафос.

– Не вижу связи, – честно призналась она.

Вольченко уже откровенно веселился.

– А в романах сиротка обязательно кого-то из родственников, так сказать, обретает. Там так и написано – обретает. Вот и она почему-то вбила себе в голову, что ты – моя потерявшаяся во младенчестве сестра. Которая типа вот нашлась, а я ей, супруге родной, стесняюсь об этом сказать.

– Да иди ты, – совершенно неинтеллигентно ахнула Лена.

– Вот и я так сказал, – развёл руками Вольченко. – Ну не так, конечно, но суть та же. А она на меня глазищами своими этак понимающе зыркает и улыбается многозначительно.

– Так у меня же родители…

– Ага, и я ей о том же. А она такая – и где же те родители, а? А я ей – ну далеко живут, бывает. А она такая – ага, говорит, понятно. И турист тебе просто так помогал, а не по-родственному. Ваню вот он бы тоже просто так любому с улицы порекомендовал. И за помощью Лена именно к тебе случайно прибежала, ага. И похожи вы, говорит, как два сапога, тоже чисто случайно.

– Да разве похожи? – удивилась Лена и ради такого вылезла из глубокого кресла.

Она прошла к большому зеркалу, а Сергей встал рядом и положил руку ей на плечо.

А ведь похожи. Если так, по формальным признакам. Светло-русые волосы, серые глаза, широкие скулы. Небольшой, с поправкой на гендер, рост. Носы чуть курносые. У Сергея, правда, веснушки, но у Лены они по весне тоже проявляются. И брови у Лены по правде прямые и широкие, она их пинцетом корректирует…

– Скажи Алинке, пускай не выдумывает.

– Сама говори, – мило улыбнулся Вольченко. – Меня и так всё устраивает. И в хате тихо.

Лена собралась достойно огрызнуться, но в этот момент на улице выключили свет. Ровно на секунду. А потом прямо напротив окна загорелся жёлтый прожектор. Огромный жёлтый прожектор с чёрной щелью-трещиной посредине. На уровне пятого этажа. Во дворе кто-то заорал так, что стёкла затряслись.

– Эт-т-т… – начал Сергей, непроизвольно проседая в коленях, словно прыгать собрался.

– Это Мэй! – взвизгнула Лена, хватая его за руку. – Она прилетела! Вниз! Вниз!

И они побежали вниз, прыгая через две ступеньки. Как были, в тапочках. На площадке второго этажа их догнал Иванов.

***

Красивое место Барсучья долина. Зелёные холмы, вид на скалы, ухоженные дома и сады. Цветов полно. И встретили их хорошо, приветливо. Когда Влад объяснил дежурным, кто они и что им надо, мигом провожатого выделили, кого-то позвали, чтобы с жильём решить, каждый старался чем-то помочь. Всё бы было путём, не вмешайся Талев. Он сполз со спины Мэда, но не упал, остался стоять, только за медвежью холку держался. И приказал тихо, но так, что никто не осмелился перечить:

– Проводите нас к школе.

Повели, суеверно косясь через плечо. Костя сам шёл, хоть с опорой, но сам. Влад с замиранием подумал, что на этот рывок Талев израсходует себя до донышка, но убедить его поэкономить силы вряд ли получится. Разве что скрутить, но это тоже не выход. Ведь Костя понимает, что делает. Влад не чувствовал себя в праве решать за него.

– Какая школа ещё? – пробурчал сбитый с толку Мэд.

– Талев, ты что, колдовал в таком виде? – ужаснулся Влад новой мысли. От этого психа всего можно ожидать.

Костя медленно раздвинул потрескавшиеся губы в неожиданно мягкой усмешке.

– Нет, турист. Я раньше успел. Ещё тогда. Помнишь, я говорил, что Большой круг гадания раскидывал?.. Я видел… И долину эту. И Аню. И Люду. Малышни рой… Ну куда же Анька без школы?.. Тогда не понял… – Он покачал головой, продолжая мечтательно улыбаться. – Здесь закончится мой путь. Я успею им сказать… Спасибо за это, ребята.

– Эй, ты это прекрати! – На этот раз и Мэд испугался не на шутку.

– Я бы и прекратил. Но от судьбы не уйдёшь.

Просветлённый Талев кого хочешь напугает. Влад возмутился по поводу того, что ещё Карама искать надо, с Пехой что-то решать, да и при беседах с Вирком Костина помощь не помешает, а он тут весь из себя в белых одеждах. Испытанное средство на этот раз не подействовало. Талев, кажется, отключил слух, сосредоточившись на единственной задаче – добрести до школы на своих двоих.

Была, была в этом неизъяснимая жуть. Ясный день, цветущая долина, детский смех уже совсем рядом. И обречённый человек, намеренно выжимавший из себя последние ошмётки жизни. У Влада не было смертевизора, но он и так знал, что увидел бы в его окулярах. Тогда же пришло в голову, что голубоватый ореол смерти очень похож на облачко маны вокруг действующего волшебника… Почему так, интересно?

– Вот, пришли! – Провожатый, бойкий барсучонок, запыхался. Не от скорости – какая уж тут скорость – а от ответственности. – Это наша школа, – добавил он гордо. – Целых две учительницы! С Мятных болотцев приходят учиться, потому что у них мяты навалом, а школы выкуси!

Аккуратный белёный домик, окружённый цветущими яблонями, смотрелся пасторально. По чистому, утоптанному двору носилась вьюга из цветочных лепестков и разнокалиберной, разномастной ребятни. Владу показалось, что он видит в этом круговороте светлую Волькину макушку.

Смеющаяся Люда – господи, какая же красавица! куда только делся закомплексованный призрак в бесформенном халате?! – пыталась организовать какую-то игру, но этой банде ещё надо было спустить пар, накопленный за время прилежной учёбы. Аня стояла на крыльце, подпирала плечом дверь. Обмахивалась тетрадью, в которой любой мало-мальски не дурак без колебаний мог опознать классный журнал. Она загорела, волосы стали ещё светлее, пошли виться крупными кольцами. Да, Талева понять очень легко. Даже если не знать, какие они золотые девчонки…

Да, Талев прав. Эту гнусную задачку надо решать незамедлительно.

– Константин Игоревич!!!

Волька вырвался из вьюги и помчался навстречу, счастливый и красный от беготни.

– Вла-а-ад!!!

Влад поспешил подхватить мальчишку до того, как тот повиснет на Талеве.

– Привет, приятель! Ну ты и вырос. Прямо цельный лось!

– Сам ты лось! – завопил Волька и приставил Владу к ушам растопыренные ладони.

Влад немедленно взревел, как положено порядочному маралу, и понёсся крупными скачками вдоль забора.

– Сегодня день лося! – заорал он, смешно тараща глаза.

Разумеется, мелкое стадо тут же приставило растопыренные ладони к ушам, заревело в двадцать глоток и помчалось следом.

«Давай, Костя, путь свободен. Ты так решил, и я помогу».

При первой же возможности Влад спустил Вольку на землю. Увлечённый игрой мальчик побежал со своей новой стаей, крикнув, что он только до треснувшей сливы и сей же секунд обратно. Влад махнул ему рукой и бегом вернулся назад. Двор опустел. Видно, Аня и Люда вошли в дом, чтобы не делать сложную сцену достоянием общественности.

Одиноко мялся у ворот какой-то зелёный тип. Гоблинец, кажется, гоблины вроде крупнее. Гоблинец не подходил ближе, чтобы заглянуть в окно, но и не подглядывал из-за забора, как остальные. Деликатничал, хотя и явно переживал. Сразу видно хорошего человека.

Талев и Мэд как раз пересекали порог. Влад ворвался вслед за ними.

Успел…

Не место ему здесь, но, может, ещё разок сработает неведомый манник-эффект, не даст Талеву вытечь окончательно?

Множество раз Влад рисовал себе эту чёртову сцену. Множество раз. И то, что он увидел, в принципе, вписывалось в некоторые рисунки. Ничего хорошего они не сулили.

Смертельно бледный Талев отпустил наконец-то опору и шагнул вперёд. Аня и Люда смотрели на него в упор, дружно скрестив руки на груди. Владу и Медоузу вообще не досталось ни капли сиятельного внимания, но они не жаловались. Прекрасные и грозные богини. И ни капли жалости не плескалось в их прекрасных очах. Под этими взглядами Талев выпрямил спину. Кажется, он решился заговорить, но ему не дали.

– Значит так, мерзавец, – сказала Люда, дождавшись от Ани благословляющего кивка. – Выбирай одно из двух. Либо ты женишься на нас обеих, либо гуляешь в бобылях до пенсии.

Мэд перестал дышать. Влад тоже. Все придуманные им сценарии пришлось выбросить.

В первый и последний раз в жизни Влад увидел, как трясутся у Талева губы. И в бобылях Талев до пенсии гулять не хотел. Он не то опустился, не то упал на колени и нагрёб длинными своими руками столько счастья, сколько туда поместилось. Влезло, в общем-то, всё полностью, ничего неохваченного не осталось.

А потом Мэд вышвырнул Влада на улицу. Натурально, зубами за шиворот взял – и вышвырнул как куль. Да Влад бы и сам выскочил, раз такие дела и никого выносить не надо! И пусть теперь Костька только попробует помирать! Девочки ему ка-а-ак врежут!

Голова кружилась. И всё, до последнего словечка, что он расскажет Лене про любовь, кружилось вместе с головой.

Теперь точно всё будет хорошо. Теперь точно…

– А повежливее? – всё-таки сказал Влад. Из принципа. Ну или чтобы не лопнуть от восторга.

– Ну ёпста, – не слушая возмущений, прошептал Мэд. Он не сводил глазок со школы. И глазки, чтоб Владу провалиться, были на мокром месте. – Вашу ж мамашу, а?

– Что там произошло? Что, а?

Это не Влад спросил. Влад и так знал. Это бесшумно подошёл гоблинец. От волнения он был больше серым, чем зелёным.

– Чудо там произошло, – буркнул перевертень, по-прежнему не отрывая взгляда от школы. – Думал, что такого не бывает, сказочки одни. Слышь, Комарик, напишешь сказочку о том, как от настоящей любви воскресает волшебник? Или слабо? А ну-ка отходим, парни, сейчас, кажется, будет тесно.

Школа задрожала, вытягиваясь вверх и расползаясь в стороны мраморными стенами, обтекая деревья внутренними двориками, отращивая асимметричные башенки, ненужные шпили и бесполезные подвесные ажурные мостики.

Волшебник-созидатель строил дом для своих любимых. Его судьба решилась, и, в принципе, Барсучья долина – неплохое место, чтобы умереть. Веков через несколько.

А Влад думал, что обязательно заставит Талева пройтись на руках и отчаянно жалел, что рост не позволит оторвать приятеля от земли, подняв за ноги…

Глава 28

Мэд, блаженно кряхтя, перевернулся на правый бок, подставив солнцу левый. Он уже принял нормальные размеры и отдыхал так вкусно, что не присоединиться было невозможно. Влад и присоединился, рухнув в траву рядом с медвежьей тушей, хотя выспавшийся организм требовал деятельности.

С этого пригорочка открывался прекрасный вид на замок-школу и цветущий фруктовый сад. Взрослое население долины уже давно занималось привычной работой, а к школе со всех сторон стекались ученики. Кто-то повис на ажурной цепочке мостика, дальний родственник тэнгу разгонялся, чтобы сигануть со стены, а пятеро Йоханов-младших с ходу покарабкалась на угловую башенку. Осваивались детки, одним словом. Впору заключать пари на то, сколько вся эта красотень продержится.

– Слушай, – поразился Влад, машинально потрепав мягкий бурый мех на загривке перевертня, – ну ты даёшь. Ты со вчера не только потолстел, а даже залосниться успел.

Мэд самодовольно хмыкнул.

– Зря ты вчера не пошёл. Так душевно посидели… Здешний эль – это просто чудо. Куплю ещё пару бочонков домой. И колбасы нажористые неимоверно. Очень, знаешь ли, в комплексе способствуют восстановлению маны.

– Я так спать хотел, что мне уже весь этот джаз побоку. А колбасы я и утром поел. Вкусная, ага.

Сказать по правде, он почти не помнил вчерашний день. Ну, ту его часть, что была после появления замка. В районе сердца раскрутилась какая-то пружина, колени сделались ватные, а голова отключилась вообще. Он совершенно точно беседовал с мистером Жакобом – о чём? Всё плавало в тумане, но проснулся он в чистой постели, в доме приветливого барсучьего семейства. Влада накормили колбасой и наконец-то дали нормального чая. Пятеро отпрысков семейства Йохан проводили «господина сказочника» к школе, а Мэд, кажется, валялся на этом пригорочке с ночи.

Влад стащил футболку и подставил солнцу подмышки, как завещал м.н.с. Привалов. Но кое о чём вспомнил и немедленно вскочил на ноги.

– Ты чего? – зевнул Мэд.

– Я забыл совсем, у тебя же от меня почесуха. Подальше отойду, буду загорать.

Мэд приподнял похмельное хайло, прислушиваясь к внутренним ощущениям.

– Не чешется ни фига, – сказал он. – Падай обратно.

Влад сел на прежнее место и глубоко задумался.

– Мэд? – позвал через пару минут.

– Чего тебе, беспокойная душа? – недовольно проворчал перевертень, успевший за это время задремать.

– Ну так же не бывает. То чешется, то не чешется. Оно либо так, либо этак. Или у тебя чесалось от того, что ты две недели не бухал? Так ведь и у Кости чесалось. Или это на тебе блоха завелась и вас обоих кусала, а я зазря всю дорогу Талева лапал?

– Блохи не живут на волшебниках, – нравоучительно сказал Мэд. – По крайней мере, долго не живут.

– Допустим, это была какая-нибудь особо злокозненная блоха. Ну, злокачественная такая, в маннике взросла, манниковым соком вскормилась.

– Комарик, не мели ерунду, а? Если блоха лопает манник, как ты говоришь, то зачем ей нас с Талевым грызть? Или так, или этак.

– Это так, к слову пришлось. – Влад вздохнул. Все волшебники, видимо, уверены, что сказочник ничего толкового придумать не в состоянии. – Может, она манником закусывает, а основное блюдо у неё всё-таки теплокровное? Смотри, всё же логично.

Мэд проснулся окончательно и обстоятельно объяснил, что он думает по поводу Комариковой логики. А заодно и про блох. В обоих случаях мнение было невысокое. Мэд велел не строить из себя идиота и дружески пихнул Влада в спину. Чтобы избежать солидного синяка, тот кувыркнулся через голову и попросил больше так не делать. Мэд смутился, но Влад уже переключился на другое.

– Одного не пойму, – сказал он задумчиво.

– Только одного? – ехидно поддел Мэд.

– Одного совсем не пойму. Ладно там почесушки, прошло и прошло, и слава богу. А вот почему девочки Костю не пожалели? Они на него смотрели, как на ту блоху злокозненную. Он же полумёртвый к ним явился, сразу же видно.

– Кому видно, а кому и нет, – шумно выдохнул Мэд. – Ну да, тебе тоже не видно. Он, пижон уррский, пыль им в глаза пустил. На последнюю ману. Чтобы, значит, они его обычным видели, не больным. Больше ни на что силёнок не хватило.

– И ты допустил, да? – прищурился Влад. – А если бы он там же упал и умер? – Влад не успел прикусить язык. Собственные вчерашние мысли о праве выбора сегодня помнились чужими.

Мэд поморщился.

– Поверь, Комарик, это уже не имело значения. Если бы не чудо, он бы всё равно умер. Панти не успел бы даже на таратайке. Пять минут или полчаса – это, я считаю, непринципиально.

Влад согласился. Талев и здоровый вполне мог бы помереть от злости, если бы уличил кого-то в жалости к себе. Или, в крайнем случае, сам кого-нибудь мог бы грохнуть, особо жалостливого. А уж в той ситуации…

Между тем забрякала какая-то жестянка и галдящая малышня дружно втянулась внутрь школы. Через минуту тишины дверь распахнулась снова, но не для того, чтобы впустить опоздавшего, а наоборот. Четыре лилейные ручки выперли на улицу Талева. Видимо, он мешал священному учебному процессу. Талев уходить не желал, по крайней мере, не сорвав по поцелую на дорожку. Слова до наблюдателей не долетали, да и видно было не всё, но, судя по всему, сорвал. После этого его наконец-то отодрали от косяка и дверь захлопнулась. Костя широко отшагнул с крыльца, сладко потянулся, да так и застыл с разинутым ртом, таращась на белокаменный замок. Он-то его снаружи ещё не видел.

Мэд заржал, несмотря на то, что медведь, а не конь. Влад свистнул в два пальца и помахал рукой, привлекая внимание.

Талев вздрогнул, оглянулся, помахал в ответ и порысил к приятелям.

Если Мэд ухитрился за ночь неплохо восстановиться, то Костю было просто не узнать.

– Ну ты как? – на всякий случай спросил Влад, хотя и так понятно, что хорошо. Счастливый Талев… Такого ещё не видели.

– Даже не знаю, – с притворной грустью сказал Костя. – Совершенно новые ощущения. Сильно заметно, насколько я поглупел?

Он нахально втиснулся между друзьями.

– Сильно, – немедленно сказал Мэд. – Дурак дураком.

– Не преувеличивай, – вмешался Влад. – Только чуть-чуть, самую малость. Я, пока в женихах ходил, гораздо глупее выглядел. А он всё-таки дважды жених…

– После свадьбы ты не изменился, – заверил Талев. – Совершенно не изменился.

– Погоди-погоди, – сказал Влад, – будут ещё у тебя на кухне каждый вечер педсоветы.

– Ничего-ничего, – в тон отозвался Талев, – после пятой учебной тревоги перейдём к заседаниям оперативного штаба, полосе препятствий и нормативам по надеванию противогаза. А ты всё равно трепло, Комарик.

– Талев, тебе сколько лет? – поинтересовался Мэд.

– Шишнадцать, – быстро сказал Влад и на всякий случай отсел подальше. – Два раза. А вообще дуракам везёт.

Но санкций не последовало.

– Надеюсь, – ухмыльнулся Талев, но тут же посерьёзнел. – Потому что на данный момент ожидаются крупные осложнения и любые благоприятные обстоятельства не лишние.

– Карам?

– Да. Его смерти вроде бы я не чувствовал, но поскольку был в состоянии неуверенного сознания, то ни за что не поручусь. И главное, я так и не определился, что же с ним произошло.

Он расчистил перед собой клочок земли размером с разворот тетради.

– Пока вы меня волокли, как мешок с грязными подштанниками, через пол-Агорру, я мог только думать. Иногда. И вот что у меня надумалось.

Прутиком Костя начертил прямоугольник. Мэд скептически рыкнул.

– Все проблемы, которые ссыпались за последнее время на наши головы, не могут проистекать из одного места.

Мэд немедленно сообщил, из какого именно места проистекают Костины неприятности, но тот и бровью не повёл.

– Это к делу не относится, – небрежно отмахнулся он. – А вот что относится. – Прутик ткнулся в нарисованную на земле фигуру. – Похищение моей семьи – это Пеха. Да, признаю, я прокололся, засветил листатель перед кем-то из его осведомителей.

Тут пришлось сделать паузу и объяснить Мэду, что такое листатель и что он может. Мэд почесал репу. Влад внутренне возликовал при словах «моя семья». Потом Талев глубокомысленно сказал:

– Андрей Кимович – нехороший человек.

– Редиска, – подсказал Влад, и снова пришлось прерываться для уточнения терминологии.

– Редиска, – согласился Талев, – но редиска очень практичная. Без выгоды, просто для удовольствия или ради прихоти, он даже не чихнёт. Выманив меня в Агорру, он получал сразу два козыря – листатель и рычаг давления на Карама.

– Талев, – перебил Мэд, – давай-ка с этого места подробнее. Что Пеха не поделил с твоим учителем? Мы с Диком головы сломали, пытаясь понять, на хрена это всё было?

Талев выразительно пожал плечами.

– Ему надо было на кого-то повесить убийства и укрепить собственный авторитет. После Карама он самый сильный из Собора, а быть вторым выдерживают далеко не все. Допускаю также, что он и сам имеет отношение к этим преступлениям.

Влад покачал головой и взял слово.

– Андрей Кимович – нехороший человек, – сказал он. – Без малейших зазрений совести он пользуется грязными методами, но никогда не нарушит Закон. Мне кажется, он мнит себя если не его, Закона, олицетворением, то уж точно – хранителем.

– Ну да, – вставил Талев, – резать тебя на образцы для гистологии – это законно целиком и полностью.

– Да. – Влад иронии не поддержал. – Я не принимал Закон, как, впрочем, и ты. И по статусу мы с тобой не выше любого беззаконника вроде Чи. С нами формально можно делать что угодно и остаться неподсудным.

Крыть было нечем, поэтому Влад продолжил без помех:

– Убивать волшебников или покрывать убийц Пеха бы не стал. Я уже это говорил и остаюсь при своём мнении. И виноватых для отвода глаз он бы нашёл гораздо проще. А Карам для него – фактор сильнейшего раздражения, неуправляемое могущество, потенциальная угроза Закону. По сути, Карам непредсказуем. Захотел – свинтился на своём трактире, захотел – прибыл. Внедряет новшества, не особо советуясь ни с кем, потому что в Законе об этом ни слова. Как сказал сам Пеха, в Агорру есть Закон, но нет законов. А ему жизненно важно держать всё под контролем. Убить Карама проще, чем взять под контроль, но Андрей Кимович лёгких путей не ищет. Заложники, шантаж… Очень затратная многоходовка единственно ради того, чтобы не нарушить Закон, даже если есть все возможности для ухода от ответственности. Не сомневаюсь, если бы Пехе пришлось убить Карама, он бы отправился в Урр своим ходом, не дожидаясь суда. Время подумать было не только у тебя, Талев.

Да, монотонно плестись рядом с перевертнем, удерживая тяжёлое безвольное тело, норовящее соскользнуть в дорожную пыль, когда разговаривать нет ни сил, ни настроения – отличный фон для раздумий.

– Ладно, – не стал спорить Талев и нарисовал второй прямоугольник. – Пусть так. Мою схему это допущение почти не меняет. Пусть Вирк, – он потыкал прутиком в новую фигуру, – действовал на свой страх и риск, без негласного одобрения начальства. Плантация манника, где держали девочек и Вольку, оборка, та башенка, накопитель – только на нём. Хотя я уверен, что спрятать заложников Вирку поручил именно Пеха. Банда Чи работала на двух хозяев, возможно, считая, что на одного. Хотя им-то совершенно точно пох…, от кого получать манеты. Вирк – чистая корысть без примеси идеологии. Ну и жажда власти, конечно. Может быть, навязчивая идея доказать, что он круче Васьки Косого, несмотря на невысокий уровень маны.

– Комплекс Наполеона, – с умным видом вставил Влад. – То есть ты ему был нужен для сугубо утилитарной цели – набить мошну халявной маной практически ничем не рискуя. Даже когда всё пошло вразнос, инстинкты оказались сильнее доводов разума. Ну, хапнуть напоследок, а там хоть трава не расти.

– Примерно, – криво ухмыльнулся Талев. – Он даже не стал уточнять, кто я такой. Мана есть – годен. И уж точно не учёл одного сумасшедшего засранца без тормозов, но с исключительной устойчивостью к магии… Он же не мог знать, что у упомянутого засранца есть привычка вытаскивать мою задницу из безвыходных ситуаций. Вирк рассчитывал успеть дать дёру с полным накопителем до того, как до башни доберётся кто-нибудь из Собора. И шансы были неплохие. Поэтому я и не мог просто оставить ему награбленное – это невероятная, фантастическая сила, весь Агорру можно под землю спустить. Там ведь была не только моя мана. Моей хватило бы разве что на пень от того Дуба…

Влада пробрал озноб, несмотря на очень тёплое утро.

– Я знаю, – вдруг заговорил Мэд. – Я ведь лесной. В том Дубе теперь душа моего друга. Благодаря вам она не ушла на торговый размен, осталась жить в прекрасном дереве. Правда, он бродяжить любил, мой приятель Саммер, но зато теперь ему очень далеко видно… Всегда хорошо видно, весь Агорру как на ладони.

Какое-то время молчали. Влад думал о том, как будет лучше рассказать Лене эту историю, далёкую от романтики. Её ведь не обманешь броскими деталями, не заморочишь забавными моментами… Всё равно ведь поймёт, насколько было страшно и опасно. Но зато она через любую шелуху оценит, как же им надо было вцепляться друг в друга, чтобы выжить.

Костя кашлянул, возвращая приятелей к общей проблеме. До полной победы ещё далеко. Даже то, что вроде бы прояснили, не давало ответов на слишком многие вопросы, первый из которых: где Карам?

Костя начертил рядом с двумя прямоугольниками кружок.

– Нападения на вас с Леной не вписываются никуда. Ни Пехе, ни тем более Вирку это абсолютно не надо. Они говнюки, но прагматики до мозга костей. Плюс к тому я не почувствовал следов разрыва пространства.

– Может, разрыв был, но слишком далеко от Универа, и ты не почуял? – неуверенно предположил Влад.

– И что, эти милые зверушки маршировали через весь город, не привлекая внимания? – Талев приподнял бровь. – Нет, турист. Их доставили прямиком на место. А даже листатель оставляет следы, не говоря уже о методах ТЦ. Вот так, как у себя дома, могут шастать по Порождающей только полимирщики.

Переварить информацию не удалось. Мэд чутко наставил уши и вдруг пружинисто вскочил на четыре лапы. Талев отстал на долю секунды.

– Уррская жопа мира! – взревел медведь и со всех лап помчался с холма. Талев ничего не взревел, наверное, экономил дыхание. Просто помчался. Владу не оставалось ничего иного, кроме как броситься вдогонку. С этими волшебниками одна маета.

От пропускного пункта спускались по дороге двое. Огромный… нет, всё-таки не тролль, трол и…

– Кара-а-аам!!!

Влад даже не подозревал, что у него такие лёгкие. Вопль, казалось, отразился от неба, чтобы рухнуть вниз оглушающим раскатом. Перевертня Влад обогнал легко, а Талев отстал, кажется, нарочно.

Нахмуренное, непривычно бледное лицо Карама разгладилось, и он всё-таки расплылся в широченной «фирменной» улыбке. В руке волшебник держал железную палку метров полутора длиной. Цеховой посох, что ли?

– Не ори, балда, не в лесу, – сурово сказал Карам и стиснул Влада в объятиях так, что волей-неволей не поорешь. Брякнула тревожно, наткнувшись на камень, палка-посох. – И в лесу не ори. Я волновался, между прочим.

– А мы что – нет? – просипел Влад, косясь на незнакомого трола. Судя по глубоким морщинам и сутулости, трол был далеко не молод. Смотрел трол по-доброму, поэтому Влад мигом проникся к нему расположением. Впрочем, сейчас Влад любил все миры почти без исключений.

– Ну-ну, – сказал Карам скептически, но было понятно, что действительно волновался и очень рад. Он поставил Влада на ноги.

Подошёл Талев. Согласно опробованной уже методике глаз он не прятал, но и не говорил ни слова. Оставлял первое слово тому, перед кем был виноват. Влад уже открыл рот, чтобы превентивно вступиться, но Карам – тоже молча – размахнулся и влепил ученику такую затрещину, что тот сел где стоял.

Влад замер, с ужасом ожидая, что сейчас будет. Карам, кажется, и сам не предполагал такого эффекта.

– Т-ты ч-что? – Талев заикался. Но смотрел он не на Карама, а на землю. Точнее, на валявшуюся палку. И глаза у Кости были круглые. Влад тоже присмотрелся и тоже оторопел, узнав. – Т-ты что, трактир разобрал?!

На благородном чернозёме Барсучьей долины валялась труба прапорщика Ильченко, последние полгода исправно исполнявшая обязанности становой оси в магомеханическом движке трактира «Три гвоздя»…

– Демонтировал, – уточнил Карам.

– Как?! – ахнул Влад, отказываясь верить.

Карам объяснять не собирался. Он беспокойно обернулся через плечо: не то что-то услышал, не то почуял.

– Как смонтировал, только наоборот, – рыкнул он, поморщившись. Скверно он всё-таки выглядел. Лучше, чем Талев вчера, но скверно. – Времени хрен-на. Живо на одно колено, оба-два!

Оба-два нещадно тупили, поэтому Влада Карам буквально вдавил в требуемую позу, а Талева вздёрнул за шиворот.

Откуда-то взялись зрители. То есть понятно откуда – на вопли прибежали, но как же быстро! Влад приметил нескольких знакомых. Доковылял запыхавшийся Мэд. На него тоже рявкнули:

– Свидетелем будешь! И ты, Эйм, и вы, уважаемые.

Уважаемые нерешительно топтались на месте, не рискуя подойти ближе. Кто-то из них узнал Карама, и настороженные шёпотки повисли в воздухе.

Карам подобрал трубу. По её поверхности зазмеились, уже не скрываясь, тёмно-синие струйки маны. Труба была накачана ею до предела. Карам уничтожил любимое детище ради… оружия?

– Повторяйте за мной, – приказал он коленопреклонённым друзьям. Они слишком верили ему, чтобы колебаться. – Я принимаю единый Закон Агорру.

– …принимаю…

– …Агорру…

– Я становлюсь частью Закона.

– …становлюсь…

– …частью…

– Закон становится частью меня.

– …частью меня…

– И да не будет надо мною иной власти.

– …не будет иной…

– Руки давайте! Быстрее!

Короткий ножик с рыжей, вытертой рукояткой (сколько раз Влад им чистил картошку на кухне, которой больше нет!) полоснул по протянутым ладоням. Алые капли затерялись в траве.

Труба прапорщика Ильченко трижды ударила оземь. В ушах зазвенело – Агорру откликнулся, принимая клятву.

– Всё, успели, – довольно выдохнул Карам, воткнул трубу в землю и протянул обе руки новым гражданам волшебного мира, помогая подняться и заодно, чтоб два раза не ходить, заживляя порезы. – Привет, Мэд, я твой должник. Познакомьтесь с Эймом, ребята, и учтите – он умнее нас всех вместе взятых. Эйм, я тебе про этих лоботрясов рассказывал, они в общем-то хорошие, только иногда… ладно, через раз, сначала делают, а потом думают.

Влад опасался, что Костя всё-таки вспылит, ну не привык господин полковник, чтобы ему как мальчишке сопливому подзатыльники отвешивали, всякое могло случиться. Но Костя, видимо, по каким-то одному ему ведомым критериям счёл, что очень легко отделался. Он рассмеялся, потёр ушибленный затылок и сам протянул учителю руку. На этот раз – просто поздороваться, а заодно попросить прощения.

Карам принял и то, и другое и хлопнул его по плечу. Ничего, мол, бывает.

– Они хоть через раз думают, – прогудел Эйм, тяжело вздыхая, – а я, старый дурень, вообще разучился это делать.

Мэд недоверчиво принюхивался к тролу. У Влада на языке вертелись три тысячи вопросов, он только не знал, с которого начать.

– А теперь ты нам объяснишь, где ты был и что это было в целом, – сказал Талев, сведя, по своему обыкновению, все три тысячи вопросов в один. Лена тоже так умеет, даже лучше. – Мы в принципе способны к элементарным мыслительным процессам, но только если обладаем достаточным объёмом информации для обобщений и... – Он на секунду замер и резко сменил тему: – Концентрация волшебников на квадратный метр Барсучьей долины явно превышает ПДК. Кажется, это по наши души.

Шерсть на загривке Мэда встала дыбом. Теперь уже и Влад слышал шум. Кто-то со скандалом входил в долину со стороны Арре. Судя по звукам, новых гостей было гораздо больше двух.

– Теперь выкусят, – весело сказал Карам. Владу не очень понравилось некое предвкушение в его потемневших глазах. Так темнеет море перед штормом.

– Но цивильных я бы убрал, – негромко заметил Талев.

– На всякий случай, – согласился Эйм.

Карам кивнул.

– Уважаемые, – обратился он к зрителям, – если вам не трудно, отойдите за тот забор. Из-за него тоже будет прекрасно видно.

Рекомендации вняли с удивительной быстротой. Снизу спешили новые и новые существа. У многих при себе были грабли, лопаты или просто дреколье. Зеваки? Свидетели? Участники?.. К счастью, все они задерживались за демаркационным забором.

Против тех, кто явился из столицы, дреколье не годилось.

– Всю казарму пригнал, не иначе, – прикинул Мэд. – Надеюсь, хоть полдюжины умельцев в Арре оставил, не то донные под эту лавочку вразнос пойдут. Комарик, ты вперёд не лезь, ты тут, сзади держись.

Перед ними полукругом выстраивались существа, предназначенные для поддержания и наведения общественного порядка в таком беспокойном месте, как Агорру. Отлично натасканные, до зубов напичканные маноёмкими амулетами.

Живые существа, которые исполняют свой долг и ничего более. Служители Закона на договоре, как и те гномы, что показали им с Костей безопасную дорогу из ТЦ. У многих семьи, дети, дома.

Им было страшно.

Кармар и Талев – легенда старая и легенда новорождённая. Самые могущественные волшебники в Агорру. Что против них горсточка амулетов?!

Умельцы стояли. Те, кто их привели, не спешили выходить вперёд.

Сзади раздался топот. Влад рывком обернулся.

– Успели, – пропыхтел мистер Жакоб, нечаянно копируя Карама. Ничего, похожего на оружие, при нём не наблюдалось. – Вольку пришлось запереть, но он через часик выберется.

– Костя, – строго сказала Аня, – ты больше никогда, никогда не смей нас морочить. Ты нам нужен любой.

– Обещай, – добавила Люда.

Влад вжал голову в плечи. Тема вчерашней беседы с гоблинцем, кажется, прояснялась понемногу. Как бы так фиксировать свой язык на время отключения мозгов?..

– Обещаю, – сказал Костя. Его глаза сияли, и до болтливого туриста не было ему никакого дела. – И постараюсь больше не срывать вам уроков, хотя гарантировать не могу. С детства обожаю это занятие.

Глава 29

– Старшие…

Такого восторга в глазах и интонациях Иванова Лена никогда не видела и не слышала. Вольченко знал модификанта дольше, но сейчас был слишком изумлён, чтобы обращать внимание на подобные мелочи.

Крылья Мэй ещё разок с гудением рассекли воздух, а когтистые лапы взрыли утоптанную землю двора. Дракониха приземлилась. Почему-то в пещере она не казалась настолько огромной. От сотрясения грунта кое-где повылетали стёкла. Визг и топот, плавно переходящие в панику.

– Мэ-эй! – закричала Лена, размахивая руками.

– Невесссс…

Длинная гибкая шея стремительно развернулась, бронированная морда ринулась вниз, к Лене. Сергей на одних инстинктах, без включения мозгов, попытался оттащить Лену в сторону, но Лена упёрлась. Ну как он не понимает, что Мэй не может причинить ей вред?

– Держиссссс….

Лена обхватила чешуйчатую шею, насколько хватило рук, но Мэй показалось – и совершенно правильно – что так будет ненадёжно. Неуловимо-пружинящее движение – и Лена оказалась на драконьей шее сверху.

Неожиданно зубы-кинжалы подцепили Сергея – очень осторожно, Лена видела, что даже не поцарапали, но вряд ли из этой хватки можно было вырваться – и Мэй потащила вверх их обоих. На спину, между крыльев, Лена съехала, как с горки. Сергей был уже там, с остервенением оттирался от драконьих слюней и ругался на чём свет стоит.

Броня мерно затряслась: Мэй брала разгон на взлёт.

– Куда?! – заорал Сергей, опасно свешиваясь. – Какого … ?! Алинка с ума сойдёт!..

Земля быстро уходила вниз, и Лена вцепилась ему в ремень, потому что прыгнет же, идиот, покалечится. Они уже взвились над домами. Сверху было видно, что костры горят чуть ли не в каждом дворе. Город был усеян ими.

– … здессссь … шшшь… – донёс ветер откуда-то со стороны морды Мэй, но Лена почему-то прекрасно поняла.

– Она говорит, что здесь ты ничем не поможешь, – проорала она, силясь втянуть Вольченко повыше.

Но он уже и сам передумал. Подтянулся, занял устойчивое положение. Потерявшийся там или нет, но была, была у них несомненная общая привычка: выпускать здравомыслие впереди эмоций. Ну, может, за исключением той безобразной истерики, которую Лена закатила, всего лишь увидев Влада в обществе Ани. Всего один раз! Фу, до сих пор стыдно.

– Я должен быть там! – Сергей тяжело дышал. Свистел ветер, и слова больше угадывались по губам. – Панику надо остановить… И делать что-то…

– Ты делаешь, – уверенно сказала Лена, приблизившись вплотную. – Если бы ты не был полезен там, куда мы летим, Мэй не стала бы тебя забирать. Сделаем там – поможет здесь.

Сергей только покачал головой. Скорее всего, это означало: «Твои слова – да богу в уши».

– …шшшсссь!

– Чего?

– Она говорит – держитесь!

– Ё-моё…

Смотреть по сторонам и тем более вниз было страшно, но по тому, как сильно похолодало, можно было догадываться о высоте. Они с Сергеем распластались по бугристой драконьей спине. Мэй ещё ускорилась, хотя куда – ещё, и Лена поняла, что можно не держаться. Потоки воздуха буквально вдавливали их в гранёную чешую. Лена не знала, какие чувства сейчас переживает её друг и невольный спутник, но самой ей было невероятно легко. Ещё непонятно, что возможно сделать и возможно ли в принципе, но… Они делали. Уже делали.

Появление Иванова, разумеется, проморгали оба. Только когда придавило ещё крепче, поняли.

***

Безмятежных оставалось двое – Карам и Барсучья долина. Карам безмятежно насвистывал под нос нечто среднее между полькой-бабочкой и «Муркой», а долина щедро сыпала яблоневым цветом, хотя, возможно, то был цвет грушёвый или абрикосовый. Влад неуверенно разбирался в дендрологии. Цветущие деревья он для простоты называл яблонями, а не цветущие – дубоясенями. Если под деревом лежали жёлуди, то «ясень» можно было отбросить. Даже клён зелёный, лист резной, его однажды подвёл, оказавшись на поверку какой-то хитрой разновидностью осины.

Когда напряжение достигло пика, строй умельцев наконец-то разомкнулся, пропуская знакомую фигуру. Свитер с оленями Андрей Кимович по случаю теплыни сменил на сине-белую футболку «Динамо Москва». Шкиперская бородка воинственно торчала веником. Но почему-то именно эта воинственность Влада успокоила. На защитах диссертаций обычно с таким видом выходили, если учёному мужу надо было проораться и продемонстрировать осведомлённость в рассматриваемом вопросе. Валить диссертанта насмерть шли обычно с улыбкой, приятной и ядовитой.

– Доброго здоровьица, Андрей Кимович! – крикнул Влад на правах близкого знакомства. – Здоров в этом году манничек возрос, а? Дождичка бы ещё. Телиться кто-то будет? Просто после отёла завсегда хорошенько льёт.

Люда хихикнула. Карам сквозь зубы пробурчал ожидаемое, но вполне одобрительное: «Вот трепло». Мэд о чём-то задумался. Талев якобы небрежно высматривал кого-то или что-то за спинами умельцев.

Андрей Кимович побагровел.

– Манничка?! – визгливо заорал он, брызгая. – Манничка?! Вы… вы… совершенно бездумно уничтожили труд двух десятилетий! Да вы… вы хоть знаете, хоть понимаете, что уничтожили?!

– Понимаем, – хладнокровно сказал Талев. – Незаконную плантацию, где использовали рабский труд. Между прочим, граждан Агорру в Законе, не донных. И установку, которая убивала волшебников, мы тоже уничтожили. Это над ней вы двадцать лет трудились?

Вот у Талева тон ровно такой, как надо. В меру приятный, в меру ядовитый. И спокойный-спокойный.

Пеха не без труда, но всё же взял себя в руки. Утёр бороду и соизволил рассказать не лишённую занимательности историю.

Как известно, манник растёт рядом с волшебниками. Как побочный продукт выработки маны, которого невозможно избежать. И чем больше волшебников, тем гуще растёт. А где в Агорру больше всего волшебников? Правильно, в столице. Обычно с удалением неприятной травки в городской черте справлялась бригада гномов или кого-нибудь из мелких лесных. Но вот лет двадцать назад – почтенный Кармар как раз изволил в нетях пребывать и из этих нетей на Агорру плевал – проблема вышла из-под контроля. Количество рывком – как и положено по теории диамата – перешло в качество. Манник рос повсюду. Пробивался между булыжниками мостовых, осаждал обочины дорог, выживал с клумб и из скверов законных обитателей. И чем быстрее его рвали, косили и выжигали, тем быстрее он рос. Город провонял его гниющим соком. Любители сушёной отравы ликовали, а волшебники начинали испытывать всё более заметные неудобства. Съезжать из столицы никому не хотелось, тем более проблема съехала бы вместе с ними. И косить манник в провинции пришлось бы каждому собственноручно (магическими методами злостная трава принципиально не удалялась), без надежды на муниципальные блага. Так и тянулось. Обжевавшиеся торчки на улицах, далеко не всегда безобидные; затруднения с реализацией манет и, как следствие, невозможная, казалось бы, в Агорру инфляция; чешущиеся и злые как черти волшебники. Количество недовольных горожан росло чуть ли не быстрее манника и тоже грозило не сегодня-завтра перескочить в качество.

Именно тогда Андрей Кимович понял: если он, лично он, ничего не придумает, то эпоха Прений может вернуться с довесочком. Остальные волшебники только жаловались или делали вид, что их это не касается. Некоторые небрезгливые таки уезжали из Арре, демонстративно изрекши на прощание какую-нибудь псевдовещую гадость.

А Пеха остался, потому что больше было некому этим заняться. А у него получилось придумать и реализовать. Собственно, это было не открытие, максимум оно, реализованное, на авторское свидетельство тянуло. А может, только на патент на полезную модель. Обо всём этом знали и раньше. Складки, манопотоки, канализация, в конце концов. Просто до Пехи никто за ненадобностью не допёр соединить их в кучу. И постепенно отходы волшебной деятельности начали сливать в изолированную складку, разросшуюся со временем до оборки. Манник произрастал, отделённый от общества, а в положенный срок увядал и тихо дох, уступая место новой поросли. Потихоньку освоили трёхпольный режим, наладили дежурства, оптимизировали стоки. Проблема расточилось как бы сама собой, и никому особо дела не было до того, как это произошло. Собор принял меры – отлично. На то он и Собор. Вернулись небрезгливые, сделавши вид, что ничего такого никто не предрекал, а уезжали просто в отпуск, проветриться.

И система благополучно работала до недавнего времени, да-да, до того самого, когда некий Константин Талев в сопровождении некоего Влада Комарика решил посетить этот мир.

Вокруг постепенно скапливались изгнанные за забор зрители. Они уже поняли, что драки не будет. Не сцепятся могущественные волшебники, круша налево и направо. А скандал – это же так интересно и практически безопасно! Когда ещё на такое представление попадёшь? Может, ещё внукам доведётся рассказывать.

Прибежал разобиженный Волька. Замка на час не хватило.

– Я здесь и раньше бывал, не говоря уже о Комарике, – лениво сказал Талев, – и никакими эксцессами эти визиты не сопровождались.

Мэд глубокомысленно поскрёб когтями челюсть. Талев намёк великолепно проигнорировал и продолжил контратаку:

– Мало того, данный конкретный визит не был запланирован. И если бы…

Прения вступили в затяжную стадию. Костя прекрасно понимал, что это беседа ни о чём, но давал возможность противнику спустить пары, а союзникам продумать оборону. Краем глаза Влад успел заметить, как за спинами умельцев прошмыгнуло что-то рыжее. Наверняка тот самый Вирк. Видимо, ослушаться Пехи и не пойти совсем он не смог, но предпочитал не высовываться. Влад потянул безмятежного Карама из первого ряда.

– Ты как нас нашёл? – шепнул на ухо почти беззвучно.

– Таратайки починили, – почти не шевеля губами ответил Карам. – Пеха сволочь, но дело знает. Меня нашёл Дик. И этот ваш лис. Они три дня мчались как угорелые, потом подъехали… Совсем выдохлись, скороходы. Так что я в курсе ваших похождений.

Следовательно, затрещину Талеву выдали в основном за испуг, вместо саечки.

Влад немедленно раскаялся в дурных мыслях о Чи. Про себя, разумеется.

– А сейчас… – начал он тем же невесомым шёпотом.

– Да уже всё хорошо будет. – Карам крепко растёр щёки. – Учитель Эйм – это просто сокровище.

От Андрея Кимовича, конечно же, экспресс-совещание не укрылось. Он поспешил оборвать диспут:

– Всё это домыслы, Константин Игоревич. Пока не будут предоставлены железные доказательства того, что я или почтенный Вирк виновны в указанных вами преступлениях, ни я, ни Большой Собор не сможем относиться к вашим словам всерьёз. Даже несмотря на принятое гражданство. – Пеха не то не сумел скрыть досады по последнему поводу, не то не счёл нужным скрывать. Влад понял, что Карам торопился не зря. – Мало того, я жду объяснений по поводу того, каким образом изобретение почтенного Кармара стало орудием убийства. Да-да, я имею в виду мазер.

– О, это я могу! – выскочил вперёд Влад. Так быстро, что Карам не успел его поймать за шиворот. – Сей секунд. Мне всё рассказали, я только обобщил.

Пеха вопросительно приподнял брови, но перебивать не стал. Влад улыбнулся так широко и приветливо, как только получилось. Развернулся лицом к аудитории и спиной к Андрею Кимовичу. Непроизвольно шевельнул пальцами, будто набирал текст на невидимой клавиатуре.

Аудитория замерла в предвкушении. Его друзья и его враги, дети и взрослые, люди и нелюди – затаив дыхание ждали его слов, его сказки. Из сказочников хреновые свидетели, но им всегда дают договорить до конца.

– В некотором мире – едва ли лучшем из миров Порождающей Бесконечности, но далеко не худшем – жил-был волшебник…

В некотором мире – едва ли лучшем из миров Порождающей Бесконечности, но далеко не худшем – жил-был волшебник. Как и всякий волшебник, рождённый вне Агорру, он не знал, что рождён волшебником, и не умел пользоваться своим даром. Жизнь его текла по-всякому, как и у любого из нас. Где-то по ровному, где-то по ухабам. Была у него замечательная мечта – сделать счастливыми всех людей на свете. Ну и прославиться этим по возможности. Как мог он боролся за свою мечту, пока не случилось с ним большое горе, из тех, что делят жизнь на «до» и «после». Стать волшебником от горя – это не то, чего пожелаешь другу. Да и врагу не пожелаешь. Однако случилось как случилось, ведь даже самые могущественные волшебники бывают бессильны перед неумолимой совокупностью обстоятельств, случайностей и свободного выбора, которую принято называть судьбой. От горя он стал нарушать фундаментальные законы бытия. Ну, он так считал, поскольку не мог знать, что просто колдует. Он считал, что может всё, и хотел отмотать время назад, туда, где горя ещё не случилось. И знаете, силы его были так велики, а отчаянье столь сильно, что это безумие почти удалось. К счастью, дежурный по скан-отряду Агорру уловил сигнал бедствия и немедленно принял меры. Он успел выдернуть невменяемого самородка из прошлого, куда тот сам себя загнал, до того, как случился пространственно-временной коллапс.

– Для Агорру это было настоящим, – пожал плечами Пеха, глядя куда-то мимо всех.

Так наш волшебник попал в Агорру. А поскольку был он умный, сильный и неравнодушный, то скоро стал членом Большого Собора, занозой в заднице лентяев и разгильдяев. Сделал он немало нужного и полезного, хотя целей достигал не всегда теми методами, о которых не стыдно рассказать в приличном обществе. Не раз и не два доводилось ему принимать решения за всех, когда проблемы сыпались градом, а остальным не было дела. С тех пор, как он вступил в Собор, ни разу не было пробоев манополя, хотя процент волшебников не только не вырос, но и уменьшился. И если он считал, что игра стоит свеч, то руки пачкать не боялся. Не скажу, что это хорошо. Не скажу, что плохо. Случилось как случилось, судите без меня.

Но мечта-то никуда не делась! И не давалась. Ну, так он считал.

А в один прекрасный день тот волшебник, который притащил его в Агорру, представил на Соборе его мечту – Магическое Зеркало, мазер. Оно могло преумножать ману любого волшебника, тем самым делая счастливее всех жителей Агорру. Ведь благосостояние каждого из них – из нас! – зависит от манополя. И с мазером его можно укрепить и расширить на пустые территории. Появятся новые земли, новые возможности, каждый сможет себе позволить то, о чём и мечтать раньше не смел. Про манник тогда, к слову, ещё никто толком не задумывался.

Наш волшебник убедил себя, что мазер опасен безусловно, что это путь только к войне и деградации. Он увидел последствия, которых не замечал никто, но перетянуть Собор на свою точку зрения не сумел. Слишком уж велика и очевидна была выгода. Кто из них был прав – опять-таки не мне судить, такие вещи только временем проверить можно.

Но он решил, что все средства хороши для того, чтобы остановить беду. Абсолютно все. Сколько в том решении было заботы о будущем, а сколько – обыкновенной зависти, он и сам, думаю, не знал.

Накануне самой главной, решающей демонстрации мазера, его изобретатель притащил и собрал модель в лаборатории нашего волшебника. Тот убедил изобретателя, что так будет лучше для всех. И у него, у нашего, была целая ночь наедине с мечтой.

– Сутки, – пробормотал Карам, ни к кому не обращаясь. – Я утром собрал...

Для грамотного и опытного инженера, к тому же сильного волшебника, не так и трудно понять принцип работы любого прибора. Хоть обычного, хоть магомеханического. Лет через сотню тот изобретатель возьмёт ученика, рождённого созидателем, который будет уметь это ещё лучше, но о нём история другая.

Эта история о том, как наш волшебник – умница, талант – просидел всю ночь над чужой-своей мечтой, и крутил в голове только одну мысль: «Почему не я это сделал?! Как так могло случиться, что я прошёл мимо, хотя оно буквально на земле валялось?!» Даже не вспоминал до утра, что прибор опасен, и вообще ни о чём. Утром вспомнил. Сломать или уничтожить мазер он уже не мог, не навлекая на себя подозрений. А если демонстрация пройдёт успешно...

И она состоялась следующим днём пополудни, перед избранными. Блестящая демонстрация, идеальная… если бы не одна очаровательная леди, которой не терпелось опробовать мазер на себе. И наш волшебник понял – это шанс. Он неплохо знал ту волшебницу, и знал, что она не отступит. Получит своё хоть мытьём, хоть катаньем. Поменять плюс на минус, пока изобретатель бесполезно препирался с леди – что может быть проще?..

А потом – обратно. Ну, пока вдовец кричал над мёртвой леди, а изобретатель застыл соляным столбом.

И всё, и никаких улик. Всё так, как было раньше, всё работало замечательно, но больше ни один волшебник не рискнул бы натянуть на голову обруч мазера, даже за всю ману вселенной. Мало того, изобретатель, не найдя изъянов в своём детище и так и не доискавшись причин, сам себя отправил в изгнание. Угроза Агорру была ликвидирована.

Стал ли счастливее наш волшебник?

Я не знаю.

Вот не знаю, и всё.

Знаю, что он собрал, восстановил Магическое Зеркало просто так, для себя, из любви к порядку. Внёс несколько рационализаторских дополнений: да, тот изобретатель не всегда был терпелив и рационален, многое можно было улучшить. Обруч этот дурацкий с проводами убрать к чертям, достаточно, если объект просто рядом. Но целенький, работающий, улучшенный мазер теперь поселился в дальнем хранилище ТЦ среди всякого хлама. Наш волшебник полагал – навсегда.

Он ошибся, хотя не один десяток лет был прав.

Вещи, наделённые силой, навсегда не пропадают. Рано или поздно найдётся существо, которое захочет этой силы. Чаще всего – за недостатком собственной, потому что достаточность силы – очень условный вопрос. Её всегда не хватает.

Не знаю, не могу угадать, случайно ли Вирк обнаружил готовый к эксплуатации мазер, но у него не было проблем с определением его практической целесообразности…

(Никогда и никому не рассказал Влад Комарик, как сочинил эту сказку.

Рассказывали ему… Крохи, жалкие крохи! Больше всех рассказал сам Пеха, кое-что удалось выдавить из Мэда по пути, вспоминались сумбурно отдельные, теперь только понятные слова Карама. Остальное – там, на месте. Балансируя на тоненькой грани упоения чужим восторгом, держась за две невесомые ниточки: Пеха и Карам. Взгляды, неосознанные совершенно движения, гримасы – он двигался по ним, как Тезей по лабиринту чужого прошлого, интуитивно поворачивая в нужных местах. Ведь не был же уверен, задумал Андрей Кимович смерть несчастной волшебницы заранее или сориентировался мгновенно по обстоятельствам. Но одно-единственное движение рыжеватых коротких ресниц – и как на ладони: секундный порыв, импровизация. И так на каждом, считай, повороте. Владу не раз и не два говорили, что у него могучая интуиция, только в тот раз была не она. Точно не интуиция.

Ладно, фокус с нарушением второго начала можно было вычислить логически, если как следует подумать. Но откуда он мог знать, как выл над женским телом невысокий лысоватый дядечка, похожий на главу профкома Дуцкого?..

Никому и никогда не рассказал Влад, как почувствовал третью ниточку – неприятную, словно бы осклизлую, но в то же время сладко-томительную, щекочущую. И чувство власти… На другом конце этой третьей ниточки была тварь дрожащая, не имеющая более никаких прав. Влад потихоньку тянул, вываживал, то попуская, то подтягивая до струнного звона. Знал: захочет – на этой же ниточке удавит. Захочет – завьёт узелком, лишая воли и разума.

Никому не рассказал, даже Леночке, как трудно было удержаться от первого и второго. Как трудно было не убить того, кто причинил столько зла…)

Вирк стоял перед строем умельцев… Нет, он стоял между Пехой и Карамом, очумело вертя длинной лисьей мордой, жутковатой из-за человечески черт, словно не понимал, как здесь очутился. Надеялся же наверняка на что-то. Дуб уничтожил и накопитель, и саму башню – поди докажи. Но он потерял самообладание, выдал себя с потрохами. Загнанный лис – неприятное зрелище, но в то же время…

Блуждающий взор убийцы упёрся в трола Эйма, потом в Карама, словно только что заметил, потом переехал на Костю, а оттуда на Влада.

Вирк завизжал.

А потом выхватил из своей пёстрой хламиды удивительно знакомую вещь. Небольшая рамочка полированного дерева, в которой странно преломлялся свет… О которой все забыли в метушне последних дней.

Никто не успел ничего сделать.

– Катитесь в Урр, говнюки, – прошипел Вирк, трогая едва заметные бугорки на ребре листателя.

И исчез. Рамка плюхнулась в пыль.

В гробовой тишине Талев вразвалочку подошёл и подобрал своё имущество. Сосредоточенно осмотрел, обтёр носовым платком и удовлетворённо хмыкнул. Казался он ещё безмятежнее, чем Карам полчаса назад. А Карам напротив, кипел ненавистью:

– И где теперь искать эту падаль? – сдавленно спросил он, обращаясь к ученику.

– Думаю, в Урре, – пожал плечами Талев. – Видишь ли, когда я собирался за туристом в ТЦ, то рассматривал вариант неблагоприятного исхода. Я не склонен недооценивать своих врагов. – Адресный поклон в сторону окаменевшего Пехи. – А листателем управлять очень легко, даже турист освоил.

– Что значит – даже?! – возмутился Влад, но его не слушали. Всё внимание зрителей было сосредоточено на Косте.

– Я настроил прибор так, что любая попытка его активировать вызывает перемещение в Урр, то есть в Кузницу. Без листателя, разумеется. Поход в ТЦ удался, а потом не было времени вернуть нормальные параметры.

Кто-то хихикнул. Кажется, мистер Жакоб.

– Остроумно, – согласился Пеха, который успел сосредоточиться на делах насущных.

– Жаль немного, что достался он не вам, Андрей Кимович, – фамильярно подмигнул Талев. – Но так тоже неплохо. Всё по Закону, не так ли?

– Потрясающая сказка, Владислав Иванович, – сказал Пеха, слегка побледнев. – Я обязательно почитаю и остальные ваши творения. На досуге. Но сказка – не доказательство вины.

– Вашей – нет, – пророкотал Эйм. – К сожалению. Вы помните меня, Андрей Кимович? Я был на той демонстрации, сопровождал Джейва с леди Ларисой.

Пеха собрал лоб складками. На секунду.

– Учитель Эйм! – просиял он. – Ну как же! Давно мечтал познакомиться со столь незаурядной личностью. Правда, ваши идеи нервировали многих наших, но пока они остаются только идеями, я не имею к вам никаких претензий, только личный интерес.

Эйм покачал головой, и Влад подумал, что Карам в очередной раз прав. Ну, насчет того, что старый трол умнее их всех вместе взятых.

– Мне нужен камень, который остался от той башни и, на всякий случай, веточка Дуба. – Эйм мягко улыбался. – И я предоставлю вам все необходимые доказательства. Дуб и камень – самые надёжные свидетели, не так ли? Их не подкупить и не запугать. Они не будут врать для собственной выгоды или просто развлечения для. Они ничего не забывают и не путают. Пусть ваши люди в присутствии независимых наблюдателей привезут материалы. У меня они заговорят. В той лаборатории, увы, не было ни единого камня – металл, пластик… С ними я не могу говорить.

Влад ожидал, что Пеха начнёт выкручиваться и всеми силами оттягивать момент высылания гонцов. Но Андрей Кимович распорядился мгновенно. Это означало только одно – о башне он действительно ничего не знал. То есть смерть леди – пусть она была жадной дурой, пусть сама повернула рычажок, спуская с цепи смерть – останется безнаказанной.

Становилось шумно. Староста Маальтис уже вполголоса отдавал распоряжения насчёт скатертей и лавок, хозяева Барсучьей долины прикидывали, кто что выставит на общий стол. Такое преступление раскрыто – шутка ли?! А ведь ещё будут говорящие камни! Надо сделать так, чтобы их слушали именно здесь, в долине. А лучший способ – добрая гулянка. Ведь всё уже выяснили, не так ли?

А Влад потерялся. Как тогда, на Хлыновских болотах, раздвоился. Он вроде бы был в самой гуще кутерьмы, его хлопали по плечам и просили обязательно всё это записать в подробностях, его поздравляли непонятно с чем, он улыбался, кланялся и обещал, но словно бы издалека. Он наблюдал – отстранённо, но внимательно.

Костя обнимал своих женщин, смеясь, что-то им объяснял, а Волька сидел у господина полковника на шее. Для Талева толковая сволочь была явлением нормальным, можно сказать положительным. По службе там, на родине, его по большей части сопровождали сволочи бестолковые, бесполезные, а местами и вредоносные. Он не парился и, кажется, был действительно счастлив.

Мистер Жакоб и Мэд пробились к учителю Эйму (чего он учитель, интересно?) и завязали с ним безусловно познавательную беседу. Для них дела и дрязги Большого Собора были чем-то далёким, из параллельного мира.

А вот Карам… Карам и Андрей Кимович замерли – глаза в глаза. Только что искры не летели от напряжения по линии взглядов. На них не обращали внимания, наверняка без магии не обошлось, но на Влада магия плохо действует. Он их видел – напряжённых, оскаленных. Истинных врагов отныне. Открытых. Карам не простит ни мазера, ни Владовых мучений. Пеха не простит мечты и публичного поражения, пусть и лицо он сохранил.

Поединки между волшебниками дозволены. Правда, не до смерти, но этот случай станет исключением. Если начнут – не остановятся.

«Не надо! – беззвучно закричал Влад, но язык и ноги стали чугунным. – Не надо!»

Дрогнула земля. Тревожно вскинулся Талев, слепо зашарил глазами, пытаясь обнаружить скрытое. Мэд шумно фыркнул. Учитель Эйм не закончил фразу, замер с открытым ртом. Остальные вообще ничего не заметили.

Но всё уже кончилось – так и не начавшись.

Могущественные волшебники развернулись и разошлись в разные стороны.

Схлестнуться в поединке им помешал не только Закон – плевали бы они на него, охваченные ненавистью. Каждый из них понимал, что смерть второго слишком дорого обойдётся Агорру. Каждый из них ставил нужды волшебного мира выше собственных.

«Только ошибись, всего одна ошибка, больше не понадобится, – означал разворот. – Любой пустяк – и я тебя уничтожу».

Ноги попустило, и Влад мигом догнал Карама.

– Ничего, – сказал он старому другу, – мы новый трактир построим. Лучше прежнего. Листатель, это, конечно, круто, но «Трёх гвоздей» не заменит.

– Трепло, – ласково сказал Карам. – Вот же трепло на мою голову…

Глава 30

Поташнивало, кажется, даже непрошибаемого Иванова. А Лена была вообще похожа на плохо выжатую тряпку. И без посторонней помощи она даже не слезла бы с драконьей спины. Но посторонняя помощь, слава богу, наличествовала, поэтому можно было зарыться в упоительно пахнущую траву и прижаться к тёплой, такой восхитительно твёрдой земле. Правда, через пару минут Лена выяснила, что прижимается не столько к земле, сколько к Вольченко, но сочла эту ошибку не слишком принципиальной. В конце концов, зелёненьким цветом лица Серёжа на данный момент соответствовал местным дикорастущим злакам, мускулатуру имел каменную, да и реакция на внешние воздействия была примерно такая же. Ну, из мира неживой природы.

Мэй недовольно зашипела.

– Что она говорит? – Сергей сел, поднимая и Лену. Хотя нет, Лену всё-таки поднял Иванов.

– Она ругает нехорошими словами какое-то поле, из-за которого у неё сбиты навигационные настройки, – машинально перевела она. – И нам придётся немного пройти пешком.

– А, ну это даже хорошо. После такой хренатени в самый раз пройтись.

Солнце – Влад его всегда так называл – стояло ещё высоко, но тени успели изрядно вытянуться. Лена уже бывала в Агорру, во сне и наяву, но снова застыла, не в силах отвести взгляд. Агорру, записной модник, принарядился по весне. Ровные склоны высоких холмов – зелёный шёлк, пышное розовато-белое кружево цветущих деревьев, прихотливо уложенные ленты дорог…

И дороги отнюдь не пустовали. Нормальный проезжий тракт. Лена была морально готова, она знала и Марфушу, и Мэй, не считая Владовых сказок, но разнообразие всё равно подавляло. Сергею же она всего и успела, что в двух словах намекнуть, но он уже сориентировался и только присвистнул. К счастью, посадку они совершили в стороне от тракта, под прикрытием деревьев, поэтому никто в их сторону особо не пялился. Иванов жадно нюхал воздух, неприятно шевеля ноздрями. Чувствовалось, что больше всего на свете ему хочется со всех ног понестись по шёлковым холмам, наслаждаясь неизведанной красотой. Но долг…

– Вань, ты это, разведай вокруг, что да как, – сказал Вольченко, и Лене показалось, что озабоченность в его голосе несколько наиграна. – Потом доложишь.

Иванов сорвался с места стрелой. Был вот тут – и нет его.

– Ленок, а куда идти-то?

– Не знаю, сейчас спрошу.

Лена повернулась к Мэй, но позади была пустота. Нет, конечно, холмы, цветущие сады и прочее остались в полном объёме, а вот огромной драконихи не было. Ни хлопанья крыльев, ни топанья удаляющейся многотонной туши… Только трава примята.

– Иичко щезло, – задумчиво сказал Вольченко, явно кого-то передразнивая.

– Ничего, – вздохнула Лена. – Драконы есть драконы. С ними никогда заранее не знаешь. А язык до Киева доведёт. Тебя-то я нашла – незнакомого мне человека в совершенно незнакомых местах. А здесь…

– Ну тогда ты и спрашивай, раз хорошо умеешь, – передёрнул плечами Сергей и подтолкнул спутницу вперёд.

Всё-таки неуютно ему было, сильному и смелому генералу. Неуютно и неуверенно. И страшно до озноба. Не здешних фокусов с драконами и волшебством, понято, страшился, а того, что ничего он, сильный и умный, не сможет сделать. Не спасёт тех, кто остались в чёрт знает какой дали… И не поможет здесь всемогущий Стариков. Боится Серёжа, что рано или поздно – может, уже совсем скоро – придётся делать выбор. Тот выбор, о котором, смеясь, говорил сумасшедший любовник Нани. Выбор… Нет, ещё нескоро. Агорру большой, пока найдём – придумаем что-нибудь.

Они уже были у обочины дороги.

Лена ободряюще улыбнулась Сергею и заоглядывалась в поисках подходящей для расспросов кандидатуры. Взгляд зацепился за смутно знакомое лицо. Вполне человеческое, разве что заросшее до скул чёрной бородищей.

Широченные плечи, может, даже шире, чем у Вани. Высокий, сутулится при ходьбе, будто непроизвольно гнётся к земле, хочет дотронуться рукой. О чём-то разговаривает с рыжим лисом в зелёных шароварах.

Лена напрягла память.

Ну да. Знает. Только на их свадьбе он бритый был, в приличном костюме. А костюм уже ночью порвал в клочки, обернувшись по пьяни медведем. Перевернувшись, точнее. Так они говорят – перевертни.

– Дик! Эй, Дик, постой!

Бородатый вскинул голову. Тоже узнал.

«Знаю, – сказал неразговорчивый Дик. – Конечно. Сам туда иду. А это Чи, мы вместе идём».

Несколько слов – и светлый день потемнел.

Не будет долгих поисков и блужданий. Не будет времени решить, подумать, выкрутиться.

«Это совсем рядом, полчаса вразвалочку».

За полчаса нельзя ничего придумать, тем более Дик правомочно желает знать детали и надо хоть что-то говорить. Примчался Иванов. Чисто щенок – весь в каких-то репьях и глаза от счастья мутные. Ему здесь не просто нравится. Он словно домой вернулся. С Диком они обнюхивались, несмотря на человеческое подобие.

«Совсем рядом».

Дорога ныряет вниз, в уютную долину. Их путь кончается.

И время тоже кончается. Кончилось. В памяти гремит хохот сумасшедшего Джейва.

– Он должен был остаться. Понимаете, один раз в жизни полимирщик может развернуть судьбу одного из своих миров. Один-единственный раз. Каприз, случай. Может быть, он и не узнает никогда, что именно надо было сделать. Может, напортачит, испугается, окажется слаб в коленках, погибнет раньше, чем сделает. Всё может быть – но этот шанс у него есть просто по праву рождения. Один. Потому что, если полимирщик свой шанс реализует, то останется в изменённом мире навсегда и утратит свой дар. Один всплыв в отмирающую ветку неслучившегося, один нырок для закрепления – и всё. Отныне он обычный, как все. Я нашёл одного такого, реализовавшего. Не здесь, конечно. Даже не человецкого. Он говорил, что счастлив, однако жевал кьёх… Для них это всё равно что для человека пить в чёрную.

Твой муженёк должен был остаться здесь. Да, ты бы никогда его больше не увидела. Но он был бы жив и время с пространством не ссорились бы. Посмотри, что вокруг творится. Кармар… Ему всегда было плевать на всё, кроме своих интересов. Что целый мир, если его дружок может потеряться, бедняжка? Да гори Порождающая огнём, а он будет героем. Вырвет, так сказать, из лап. Вот, вырвал. И горит. Хорошо горит, красиво.

Нет, уже бесполезно переселяться. Не поможет. Зачато дитя, которого не должно было быть. Только в единственном случае… Если ты избавишься от ребёнка. Тогда, скорее всего, поможет. Время ведь штука упругая, отмотает в контрольную точку само. Решишься, сучка? Вернёшься домой. Наверное. Правда, без мужа и ребёнка, но живая. И муж останется жив. Только здесь. Может, другую себе присмотрит, он смазливый и бойкий, без женской ласки не заскучает. Ах да, ещё подохнет некий полковник Талев, он не выживет без вмешательства Кармара, да что тебе до какого-то полковника? Это пусть у Кармара голова болит, это же его ученик.

Или… Или твой сказочник должен будет остаться там. В неслучившемся, в умирающей ветке событий. Нырнуть, как положено ему было. Он ведь не закончил процедуру. Но теперь он не сможет вынырнуть: ветки-то сливаются. Он останется там, умрёт вместе с той вероятностью. Тогда дитя займёт его место и время покатится дальше.

Ах, как бы мне хотелось, чтобы решал именно Кармар… Но вам всем хватит. Вы ведь найдете способ с ним связаться, а как же. Он обязательно узнает.

Какая сцена!

Так и видишь, как весы раскачиваются. Туда-сюда. Куда?

Целый мир? Ученик? Друг? Или жизнь нерождённого ребёнка? Я бы последнее выбрал, что с того червяка пока что толку, а ты ещё родишь, от другого. Но Кармар не такой, нет…

Я доволен. Лучше не придумаешь. Выбор за вами, но любой, абсолютно любой ваш выбор принесёт Кармару только боль, страдание и чувство собственного бессилия. Это именно то, что чувствовал я, стоя рядом со своей мёртвой женой. Не подведите меня, мальчики и девочки.

– Не говори ему пока.

Лена вздрогнула. Серёжа сжал её локоть.

– Владу. Давай пока не говорить. С Костькой посоветуемся, с Карамом вашим. А Владу до поры не надо говорить, по какой причине катаклизм случился. Случился – и всё. Надо что-то решать.

Он всё верно рассчитал – политик милостью божьей. Времени – ровно те секундочки, чтобы сказать, но ни одной – чтобы возразить или поспорить.

Снизу, наплевав на тропинку, мчался Влад. Вверх, без дороги, легко-легко.

Лена бы раз двадцать грохнулась, запутавшись в густой траве, а этот летел как по струночке, едва касаясь грешной земли подошвами кроссовок. К ней мчался, ничего больше вокруг не видел. Когда усвистывал в гости к Вольченко, кроссовки были вполне приличными, а сейчас чёрт-те что в лохмотьях. Ну как так можно?

Лена сердито вытерла нос: нашла о чём думать!

– Ленка!

Мир сузился, его стало ровно столько, сколько влезло Владу в объятия. За пределами этого мира что-то наверняка происходило, но здесь остались Влад, Лена и их ребёнок, которого не должно было быть, но он был. Мать, отец, дитя и любовь.

– Ты чего, Ленка? – Он всё-таки немного запыхался. – Ты прости, пришлось задержаться. Я тебе всё расскажу, вот прямо сейчас начну. Хороший день сегодня, всё так берёт и решается!.. И ты уже думай, что Талеву на свадьбу дарить, у меня на эти вещи башка дурная, бестолковая. Но я бы уже завтра дома был… Что-то случилось? А как вы сюда…

Бессвязные слова. Пустой звон. Главное – не в словах.

Руки. Сжимают почти до боли: испуг, нежность, ожидание.

Глаза. Тревожные омуты: чёрные, искрят счастливым золотом. Словно вскидываются в глубине бездонных вод золотые рыбки.

Лгать, глядя в эти омуты, невозможно. Даже ради…

Именно ради.

– Беда, Владька. Большая.

Кажется, Сергей неодобрительно покачал головой. Но пусть вся политика провалится в ад.

*

Праздник они всё-таки испортили, хотя очень старались не испортить. Карам старался больше всех. Именно он попросил посидеть за столами хоть полчасика, а только потом по одному сползаться к школе – на совет. Увы, не педагогический. Сумасшедший Джейв предложил три варианта решения проблемы – конечно, Карама не устроил ни один. Он запретил рассматривать любой из них. Сказал, что там, где есть три варианта – есть и четвёртый. Обязан быть. Влад завидовал его уверенности. Делал вид, что верит.

Столы хлебосольные хозяева накрыли в тени старой сливы с треснувшим стволом. Хлынул по стаканам, кружкам и просто в раскрытые пасти знаменитый эль Барсучьей долины. Первый тост сказал староста Маальтис, и хорошо сказал, барсучий хвост. За процветание, сказал, и справедливость. Вообще-то все ждали, что первый тост закрутит знаменитый сказочник, но Влад многозначительные взгляды проигнорировал. Ну никак. Слишком много и сразу свалилось на голову. На второй тост Костя выручил, дипломат всё-таки, когда не полковник, умеет лицо держать в любых обстоятельствах. Вот уж кому поломали кайф.

Слава богу, хоть Андрей Кимович со своей бандой свалил в столицу до того, как ребята с Леной прибыли. Отправил гонцов за камнями-ветками – Мэд вызвался с ними, для объективности – и свалил, спасибо ему. Иначе количество раздражителей точно превысило бы критическую черту.

Учитель Эйм всё крутил бугристой башкой, словно что-то высматривал, пить забывал.

Серёжка улыбался, как робот. Видно, что мыслями далеко. Зачем его Мэй украла? Голова у Серёжи государственная, но чем бы он мог помочь, если здесь куча волшебников?..

От внезапной догадки прошиб холодный пот. Украла, чтобы хоть кого-то попробовать спасти. Увидела, что человек хороший, Лене помогает, и прихватила из гиблого места. Кто-то – это ведь лучше, чем никого, правда же? Алина, Илюша, румяный Сидоров, свирепый Мамай, доктор Аликперов, архивариус Вася, великан Хабибула… и ещё, и ещё… Раве всех увезёшь, даже если ты – очень большая дракониха?..

Влад до скрипа зубов стиснул челюсти.

– Ты не мог знать, – шепнула Лена, которая, как всегда, читала его без ошибок. – Даже Карам не знал…

– Идём, – шепнул Влад в ответ. Если останется ещё хоть на пять минут – заорёт. Сейчас даже Леночка, счастье его желанное, ничего не понимает. А у него нет слов, чтобы объяснить. Впервые в жизни нет слов. Узелки, петельки – ничего не складывается, не сплетается в полотно.

Они постарались вышмыгнуть из-за стола как можно незаметнее. Не вышло незаметнее, лица вокруг потускнели. Небось решили, что заезжая знаменитость их простотой брезгует. Но Владу уже было всё равно.

Сколько у них времени? Час? День?

Остальные стянулись к условленному месту в течение минут двадцати, не больше. Талев с Людой и Аней, Карам, старый трол, который умеет разговаривать с камнями, Дик и Чи, мистер Жакоб, простивший лисовиду свои злоключения. Сели прямо во дворе. Иванов остался у ворот, чтобы посторонние не докучали, хотя никто и так не собирался.

– Ну что, – сказал Карам, открывая собрание, – я напортачил, мне и исправлять. Думаю, есть два пути. Первый – стабилизировать желаемую ветку Первого. Второй – окончательно уничтожить нежелательную. Если сфокусировать манопотоки…

Костя оживился и включился в обсуждение, пару слов вставил учитель Эйм, девочки язвили и критиковали. Даже Сергей порозовел. Он свято верил в науку и «фокусировка манопотоков», «концентрация вероятностных линий» и прочая лабуда действовали на него позитивно.

Только Влад, как последняя какашка, ничего не делал. Спину холодило.

Теперь он знал, где солгал. Нельзя получить всё просто так, за всё надо платить. Древняя истина, а он как-то всё на голубом глазу. И роман поэтому…

День, час. Какая разница. Всё же понятно. Просто очень страшно. И хочется подольше побыть здесь. Запомнить, какие они все. Какая у него Леночка, какая у них будет дочь – это обязательно будет дочь. Запомнить заранее, потому что…

Сердце сжалось в дрянном предчувствии.

– Серёжка!

Вот и оно, началось.

Это Лена. Она из них всех самая наблюдательная.

Ни дня, ни часа. Ни минуты.

Сергей с удивлением рассматривал свои руки, утратившие природные краски, но зато вобравшие все краски окружающего. Он весь медленно наливался плотным, зеркально-ртутным блеском. В нём отражался школьный забор. Или это не забор, а ряды могильных плит? Военный берет и фирменная улыбка в овале.

Не то вскрикнул, не то зарычал невидимый отсюда Иванов.

– Серый! Прекрати немедленно!

Это Талев. Он пока держался, точнее, пока его держал только что принятый Закон. Он торопливо ткал сеть из маны, чтобы поймать в неё лучшего друга, но маной не удержишь время. Первый мир, тот, в котором ракеты не взлетели, стремительно исчезал, и его люди исчезали вместе с ним. На что надеялась Мэй?!

Влад суетливо шарил за поясом сзади, под рубашкой навыпуск. Как назло! Ведь только что был! Куда?!. В штаны, что ли, провалился?!

Чёрт, неужели вечная привычка тянуть время, ожидая у моря погоды, снова подвела?! Опять пересидел?! Знал же, знал, что нельзя, что сразу надо, но страшно же как!

Проклятая паника сделала руки скользкими и неуклюжими. В ушах колотилась кровь, так сильно, что перед глазами пульсировали блики. Вкус крови во рту.

– Костя!..

Ненадолго его хватило. Не удержите, даже вдвоём. Любовь – великая сила, но время страшнее, безжалостнее. Сильнее смерти, сильнее любви. Девочки, мне так жаль… Карам, это я виноват…

Оцепенение сковало разум, волю, тело. Поздно, всё равно не успеть. Бесполезно.

Зачем медлил?! Почему медлит сейчас?!!

Крохотный червячок с очень острыми зубками, поселившийся в сердце, грыз и успокаивающе повторял, что всё равно поздно и бесполезно. Грыз и повторял.

Огромная тень накрыла долину. Только что было чистое небо.

Кожистые крылья вспороли воздух, вздымая миллионы мелких круглых лепестков. Голубизну весеннего предвечернего неба расчертили облака из яблоневого цвета. Чёрная длинная тень кружила среди этих облаков – над крышей замка-школы.

Мэй?! Откуда ты взялась?

– Она не уходила, – сказал Эйм. Видимо, Влад задал последний вопрос вслух. – Всё время была здесь. Просто вы слишком быстрые, не умеете видеть.

Это они-то быстрые? Мэй наворачивала круги вокруг главного шпиля с такой скоростью, что воздух уже не шумел, а выл в её крыльях. Бушевала буря из лепестков.

Кричали совсем рядом, почти в ухе, и отчаянье уходило из криков, сменяясь радостью. Выругался Талев, раздумав растворяться. Кашлял Сергей, свернувшись в позе эмбриона. Ленка трясла его за плечо, снова ставшее плотью. Белый от бессилия Карам кусал губы. Вся его мана, всё мастерство сейчас не стоили ни гроша.

Детский восторг – Мэй всё может, всё умеет, всё устроит! – захлестнул с головой. Влад чувствовал, как жжёт в груди отсутствующая мана. Он давно вырос, что бы там ни говорил Карам. Он умеет писать сказки и понимает, что ещё одна кончилась.

– Ещё летит! – воскликнул Чи, тыча когтем на запад.

От заката, восхитительного заката Агорру, стремительно приближалась, разрастаясь в крылатый силуэт, чёрная точка. Звук – не вой, а ужасающий рёв, от которого шевелились волосы – летел за вторым драконом, отставая всего на чуть-чуть. Второй дракон нёсся наперерез Мэй. Влад знал, что он опоздает. Уже опоздал. Мэй любила своего супруга, но всегда поступала так, как считала нужным.

Она постепенно замедлялась, одновременно теряя высоту. Свон наконец-то догнал её. Подставил крыло, смягчил посадку. Во дворе сразу стало очень тесно. И очень тихо.

Мэй легла на землю, вытянув шею и распластав крылья тряпками. Лепестки медленно оседали, накрывая её плотным белым саваном.

– Время, малышшшш, – еле слышно прошипела она. – Теперь ессссть…

*

Драконы стареют очень медленно, но столь же неотвратимо, как и все остальные существа во всех мирах. Тысяча лет – более чем солидный возраст. И Свон, и Мэй понимали, что это яйцо – последнее у них. Больше не будет.

А ещё через какое-то время Свон понял, что и последнего не будет. Обманка. Под толстой ноздреватой скорлупой не было жизни. Может, птенец замер, а может, и с самого начала был мёртв. А Мэй понимать отказалась. Продолжала насиживать неживое яйцо с необъяснимым упорством, не слушала никаких доводов, отказывалась видеть явные признаки, рычала на супруга, стоило ему заикнуться на эту тему. Она разговаривала с медленно протухающим яйцом, пела ему колыбельные. Невыносимая вонь пропитала их некогда уютную пещеру.

Так продолжалось долго. Мэй сходила с ума, и Свон ничего не мог с этим поделать.

Но в один прекрасный день его ждал сюрприз. Он вернулся с охоты и не почуял привычного смрада. Только если очень долго нюхать, можно было уловить нотки гнили, да и то Свон не был уверен. Может, игра воображения. Зато новый, незнакомый аромат просто-таки бил в ноздри. Довольно приятный, хотя и не имеющий отношения к драконьему жилью.

В пещере больше не было яйца. Зато был человецкий ребёнок. Весёлый, черноволосый и черноглазый, абсолютно бесстрашный. И ещё была счастливая Мэй, которая возилась с маленьким бескрылым засранцем, словно это был их собственный птенец. То, что мальчишка – полимирщик, выяснилось довольно быстро, но Мэй это не смутило. Он ведь всегда возвращался к ней. Оставался когда на час, а когда и на месяц, исчезал без предупреждения, но всегда возвращался.

Свон смирился. Сделал вид, что так и надо. Ради Мэй. Он надеялся, что пройдёт год или два, кипение гормонов в крови жены утихнет, она сможет трезво оценивать окружающее и всё вернётся на круги своя. Но время шло, а ничего не менялось. Влад – так звали человецкого ребёнка – по-прежнему вваливался в пещеру с радостным воплем: «Мэ-эй! Сво-он! Посмотрите, что у меня…» И Мэй вскидывалась ему навстречу, заботливо ощупывая языком смешные ручки и ножки.

Незаметно Свон привык к человецкому шкоднику. Тоже ждал, когда тот явится и наполнит их дом смехом и проказами. Он учил малыша лазать по скалам, находить выходы из подземных пещер, чувствовать ветер. Они вдвоём с женой слушали забавную белиберду, сочинять которую их странный приёмыш оказался куда как горазд. Но Мэй всё время волновалась за него. Слабый, уязвимый. Ни броневых пластин, ни крыльев, ни драконьего иммунитета. А мир жесток, тем более их, миров, у Влада несколько.

Для начала Свон заговорил на защиту от волшбы дурацкую игрушку – бубенчик, который Влад пытался как-то привесить на Мэй. Но рассеянный ребёнок постоянно забывал надеть оберег, а потом и вовсе где-то потерял. Он, безмозглый червяк, не боялся ничего.

Всё чаще Мэй заговаривала об Огне.

Свон понимал опасность такого шага, упирался. Ровно до того дня, как насмерть перепуганный Влад не рассказал о новом открывшемся для него мире. Позже он назовёт тот мир Шестым, а его обитателей – грызлями. Но тогда это был просто беспрерывный плач и ночные кошмары. Влад пищал во сне и забивался Мэй под крыло.

Кто бы выдержал?

– Мы влили в него… в тебя частицы своего Огня. – Когда Свон хотел, он разговаривал без шипения и прочих выкрутасов, которые так любит Мэй. Любила… – Это вызвало в тебе некие… полезные изменения. Они помогли тебе выжить не раз и не два. И одно побочное действие. Сложно сказать, полезное или вредное. Ты забыл очень многое из того, что было с тобой в Агорру до обряда и сам обряд. Я боялся, что будет хуже. Всё-таки ты человек… в большей мере.

– Тогда понятно, – сказал Карам. – Ну, многое стало понятнее. И твоя устойчивость к магии, и якобы везучесть, и даже то, как ты в Талева ману заталкивал… Бессознательно, конечно, но не менее действенно.

– И по потолку тоже… – ни к селу, ни к городу добавил Талев. – А я-то голову ломал.

Вчерашние большие загадки. Какими неважными казались сейчас ответы.

– Мы поможем отнести её в скалы, – тихо сказал Эйм. Он не знал загадок и ему было плевать на ответы.

– Да, поможем. – Эхом – Карам. – Вставай, Влад. Время есть, но его мало. Гораздо меньше, чем работы, которую надо сделать.

Влад Комарик в последний раз погладил роговые пластины между затянутых складчатыми веками глаз Мэй. Поднялся, машинально отряхнул колени. Вытер сухие глаза рукавом.

– Прости меня, Свон. – Он поднял глаза на старого дракона. И стало понятно, что да, таки они похожи. Неуловимо, странно. Невероятно. И золота в глазах Влада сейчас было больше, чем смолы. – Так не должно было случиться. Просто я струсил. Понимаешь, Свон, очень трудно, если любишь, если друзья, дочка должна родиться… Легко, когда терять нечего. Но с другой стороны, если нечего, то какой смысл?..

Влад вытащил сзади из-под рубашки листатель. Талев схватился за карман (пустой, разумеется) и сказал очень нехорошее слово. И ещё что-то про фокусы, которым нельзя учить идиотов.

– Мэй дала время мне, понимаете? Я должен дописать эту сказку. Простите меня. Лена…

– Турист, не дури! Это всё вилами…

Но обоих волшебников, да и всех остальных от Влада отделяла Мэй. Она защищала его и после смерти. Защищала его право выбирать свою судьбу.

Оббежать массивную тушу – десять секунд, но Владу хватило трёх. Он скользнул пальцами по настройкам листателя – действительно очень просто, любой дурак освоит.

– Прощайте. Простите, если сможете.

Закричала Лена – птичий, отчаянный крик.

Костя бы успел, он отличный спортсмен, но он ещё не до конца очухался. Сергею досталось сильнее, он ещё даже на ноги не поднялся.

Иванов… Иванов не нарушил воли Старших. Старшие знают – и точка.

Карам почти успел. Труба прапорщика Ильченко, собравшая в себе всю ману волшебного трактира «Три гвоздя», хлестнула над землёй синей петлёй-молнией. Но там, где только что стоял Влад, уже никого не было.

Комарик сочиняет сказки

Из трёх этажей пускового корпуса остался только третий. Ну, может, ещё кусочек второго, но выше фальшивых окон и непонятно: ещё второй или уже третий. Пол третьего этажа – это потолок второго, по которому когда-то бежал дурной от инфекционного жара нелюдь. Нет. Здесь – не бежал. Здесь он явился слишком поздно и никого не спас.

Огромный мир. Крошечный. Для одного человека – огромный. Для Порождающей Бесконечности – соринка.

Здесь эта история началась – здесь она и закончится.

Почему так? Маленький человек, бесполезный в общем-то, если брать масштаб чуть побольше кухни. Да и то – на кухне дверца у шкафа две недели болтается. Кто-нибудь починит дверцу, время сомкнёт строй – и всё пойдёт своим чередом. А то, что в череде всего пропадёт трепло Влад Комарик… Знакомые люди заметят, но у них свои дела и своя жизнь, каждая из которых – большой-маленький мир. Покачают головами, почешут языки и будут жить дальше.

Лена… Влад надеялся, что она поймёт сразу, а простит – когда-нибудь. Она ведь всегда понимала риск. Не сегодня – так через год. Подведёт глазомер, дрогнет рука, просто так обстоятельства сложатся. От всего не убережёт даже драконий Огонь.

Мэй… Влад так и не заплакал над ней, хотя никак не мог похвастаться суровой выдержкой. Он просто знал, что это не навсегда. Скоро они встретятся. Она, как водится, наподдаст ему хвостом, чтоб глядел веселее.

Влад сидел на краю плоской крыши, свесив ноги вниз, и улыбался. Мерзкий червяк либо убрался из сердца, либо сдох. Осталась только уверенность, что всё сделано правильно.

Листатель лежал тут же, рядом. Просто лежал. Возможно, тоже улыбался. В принципе, листатель можно было бы оставить в Первом, может, Талев потом найдёт. Но Влад не успел. Как только его ноги коснулись земли после переноса из Агорру, начался нырок. Без поддержки волшебника или хотя бы без кота Влад не мог быть в исправленной реальности. Его утащило в Новенький, как блудного жениха в объятия заждавшейся невесты. Или как кролика в желудок удава.

Тремя метрами ниже его грязных, потрёпанных дорогами Агорру кроссовок плескалась-перекатывалась серая ртуть. До горизонта – серебристая бликующая поверхность. Медленная, завораживающая. В Четвёртом не так, иначе, хотя и похоже. Чем он был, Четвёртый? Каким он был? И бы ли? Возможно, серая бездна – единственное его обличье от начала времён. Никогда не узнать. Кстати, что случилось здесь, тоже достоверно не известно.

Стояла такая тишина, что закладывало уши. Но Влада это не смущало. Он улыбался, слепо глядя перед собой. Влад придумывал сказки. Ему было плевать на правдоподобие, чёрт с ними, с критиками. Эти сказки никто не прочтёт и не услышит, он рассказывает их только для себя. Так, как хочет. Как могло – или не могло – случиться, но ему очень хотелось, чтобы именно так.

Плелись, завивались узором ниточки. Узелок – петелька, петелька – узелок…

***

Из всех магических приёмов и процедур Талев больше всего ненавидел гадание. В самом этом слове чудилась ему издёвка. Догадайся, мол, сам. С магомеханикой он освоился моментально – да сколько угодно, подумаешь, просто новый вид управляемой энергии. Живоделание – та же механика, только более сложная, капризная и непредсказуемая в эксплуатации. А так – ничего особенного. Принципы те же.

А вот гадания…

О, Большой расклад выжимал из него все соки. В буквальном смысле – пот в тридцать три ручья. Будто не карты раскидывал, а кирпичи носил поддонами. Или канавы копал от забора до обеда. И всё по жарище.

Но случай был именно таков, что иначе не выходило. Слишком уж многим был обязан полковник Талев милейшему гоблинцу Жакобу. А ходить в должниках Талев любил ещё меньше, чем гадать на суженую. Ещё очень хотелось надавать по морде «святой женщине из Арре», но принципы мешали. Поднять руку на женщину – от такого позора вовек не отмыться. Вот и сидел, голый по пояс и мокрый как мышь, тупо таращился на червовую даму.

– Да ладно, – пробормотал он, недоверчиво всматриваясь в знакомые черты на глянцевой картинке. Дама подмигнула полковнику самым кокетливым образом и прикрылась веером. – Херня какая-то. Может, порядок где-то перепутал?

Сходил во двор, облился дождевой водой из непременной бочки, жадно нахлебался оттуда же – чтобы было чем потеть, – и обозрел замок-школу, вид на которую открывался от его… от их дома во всей красе. С точки зрения науки фортификации замок не годился ни в дугу, ни в Красную армию. Начиная от расположения и заканчивая, прости господи, архитектурой. Но он радовал глаз, привлекал внимание и просто очень нравился Талеву, отнюдь не лишённому чувства прекрасного. Талев вздохнул и с отвращением поплёлся на второй круг гадания. Проверять.

Через час он снова таращился на рыжую червовую стерву и, судя по шевелению губ, удивлялся до чрезвычайности. Но на третий заход у него терпения уже не хватило: мокрее, чем сейчас, уже быть невозможно. К счастью, если есть, у кого спросить, то можно обойтись без третьего.

Вечером, за чаем, Аня сказала, что попробовать стоит, зря Костя так. Люди всегда сложнее, чем кажутся. Люда добавила, что это же не гвоздями прибить, всегда, если что, можно назад отыграть. Но что-то ей подсказывает… А вдруг?

Давай, сказали обе, и Талев с наслаждением снял с себя ответственность. И начал действовать. Допил пятую чашку и начал.

Листатель теперь больше всего напоминал мобильный телефон – размерами и формой. Аккумулятора маны хватало намного дольше, а настройки стали гораздо точнее. Большинство усовершенствований предложил Пеха. «Вы не изобретатель, Андрей Кимович, – сказал тогда Влад, любуясь компактной игрушкой, – но такие рационализаторы раз в двести лет рождаются». Блаженненький он всё-таки. Турист, не Пеха. Сам эту сволочь бородатую простил и их с Карамом заболтал до такой степени, что желание свернуть сволочи шею безо всякой магии как-то… не то, чтобы улетучилось, но изрядно потускнело. Но не улетучилось. Пускай только повод даст. Хоть самый малый.

– Здравствуй, Евдокия, – сказал Талев как можно нейтральнее.

Дуся грустила. Гудел телевизор в углу комнаты, кажется, какой-то сериал про любовь, а на диване рядом с Дусей стояла тарелка с недоеденным пирожным. По Дусиным щекам текли слёзы, которые она даже не пыталась утирать.

– А, Костя, – тоже нейтрально отозвалась она безо всякого удивления. – А мне сказали, что ты в столицу перебрался.

Видимо, печаль её была воистину глубока.

– Евдокия, – Талев решил перейти сразу к делу, оставив скользкие темы на потом. – Ты замуж хочешь?

– За тебя – нет.

Ответ потрясал категоричностью настолько, что Талев не удержался от уточняющих вопросов.

– Несерьёзный ты для семейной жизни, – пояснила Дуся. – Налево гулять будешь. За тебя пойти – всю жизнь маяться.

– Ну, это только время покажет. – Талев по-прежнему держал нейтралитет, хотя был слегка уязвлён. Или чуть больше, чем слегка. – Ты тоже… как бы это сказать… не особо строгих правил.

– Да что ж я, не понимаю? – удивилась Дуся. – Пока свободная – гуляю как хочу, а если встречу своего мужчину – ни за что больше.

– А почему ты решила, что я другой? – снова не удержался Талев.

Дуся задумалась, морща лоб.

– А хер его знает, – честно призналась она. – Привыкли все, что ты бабник страшный, и всё тут. Ну и так, вот смотришь ты на меня, а кажется, что только мои сиськи видишь. Ну и …, само собой. В койке с тобой классно, а потом-то что? Хотя вот сегодня по-другому, даже не пойму, в чём дело. – Она насмешливо приподняла брови. – Так что, вправду замуж зовёшь?

Оказалось неожиданно болезненно. Рассматривать себя как абстрактный и почти неодушевлённый предмет для получения удовольствия Талев как-то не привык.

– Нет. То есть не совсем. – Талев с трудом отвлёкся от странных мыслей. – Хочу тебя с одним серьёзным чело… мужиком познакомить.

– Ты что, в сводники подался, полковник?

Талев всё-таки покраснел. Но решил на провокации больше не вестись и от обороны перейти к наступлению.

– Дуся, ты в судьбу веришь? – спросил он рассеянно и небрежным жестом превратил глиняный кувшин на столе в хрустальную вазу.

– Совсем-совсем не пьёт? – недоверчиво щурилась Дуся час спустя, укладывая дорожную сумку. От печали не осталось и следа.

– По выходным или праздникам пару пива может пропустить, – признался Талев.

– Ну слава богу, а то если совсем-совсем, то это либо больной, либо подлюка.

Пока Талев переваривал сентенцию, Дуся выловила вечнобеременную кошку Жопу и запихала в переноску. Одёрнула нарядную блузу.

– Ну, я готова. Но если мне не понравится, то ты меня сразу обратно и без глупостей.

Талев сдержал улыбку.

– Без вопросов, Евдокия. Только не сразу, а чуть погодя. Аня с Волькой не простят, если ты к нам в гости не зайдёшь. И с Людмилой заодно познакомишься.

Дуся хихикнула:

– Я всегда знала, что одна баба с тобой не справится. А вдвоём, глядишь, сделают из тебя человека.

Талев незло отругнулся и добавил:

– И да, насчёт наружности я тебя предупредил. Гоблинец…

– Да хоть крокодил. Если такой, как ты всё остальное рассказал, то плевать на рожу.

– Он ещё и стихи пишет, – подлил масла в огонь Талев.

Он очень надеялся, что его девочки не сильно закомплексовали мистера Жакоба, и он таки прочтёт Дусе что-нибудь из своих творений.

Дуся сжала кулачки, а зеленоватые глаза блеснули слезами.

– Да поехали уже! – простонала она.

Талев подхватил её багаж и достал листатель.

Мистер Жакоб был застигнут врасплох по всем правилам стратегии и тактики. Он только что слез с крыши, которую проверял на целостность после недавнего ливня. И увидеть Талева в обществе прекрасной незнакомки был очевидно не готов.

– Привет, Жакоб, – непринуждённо сказал Талев. – Как дела?

Жакоб застыл соляным столбом, неприлично тараща глаза. Звуков он не издавал никаких, только шлёпал губами на холостом ходу.

– Тут к нам старая знакомая в гости приехала, я ей долину показываю, пока Аня с Милкой заняты. Дай, думаю, заглянем. Дуся, это мистер Жакоб, мистер Жакоб, это Дуся. Не хочешь с нами за компанию пройтись?

Но гоблинец по-прежнему не подавал признаков разума. Неизвестно, как бы Талев изворачивался дальше, но Дуся решительно поломала всю тонкую полковничью интригу.

– Талев, ты что ж мне врал-то? – сказала она довольно громко.

– Я?!

– А кто ещё? Кто говорил, что он на рожу страшный? Ничего не страшный, очень интересная, мужественная внешность. Мистер Жакоб, как вы это всё терпите, а? Вы, человек тонкой душевной организации?..

– Ну как?!

Аня и Люда от любопытства даже тетради не проверили – так и валялась вся груда посреди стола на веранде. (Аня призналась, что по-настоящему трудно в новом мире оказалось привыкнуть к тому, что не надо писать календарный план.)

Волька как всегда где-то носился с толпой приятелей, возможно, затевая нечто не самое добродетельное. Но Талев считал, что это даже полезно, а Аня верила в Волькино благоразумие.

Полосатая кошка, колыхая бочкообразным животом, нюхала углы веранды. Её мордатый сынуля скакал вокруг, восторженно дрожа сабельно изогнутым хвостом.

– Думаю, всё будет хорошо, – ухмыльнулся Талев, обнимая своих женщин. Именно в этот момент он до конца оценил: «Ты нам любой нужен». – Идёмте гулять, а? Ну их, тетради ваши.

***

– И было, – улыбаясь пробормотал Влад, нарушая мёртвую тишину. – А как же. Всю жизнь было, расклад не соврал. Он её называл «моя любовь», а она его – «милый». Дуся по продмагу своему скучала, так Жакоб ей лавку построил, с бронзовой ручкой в виде верблюжьей морды… И стихи посвящал. С того дня – только ей. И хорошие были, даже Аня признавала. Дуся овощи выращивала и торговала по субботам… Всем нравилось. Родители Жакоба в Дусе души не чаяли, все секреты огородные ей… чёрт, душа-Дуся, созвучие какое ненужное, ну да бог с ним… чёрт, непривычно без написанного… Ладно, главное, что семеро детей у них было и та самая любовь, о которой оба мечтали. А ещё они съездили специально в Арре, Жакоб хотел поблагодарить «святую женщину». А та корова как увидела его с красоткой-женой, так ей и поплохело от зависти и злости. Больше она будущее никому не предсказывала, вот.

Теперь уже не было сомнений в количественных показателях. Серый глянец залил подоконник последнего этажа. Влад ещё подумал, что, будь окно настоящим, уровень смерти поднимался бы медленнее: пока бы ещё здание заполнил. Но через секунду обозвал себя дурнем. С другой-то стороны окна нормальные, и туда уже наверняка залилось всё, что могло залиться. Снизу тянуло неприятным гнилостным теплом. С явлением… возвращением… полимирщика… бывшего полимирщика разрушение заметно ускорилось и, кажется, наращивало обороты.

***

Вольченко в полной парадной генеральской форме был ослепительно нелеп. Особенно белые перчатки, которые на его рабоче-крестьянских граблях сидели, как собака на заборе. Но жена сказала, что надо соответствовать – вот и соответствовал. Влад уже решил, что сразу после первого тоста придумает какой-нибудь конкурс, чтобы избавить мающегося Серёгу хотя бы от фуражки и перчаток. А в оптимальном случае – ещё и от кителя. Вон, жених костюм вообще презрел. Жарко, сказал. Чёрные брюки, белая рубашка с отложным воротником – и красавец хоть куда. Правда, бутоньерку ему дамы таки пришпилили, но вполне разумную, Талев даже не очень громко ворчал. Оценил, эстет фигов. Маной сбрызнул, чтобы цветы долго не увядали.

Вся эта свадьба получилась сугубо самопроизвольно. В том смысле, что брачующимся она была не нужна даже как формальность, но…

А как же Ане с Людой платья с побрякушками выгулять? Не в класс же все эти кружева и ленты с кринолинами. В классе что-то мобильное надо, чтобы в случае чего вовремя поймать за шкварник очередного Йохана.

А Талеву своими красавицами похвастаться, чтобы, так сказать, при полном параде? И заодно чтоб не думали, будто он жлоб.

А повод всем собраться, душевно выпить и вкусно закусить? Так-то хрен соберёшь. У одного дела, второму некогда… А свадьба – всё-таки солидный повод дела отложить.

Отложили. Собрались. Так друг другу обрадовались, что чуть не забыли – по какому поводу сбор. Ну да ничего, есть кому напомнить.

– Нет, ну что можно делать столько времени, а? – не выдержал Сергей и решительно развернулся к комнате, в которой его супруга наводила предпраздничный марафет при содействии кикиморки Марфуши. Третий час наводила.

– Не трожь! – Влад перехватил приятеля за аксельбант. – Пока не перепробуют весь Марфушин ассортимент причёсок – не выйдут. Они наконец-то нашли друг друга. Вот как вы с Леной.

Лена показательно застонала, картинно закрыв лицо рукой. Сергей очень похожим жестом схватился за голову. Уже сто раз пожалел о том, что рассказал Комарику байку о потерявшихся родственниках. Рассказывал, понятное дело, в шутку, но он ещё не понял, с кем связался.

– Ну что вы стонете?! – воскликнул Влад. – Всё же на блюдечке. У Ленкиного папы есть ямочка на подбородке, а у Ленки – нет. А это доминантный признак. Значит, Ленка не родная дочка, а приёмная. Или в роддоме перепутали. А проникновение из других миров…

– Влад! – У Ленки кончилось терпение. – У папы не ямочка, у него там шрам. Я же тебе рассказывала, как в детстве он сверзился с велосипеда!

– Это он так говорит, чтобы ты не думала. А на самом деле…

– Ну и трепло…

– Алина! – безнадёжно воззвал Вольченко. – Мы опоздаем! Смотри, все уже готовы…

– А я – нет, – с большим достоинством прозвучало из-за закрытой двери. – Подождёте.

– Да ладно, – примирительно сказал Влад. – Успеем. Всё равно ещё Карам с какими-то сто пятьдесят восьмыми закусками возится.

Но он ошибся, потому что Карам влетел в дом своего ученика со страшными проклятиями на устах. Был могущественный волшебник разряжен в пух и прах: мантия, узорчатые шальвары, шитый золотом кафтан. Чалмы вот не хватало, зато ритуальный посох был при нём. Караму предстояло проводить саму церемонию, без посоха, значит, никак. Лена обещала, что будет внушительно.

– Вы что, решили тут философский камень найти?! Мне Артемий Петрович уже скоро мозги вынесет, а вы прохлаждаетесь! Ну не знаю я лингвистической базы манополя, не знаю!!! И структуры не знаю! Все в сборе, только вас нет! А без шафера с тамадой не начнут!

Шафером назначили Серёжу. Влад, разумеется, вызвался развлекать всю честную компанию в качестве тамады.

– Что за хрень у тебя на голове? – Карам одним движением смёл фуражку с головы Вольченко. – Так-то лучше. А то выглядит, будто у тебя на голове косоклювый тэнгу свил гнездо.

***

– Аня была в голубом платье, а Людка – в изумрудном. Так красиво – глаз не оторвать. Ну и Талев блистал, что ж его, в сарае нашли, что ли? Всё это фенечки, конечно… Зачем же свадьба, если без фенечек, лент, цветов охапками, причёсок в три этажа, чтобы глаза блестели… Вольку даже причесали, хотя надолго не хватило. Помповый фонтан запустили к торжественному дню… Староста Маальтис чуть от гордости не лопнул. И гуляли до утра, Мэд частушки ревел, неприличные до ужаса. Лисовид Чи так назюзюкался, что, рыдая и каясь, принял Закон на глазах умилённой публики. Утром никак поверить не мог, а поздно, дело сделано. А потом волшебники фейерверки запускали такие, что небу жарко было! Сарай нечаянно подожгли, ну да какая же приличная свадьба без этого? И да, идите в жопу с вашей логикой.

Влад рассмеялся, откинулся назад и нечаянно столкнул листатель с края крыши. Прибор ушёл в ртутную массу без всплеска, чинно и медленно погрузился, как крейсер «Варяг» в воды Японского, кажется, моря. Влад не заметил. Только неосознанно, инстинктивно подобрал ноги, хотя глянцевая поверхность от них отстояла ещё на добрых полметра. Становилось душно.

***

Костя нервничал. Почти так же, как и в тот раз, когда они ехали к Вольченко на день рождения. Почти – потому что не совсем. Тогда пути к отступлению были. Хреновенькие, нехорошие, но – были. А сейчас их не было ни одного. Потому что ехали они сегодня к Костиному деду, Талеву-старшему. И это был единственный человек в галактике, чьё мнение для Кости было священным и непререкаемым.

И, как и в прошлый раз, в качестве моральной поддержки Костя взял с собой Влада. Влад сперва недоумевал, почему не Серого? Лучший друг, к тому же с Артемием Петровичем знаком ещё со времён их с Костей учёбы в Академии. Но потом дошло. Перед туристом Костя не стеснялся быть слабым или растерянным. Сергей ведь не видел Талева ни в башне, ни после приступа, ни на пути в Барсучью долину, а Влад видел. В какой-то мере – высшая форма признательности.

– Да не волнуйся ты, всё нормально будет.

Они шли от паспортного контроля под музыку незнакомой речи. Безмятежный Влад с интересом крутил головой по сторонам. Он никогда раньше не летал на самолётах, никогда не был в дальней загранке, а тут всё оптом. Конечно, интересно.

Талев радужного настроения не разделял. И хотя больше ни разу не повторил он про «тридцать лет с одной женщиной», но Влад прекрасно понимал его беспокойство. Деду под восемьдесят, ещё разволнуется от таких новостей, мало ли. А врать Талев-младший не станет, слишком дорожит взаимным их с дедом доверием.

Костя вдруг остановился, вытягивая шею.

– Ну что за вредный старик! – воскликнул он. Костины губы разъехались в мальчишеской улыбке. – Говорил же ему: жди дома, мы такси возьмём. Нет, припёрся.

Если бы их троих рядком поставить, да у четвёртого, незнакомого, спросить, где здесь дедов внук, четвёртый бы обязательно ткнул во Влада. И немудрено: сухонький Артемий Петрович макушкой еле доставал Косте до плеча и ещё глаза имел тёмные. Но если не поставить рядом, а заставить двигаться и разговаривать, то сразу же становилось очевидным: облажался четвёртый. Как есть облажался.

– А я всегда был уверен, что военная служба не для тебя, – говорил Артемий Петрович, налаживая самовар. Да-да, у него был самый настоящий самовар – латунный, полуведёрный самовар с вытертыми чёрными ручками. Слава богу, электрический, не на дровах. – И рад, что ты, Константин, понял это до пенсии.

Влад попытался представить себе Талева на пенсии и не смог. Поэтому продолжил молча расставлять на столе тарелки с пирогами, конфетами, бутербродами и прочими наедками.

– Допустим, для тебя техника тоже хобби, – заметил почтительный внук, протирая тончайшего фарфора чашки. – И ничего.

– Ну, моя работа хобби не мешала, – хмыкнул Талев-старший. – Иначе бросил бы, как это говорится, к чертям собачьим.

Артемий Петрович был лингвист. Профессор нескольких университетов, член-корр Академии наук, автор десятка монографий, носивших, как понял Влад, культовый статус в кругах специалистов.

– Ну вот я и бросил. – Талев отобрал у деда самовар и водрузил на стол, на белейшую салфетку. Подождал, пока Артемий Петрович сядет. – А ещё я женюсь, дед.

Неизвестно, чего он ожидал, но получил выговор: за то, что не привёз избранницу знакомиться.

– Я тут, понимаете ли, Владислав, уже не чаял дождаться, – возмущению Талева-старшего не было предела, – а он секретничать изволит, тень на плетень наводит. Мало мне, что почти год как на иголках прожил, не знал толком…

– Дед, не выдумывай, я тебе звонил и говорил, что жив-здоров.

Влад чувствовал себя отчаянно лишним.

– Быть живым и здоровым тоже по-разному можно. – Артемий Петрович сбавил обороты. – Ну хоть фотографию покажи.

Фотографировала Лена. У Влада по части фотоискусства руки росли явно не из плеч. То макушки срежет, то ноги, то фокус смажет, то у него все «спят» или зевают…То ли дело Леночка: выдержка, экспозиция, композиция, всё чётенько.

– Что, и фотографию старому человеку пожалел?

Талев молча протянул карточку. Смотрел он прямо, но Владу показалось, что крепко зажмурился.

– Ох, ну и красавицы! – со знанием дела восхитился Артемий Петрович, что подспудно навеяло мысль: Косте было в кого пойти не только в плане любви к технике. – И которая их них твоя?

Пауза. Влад понял, что это его звёздный час, и пнул Талева ногой под столом.

Костя вздрогнул.

– Обе. Наливай чаю, дед. Рассказывать долго.

Вечер за окном не был ослепительно красив, как бывают вечера в Агорру. Просто тихий, спокойный вечер, способствующий размышлениям и неторопливой беседе. Такие вечера повсюду бывают, не только в дальней загранице.

– Мой отец… – неторопливо заговорил Артемий Петрович, утершись вышитым полотенцем. – Мой отец, Пётр Васильевич Талев, был глубоко несчастным человеком. Его выгнали из семьи, когда я был во втором классе. Выгнали, потому что уличили в связи с другой женщиной. Моя мать его любила и простила бы, обязательно. Мне было всего восемь, но это я понимал. К сожалению, слишком многие досужие сплетники прознали об этом скандале. «Как?! Ты опозоришь себя, ты опозоришь всю нашу семью! Ты сделаешь своего ребёнка глубоко несчастным!» Так кричали на неё родители, дядья, тётки… Мама плакала, но их было больше, гораздо больше. Сватали ей каких-то мужиков, но она любила только отца. Он приходил к нам как вор, по ночам. Я не спал, ждал его… И мама ждала, хотя и знала, что придёт он от той, другой женщины. Так продолжалось года три, а потом мой отец погиб при обстоятельствах, не исключавших возможность самоубийства.

В сумеречном небе за открытым окном низко носились ласточки, обещая дождь.

– Я женился довольно рано и по любви. Господи, как же я любил её, твою бабушку Лилю. И сейчас люблю, будто не было всех этих лет. Бедная, как тогда говорили, «комсомольская», свадьба… Витька, друг мой, на баяне играл – вот и вся наша музыка. Мы среди ночи по проспекту Кирова с баяном шли, песни горланили, провожали гостей, транспорт-то не ходил уже. На нас из окон ругались, кто-то ведро воды вылил. До утра провожали. – Брови Артемия Петровича, ещё сохранившие цвет и форму, взлетели вверх, сделав на миг его лицо молодым. – Казалось, что весь мир у ног, а сейчас понимаю – так оно и было. А через полгода после свадьбы случайно с Ривкой столкнулся. В коридоре института. Она у нас не работала и не училась, пришла на консультацию к Ельскому, а у меня просто дорогу спросила. Глазищи свои чёрные подняла, и спросила, где кабинет Ельского Николая Яновича. И пропал я, мальчики. – Артемий Петрович тряхнул головой. Немного помолчал. – Ошибки отца я учёл. О Ривке-Ревекке-Бекки-Ривочке не знал никто. По крайней мере, я был в этом уверен тридцать лет. Сто тысяч раз говорил ей, что Лилю с дочкой не брошу. Умолял: найди себе кого-нибудь, я исчезну из твоей жизни, а самому уйти, отказаться от тебя, духу не хватит. Она смеялась. Можете осуждать, ребята. Как только её видел – вся решимость покончить с этим мучением испарялась, только счастье в сухом остатке. Как я орал, когда она аборт сделала… Подпольный, разумеется, грязный, вылился он в полное бесплодие. Что же, орал я тогда, не в состоянии был бы ребёнка обеспечить… Вспомню – до сих пор от стыда провалиться хочу. Осуждайте, мальчики, я знаю, что заслужил.

Он замолчал, улыбаясь и хмурясь одновременно.

– Рассказывай, дед. Говори. Пожалуйста.

– Тридцать лет бегать между двумя женщинами… Даже не знаю, как это назвать, но только не легкомыслием. Они были моей жизнью, я обожал их обеих. Больше никого не надо было, хотя строили глазки, строили. Всякие молоденькие дурочки, знаете, которых профессорские регалии возбуждают. Были среди них и даже весьма симпатичные. Но мне только смешно было. Куда им, вертихвосткам, до моих женщин! Они же не хорошенькие пустышки были, мои женщины. Личности. На работе их на руках готовы были носить. Лиля на своём заводе такую логистику организовала – лучшая по стране, иностранцы учиться приезжали. А к Риве из Хабаровского края каких-то редких бульдогов возили – мирового уровня был ветеринар. Умные обе, весёлые… – Глаза его будто светились изнутри памятью. – И ведь я же справлялся. Карьера в гору, всё успевал, обо всех заботился. Их любовь дарила мне крылья. Лиля и Рива – два крыла. На одном не улетел бы никуда.

– А через тридцать лет… – негромко сказал Костя. Внешне он был спокоен, но Влад чувствовал, как его трясёт.

– Да, как ты знаешь, Лиля заболела. Сгорела за четыре месяца, скоротечный рак. Операция, санатории – без толку. А перед смертью она мне сказала… до сих пор помню, слово в слово. Сказала: «Не жди год. Женись, Тёма, поскорее на той, другой. Ты от неё счастливый всегда приходил, мне счастье дарил. А я ей счастья желала, чтобы ты... И так по кругу мы его передавали. Женись побыстрее. Так мне спокойнее будет на том свете». – Он сжал кулаки. – Она знала всё. Все тридцать лет. И принимала меня таким, как я есть.

– А Рива? – не выдержал Влад.

– Рива. После сороковин я к ней поехал, до того только по телефону раз говорили. То есть плакали в трубки на разных концах города. Приехал, а в её квартире какие-то люди, родственники. Сказали – месяц назад попала под машину. Мгновенная смерть. Месяц назад – это Лилин девятый день. Они бы сообщили, родственники, неплохие люди оказались, но она имени моего никому не называла, телефоны наизусть знала, нигде не записывала, а письма спрятала так, что только через полгода нашли, случайно. Их потом мне отдали, её племянник позвонил и отдал. Хороший парень. – Глаза старика оставались сухими. – Часто думал – связаны они были, Рива с Лилей. Нет такой науки, чтобы объяснила. – Он ещё немного помолчал, жуя губами. – Ты меня, Костя, тогда спас. Мне ведь вдруг стало не для чего жить. А тут Алька, мама твоя, такого кукушонка подбросила… Балованная она, Алька, выросла. Я же и баловал, всё вину заглаживал, не мог себя простить, и дозаглаживался, похоже. А может, просто характер такой. Не знаю, судить не хочу. Просто благодарен ей хотя бы за тебя.

Костя придвинулся к деду вместе с табуреткой, уткнулся носом в острое дедово плечо. Словно ему снова стало четыре.

– Ты на свадьбу придёшь? – спросил он.

– В ту страну, где снимают родовые проклятия? – Старик улыбнулся и взъерошил Косте волосы. – На свадьбу своего внука-волшебника?

– Да. Придёшь?

– Приду, конечно. Даже если придётся идти пешком всю оставшуюся мне жизнь.

Влад сидел тихо-тихо, представлял себя невидимкой. Думал о банальном. Например, о том, что правда – это та же ложь, только без сокращений.

На столе остывал самовар, важно отражаясь в окончательно чёрном окне.

***

Теперь уже ноги пришлось подобрать обоснованно. Если бы опустил вниз – булькнули бы в ртутную вязкую пакость по щиколотки. Низко над глянцевой поверхностью клубился пар. Влад стал различать запах – странный, но удивительно уместный. Запах сухого тления: так пахнут большие кучи высохших водорослей на берегу реки.

– Ну уж, загнул Артемий Петрович – пешком. Всё организовали в лучшем виде, они с Серым и его семейством вместе прибыли. А Серый… – Владу надоело сидеть, и он лёг на живот, лицом к горизонту. – Ха, Серый сам кому хочешь сказок наплетёт, да таких, что куда мне, болезному. Всё организует, за всеми присмотрит, по мозгам кому надо даст. Нет, одну сказку про него всё-таки расскажу, совсем короткую. Работа у Серого опасная, с такой работой обычно одно из двух: либо долго жить, либо не быть сволочью. А он останется собой и будет жить долго. Потому что его никто не предаст. Нет, ну совсем без этого в политике никак, но его не предадут те, кому он доверяет. Семья, друзья, модификанты, «замы» эти его. Всегда будет опора и защита. С прикрытой спиной он не то что горы, он экономику свернёт… Скучная сказка, да, но ему, думаю, понравилось бы. И Ленке. Она тоже уважает скучные сказки про обычные дела. Недаром же родственники. – Влад закашлялся. Воздух становился всё суше. – А нескучная сказка была бы о том, как мы с Талевым ходили сватать за Мэда сестричек-перевертних. Долги, значит, отрабатывали. «Что за дела?! – возмутится Мэд. – Жакобу личную жизнь устроил, а я что, рыжий? Я не рыжий, я бурый. Так что как хочешь, а чтоб было». А я не поц, чтобы бросить друга в беде и пропустить такое шоу. Ой весело будет… – Он засмеялся в голос и снова закашлялся. – Но с этим как-нибудь само сложится. А у меня, похоже, времени только на одну сказку.

***

Роскошная дверь резного дуба (или очень качественная имитация) была покрыта толстым слоем пыли. Спрашивать соседей по-прежнему смысла не имело: дорогущая новостройка так и осталась заселена меньше чем наполовину.

– Ну что, подождём до вечера? – неуверенно предложил Влад.

Лена любовалась великолепным бирюзовым маникюром с геометрическим узором, который полтора часа делал – нет, творил! – вдохновенный капитан Сидоров, поэтому ответила не сразу.

– Лен?

– Да-да. То есть нет. Здесь пусто уже давно. Посмотри, сколько квитанций заткнуто.

Счета за коммуналку действительно торчали за ручкой роскошной двери толстеньким капустным кочанчиком.

– Так что, просто домой? – Влад не мог понять, огорчает его такой поворот или наоборот, радует.

– Сегодня воскресенье, на работу звонить не стоит. Давай ещё проверим старый адрес для очистки совести. Я знаю, где это. Лучше на такси.

Такси так такси. Влад и так не собирался мотать жену на шестом месяце беременности по общественному транспорту Хлыновска.

Повезло или не повезло?..

Пожалуй, первое.

Да, точно повезло.

Ларри не похудел ни на унцию, но рыхлая неопрятная грузность вдруг стала вальяжной и располагающей дородностью. Выражение лица, да. Оно меняет всё. Дверь Лене с Владом открыл хозяин дома.

Он был рад их видеть. Рад, что с ними всё в порядке, рад, что они зашли его навестить. Познакомил с женщиной в домашнем платье, которую Лена, оказывается, и так знала.

… Тем вечером он вернулся домой… нет, в шикарную квартиру своей жены только для того, чтобы собрать вещи и уйти. Как отрезало, сказал Ларри. Наверное, количество перешло в качество. Известие о том, что от взрыва никто не погиб, стало почему-то последней каплей. Он сказал тогда Лене: «Я её по-прежнему люблю», но понял, что сказал просто по привычке.

Нани не удерживала, она просто не смогла поверить: как это, тряпка для вытирания ног собрала чемодан и ушла? Так ведь не бывает! Дурацкая выходка, вернётся через час, пьяный, и она ещё заставит его вымаливать прощение.

Бывает. Ларри вернулся в старую квартиру – его, между прочим, собственную и не такую уж плохую, хотя и местами изуродованную взрывчаткой. На развод он подал в ближайший понедельник, взяв на работе отгул.

Визит к нотариусу занял гораздо меньше времени, чем он рассчитывал, осталось ещё полдня. Вот тут только и накатило. Сел в тишине – и накатило. Воспоминания о собственном ничтожестве грызли душу, и Ларри знал только одно лекарство от этого дерьма. Ноги сами понесли в знакомую рюмочную. А поскольку до вечера было ещё далеко, то в заведении скучала только одна Надя. И она, презрев законы торгового дела, отказалась наливать ему чего-либо крепче дрянного кофе, пока он не расскажет, в чём дело. Он рассказал. Пожалуй, рассказать ему хотелось больше, чем просто напиться. Стало легче. Но даже после этого Надя не налила. Выпихала взашей и сама с ним пошла. Шалман заперла, повесив табличку «Технический перерыв». Дома у Ларри она заставила его поесть (забыл!), принять душ (забыл!) и переодеться в чистое (даже не интересовался). Потом они в четыре руки вычистили изрядно запылившуюся квартиру, разложили вещи. Надя что-то готовила, рагу, кажется, и всё спрашивала, спрашивала… Ларри отвечал, мысленно переоценивая годы своей жизни.

Она ушла поздно вечером, а на следующий день после работы Ларри зашёл за ней в шалман и попросил пожить у себя хоть какое-то время.

– Это был последний раз, когда я заходил в питейное заведение, – торжественно заявил Ларри. – И Надю уговорил оттуда уволиться, перейти к нам в учрежденческую столовую. Не знаю, как Наде, но столовке нашей это точно пошло на пользу.

Надя кокетливо потупилась.

– Думаешь, много счастья каждый день до ночи на пьяные рожи смотреть, – засмеялась она. – А там всё культурно, коллектив душевный, в четыре домой можно уходить, все спасибо говорят. Опять же, знаю, для кого стараюсь. – Надя чмокнула Ларри в седую макушку. – Вовремя покушать горячего очень важно, от этого голова лучше работает. Ларику в прошлом месяце зарплату подняли и назначили заместителем по отделу!

Не была она ни молодой, ни красивой. Возможно, успела разочароваться во всём или почти во всём. Не была образованной, не сделала карьеры, даже не родила ребёнка. Просто удержала на краю пропасти отчаявшуюся душу, принесла в этот мир немного тепла, почти незаметного в мировых масштабах. Кто сможет сказать, что сделал больше?

Они не спешили строить планы, боялись зарекаться. Делали потихоньку немудрящий ремонт, причём не только в побитой взрывом квартире. Себя они тоже ремонтировали. Не было пылкой страсти, откуда бы взяться. Они просто стали друг для друга тихой гаванью, отдыхом после вымороченных житейских перипетий. Многие ли могут похвастаться, что получили больше?

При Наде Ларри явно не хотел говорить о странном. Рассказывал в юмористических тонах, что бракоразводный процесс тянулся, как удав по стекловате. Даже при том, что Ларри отказался претендовать на долю имущества жены, которое считалось нажитым совместно. И машину был согласен отдать, лишь бы побыстрее. Но уже, слава богу, всё позади. Влад так и не понял, пришла ли хоть раз Нани в суд или обошлись без неё. Хозяева ещё рассказывали всякое забавное, были искренне радушны и угощали гостей вкусной домашней выпечкой. Даже уйти получилось не с первого раза.

Ларри вышел проводить.

– Я знаю, о чём вы хотели спросить, – сказал он, не дожидаясь вопросов. – Но не хочу об этом. Душа разболится, ночью буду ворочаться, Надюше спать мешать. В общем, Нани теперь здесь. – Ларри протянул блокнотный листок, на котором невесть когда успел записать адрес. – Я к ней иногда приезжаю. Редко, потому что ничем не могу помочь. Я бы и вовсе не ездил, но врач попросил. Он ещё на что-то надеется. Если хотите, можете её навестить, но предупреждаю, что… – он покосился на Ленин круглый живот, – что может быть непросто.

Они сердечно попрощались, пообещав друг другу, что ещё как-нибудь встретятся, но Влад понимал, что это просто дань каким-то атавистическим представлениям о вежливости. Им незачем больше встречаться.

Лену он в палату не пустил, оставил в холле. Судя по тому, как охотно та подчинилась его решению, решение было правильным. Равнодушный врач – всё-таки у персонала психиатричек вырабатывается совершенно особый взгляд на мир – провёл Влада к одной из дюжины одинаковых дверей, вытянувшихся строем вдоль уходящего вдаль коридора. Чисто, светло, тихо. Приветливые сестрички, комфортные палаты. Здесь было платное крыло, ну да у Нани денег хватало. «Ей желательно общение, – туманно сказал врач, отпирая замок, – но недолго. Я подожду».

– Джейв?! Ты?!

Нани метнулась навстречу. Широко распахнутые глаза сияли такой нестерпимой надеждой, что Влад попятился.

– Н-нет… Нани, вы меня помните?

Но она уже потухла. Вернулась на кровать, подобрала стройные ноги, уткнула лицо в колени.

– Джейв, – глухо донеслось до Влада, – почему ты не пришёл? Я жду, жду, а тебя нет…

Боль и отчаянье поплыли по комнате. Влад сбежал.

Влад заговорил только тогда, когда между ними и скорбным заведением оказалось приличное расстояние.

– Знаешь, – сказал он Лене, – если бы мне надо было выбирать между тобой и способностью скакать по мирам, я не сомневался бы ни секунды. Но это… – Он сморщился, словно даже не лимон, а тухлое яйцо раскусил. – Хорошо, что он сам сдох. За такую подмену я бы его убил.

Лена погладила его по плечу. Но разговор о любви и выборе они продолжили нескоро: рядом притормозил автомобиль, и Иванов сказал, что пора домой. Вольченко позвонил и попросил, чтобы они добрались в столицу до ночи.

***

Горизонт тонул в тумане. Тяжёлые удушливые испарения затягивали неслучившийся Первый сплошной пеленой, словно погребальным саваном. Влад теперь кашлял практически без перерывов. Псевдортуть ещё не забралась на крышу пускового центра целиком, но уже вкрадчиво запустила несколько глянцевых ложноножек. На пробу, так сказать. Можно? Так я зайду?

– Давай уже, – проворчал Влад. – Всё тебе, заразе.

Он захрипел, сплюнул вязкую слюну, но не закашлялся.

Дожидаться больше было нечего. Выбор – задохнуться в гнилостном дыму или терпеть, пока не зальёт медленно с головой. Вот спасибо.

Все сказки рассказаны, а какие не успел – расскажет кто-то ещё. Сказки они такие, всегда найдут, кем рассказаться.

– Сказка – не цель, – прошептал Влад, стараясь не вдыхать глубоко.

Он подошёл к краю крыши, вгляделся в туманную даль. Показалось, что видит скалы Агорру. На краю обрыва – старый трол и старый дракон. Мерцает «вечный» маячок… Шум ветра в ущелье…

– Не цель.

Влад отступил от края, примерился.

– Сказка – это стрела, запущенная в цель.

Он коротко, мощно разбежался и ласточкой нырнул в смерть.

Эпилог

Троллейбус нетерпеливо взрыкнул мотором, и замешкавшийся в дверях Влад поспешно выскочил на остановку. Подошвы якобы утеплённых ботинок Задорожской обувной фабрики звонко шлёпнули по асфальту. Троллейбус закрыл двери и, презрительно фыркнув, запылил по проспекту.

Шесть вечера – и тьма египетская. То самое мерзкое время года на стыке осени и зимы, когда сходится всё самое неприятное в этих временах года. Промозглый холод, кинжальный ветер, который гонит сухую пыль и вонь горелых листьев, подъёмы потемну, хотя часы уверяют, что уже утро.

Влад поправил сумку на плече и зашагал к дому. Ему не хотелось туда, дома никто не ждал, но больше идти было некуда. В сумке лежали пачка проверочных работ и две банки пива. Работы он не проверит, потому что тошно, а пиво выпьет, потому что с пивом не так тошно. И заснуть легче. И, может быть, приснится миниатюрная женщина с ясными серыми глазами и задорной улыбкой. Он не помнил, как её зовут, но твёрдо знал, что любит её. Каждую ночь Влад просил невесть кого, чтобы она приснилась, но просьбы удовлетворяли далеко не всегда. Или он забывал к пробуждению.

Может, если бы заседание кафедры не затянулось на три часа, он бы за пивом в магазин не заходил. Но завкаф Тополев так просто распускать коллектив после парочки объявлений не собирался. Пока не раздул срач, не успокоился. А потом сидел, падла такая, наблюдал, как все грызутся из-за часов и курсов, улыбался. Богдан Гаврилович совсем сдал… со следующего года как пить дать выпрут старика на полставки. А то и на четверть. Если бы не докторская степень – выперли бы на пенсию. Но доктор наук на кафедре нужен для аттестации, вот и держат. Сам Тополев – завистливая бездарь, докторскую не потянет. Разве что у Вальки Ткаченко украдёт, недаром же во все его статьи соавтором без мыла пролазит. Или Людку с ХТФ заставит на себя пахать… чёрт, какая Людка? Нет на ХТФ никакой Людки. Две Татьяны и Оля. Совсем в голове каша.

Впрочем, Влада это волновать не должно, всё равно не увидит, кто кого сожрёт. Его-то летом выпрут совсем, вчистую. Уже два года обещают – если не защитишься, мол, скатертью дорожка. А как защищаться, если ни темы, ни приборов? Ещё и как раз контракт заканчивается – чем не повод.

– Ну и ладно, – проворчал Влад, шмыгнув покрасневшим носом. – Свет клином не сошёлся.

Куда идти после грядущего увольнения он не представлял и думать на эту тему не хотел. Выгонят – подумает. Ничего не хотелось, всё безразлично. Хоть охранником в супермаркет. «Охрана, отмена!» А что, никаких хлопот. Дверь за собой закрыл и до следующей смены можешь ни о чём не думать. Была когда-то детская мечта – податься в литераторы, даже пробовал что-то писать. Жалкие попытки валялись в столе. Кому они нужны?

Ерунда это всё. Просто зудит, как заноза в мозжечке: «А если бы… а если…» Всё время кажется, что что-то важное в его жизни уже случилось, а начинаешь вспоминать – ничего важного. Вообще ничего. Разве так бывает, чтобы за тридцать один год – ничего? Оказывается, бывает. Вот, петляет между домов живое тому подтверждение: бесполезное, бестолковое и ни к чему не способное. Существо, которое забывают, едва оно скроется из виду. Даже собственная мать как-то медленно вспоминала, когда он звонил ей по скайпу.

Всё чаще посещала мысль – а не прекратить ли?..

Но что-то мешало прекратить. Может, сны?

Единственное преимущество вечера конца ноября – это отсутствие во дворе дворничихи Милы Арсеньевны. У вредной бабки куриная слепота, не переносит сумерек. И уж точно…

– Простите, закурить есть?

Мужской силуэт – высокий, широкоплечий – перегораживал горбатую аллейку.

Душа ёкнула и унеслась куда-то в пятки. Вот чего ему не хватало!

И двор пустой, как на грех. Впрочем, даже если орать: «Убивают!», вряд ли кто-то выйдет.

– Не курю, – поспешно буркнул Влад и ускорил шаги, обходя неизвестного курильщика справа, по дуге. Чёрт его знает, может, и вправду закурить надо. Одет вроде прилично, не шпана.

– Это правильно, – неожиданно согласился курильщик. Вдруг включился фонарь, и стало видно, что он ещё и красив, будто какой-то голливудский жиголо. Нет, это Влад подумал – жиголо, чтобы пообиднее, а на самом деле ничего слащавого в тонких, аристократических чертах незнакомца не было. – Курение – зло.

Правильно ему. Псих какой-то.

Влад почти побежал.

Шагов через двадцать оглянулся: красавчик замер на месте, не пытаясь нагнать Влада, просто смотрел вслед.

Вот это правильно – кому он, на хрен, сдался. Сразу же видно, что взять нечего.

Почему-то пустяковое происшествие невероятно разволновало. Настолько, что руки с ключами тряслись, пока попадал в замочную скважину.

Неужели он стал таким трусом?!

Нет, это не страх. Что-то другое. Что-то из области иррационального. Слишком уж не сочетался их облупленный двор с этим тонким лицом. И с глазами у курильщика было что-то не так. Тени как-то неправильно падали, что ли, как в Зоне у Стругацких. Будто фонарь не сверху светил.

И ещё – Влад когда-то этого типа знал. Точно знал. Влад терзал память, но она только жалобно скулила. Владу тоже хотелось завыть.

Может, в каком-то сне?.. Как та сероглазая женщина, которую он любил?..

Он потянул за ручку, но дверь не закрылась. Влад ещё раз хлопнул ею не глядя, но щелчка замка не услышал – только глухой стук. Коврик, наверное, сбился.

Влад обернулся, чтобы поправить, и замер, тупо уставившись на элегантную туфлю, встрявшую между дверью и порогом. Выше – серая брючина с безупречной стрелкой, стильное, явно дорогущее пальто… И невероятные, таки светящиеся собственным синеватым светом глаза.

– Вы… вы что здесь… – Влад сперва попятился, потом опомнился и попытался вытолкать незваного гостя на лестницу, но с таким же успехом он мог выталкивать, скажем, стену.

– Извини, турист, не люблю я вокруг да около. – Смутно знакомый незнакомец вошёл в квартиру полностью. Сопротивления он не заметил.

Турист?! Какой ещё…

– И какой план, э-э-э… Комар? – сарказм в голосе просто зашкаливал. – Взмахнёшь крылышками, скажешь квакс-тикс-блоп, и всё пройдёт само? Вольченко сказал, что ты волшебник.

Влад потерял ориентацию в пространстве. Стандартная, не слишком ухоженная «двушка» тонула в синеватом свечении. Потолок и стены пошли кубарем, а пол превратился в желе. Он бы упал, но сильные руки схватили за плечи, а там и вовсе оторвали от ненадёжного пола.

Знакомые, знакомые руки… Уже было!

– Тихонько, тихонько, – приговаривал знакомый незнакомец. – Не спеши, Владька, я помогу, помогу…

– Т-т-т-т… Т-талев… т-т-ты… – Язык превратился в колоду, зато выталкивал наружу чёрт знает что. Талев?..

– Молодец, турист. Только не так быстро.

Из окружающей мути вынырнула длиннопалая кисть и надвинулась, полностью закрывая потерявший правдоподобие мир. На безымянном пальце поблёскивали два тонких золотых кольца.

Два.

Дальше Влад какое-то время ничего не помнил. Только имя – Лена.

Шумела вода. Пахло гороховым супом, который Влад варил вчера.

Встать с дивана казалось неисполнимой задачей. Но Влад встал без труда. Даже голова не закружилась. Хорошо Костя поработал, на совесть. Но идти на кухню Влад помедлил. Осматривался, будто был в этом доме впервые.

Здесь всё казалось не тем, чем было. Вроде бы его дом – но он здесь никогда не жил, не привинчивал на пару с Леночкой раковину, не бил кафель, не разливал клей под обеденным столом… Зрение снова чудило, сдваивало образы. Мебель очень похожа, но вот шкаф двоится: они с мамой когда-то приколачивали к нему сверху деревянные рейки, а потом обшивали фанерой. Вышла кострубатая антресоль, куда влезла чёртова уйма барахла. Здесь этой надстройки не было, а кажется, что была. Обои когда-то у них похожие были, в ромбик, но с тех пор они с Ленкой дважды переклеивали. Владу-то пофиг, лишь бы на голову не падали, а у Ленки даже небольшие потёртости вызывали негодование. Рубашки его вечно пыталась выбросить. Хорошие рубашки, между прочим, подумаешь, пара ниток торчит. Здесь его рубашки… Да к чёрту рубашки.

Невероятное облегчение от того, что он скоро покинет эту пыльную, унылую нору. Впрочем, настоящая квартира, в которой Влад часто бывал счастлив, привычные тапочки и болтающаяся дверца кухонного шкафчика тоже остались в прошлом. Он потерял своё право туда вернуться, и дверцу починит кто-то другой. Цена велика, но не чрезмерна. Не будет больше нырков и всплывов, но это ерунда по сравнению с тем, что на кухне гремит чайником его друг Костя Талев.

Гость был занят тем, что домывал посуду.

– Турист, ну как так можно, а? – не без раздражения вопросил Костя, не оборачиваясь. – За какие-то полгода обзавестись пивным брюхом, гипертонией и нервным расстройством! И такой бардак на кухне развести. Ладно, хоть супчик сварил, не разучился, а остальное я настроил.

Влад инстинктивно втянул живот (пусть не врёт, не такой уже и большой), счастливо улыбнулся и плюхнулся на табурет.

– Талев, а Талев?

– Что?

– А как тебя тролль в башню заносил? Он бы там застрял на лестнице…

Голова всё-таки пошла кругом. Полгода, значит. Полгода мутной жизни среди ненастоящего настоящего и ускользающего прошлого. И этот гад ещё удивляется, откуда нервное расстройство!

Талев поставил в сушилку последнюю тарелку, вытер руки и уселся напротив.

– Тоже мне, загадка века, – фыркнул он, смеясь одними глазами. Конечно же, он всё понимал. Просто ехидничал по обыкновению. – В окно второго этажа просунул. Я этого тоже не помню, потом камни показали. Ты как? Очухался?

– Вроде бы. Рассказывай, Костя. Мне-то, сам видишь, нечего.

… Карам рванул по горячему следу. Немедленно, верхом на трубе прапорщика Ильченко. На чистой силе, без какой-либо магомеханики. Ведьмы, значит, на мётлах предпочитают, а волшебникам достаточно водопроводной трубы на три четвёртых дюйма.

– Он в последнюю минуту сообразил, что не так было в словах Джейва. Да, тебе было необходимо закончить дело, нырнув из Первого в отмирающую ветку. Но оставаться там – совершенно необязательно. Конечно, из-за наложения реальностей ты, как только попал в этот твой Новенький, уже перестал быть полимирщиком. Но ведь есть же и другие способы.

– То есть я мог спокойно воспользоваться листателем и вернуться в Агорру? – Влад мысленно обозвал себя идиотом, хотя, в общем-то, речь шла о недостатке фактического материала.

– Конечно. Но вместо этого героически сиганул с крыши.

– А ты откуда знаешь?

– Карам видел. Он чуть-чуть не успел тебя перехватить. Потерял много времени в Первом, перезаряжая трубу. Всё, что он успел – в последнюю секунду вышвырнуть тебя вон из Новенького. Как попало, наобум лазаря, лишь бы вон. Полгода искали – куда.

Влад сжал кулаки. От досады. Мало того, что сам в аду полгода прожил, так ещё и всем своим весёленькое времяпровождение обеспечил.

– Пообещай, – Костя вдруг подался вперёд, навалившись на стол, – пообещай, что в следующий раз, куда-нибудь влипнув, будешь ждать нас до последнего. Без красивых прыжков.

– В следующий раз? – повторил Влад с недоумением. – Какой ещё следующий раз?

– А, – Талев криво усмехнулся, – ты найдёшь. – Он накрыл ладонью побелевшие от напряжения Владовы руки. – Думаешь, мне не хотелось там, в башне, прекратить всё одним движением? Насчёт «не больно» я слегка тебе приврал, уж извини. Но я понимал, что ты всё равно припрёшься, проси тебя, не проси. По потолку, как угодно, но – припрёшься, как припёрся бы Серый или Карам. И ещё я понимал, что найти меня одним куском тебе будет всё-таки немного легче, чем несколькими. Вот и терпел. Не верил, что на этот раз выкручусь, просто терпел. Ничего не говори, турист, просто пообещай. Мы ведь все идиоты.

Глаза изнутри сильно чесались. Как можно пообещать что-либо, ничего не говоря, Влад не знал, поэтому кивнул. Кажется, именно этого Талев и добивался. Во всяком случае, вернулся на место и заметно успокоился.

… Поиск иголки в стоге сена по сравнению с поставленной задачей – ерунда на постном масле. Карам хватался за голову – лишь бы не к грызлям или не в какой-нибудь вулкан. Талев спешно монтировал новый листатель, хотя перешерстить все миры Порождающей в поисках единственного человека – жизни не хватит, даже если ты волшебник. А уж Владовой жизни – и подавно. Лена, конечно, говорила, что готова ждать сколько угодно, но все понимали, что сколько угодно не прождёшь. Помог, как ни странно, Пеха.

– Чем-то ты его, турист, очаровал. Или всё-таки совесть заела, хотя не верю. Сам явился, принёс расчёты. Хорошие, убедительные. Сказал, что древнее правило «подобное в подобном» никто не отменял, и оно ещё никого не подводило.

… Природа, как и любая система, старается компенсировать внешние воздействия. Если появился такой вот неучтённый источник возмущения покоя вроде туриста Комарика, его постараются встроить в ткань бытия с минимальным расходом энергии. То есть в какой-то вариант его родного мира, где хотя бы теоретически существует для него ниша.

– Потом ещё мы сделали поправку на то, что ты принимал Закон, и круг поиска сузился до приемлемых размеров. Но всё равно, ты видишь, полгода морочились.

Полгода.

– Я больше не полимирщик.

Талев пожал плечами.

– Я тебе листатель сделаю. К грызлям только не ходи. Не надо.

Всё так просто. Всё… так… просто…

– А почему память отшибло? – спросил, чтобы не молчать.

– Чтобы противоречие снять, разумеется. – Талев туманно повёл рукой, и Влад решил, что потом уточнит. – Скажу тебе, хреновенько отшибло, поверхностно. Закон – это такая интересная штука, не говоря уже о драконьих подарочках… Судя по всему, через пару месяцев ты бы сам начал вспоминать.

– Я бы с ума сошёл, – серьёзно сказал Влад. Не стал говорить, насколько близко был к грани.

– Значит, таки стоило торопиться. И не только поэтому.

– Лена. Как… Она… уже?..

Талев хмыкнул и похлопал Влада по плечу.

– Как считать до девяти ты тоже забыл, папаша. Ещё месяц с хвостиком. Успеешь.

Не забыл, разучился. Наверное. Господи, какое счастье.

– Как они себя чувствуют? Ну, Ленка с нашей девочкой?

Талев покосился странно:

– А откуда ты знаешь, что будет девочка?

Влад смутился.

– Ну… мне так как-то показалось.

А и вправду, почему он так решил? Вроде бы… нет, пока ещё не вспомнить. Да плевать.

Талев неспешно налил им свежего чаю, милосердно не прокомментировав то, что он нашёл в заварнике, и неторопливо же принялся рассказывать.

…Ленка просто кремень, молодцом держится. Он, Талев, её сопровождал домой, в их с Владом родной мир, чтобы она уладила дела на работе, успокоила родственников и забрала кошака. Эти полгода Лена жила то у них в Агорру, то в Первом, под присмотром Серого и его дикой дивизии. Бессовестный Вольченко постоянно эксплуатирует беременную женщину и говорит, что с таким начштаба он ни одного боя не проиграет. Льстит, конечно, но какая-то доля истины в этом есть. Заботится о ней, как о родной сестре и, кажется, окончательно поверил в этот сиротский бред. Впрочем, приютское детство даром не проходит, особенно если в сказки верить. Девочка развивается нормально, мамина занятость ей только на пользу – меньше нервничает, некогда. Лена, кажется, считает, что малышка вполне может родиться с драконьим хвостом.

– А может? – вскинулся Влад.

– Не, хвост – это вряд ли. Разве что пара чешуек на попе. – Талев был убийственно серьёзен.

– Сам ты трепло, Костька, – укоризненно сказал Влад.

Талев расхохотался.

– Ладно, поживём – увидим. Но если она будет звать Свона дедушкой, ненамного ошибётся.

Из Мэй получилась бы чудесная бабушка. Научила бы свиваться кольцами и уважать право на выбор.

– Собирайся, турист. Дома дел по горло.

Талев заберёт его домой. Смириться с тем, что теперь его дом в Агорру, оказалось даже легче, чем встать с дивана. Может, там и был его дом с самого начала? Но спросил Влад, как обычно, другое:

– А что ж не порешали? Дела-то?

– Не с Карамом. Ты же его знаешь. Если он решает какую-нибудь проблему, то только для того, чтобы найти следующую на наши головы. Теперь он переделывает мазер. Так, чтобы он только манополе генерировал, а волшебники его в личных целях использовать не могли. У него ни черта не получается пока, он злой как чёрт и рычит, чтобы ему вынули да положили тебя со свежими идеями.

– Вряд ли только рычит…

– Ясен день, мы с ним по очереди в поисковые рейды за тобой ходим… ходили. Но и кроме этого хватает. Подорожные, Вирковы прихвостни… Тролля, между прочим, до сих пор не поймали. Манник этот сраный... А где-то в перерыве ещё надо выкроить время, чтобы ты кое-куда со мной съездил. Потом надо меня женить. Мы с девочками договорились с торжественной свадьбой подождать до твоего возвращения. Без тамады ну какая свадьба? И ещё Карам попросил обязательно выяснить, не написалось ли у тебя чего-нибудь за полгода. Чтобы ты, безответственная личность, ни листочка не забыл.

Влад не был уверен, что написанное здесь стоит кому-то показывать, но послушно побежал в комнату и выгреб из ящика всё, что там было. Подумав, засунул в карман флешку и вернулся на кухню.

– Это всё? – удивился Талев.

– А здесь моего больше ничего нет. И не было.

Талев не стал спорить. Аккуратно сполоснул чашки и достал листатель, в последней модификации больше похожий на мобильник.

– Готов?

Дом – это там, где ты нужен.

Дрожит мишень, утыканная стрелами. Узелок – петелька…

– Ни фига не готов, – ответил Влад и крепко вцепился в протянутую руку.

КОНЕЦ