Полет соловья сквозь призрачный мир

Пролог

Потеха колдунов: Адаптация

«Полет соловья сквозь призрачный мир»

(авторский черновик)

Мне кажется, мы спим и видим сны.

(У. Шекспир «Сон в летнюю ночь»)

Сознание – это утопия… Ты сидящий передо мной, – вовсе не индивидуальное существо, а лишь частичка всеобщего Хаоса.

(Х. Мураками «Охота на овец»)

Это как мечтать о Пак Мин Ён[1], зная, что н*хуя не обломится.

(Размышления автора)

Студеный ветер дул с моря. Они стояли на самом краю уступа: женщина, обнимающая девочку, и росомаха.

Женщина была немолода и отличалась высоким ростом. Ее красноватые густые волосы падали волнами на рыжую меховую безрукавку, надетую поверх расшитого рунической вязью сарафана. Иногда отдельные пряди поднимал ветер, и они словно вспыхивали осыпающимися искрами. На длинной точеной шее красовалось ожерелье с крупным рубином посередине, в ушах – серьги-голубцы, на ногах – кожаные сапожки, украшенные мудреным узором.

К женщине прижималась крошка лет пяти. Ее худобу не скрывала даже белая шубка и в тот же цвет вязанный берет, из-под которого выбивалась черная как смоль коса. В лукавых темных глазенках не было ни тени страха, лишь удивление. Казалось, малышка вот-вот сотворит какую-нибудь шалость.

Рядом вертела мордой черная росомаха. В полроста девочки, с пушистым хвостом и дугообразно изгибающейся спиной. Несмотря на то что из ее пасти выглядывали убедительные в своем размере клыки, а крючковатые когти были впечатляющих размеров, ни женщина, ни девочка не обращали на нее особого внимания. Вернее, относились к ней, как относился бы хозяин ньюфаундленда к своему питомцу: с властным уважением.

Внизу бликовал на солнце узкий проход фьорда. Склоны окрестных сопок радовали глаз сочными [осенними] красками: зеленью сосен, желтизной берез, багрянцем кленов. От скалы вверх, в горы, шла расщелина, откуда пока еще неслось журчание воды. А там, почти под самыми небесами, сверкали шапки вечных снегов. Впрочем, их белизну портила увеличивающаяся с каждым днем чернёная луна – то ли ленивая комета, то ли ожившее проклятие.

– Мальва, зачем ты съела Черного кота? – простуженным голосом спросила женщина.

Росомаха тявкнула и тут же пристыженно отвернулась в сторону.

– Он прожил сотню лет и подавал большие надежды.

– Но он царапался! И ябедничал! – вступился за зверя ребенок.

– Варвара, и ты туда же, – с осуждением произнесла женщина. – У кота было свое предназначение, а теперь осталась только история.

В этот момент в воды фьорда вошел драккар. На его форштевне в застывшем крике раскрывала клюв резная голова орла, по размеру больше подходящая дракону. Тридцать пар вёсел одновременно опускались и поднимались, будоража спокойную гладь залива. Громадный прямоугольный парус в золотистую полоску то рвал снасти, то безвольно обвисал.

– Ты же знаешь, моя девочка, что должна ему понравиться?

– Да, Пелагея, я обязательно понравлюсь ему! – немного капризней, чем дозволялось, ответила Варвара.

– Вождь Рерик вскоре позна́ет воплощение. Зазеркалье коснется его души. И очередной пришедший станет тем героем, кто обрушит существующий миропорядок, не устыдится обагрить свой клинок кровью и в ком не будет ложных моральных устоев. Материк содрогнется от поступи его воинов. А ты будешь его любимицей! Его знаменем!

Росомаха вздохнула, широко раскрыв пасть. Людское интересовало ее мало. Зато запах свежеразделанной рыбы интриговал, и она ждала лишь разрешения, чтобы проверить источник этого запаха.

– Вот еще, – вскричала Варвара. Она отбежала от Пелагеи и подставила лицо ветру. – Я вырасту в лучшего воина Архипелага! И тогда найду и убью своего отца! А потом всех тех, кто обидел мою мать. А Рерик… Пусть он просто не мешает мне.

***

… Где-то под Тверью, в ста шестидесяти километрах от Москвы.

На длинной стене коридора портреты маслом (все размером три на два метра): Рэймунда Курцвейла, Альберта Эйнштейна, Стивена Хокинга и Фреда Чемберлена. Не репродукции, авторские работы с обилием темных тонов. Освещены резкой ксено́новой подсветкой. Над Стивеном лампа нервно мерцает. Остальное пространство погружено в гнетущий полумрак.

Коридор утыкается в стеклянные раздвижные двери шлюза. Слышится треск дозиметра.

За шлюзом – зал без окон с белыми стенами и таким же белым потолком. Несколько решеток приточных установок между яркими круглыми светодиодными светильниками, по низу – прорези вытяжки. В углах – настенные ультрафиолетовые облучатели. Пол устлан светлой матовой керамогранитной плиткой. В центре зала стро́енные тумбы, внешне похожие на душевые кабины. Сквозь прозрачные дверцы видно, что внутри они заполнены зеленоватой вязкой жидкостью. На стекле черным нанесено название известного производителя.

Вдоль двух из четырех стен (слева и напротив шлюза) – панель с разноцветными индикаторами. Некоторые мигают. У одной из панелей находится упитанный человечек в докторском одеянии: белый халат, перчатки, лицевая маска, очки с синеватыми линзами, шапочка. В руках полупрозрачный планшет. Толстяк неторопливо нажимает коротким стилом на панель.

Четвертая стена зала (справа от шлюза) абсолютно черная. Словно та самая картина Малевича. Кажется, стена поглощает свет, что заставляет сомневаться в ее материальности, и это зрелище навевает мысли о дырев непонятно куда.

Тревожно пропищал зуммер. Человек обернулся к тумбам. Подошел к одной из них. С досадой провел стилом по поверхности планшета. Засунул стило в нагрудный карман халата и дотронулся рукой до тумбы.

Сигнал смолк. Некоторое время ничего не происходило.

И вдруг мутная вода пошла пузырями, а затем изнутри к стеклу прижалось восковое лицо мужчины с открытыми глазами.

Глава 1. Нуб в тридевятом царстве

Назвать дорогой то, что пересекало деревеньку, было трудно. Яма на яме, рытвина на рытвине – никакого твердого покрытия. Впрочем, и с деревенькой не всё было гладко. Во всем чувствовалось виниловость: ни окон, ни дымоходов, ни антенн. Зато ярко, в теплых тонах, с вьюнками по жердочкам, мхом на углах и щекочущим запахом навоза. Нищета? Да, нищета, но не разруха. Точно не разруха! Но настоящее ли? Не плод ли травмированного воображения?! Хороший вопрос!

Он наклонился и дотронулся до земли. Теплая. Под пальцами крошится. Разросшийся громадный лопух на ощупь прям бархатный. Сочный, с мякотью, без какого-либо налета и мутаций. Обычный такой лопух!

Где-то промычала корова. Перед носом, едва его не задев, пролетела блестящая стрекоза. Он поднял голову и залюбовался серебристой, громадной, в четверть неба луной. Солнце рядом с ней выглядело просто нелепым пятном.

Похлопал по телу. М-да, с одежкой не повезло: сплошная белая рубаха навыпуск, серые портки без карманов, вместо пояса веревка на вздежке, а под ними – ничего. С непривычки неудобно. На ногах лапти с ону́чами, перешнурованные до самых колен. Мягко, но практичность вызывает определенные сомнения.

– Тебя Прасковья кличет, бега́й быстрей, – услышал позади.

Словно этого было недостаточно, его дернули за подол рубахи.

Оглянулся и увидел девочку лет семи. Светлый сарафан, русые волосы, собранные в длинную косу, большущие зеленые глаза. Мимика лица выражает нетерпение, мол, такой ерундой из-за непутевого дядьки заниматься приходится! Движения плавные, без рывков, лишь иногда по контору пробегает слабая, еле уловимая рябь. Оптическая коррекция, настройка сознания? Поди разберись в этих премудростях, а оно ему надо – разбираться-то?

– Ну, веди, коли зовут, – произнес довольно звонким, молодцеватым голосом.

– Еще чего, за поворотом второй дом слева, сам найдешь. – Озорница показала ему язык и побежала в проулочек между оградками. Только голые пятки засверкали.

Ладно, можно и так, можно и самому. Посмотрим, как его поприветствуют.

У березы дорога делала поворот. Судя по теням, сейчас самый полдень. Многое можно успеть, если постараться. Подошел к нужному дому, открыл калитку во двор. Тут же прямо из-под ног на конек крыши взлетел петух. До икоты испужал, окаянный! Смотрит, косит глазом, негодующе дрожит частично оборванным хвостом. Бросить в него, что ли, чем-нибудь, рефлексы проверить? Подумал и не стал – местным может не понравиться. Однако кулаком погрозить – погрозил.

Заметив бочку с водой, не удержался, нагнулся и взглянул на свое отражение. А что, довольно симпатичный: широкий лоб, слегка курчавые светловатые волосы, голубые глаза (правда, цветом больше в серые), прямой нос, чувственные губы над подбородком без ямочки. Тело крепкое, рост выше среднего. Бороды и усов нет, татуировок, видимых технологических вкраплений, имплантатов и гаджетов тоже. Странно, по возрасту вроде бы полагается. В целом, осмотром остался доволен, эдакий Рафаэлло из Урбино в средневековом антураже.

Дверь в избу открылась сама собой, как бы приглашая гостя войти. Он еще раз полюбовался собой и вошел.

Внутри помещение разделялось светом от подпотолочной щели на темную и светлую половины. Печь, лари, кровати вдоль стен и деревянный страхолюд в дальнем углу. В светлой части за прялкой сидела молодая женщина. Может, чуть его постарше. Ее русая коса, украшенная желто-черными ленточками, лежала на впечатляющих своими размерами грудях. Терракотовый сарафан словно специально их подчеркивал, выставлял на всеобщее обозрение. Смотреть, мол, сюда, и точка! А ведь и сама хозяйка заслуживала внимания: невысокая, хорошо сложенная, с выразительными глазами и прямыми бровями вразлет. Клубника с ванилью, даже пахнет в избе соответствующе!

С тонких пальцев пряхи слетела золотая пыль и зависла в воздухе. Чертовщина какая-та! Никакого объяснения тому не было. Но пыль между тем блестела и не спешила оседать.

Надежда, что обойдется без аномалий и нелепостей, тихо пискнула и угасла.

Прекрасная незнакомка некоторое время молча взирала, будто Мадонна на шкодливого райтера. Чтобы как-то прервать затянувшееся молчание, он спросил:

– А у вас, случаем, блинчиками здесь не кормят, домашними, без рестораторного финтифлюшенья?

Брови молчуньи потешно поползли вверх. Не ожидала, знай наших!

Впрочем, женщина быстро справилась со своими эмоциями, улыбнулась и вежливо ответила:

– Спасибо, что зашел. Я позвала тебя, чтобы кое о чем напомнить, кое с чем помочь, и кое-куда направить. Но сначала вкуси угощеньица, раз то так тебя тревожит.

Она махнула рукой вправо от него. А там – о чудо чудное! – обнаружился скрытый сумраком столик, на нем белоснежный чайничек и горка больших тонких блинчиков с легкой корочкой по краям. Всё как он любит!

Потому подсел на табуреточку возле столика, подвинул к себе фарфоровую чашечку на таком же фарфоровом блюдечке, налил из чайничка. Горячий напиток оказался травяным сбором, немного ароматней, чем он любил, но приятным на вкус. А когда увидел розеточки с вареньем, то простил хозяйке всё и вся на сто лет вперед.

Надо сказать, блины не пошли, а побежали! Для полного кайфа не хватало лишь суетливого Белого Кролика в блестящем цилиндре и лайковых перчатках!

Прасковья терпеливо подождала, пока он насмакуется, и продолжила:

– Зовут тебя, вьюноша, Данило из рода Маловичей. Находишься ты в селе Безымянка, что в землях Северечья славного княжества любичей. Пока ты мало что помнишь и еще меньше умеешь. Но со временем воспоминания начнут возвращаться, а умения восстанавливаться. Главное, не ленись. Ищи тщательно скрытое, собирай по зернышку неизвестное, и когда-то найдешь свою [особую] запертую дверь. Отнесись к случившемуся как к возможности прожить жизнь заново, как ко второму шансу, стань тем, кем хотел, да не смог. А чтобы было легче, дам узелковый оберег. Пусть он хранит тебя и придает силы. Носи не снимая. И помни, в этом мире все смертны: и люди, и нежить, и колдуны, и такие, как ты. Но есть нечто пострашнее смерти! Потому будь осторожен настолько, насколько сочтешь уместным и насколько сможешь. Теперь же иди к старосте. Он даст тебе поручение, и ты обретешь свой первый навык.

Про колдунов и нежить Данило решил уточнить позже. Про свое имя тоже. В эпоху ожидания пришествия технологической сингулярности любое безумие находило свое воплощение. Его разум давно перестал удивляться тому, что видел и что мог увидеть, и допускал даже возможность переноса в мифическое тридевятое царство, в Тмутаракань или еще дальше. Мельком отметил, как естественно получалось у Прасковьи командовать. По-царственному! Ее бесстыжие грудки побуждали на подвиг, формы так и требовали отдельного исследования. Зря, что ли, угощала его блинчиками!

Потому встал из-за стола, приблизился и со всей доступной учтивостью молвил:

– Красавица, накормить накормила, сказку рассказала, может, перейдем ко второму акту? Я, например, отлично массирую спинку. Десять лет непрерывной практики. Поди, притомилась, плечики устали. Позволь размять их и так, и эдак. Отложи на время прялку – работа не волк, в лес не убежит! Ты привлекательна. Я тоже не лыком шит. Чего зря…

Договорить ему не дали. Хозяйка поднесла ладошку к губам и дунула. Ему словно кобыла в грудь копытом вдарила. Вылетел из избы спиной вперед, как мокрая семечка из пальцев. Вылетел и сел во дворе задом прямо в коровью лепешку. Петуху сие зрелище шибко понравилось, он раскрыл свои крылья и давай над ним потешаться, потом слетел с конька крыши и пошел, пошел на Данилу. Юноше оставалось лишь ретироваться на улицу, плотно прикрыв за собой калитку. Петух за ним не последовал, у него тут же нашлись другие петушиные дела.

Ух ты! Вот так от ворот поворот. Кто знал, что Прасковья такая гордячка. Предупреждать надо… Если в этом Северечье все так могут, ему по первости очень не сладко будет!

Данило завертелся вокруг себя. Так и есть, портки запачканы не меньше, чем гордость. Пришлось ожесточенно оттирать налипшее. Хорошо хоть на улице пустынно, позора никто не видит. И где же искать местного старосту? Выбросив последний лопух, использованный заместо щетки, осмотрелся еще раз. Неровные заборы, покачивающийся строй подсолнухов, пара изб и дальше что-то вроде площади вокруг обомшелого колодца. Значит, нам туда дорога...

Ах, Прасковья, ах, шалунья! Как же теперь от ее образа избавиться? От этой клубнички с ванилью? От вкуса ее блинчиков? Засела зазноба под сердцем, ну или ниже. Идти дюже неудобно. Он поправил веревку от штанов, дотронулся до груди и сверху рубахи нащупал оберег: полоски кожи, искусно сплетенные между собой и мудрёно связанные снизу. Кроме основного узелка других на обереге не обнаружилось. Данило попытался понять, что тот ему дает, но куда там! Ничего не понял. Еще один вопрос, с которым придется разобраться! Пока же спрятал оберег за ворот. Мало ли…

На площади с колодцем ему призывно замахал какой-то старик. Ничё так дед: здоровые плечи, клочковатая густая борода, носище в пол-лица и кулаки с тыкву. Одет богато: рубаха малиновая с поясом кожаным, шапка с околышком, в ухе серьга серебряная. Сидит себе на веранде двухэтажной избы и скорлупу от орешков сплевывает на сложенные у высокого крыльца пузатые мешки с бочками. Тут же крутится на привязи крупный длинноухий осёл, добавляя в пейзаж динамики и даже некоторого нервяка.

– Данило, спать надо меньше, пора за дело браться. Скоро коробейники прибудут, а у нас не всё приготовлено. Столько забот, столько волнений, не додашь им чего-нибудь, потом жди перелетных. Так что негоже отлынивать. Гова́ривали ране: делу время, потехе час!

Раз зовет, стоит подойти, хотя тот факт, что он там кому-то что-то должен, не слишком понравился. Так-то всё понятно – он в одной из программ виртуального замещения. Развелось их как блох на шелудивом псе. Кажется (память словно в дымке), на что-то подобное он, и правда, подписывался. ЭЦП[1] на Контракт бухнул и даже половины в последнем не прочитал. Какие-то клинические испытания в зоне запоро́говой выборки… Тогда хотелось получить какую-нибудь начальную плюшку. Для новичков. Всё же предстояла дальняя дорога (куда без дороги-то?), и если на ней будут попадаться такие, как пряха, особо далеко не пройдешь. Эх, меч отнюдь не помешал бы, он бы им крутанул так крутанул! Кольчугу неплохо заиметь, умереть от случайной стрелы – ни то ни се. Да и средство передвижения, скакуна какого-нить, раз колесные гибриды здесь не в моде. Немного беспокоило упоминание про нечто, что страшнее смерти. Будем надеяться, это всего лишь корявая аллегория, причудливая речевая конструкция. И Данило решил раньше времени страху не нагнетать. Его первоочередная(?) задача не изменилась: выжить, по ходу разбираясь в нюансах.

Когда поднялся на веранду, староста неодобрительно прогудел:

– Почему без инстру́мента? Как мед добывать собираешься?

– Какой еще мед? – искренне удивился юноша. – Мне бы княжну там спасти или дракона побороть!

– Чем же ты вчера упился? – задумчиво проговорил старик. – Вспомнишь, обязательно скажи, я те за это грош подкину. Эк тя долбануло! Нет, ты у нас бортник, вот бортничеством и займись, а княжон княжичам оставь. Хотя… нынче они не чета прошлым.

Дед полез под стол, погромыхал там, покряхтел и вылез обратно.

– Так и быть, дам котомку, в ней еды с запасом, воду в ручьях наберешь. Она там слаще… Также… ла́зы железные – привяжешь, когда к борти полезешь. Дымарь, наладонники с шипами, топорик и… долото. Кажется, всё. А, нет, забыл про заплечную кадку! Тоже возьми, иначе куда продукт сливать будешь?

Данило (кто же таким именем детей называет!) с сомнением посмотрел на выложенные перед ним предметы. Из всего, представшего перед его взором, лишь топорик напоминал боевое оружие. Эдакий томагавк. Однако выйди с ним на дракона – усмеёт. У них что, нормальных поручений нет? О том, как добывают мед, он имел смутное представление, а вот как жалят пчелы – помнил. Но, судя по всему, идти ему именно за продуктом. Ладно, надо осваиваться, начнем с прогулки по лесу. На месте разберемся, с чем едят это бортничество и зачем все эти диковинные инстру́менты.

– Хорошо, уважаемый, жди к вечеру кадку меда. Густого и свежего. Высшего сорта!

– Это ты молодец! – Взгляд старосты потеплел. – Двигайся по оврагу за селом, по дороге не ходи, пошаливают там… соседи. После оврага будет наше поле, дальше вырубка, а за ней тот лесок, который те надобен. Ну, ступай, солнце высоко, а ты до сих пор в Безымянке околачиваешься. И не удумай пустым возвращаться! Поколочу, ты меня знаешь.

Что тут скажешь? В путь, так в путь – топорик за пояс, котомку за плечи! Однако не успел и шагу ступить, как нечто непонятное мелькнуло под ногами и чья-то невидимая рука перевязала веревки на ону́чах. И правда, удобней стало! Только кто бы это мог быть?

Кинул последний взгляд на старосту и вновь заметил, как контур фигуры старика передернулся рябью. В тот же миг осёл сорвался с привязи и побежал что тебе скаковая лошадь. Безумная скотина. Однако какой Главный герой откажется от шанса покорить новый чудный мир и уделать его Самого Главного Босса? Король-лич ведь был свергнут с Ледяного трона (о, благословенный ЦЛК[2])! А небесного мага изгнали из Этерианского архива…

Только б не забыть, что в этот раз респауниться[3] не удастся…

***

Солнечный свет бликовал, пробиваясь сквозь кроны деревьев. Дятел отбивал незамысловатый ритм, разбавляя монотонный зуд мошкары. Гнус вроде бы и покусывал, но не озлобленно, а так – для создания нужного фона. Ноги проваливались по колено в мох. Ветерок холодил грудь под льняной рубахой. Данило шел, опьяненный сладким воздухом свободы. Дубрава слева, бор справа, а посередине молодой березняк. Это тебе не окраины мегаполиса, не фаве́лы Рио или гетто Парижа. Он в колыхающемся, вздыхающем, шепчущем море зелени! Один! Среди нетронутого буйства природы! Без спецовки, маски-намордника и защитных очков.

Юноша смотрел на свои ладони, гладил ими шершавые стволы, припадал губами к ручью. Вода была холодной и отдавала прелью, в ее вкусе перемешались терпкие нотки хвои, шишек и опавшей листвы. Пил жадно, почти захлебываясь, а потом вдруг застывал, пораженный причудливым преломлением света в водяных брызгах.

Да, он был один! Казалось бы, перед глазами целый девственный мир, ждущий, чтобы его исследовали. Там, несомненно, скрывается та, чья улыбка предназначается только ему. Ведь что за мир без Евы?! Но… ее еще предстоит найти, мир – покорить, а он вот тут – среди этих ярких зеленых красок. Со странным набором инструментов, в чудной одежде, с бредовым заданием и с неописуемой грустью в сердце. Приступ щенячьей боли заставил остановиться. Что он тут делает? Зачем ему все это?..

Оно приблизилось резко, без предупреждения. Как и раньше, в виде предчувствия, незримой угрозы – треском в ушах, набатом в темя. Заставило упасть в траву и сжать ладонями голову.

Почему же так трудно дышать? Почему даже здесь его не оставляют в покое?

Чей-то взгляд ожег раскаленной звездой. Тысячи голосов оглушили диким ором. Сухой горячий ветер дыхнул в лицо. От песка заслезились глаза.

В попытке избавиться от наваждения Данило перевернулся на спину и сквозь слезы посмотрел на небо. Вот об этом он точно ни с кем не договаривался. Получить эпилепсию на точке вхождения, какая ирония!

К жизни вернуло странное существо с туловищем льва и головой орла, что стремительно рассекало небосвод. Его золотые крылья мощно поднимались и опускались под звуки мелодии бамбуковых флейт.

От удивления Данило приподнялся на локтях, настолько это было… несуразно! Кто тут говорил об эпилепсии? Да он, похоже, белочку поймал! Бедный, бедный Йорик!..

Но грифон-то парил, а когда скрылся из вида, в голове словно переключателем щелкнули. Лес стал узнаваемым, тропинки наполнились смыслом, на деревьях отчетливо проступили знаки: где сломанный сук, где отбитая кора, где причудливый нарост. В пальцах проснулась необыкновенная ловкость, обоняние обострилось, слух выделил множество неслышимых ранее звуков: вот жук шевелится в иголках, там муравьи ведут свои караваны, а неподалеку хитрый лис откапывает из норки мышь. Ничего себе! А он еще нос воротил. Да с таким набором навыков он будет покруче любого паладина! Ладно, берем обратно всё сказанное ранее! Ради такого можно и пострадать.

Выйдя из зарослей верещатника к толстой сосне, Данило скинул лапти, привязал ремешками к ступням железные когти, надел наладонники с шипами и полез по дереву. Действия были привычные. Теперь привычные! Ухватиться, подтянуть ноги, закрепиться, и снова рывком вверх, цепляясь за ствол сосны, не обращая внимания на тягучую смолу. Приятно быть ловким, отрадно знать, что ты так можешь! Не обманула Прасковья – умения возвращались, а значит, повеселимся. Ну а потом сделаем еще один заход к пышногрудой красавице. Рано или поздно холодное сердце растает!

На середине дерева остановился и аккуратно отодвинул бревно, подвешенное там для прикрытия бортня от хищников. Затем приложил ухо к заслонке. Слух уловил размеренный гул – пчелы делали свою ежедневную работу. Какими родными они стали… Интересный выверт сознания, и уже не отделить прошлого от настоящего. Можно, наверно, и испугаться, если не понять – а чего, собственно, бояться? С этим ульем и окуривание не потребуется. И он вынул затычку.

…Когда Данило уже закупорил отверстие в борти, закрепил на спине доверху наполненную кадку и приготовился было спускаться, его обостренный слух уловил что-то неладное. Привычные звуки стихли, а те, что раздавались теперь, – были наполнены страхом. От пчел повеяло агрессией. Послышался резкий хруст сломанной ветки, а потом… топот множества ног!

Он увидел тонкую девичью фигурку, мелькающую между стволами деревьев. Девушка бежала, высоко задрав подол бежевого сарафана. Было видно, что ей неудобно и преследователи почти уже загнали ее. Присмотревшись, юноша различил силуэты людей с серыми лицами и развитыми массивными челюстями. Он не удивился бы, если б у них на пальцах обнаружились когти, а вместо зубов – клыки. Погоня все стремительнее приближались к его сосне.

Шесть противников – многовато, конечно. Однако у него молодое, сильное тело. И он в своем лесу! Если уж и начинать покорять этот мир, то почему бы не с такого вот подвига?! Спасение пигалицы-простолюдинки не равнозначно спасению княжны, но пусть будет хоть что-то на первый раз. Решение принял мгновенно. Оставалось претворить его в жизнь.

Немного спустился, осторожно снял кадку с плеч, зацепил лямками за сук, туда же подвесил котомку с наладонниками, выждал и мягко спрыгнул на спину первому из преследователей. «Бортники – просто монстры какие-то», – пронеслось у него в голове.

В правой руке – топорик, в левой – долото, и когда сбитое им существо уткнулось в мох, Данило с двух рук нанес жертве несколько ударов по затылку. Голова урода превратилась в кровавую кашу, но, тем не менее, юношу отшвырнула в сторону вывернувшаяся назад рука, которая действительно заканчивалась когтями. Фу-ты ну-ты! А Джон Крамер[4] здесь, однако, не он. Серолицый встал, как слепой прошелся неровной походкой немного вперед, наткнулся на сосну и опрокинулся навзничь.

Даниле же пришлось быстро откатиться, так как на него бросились сразу двое. С ла́зами на ногах особо не побегаешь, потому пришлось закрутиться юлой на месте, уворачиваясь от жутких лап, нанося удары то топориком, то долотом. Оружие, мягко говоря, не самое подходящее; это стало особенно очевидно, когда долото осталось в ухе одного из серолицых.

Как бы ни был юноша верток, но глаза на затылке у него отсутствовали, потому и пропустил-таки прыжок одного из мерзавцев. А этот гад взял да и укусил его за шею!

Боль сбила дыхание, второй серолицый вцепился в левую руку, проверяя на прочность локтевую кость. Чё-то переоценил он свои силы, похоже! В первый же день уйти в ноль! Ну уж нет! У него со старой и так неравный счет.

Данило дернулся, развернулся корпусом и приложил висящего за спиной об сосну. Затем правой рукой ухватился за верхнюю челюсть другого, напрягся и разорвал вражью морду. Серолицый забулькал и отвалил в сторону. Очередного подоспевшего противника получилось отбросить ударом ноги. Выброс адреналина помог – освободил шею из зубов серолицего и перебил последнему гортань топориком.

Огляделся. Кровища хлещет, судороги крючат тело, воняет чем-то нездоровым. Трое притихли, зато их товарищ готовится к наскоку. Никак, тварь, не успокоится! Мало поддал ему с ноги! А на помощь к клыкастому бежит пятый по счету. С девушкой, видимо, покончено. Полный провал. Максимус рыдает возле трупов своей семьи…

Серолицый долго выжидать не стал, пригнулся и кинулся на Данилу. Юноша встретил его вновь с разворота ногой – ловкое все же у бортника тело! – когти лаза вскрыли морду нападавшего, и тот покатился по траве. Добить, урода, срочно добить! И молодой человек навалился сверху. Топорик будто сам собой принялся бешено кромсать всё, что попадалось под его лезвие. На, гадина, получай! За тех и за этих! За прадеда подо Ржевом и за мамку в химизоляторе!

Увлекся, забыл, что этот не последний! Его друган вгрызся Даниле в спину, пришлось отставить фаршировку, и, сцепившись друг с другом, они с серолицым покатились по скользкой хвое меж сосен. Когти чудовища всё глубже проникали в мышцы предплечья юноши, клыки, казалось, еще чуть-чуть – и перекусят позвоночник. Что же они такие шустрые-то! Зубастики хреновы! И зачем только полез спасать пигалицу? Не сиделось ему на дереве!

Из последних сил бортник поднялся на ноги вместе с прилипшим к спине противником. Слух уловил шуршание сбоку, глаз – стремительно несущегося на них крупного секача. Этого не хватало! Мало ему серолицых! Попытался отпрыгнуть вбок. Куда там! Хотя, возможно, этим прыжком и смягчил удар. Клыки зверя чиркнули вскользь по ноге, и юноша упал ничком. Кабан же увяз в теле серолицего, протащив того в соседний бурелом. Там они некоторое время подергались, пока, видимо, оба не издохли.

Как же всё динамично и одновременно мерзко! Левая рука обездвижена, глубокий порез на ноге, несколько прокусов на спине и порванная шея. Да он уже труп! А там еще один неумолимо приближается. Осторожные шаги отчетливо прозвучали похоронным набатом. Ну, давай, подходи, будет тебе Кузькина мать и горка в шесть ярусов!

– Ты, это, не шевелись, я сейчас подмогну.

Голос явно человеческий, серолицые предпочитали не разговаривать. Неужели пигалица выжила? Ну, хоть что-то! Тогда можно и уснуть.

И Данило позволил себе вырубиться.

[1]ЭЦП (электронная цифровая подпись) – набор зашифрованной информации о лице. Юридическая сила аналогична собственноручной подписи.

[2] ЦЛК – рейдовое подземелье Цитадель Ледяной Короны культовой онлайновой игры World of Warcraft, является одним из самых эпичных инстансов созданных компанией Близзард (Blizzard Entertainment).

[3]Респаун (от слова «respawn») – это процесс воскрешения персонажа в онлайн играх в определенных местах после его уничтожения/смерти.

[4]Джон Крамер по прозвищу «Конструктор» или «Пила́» – центральный персонаж серии фильмов «Пила». Во всех фильмах его играет американский актёр Тобин Белл.

Глава 2. Привкус выбора

«Хм, а пигалица-то не бросила. Шуршит, старается», – первым делом, как очнулся, подумал Данило. Попытался пошевелиться и с удивлением обнаружил, что лазы с него сняты, сам он туго перевязан, а во рту ощущается привкус какого-то снадобья. Рядом из-под куста черники выглядывали его лапти. Не поленилась, сходила, принесла!

Извилистый корень, вылезший из земли, образовал уютную ложбинку, кое-где покрытую травой, кое-где ковром из хвои. Сквозь ветви деревьев все так же проглядывали силуэт громадной луны и яркое пятно солнца на безбрежно голубом небе. Но к свежести леса явственно примешивался запах смерти, который продолжал пугать местных обитателей.

– Не дергайся, почти закончила, – сказала девушка, надавливая ему на грудь. – Я тебя тут травками натерла, до вечера боль отступит, а потом, не обессудь, придется потерпеть.

Голосок нежный, приятный, да и сама она вся какая-то свежая, под стать зеленому буйству вокруг. Каштановые пряди спадают на карие глаза с небольшим прищуром. Узкий, правильный носик, милая улыбка, от которой образуются ямочки на щеках, густые брови вразлет. Смуглое лицо покрывает редкая сеть маленьких темных родинок. Простенький сарафанчик с коричневым узором, белые кисейные рукава сорочки и немного выпадающий из образа черный амулет-ошейник. По годам – только-только вышла из детства. Невысокая, Даниле едва по плечо. Одним словом, пигалица.

– А куда подевалась моя рубашка? – озадаченно спросил юноша, сдувая муравья с губ.

– А как думаешь, чем тебя перевязала?

Девушка улыбнулась и добавила:

– Прости, больно много ран нанесли упыри.

– Значит, вот кто это был...

– Ну да. Откормленные такие упырики. Со времен Пробуждения никак повыловить их не могут.

И, видя непонимание в глазах молодого человека, пояснила:

– Пробуждения Многоликих. Ценой невероятных усилий пращуры любичей вызволились из колдовского сна, а хмыря, господина упырей, загнали в Светлояр, где спалили небесным огнем. А эти… всё еще бродят по окрестностям, нападают на путников, грызут селян и весняков. Неужели ты об этом ничего… не знаешь?

– Откуда же ты взялась такая?.. – не удержался от вопроса раненый.

– Красивая? – засмеялась девушка и быстрым движением убрала локон с лица. Данило-то хотел сказать другое, но не расстраивать же собеседницу, пусть тешится. Продолжая осмотр, он приметил кровавую паутинку под левым ухом пигалицы. Та проследила за его взглядом, смутилась, рывком довязала узел и отсела подальше.

– Не обижайся, – проговорил он как можно ласковей. – Потом как-нибудь расскажешь. Если захочешь. Спасибо, что помогла. У тебя поистине золотые руки. Добрые. Умелые. Однако пора возвращаться. Мне в Безымянку, село здешнее. Тебя проводить?

– Эй, кто кого еще провожать будет! – опять засмеялась девчонка. – На вот, возьми, костыль тебе соорудила. Обопрись на него. Нам в одну сторону. Я у местной травницы на подхвате, в том же селе, иных рядом нет.

Данило ухватился за костыль и кое-как поднялся. Тело плохонько, но слушалось. Другого такая потеря крови подкосила бы, а он чуть не скачет. Нет, быть бортником ему определенно нравится! Видимо, это особая таинственная каста воинов, о которых не упоминается в мануалах и прочей литературе. Ни железо их не берет, ни зубы упырей! Сигают с десяти саженей, топориком с долотом вражин разгоняют, девиц спасают! А что раны ноют, то перетерпится! Ему ли жаловаться… Зато шрамы добавят мужественности его облику.

– Как зовут-то тебя? Меня – Данило.

– Если по-здешнему, то Настеной, а как по-моему, не спрашивай, – скороговоркой ответила смуглянка. Потом покрутилась вокруг разложенного платка, связала его в куль, взвесила в руке и деловито перебросила через плечо.

– Ты чё, упырям уши поотрезала? – спросил Данило, благополучно делая первый шаг. Его нюх различил исходящее от куля зловоние.

– Смеешься? Здесь их культи. За одного упыря тиуны князя по десять грошей жалуют, но староста больше двух не выдаст. Итого, каждому по шесть. Хороший доход! И да, возьми, я твоим топориком попользовалась.

Растерянный Данило сунул топорик за пояс. В голове не укладывалось, что эта хрупкая девчушка сама отрубила упырям конечности! Жесть! Кстати, а почему она решила разделить добычу пополам? Ведь это он уложил четверых из шести. Расчет не клеился, да язык не повернулся оспорить слова спасительницы. Ладно, проглотим ради налаживания контакта, пусть будет вложением в будущее.

– Секач – твоя работа?

– Ну, это, прости. – Девушка смутилась так, что даже покраснела. – Когда ты свалился с дерева, я по первости подумала – еще один вражина. Потом стало не до тебя, поди, увернись от упыриной хватки. Как призыв прошел, сразу же потеряла контроль над кабанчиком. Не учёная я, так, немного с азами знакома, тока и хватило, чтоб направить зверя куда нужно. А там и ты ему на пути подвернулся.

– Да я не в обиде, – заверил Данило, – каким-то непостижимым образом ты меня этим от неминуемой смерти спасла. Но тебе придется помочь мне еще раз.

Не отдавать же гроши задаром! Между прочим, из-за нее все ранения им и получены. Смуглянка подняла на него свои, признаться честно, красивые глаза. Правый слегка прищурен по сравнению с левым, но общую картину сей милый недостаток совершенно не портил.

Собеседница молчала, не спешила отнекиваться.

– У меня кадка меда осталась на сосне, – пояснил бортник. – Без нее не с руки домой возвращаться.

– На сосне? Высоковато, – задумчиво проговорила пигалица, задирая голову. – И мне, это, туда залезть надо, что ли?

Данило пожал плечами. Конечно, надо! Идти-то он самостоятельно сможет, но не более того.

– Значит, так, – решившись, твердо заявила Настёна. – Кадку твою достану, но с одним условием. Пока буду лезть, не подсматривай. Садись вон на травку, обувай лапти, босиком-то далеко не уйдешь. Договорились?

– Ладно!

Девушка брякнула обратно на землю котомку с кулем, подняла когтистые ла́зы, отряхнула их от листьев черники и отошла недалече. Его сосенка оказалась через пару таких же. Там смуглянка примерилась к стволу и огорченно покачала головой – ее одежда не располагала к подобным подвигам. Тем не менее, она шустро освободила ноги от обувки и… сбросила сарафан. Следом стянула через голову свою кисейную сорочку, аккуратно сложила поверх сарафана, после чего нагнулась, приспосабливая когти к босым ступням. Данило, который было уже присел, чтобы обуться, незамедлительно сменил свою диспозицию в целях лучшего обзора. Сдерживать обещание как-то мигом передумал.

Надо сказать, тело у Настёны хоть и было худоватым, но когда она ловко полезла по стволу вверх, от смуглых блестящих изгибов ее фигуры у него едва голова не закружилась. Эти напряженные икры, мускулистые ягодицы, выступающие позвонки с ребрышками! Жаль, грудь мелковата, подростковая. Как, оказывается, волнительно выглядит обнаженное тело, то прижимающееся к стволу, то выгибающееся от него в сторону! Косы трепетали за лопатками, колдовской ошейничек вызывающее чернел на длинной шее. Девичьи выпуклости и ложбинки завораживали, не отпускали взор. За эти несколько минут он, однозначно, изучил ее тело лучше, чем линии на своей ладони. Что ж, увиденное Даниле весьма понравилось. Разве только коленочки подкачали немного, она их ону́чами перевязала. Бережет! В какой уже раз за сегодня юноша почувствовал прилив крови. Не Прасковья, но все-таки. Посмотрим, как дальше пойдет.

Между тем, Настёна изловчилась и добралась-таки до кадки. Забросив ее за плечи, она начала осторожно спускаться вниз. В какой-то момент, подобравшись поближе к земле, она оттолкнулась и с криком спрыгнула вниз. Данило прислушался – все нормально вроде, приземление прошло благополучно. Девчушка уже активно сарафан натягивает.

– Нагляделся? Как только глаза не повылазили? Вот ведь бесстыжий! Для тебя же старалась! – осыпала его градом упреков Настёна, подходя вплотную.

Если честно, по виду смуглянки и не скажешь, что ее как-то затронула его проделка. Дыхание ровное, пульс нормальный. Лишь улыбаться перестала.

– Держи свою кадку. Обулся? Ну, того, потопали, надо до захода вернуться, – сказала она, подхватила брошенные вещи и пошла себе, не оглядываясь. Видимо, все же обиделась!

– Постой, – крикнул ей вслед Данило, – я так быстро не могу. И, кстати, разве на сосне ничего больше не осталось?

– Коли подняться сумел, то и угнаться сможешь. А договаривались мы лишь о кадке, насчет чего другого уговора не было! – От холода в ее голосе замерз бы и океан.

То ли юноша приловчился к костылю, то ли его спутница не торопилась, но он особо не отставал. Лес сменился вырубкой, вырубка полем. Наконец, сердце пигалицы оттаяло, она остановилась, подождала, пока раненый до нее доковыляет, и пробурчала, подставляя свое плечо:

– Иначе и до утра не дойдем...

В овраге перед самым селом он не выдержал и первым прервал затянувшееся молчание:

– Может, упырей пожечь надо было?

– Староста всё сам организует поутру. Мы вдвоем провозились бы до темноты. Не беспокойся, важное за тебя порешат. – Ответ вышел резковатым, и Настёна снова замолчала.

Значит, не простила. А жаль, у него были определенные надежды на томный вечер.

Упертая девица! Сама избежала смерти, его спасла, не постеснялась раздеться, чтобы помочь, а теперь тащит его на себе, как санитарка комбата. Как же ее запах будоражит, однако! Мята, душица, зверобой, какая-то ягода. И ни слез, ни воплей. Видно, не зря умолчала о своем происхождении, не всё с ней просто! Ой, не всё!

***

Вечерело. Солнце почти скрылось, а луна, наоборот, все четче и четче показывала свои морщины и впадины. Никогда прежде не видел Данило такой луны! Казалось, что какое-то могущественное существо приценивается к нему, причмокивает, пережевывает. И он немного робел под этим взглядом.

Вокруг колодца собралось едва ли не всё село. Бородатые мужики в рубахах с красными поясами. Их как на подбор моложавые жены в разноцветных сарафанах и платках. Все в самом соку, без патологий и отклонений, с двумя руками и ногами, без наростов и клыков, без хвостов и тройных подбородков. Тут и там носились детишки в длинных батиных рубахах. Однако было трудно воспринимать селян иначе, нежели как картонные декорации, лишенные какой-либо самостоятельной воли. Слишком одинаковые движения, слишком много повторов, сплошное дежавю. Скибиди от Литл Биг[1]. Бип-бип, Ричи. Бип-бип, Беверли. Впервые за день он ощутил неполноценность здешнего бытия. Хотя были двое, кому живости хватало с лихвой.

– Эй, этого мало, – упорствовала Настёна. – Так не пойдет! Где это видано, чтобы упырь пять по́лушей стоил? Посмотри на Данилу, его едва насмерть не загрызли.

– Много, мало, бери, что дают, мне туда еще ребят посылать, – бурчал староста, но глазки отводил. Хитрил старый, но по-родному, по-свойски.

– Нет, ты гро́шами плати, да не скупись. Если б не мы, бегал бы сейчас от упырей вокруг вон того колодца. Они же лично к тебе на поклон шли. Здоровья пожелать, гостинцем побаловать, за бороду подергать.

– Ну, зачем ты так? – приглушенно укорил староста. – Молодцы, что и говорить! Признаю, послужили общему делу. Но здесь те не столица, и даже не Ста́робуж, чем платить-то? Согласен, пять полушей маловато, дам по грошу за каждого.

– Да каждый не менее десяти стоит! Грошей! – не унималась Настёна.

Она уперлась руками в стол, наклонилась в сторону старосты и буравила его своими карими глазищами. Вид у нее был самый что ни на есть решительный. Даниле только и оставалось молча стоять за ее спиной да позевывать. Интересно, какие они из себя, тутошние гроши? Вот талию Настёны он себе представлял, а про гроши ничего сказать не мог. Хорошо бы выяснить местные цены, да и про то, что, где и почем, тоже разузнать не мешало бы.

– Что ты! что ты! – заюлил староста. – Откуда ты такое взяла? Кто у меня их по десятке примет? Если каждому по десятке, куда это годится?.. Давай так, два гроша за штуку, и на этом всё. Больше ни слова! Не дразни сельчан своими фантазиями.

– Ну, это другой разговор! – ухмыльнулась девушка и опустила куль на стол.

Староста осторожненько заглянул в него. Видимо, не доверяя пигалице, для пущей надежности сунул туда руку и принялся пересчитывать содержимое. Желтое сияние пробежало по контуру предметов. «Что же это с моим зрением, в самом деле?» – успел подумать Данило прежде, чем отпрянуть назад. Ровно за долю секунды до того, как староста заверещал фальцетом, выдергивая из куля руку.

– Схватил, гадина, – обиженно простонал дед.

– Повезло, что ты туда свой хер не сунул, – беззлобно пошутил кто-то из мужиков. Смешки, как солнечные зайчики, побежали по площади, отскакивая от одного человека к другому. Все разом повернули головы в их сторону, дети перестали бегать, застыв на полушаге.

– Мои шесть грошей, и чтоб не медяком меньше, – невозмутимо отчеканила Настёна и повернулась к Даниле: – А ты завтра загляни к травнице. Она твои ранки обработает, повязочки поменяет. Прямо с утра и иди. Ты у нас здоровенький, ночь продержишься, я в тебя верю.

С этими словами девушка спустилась с крыльца и пошла сквозь толпу, которая расступалась перед ней как волны перед лодочкой. Ни тени сомнения на лице, только бедрами туда-сюда. Для него, что ли, старается? Данило покачал головой. Навряд ли. Кажется, он не произвел на нее желаемого впечатления.

– Ты, это, малый, на девку слюни-то не пускай. Не нашего она помета. Как залетела, так и улетит. Волхвы на нее глаз положили. Скоро отправится к ним учиться всяким премудростям, – услышал он старосту. – Давай-ка так, шесть я те должен, плюс за мед. Взамен возьмешь новую рубашку и шерстяную накидку. Редька, сыр, хлеб и крынка молока ждут тя дома. Топорик верни; долото, вижу, потерял, потом отработаешь. М-да… кадка-то не совсем полная. Ну как, по рукам?

Из всего сказанного мозг Данилы выхватил лишь информацию о том, что Настёна скоро уезжает. Обидно! Интересная дивчина. Но что тут поделаешь, не удерживать же ее силой?

– Обмен так обмен, – повернулся он к старику. – Показывай рубаху с накидкой. Не подскажешь, а что за гуляния у нас?

– Это, – начал староста, опять исчезнув под столом, – отряд княжеской дружины проходил. Любава послала молодцев в северный острог, за чудью следить, земли от нелюдей оберегать. Когда такое зрелище еще увидишь? Потому и сбежались все в полном составе.

– Разве княжеством не князь управляет? – осторожно поинтересовался Данило: мало ли, как его расспросы изменят к нему отношение старика. Для себя же решил задержаться в селе. Если в этих землях пигалицы кабанами управляют, пряхи одним щелчком пальцев богатырей навзничь опрокидывают, а по лесам упыри шастают, ему однозначно следует поднабраться опыта. Ну и, конечно, Прасковья не покидала его мысли. Хотелось повторить попыточку.

– Князь-то князь, только указания, как и что делать, княжна дает. И всем надлежит ее слушаться, ибо сила ее велика, а воля еще больше. Хотя нынешние не чета прошлым. Примерь.

Трудно одной рукой рубаху надевать, когда вторая не шевелится, но он справился.

Накидка понравилась. Из натуральной шерсти, на двух шнурках, с прорезями вместо рукавов. То, что надо, – и согреет, и от дождя спасет. Теперь хоть на человека похож! Жаль, гроши прошли мимо. Но приметить, как они выглядят, приметил: круглые, из металла; ни какой-то там магии или волшбы, ни передачи сигнала от одного к другому; без использования энергий и импульсов! Как же крупные суммы перевозить? Телегами, что ли?

Старик прервал его размышления самым беззастенчивым образом:

– Есть к те разговор-разговорчик. Кхе… Отец твой Добрыня, говорят, совсем схудился. Подземелья Средины не добавляют здоровья. Понимаю, простить его сложно, но он же… отец. Просил тебя дядька, владетель Богдан Крепколобый, смирить гордость и родителя проведать. Негоже старшего в роду ослушиваться. Ты бы подумал, а я, если надумаешь, в путь-дорогу вещичек подброшу. Как-нить потом сочтемся.

А поворот-то у пьесы интересный намечается! Оказывается, у него и отец имеется, который собственным дядей в подземелье удерживается. И говорят про это так, будто нет в том ничего особенного. Мол, за дело наказан! Вещички – это, конечно, замечательно, тех бы кругляшек побольше, он бы им нашел применение, да только уезжать из села рановато. С другой стороны, просьба похожа на поручение, а любое поручение в итоге обрастает плюшками. Вот тебе и развилочка: на одной чаше весов – Прасковья со своими загадочками, на другой – папаша с возможной рюмочкой за встречу.

Староста впервые на Даниловой памяти вышел из-за стола и положил свою здоровенную ладонь на плечо юноши. От старика дыхнуло мхом и потом.

– Ты переспи, а потом еще раз обсудим. И завтра не ходи бортничать. Пусть ранки заживут. Травница у нас умелая, быстро тя в норму приведет. Чем ближе к Лукоморью, тем всё быстрее на человеке зарастает. Отдохни, изба твоя на том же краю села, с которого ты нынче пришел. Вижу, не в себе ты после встречи с упырями. Оно и понятно. Пройдет. Отляжет. А там и решишь, что делать дальше.

С этими словами старик попрощался и ушел к себе в дом.

***

У колодца никого не осталось. Мешки с бочками еще раньше перетащили в сарай дальше по дороге. Осел так и не объявился – вот неладный!

Данило постоял, постоял и пошел искать свое жилище. Отдохнуть и вправду не помешало бы, да и голод давал о себе знать. К тому же еще какой голод! Просто неимоверно есть хотелось! Желудок громко заурчал, а затем сжался так, что аж слезы на глазах выступили. Эх, Настёна Ивановна, зачем оставила котомку на сосне! И юноша захромал в указанном стариком направлении.

В серебряном свете луны на краю села обнаружилась покореженная избенка. Стояла себе, утопленная в землю, без калитки, со сломанной оградкой, хорошо еще крыша не провалилась. И это дом Данилы из рода Маловичей?

Он осторожно отворил то, что, по-видимому, призвано было служить дверью, заглянул в темноту. Хоть глаза выколи, ничего не видно! И как туда зайти? Однако делать нечего, пустой желудок вариантов не оставлял. Если и дальше так урчать будет, то соседей разбудит и те на шум сбегутся. Хотя, может быть, оно и к лучшему. Вдруг сжалятся и накормят. А может, собак спустят. Короче, как кости лягут. Молодой человек вошел и сразу болезненно стукнулся о печь. Ай-яй, он же однорукий бандит-калека. С ним поласковей надо!

Сосредоточившись, нащупал стол, на нем – светец с лучиной. Едва крынку с молоком не опрокинул. По-быстрому, как мог, снял накидку, вылез из рубахи и, слепо потыкав здоровой рукой, нащупал кресало с кремнем. Дальше этого дело не пошло. Как одной рукой огонь выбьешь, если вторая особо не помогает? Почти рыча, Данило отказался от затеи добыть свет и в темноте принялся за еду. Сыр с хлебом уплел за обе щеки, глубокими глотками опорожнил до дна крынку. Боль в животе поутихла.

В кромешной тьме сидеть было холодно и неуютно. Захватив с собой остававшиеся на столе клубни редьки, он продел руки в прорези накидки и выбрался на свежий воздух. Там сел, прислонившись спиной к избе, и стал смотреть на россыпь незнакомых созвездий. Редька звонко хрустела на зубах. Недалече лаяли собаки. Что-то шуршало на крыше.

Вспомнился ребус, загаданный Прасковьей: ищи скрытое, собирай неизвестное и когда-то ты найдешь свою запертую дверь. Жаль, не уточнила красавица – дверь наружу или дверь к мечте? Дверь как материальный предмет или как аллегория?

То, что этот мир принадлежит таким, как он, сомнений не вызывало (иначе виртуальное замещение и не работает), как и то, что все здесь живет волшбой и магией. Хорошо это или плохо? Кому как. Что до него, то он не против. Оставалось понять, что именно нужно найти и собрать и какая награда ждет его в конце. Пряха выразилась размыто. По всему выходило, простор для деятельности неограничен, все пути доступны, можно идти в любом направлении. Можно и стать тем, кем хочется: от маньяка до очередного Спасителя. Система подстроится! У него своя история, своеобразные навыки, и, видимо, они будут со временем улучшаться.

Но была одна загвоздочка, небольшая такая проблемка…

Оно дышало у самого уха – дышало зноем раскаленной пустыни. И он боялся до чертиков, ибо [то] пришло вместе с ним, нарушая все приемлемые законы и правила…

Сверху опять зашуршало. На голову посыпались веточки. В избе затопали чьи-то пятки, что-то упало, затем потянуло дымком. Горим? Данило вскочил, пулей влетел вовнутрь и замер, немного прибалдевший. За заслонкой печи весело потрескивал огонь, свет от лучин разгонял темень. Вот бы чуть раньше так!

Наконец-то он осмотрел жилище. Как и предполагал, обстановка отличалась скудностью. Ну, стоит продолговатый короб с сеном, громоздится на полкомнаты полукруглая печь со сложенными возле нее поленьями. Вон стол с табуретом, морда какого-то страшилища в углу. И все! Прям обитель аскета. Ни утвари, ни ларей с одеждой, ни – тем более – боевой амуниции. Словно здесь до него никто и не жил. Впрочем, чисто, без паутины и мусора. Эх, Данило, Данило, что же ты себя так мучил!

Короб лучше, чем голая земля, утро вечера мудренее, так что все загадки решил оставить на завтра. И прямо в чем был залез в сено. Там поерзал, почесал грудь и наткнулся рукой на узелковый оберег. Надо как-то научиться видеть этих незримых, скрытых помощничков. С этой мыслью и уснул.

[1] Little Big – российская панк-поп-рейв-группа, образованная в 2013 году в Санкт-Петербурге. В мае 2020 года группа должна была представить Россию на 65-м юбилейном конкурсе песни «Евровидение-2020» в городе Роттердаме (конкурс отменен в связи с Пандемией). В 2019 году группа Little Big, дававшая на тот момент более 120 концертов в год по России и Европе, попала в список «Главные российские знаменитости» по версии журнала Forbes, заняв 35-е место с доходом один миллион долларов США.

Глава 3. Ловись, рыбка

В доме травницы пахло полынью, а вернее, так, как пахнет высушенная под солнцем степь. Многочисленные полочки, крючочки на стенах, натянутые под потолком веревочки – везде в полумраке можно было различить пучки редких и не очень трав. На столе во множестве наблюдались ступки с пестиками, кувшинчики, мензурки, бра́тины, утятницы и ендовы́ мудреных форм. Шесток печи был заставлен горшочками с дымящимися отварами. На полу в тазиках что-то пузырилось ибулькало.

– Ай, яй, больно же! – вскрикнул Данило. Он сидел, уткнувшись лбом в стенку, и ждал, когда закончится экзекуция над его спиной.

– Иногда и потерпеть надобно, – спокойно отреагировала на его причитания женщина хоть и со старым морщинистым лицом, но, тем не менее, сохранившая прямую осанку и чистые, ничем не замутненные кристально-голубые глаза. Она невозмутимо ощупала очередную ранку, обработала мхом, а затем втерла в нее пахучую мазь.

– Он у нас сладенький, любит, когда его покусывают, – в очередной раз поддразнила Настёна.

Девушка, не пряча эмоций, буквально наслаждалась его страданиями. На любой вздох юноши реагировала едкой подколкой. А ведь боль была какая-то странная. Если вчера он толком ничего не прочувствовал, то сегодня проснулся от того, что все тело невыносимо зудело, каждая мышца напоминала о своем существовании, каждый ушиб – о своем наличии.

– И че жалуемся? Горит-то от того, что заживает. И уже на второй день! Сроду такого не видывала, – проговорила травница, вытирая руки о белоснежное полотенце.

– Да не дрожи как осиновый лист, тебя даже зашивать толком не пришлось, – сказала Настёна и похлопала его по больному плечу.

– С этим телом… со мной… все будет в порядке? – процедил Данило сквозь зубы.

Травница быстро взглянула на него и тут же отвела взгляд.

– Умереть тебе суждено не от ран. С такой-то регенерацией... Но твой дар, он же и твое проклятие. В кровь занесли гниль хмыря, потому ничего хорошего ждать не стоит. Нужен волхв, сильный кудесник. Иначе каждая ночь будет превращаться в пытку.

– А герой-то побледнел, – деланно посочувствовала из-за спины Настёна. Все-то она видит!

– Однако я рядом, приходи, за кадку меда гарантирую седмицу спокойных снов, – тут же добавила кудесница. Потом отошла от него и принялась разбираться в путанице своих баночек.

Ну, вот, и здесь кадка меда! Нашли себе разменную монету!

Кто бы мог подумать – в мире магии такой реализм ощущений!

– Че расселся? – опять встряла Настёна. – Иди! Что нужно, перевязали, а большего и не требуется. Костыль оставь, а то привыкнешь. Мне собираться пора, завтра ухожу. Меня в Средине ждут. Иди!

Данило повел головой, шеей, плечами – вроде боль отступила. Средина… Хм, это название он вчера слышал. Но искать каких-то волхвов, так же, как и навещать своего новоявленного отца, в его планы пока не входило. К тому же, как выяснилось, добыть предмет бартера особого труда не доставляло, так что расплатится легко, а там видно будет. Пигалица же поднадоела, все утро над ним потешалась, никак не угомонится. Пусть уматывает, ему здесь спокойнее будет.

– Спасибо, что помогли, – сказал, осторожно поднимаясь. – Благодарности моей нет предела. Постараюсь не обидеть, самый что ни на есть душистый мед доставлю. Зачем по пустякам к волхвам обращаться, если своя мастерица имеется?

– Зарекалась ворона… г**но не клевать, – услышал уже на улице. Эх, Настёна, язык бы тебе оторвать!

В деревне за это время ничего не изменилось. На первый взгляд. Вокруг по-прежнему пустынно. Слева шелестит листвой высокая береза, справа виднеется покрытый мхом колодец, а через дорогу – изба Прасковьи.

И все же что-то было не так. Изба будто прохудела за ночь: калитка болтается на одной петле, вредный петух куда-то пропал, дверь рассохлась, да и крыша словно сто лет не менена. Невольно забеспокоишься.

Данило перешел дорогу, с опаской пересек двор и вошел внутрь. Лучи света, как и раньше, делили помещение на темную и светлую стороны. Вот только не было там ни прялки, ни какой-либо иной утвари, ни самой хозяйки. Вместо запаха клубники с ванилью воняло протухшей рыбой.

Дверь за юношей со скрипом затворилась, он вздрогнул.

– И чегой-то вы зачастили? – прозвучал низкий голос из темноты. – Вот конкретно тебя кто ксе́дова вызывал? Каким ключиком скважину отпер? И не говори про похоть. Или это теперь по-иному называется?

Данило попытался всмотреться в темноту, но никого в ней не углядел.

А невидимый обладатель низкого голоса продолжил:

– Если отбросить словесную чепуху, коей ты мог бы парировать, остается лишь голый инстинкт: самка, дескать, должна быть подо мной. Эмоции – это лишь приправа, чувства – не более чем красивая обертка. Однако штаны еще не застираны, а он уже возвратился – белый, гетеросексуально-озабоченный мужик. Хотя… мой изначальный интерес не в этом. Откуда ты взялся в этой дыре?

– Ты кто? – озадаченно спросил юноша.

– Я? Черный-пречерный кот, – гордо ответил некто и вылез на белый свет из-под лавки.

Это был, и правда, черный котяра средних размеров. В зубах он держал здоровенную рыбину, которую тут же положил перед собой. Затем сверкнул желтым глазом, поднял левую лапу и несколько раз старательно лизнул ее.

– Так чё приперся-то? – переформулировал изначальный вопрос кот, закончив с левой лапой.

– Мне б Прасковью повидать, – ответил Данило.

В конце концов, там, где есть упыри, могут быть и говорящие питомцы. А раз уж хозяйки нет, почему бы не побеседовать с представителем местной фауны, вдруг проговорится и скажет, куда та делась.

– Значит, я был прав. Похоть! – с умным видом покачал головой мохнатый собеседник, затем понюхал правую лапу, но лизать почему-то не стал. – Ты проснулся, но тебе не интересна явь. Ты получил новый навык, но не понимаешь, зачем его изучать. Тебя едва не убили, но для чего анализировать причины? Вместо этого заявляешься сюда, гонимый сладострастием, блудом и распутством. А знаешь ли ты, что на производство одной капли мужского семени затрачивается сорок капель крови?

– Вроде как-то читал об этом, – вынужденно признался Данило.

Было странно стоять в дверях и разговаривать с котом о похоти и мужском семени. Рыбина шевельнула хвостом, запах тухлятины усилился. Зверь фыркнул и показал зубастую пасть.

– Тоже мне, читатель... Тебе же предложили искать скрытое, а ты чем занимаешься? Едва не издох, а уже решил под юбку к Прасковье заглянуть. Упырика там поискать? Непорядок! И главное, остается открытым вопрос: чьи интересы ты представляешь?

Возникло острое желание послать блохастого говоруна куда подальше! Ну, не объяснять же ему про то и это. Психоаналитики – те еще психи, хуже проктологов. Им только дай покопаться в твоем дерьме. Нет, это просто котярское свинячество! Сидит над своей рыбиной, что-то вынюхивает и параллельно речи про мораль толкает. Мерзкий кот, сам, поди, всех окрестных кошек покрыл!

– Короче, не лезь туда, куда не следует. Прасковью больше не увидишь. Не стоит ее искать! Всё, что следовало, тебе разъяснили, до остального сам докопаешься. В Безымянке тебе самое место. Зарабатывай авторитет; как староста сгинет, заменишь его. Набьешь руку, оперишься, подготовишься к дальнейшим подвигам, а потом тебе и подскажут, куда приложить свои таланты. Скоро здесь такой замес будет, не соскучишься. На Добрыню забей, он свою роль отыграл и больше никого не интересует. Всё понятно? А насильничать не позволю! Сам снасильничаю, если еще раз о ней подумаешь!

Животное встало на четыре лапы и выгнуло спину. Вот зараза, еще шипеть удумало! Видимо, мысли Данилы явственно отразились у него на лице, поэтому кот схватил рыбину и прыгнул куда-то в сторону печи. Вдоль стены зашуршало, что-то упало, зазвенел непонятно откуда взявшийся чугунок, раздался громкий скрип, и установилась тишина. Ушел! Оракул ушастый!..

Ну, вот. Сходил, называется, к Прасковье! Теперь ее желто-черные ленточки на фоне подчеркнутых сарафаном грудей будут постоянно стоять пред глазами. Почему-то стало страшно в этом пустом, заброшенном доме. Сорок капель крови на одну каплю мужского семени! Да он вчера литра два потерял! И ничего, прыгает как новенький.

Молодой человек вышел наружу. Неестественно большая луна скрылась за тучами, солнце еще кое-как пробивалось, но тоже готовилось сдать позиции. Чутье бортника предсказывало скорый дождь. Деревенька вновь поразила своей пустынностью: собаки не лаяли, коровы не мычали, дети не бегали, бабки не грызли семечки. Чем здесь занимаются днем, оставалось загадкой, а ведь натуральное хозяйство не предполагает отдыха! Вроде бы.

Исчезновение Прасковьи резко уменьшило в его глазах привлекательность Безымянки. А тут еще – делай то, не делай этого. Как же, будет он всякие указания выслушивать. Его, между прочим, отец зовет. Точно, пора менять локацию! И Данило неторопливо похромал к площади с колодцем.

***

– Удумал, – понял староста, когда он подошел к веранде двухэтажного дома.

– Удумал, – подтвердил Данило.

– Это ты молодец! – Старик поднялся из-за своего стола ему навстречу.

«Какой же он здоровый!» – еще раз подумал юноша, сравнивая себя с дедом. Тот был и ростом повыше, и в плечах пошире, и кулаки - каждый как голова у соседа.

Надо сказать, дом старосты походил на своего хозяина: самый высокий средь окрестных, сложен из толстых бревен, единственное лицевое оконце на втором этаже, крыша двускатная, покрыта темным тёсом, с драконом на конце о́хлупеня. И пах дом похоже – мхом.

– Как и обещал, подмогну перед дорогой. Но сначала уважь старика, посиди со мной, потолкуем. В дорогу всё равно завтра спозаранку двинешься. Кто ж посреди дня в путь отправляется?

Староста схватил его за локоть и повел за собой. Однако внутри они не задержались, прошли избу насквозь и вышли на задний двор. За небольшой оградой показался продолговатый пруд, в него далеко вдавался настил на деревянных сваях. Именно туда и направился старик.

– Выбирай бревнышко, накидывай шкурку для мягкости, а вот тебе и хлыст из бузины. Что уловишь, скидывай в бадью, после припечем.

Перед прудом были натянуты разные снасти. Левый берег порос камышом, справа к воде пригибались плакучие ивы, переходящие в лозня́к. Слух уловил журчащий неподалеку ключ. Судя по всему, вода в водоеме была проточная.

– На дождевого?

– На него самого.

Они расположились поудобней, насадили червя, одновременно вздохнули, забросили наживку и стали ждать. Мелкая мошкара кружилась над водой. Стрекоза проплыла туда и обратно. Ветерок швырнул мокрую взвесь в лицо. Тучи окончательно заволокли небо.

Данило пошевелил левой рукой – почти восстановилась. Забавно, никогда не понимал прелести рыбалки. Всегда считал это занятие жуткой потерей времени и денег. Чистый водоем стоит дорого, такое не каждый себе позволить может. Однако вот сейчас он сидит, держит в руках удочку, считает круги на воде и смотрит вдаль, где кишка пруда утыкается в зеленый массив. И ему хорошо! Можно с легкой грустью вспоминать серьезные глаза пряхи, ее выпирающие грудки, золотую пыль, кружащуюся над прялкой. Почему-то настойчиво мнилось, что шанс у них все же был, а все остальное неважно. Важны были именно их несостоявшиеся отношения. Именно в них, в отношениях, суть происходящего, суть того, во что он ввязался.

Дед напрягся, чуть повел хлыстом и плавно подвел к себе леску. Из воды выскочил мелкий карась. Староста схватил его, поднес к губам, поцеловал, снял с крючка и выбросил обратно. Более крупная рыбешка выпрыгнула из воды, сделала пируэт в воздухе и ушла под воду. С десяток чьих-то разинутых ртов показались на поверхности, заглотили каждый по мошке и снова исчезли.

– Это какой-то ритуал? – спросил от нечего делать Данило.

– Эх, да вся наша жизнь – ритуал, даже когда ты корову доишь или молодуху тискаешь. Хочешь, чтобы всё прошло как полагается, сначала приручи, пригладь, приласкай, а потом уже бери то, что сама предложит.

И тут у деда пошло! Карась, лещ, плотвичка… Только и успевал вынимать рыбешек да в бадью бросать. У Данилы же – то крючок сорвет, то с крючка сорвется. Словно пучеглазые сговорились все против него. Нет, так дело не пойдет! Он выдохнул, насадил нового червя, забросил поближе к камышам и словно молитву зачитал: «Ловись, рыбка большая и малая, малая на червячка, большая на малую». И, видимо, водные духи его услышали. Сильно дернуло леску, повело в сторону…

Данило покрепче ухватился за хлыст.

– Тише, полегче, не так… Что ты это? – закричал старик, враз забыв про свое. – Не дергай; води, води, а то оборвет. Вот так, направо, налево, сюда, сюда ж! Слезай с пня! Отходи! Дальше… Теперь тащи, тащи, без напряга; это… Это же она самая, золотая рыбища!..

Да! Уже было видно сверкающую спинку. Еще немного, и он бы ее выудил. И вдруг откуда-то из глубины мелькнуло нечто, и он почувствовал резкий толчок. Золотое сияние поблекло и исчезло.

На поверхности воды показалась огромная щука. Она быстро свилась кольцом, блеснула чешуей, хлестнула хвостом направо, налево и обдала их обоих фонтаном брызг.

– Гадина, – в сердцах сказал староста, – съела нашу золотую рыбку! Ну, хоть бы раз дали с ней побеседовать. Покажут и тут же отнимут. Как с ребенком играют!

Старик отложил свой хлыст, опустился на колени, резко сунул ручищи в воду и выдернул оттуда вертящуюся шкодницу.

– Проси быстрее. Чего желаешь, все исполню, – вдруг сказала рыбина.

После говорящего черного кота Данило готов был поверить во что угодно: и в золотую рыбку, и в щуку - исполнительницу желаний, и в ковер-самолет с шапкой-невидимкой. Поэтому мигом выпалил:

– Меч-кладенец, да поострей какой!

– Губа не дура, – глухо проговорила щука, – будет тебе кладенец, но найти его - не значит удержать. Без труда счастья не намоешь.

Рыбий ответ несколько смутил Данилу, и он опустил хлыст. Щука словно этого и ждала: выгнулась всем туловищем и несколько раз вдарила хвостом по лицу деда. Тот оступился, задел бревно, на котором до этого сидел, и вместе с чешуйчатой хулиганкой свалился в пруд.

– Даже щука ушла! Че рот-то разинул, поверил, что с рыбой разговариваешь? – пробурчал староста, взбираясь обратно. – Это я над тобой подшутил, умею немного. Если кто и мог что-то пообещать, то только золотая рыбка. А мы ее прямо сейчас и просрали. Эх, думал, с твоей легкой руки озолочусь. Не просто так ведь повел тя рыбачить. Необычное притягивает необычное, а ты у нас единственный в своем роде.

– Так я был живцом? – удивился Данило, глядя как дед выжимает штаны с рубахой.

– Можно и так сказать, – нехотя признался староста. – Все, с рыбалкой покончили, приглашаю откушать.

Старик схватил бадью с рыбой и зашагал прочь от пруда. Хитрец! А как же бескорыстное человеколюбие?! Однако приступ голода не позволил Даниле и дальше размусоливать свои чувства. С утра во рту ни маковки не было, так что обиды обидами, а обед обедом. И юноша решил не напрягаться по поводу услышанного.

***

– Сегодня погода нелетная, – пояснил Тропыга (таким именем представился староста), держа в одной руке кусок мяса, а в другой кружку с сурой.

Данило же не мог оторваться от жареной плотвы. Хоть на столе и без рыбки было тесно: и телятина, и баранина в капустном листе; и икорка черная, и ягод сортов десять. А еще пара караваев с разными приправами, варения, сваренные на патоке и меду, сладкий сок клена, вяленая вишня… Богатый стол, что и говорить.

– Погода, говорю, нелетная, – повторил хозяин. – Грифоны к нам залетают, только если день солнечный. Иначе никак, крылья набирают влаги, и они устают. А сегодня столько туч, и где-то над Раковьей или, может, над Приозерьем идут проливные дожди. Давай еще по чарочке. Стотравная у меня сура, по бабкиной рецептуре, самое то!

Кто же от такого откажется? Гора костей на тарелке росла, голова хмелела, а старик, знай себе, новые подносы подставляет да в чарки подливает. И главное, Данило никак не мог уследить, откуда и куда всё деётся. В обеденную кроме длинного стола вмещались и многие сундуки, и ветвистые светильники, и печь, отгороженная узорчатой тканью, и чур о трех лицах – барана, медведя и совы[1], но никто не прислуживал, никого из людей кроме них в доме не наблюдалось. Однако раз – рыбка сменилась, два – новый кувшин объявился, три – каравай обновился. Значит, не только ему невидимые помощнички помогают. Прогрессивненько местные устроились!

Особо выделялся старый добрый примус, на котором пыхтел самовар. Дед изредка самолично подливал браги в его резервуар. Примус благодарно икал и потом выдавал из горелки синеватое пламя-отрыжку.

Заметив немой вопрос в глазах гостя, Тропыга усмехнулся и сказал:

– Не беспокойся, у нас тут забавно, но всё будет в порядке. Сегодня отдохнем, а завтра возьмешь запасные лапти и пойдешь ве́рсты считать. Понимаешь, отцы, они тоже ошибаются. А иногда обстоятельства так складываются, что от тебя особенно ничего и не зависит. Шаг влево, шаг вправо, итог один: ты в полной жопе. Отвернулся ты тогда от него – это твое право, но прийти проститься, как ни крути, обязан.

– Ты обещал подсобить, коли соглашусь отца навестить, – напомнил Данило.

– И подсоблю, тот же топорик дам, припасов, рубашку сменную, пойдешь как жених к невесте.

– А деньгу? Гривну золотую дашь?

– Ну и запросы! – поперхнулся староста. – Руку по локоть откусываешь. Так дела не делаются. Говорил же. Ладно, ходь за мной.

Тропыга поднялся и подошел к Чуру. Данило помедлил и проследовал за ним. «Интересная деревяшка, – подумал мельком, – даже глаза шевелятся. Но на меня не смотрят, словно стесняются». Он протянул руку и коснулся Чура. Пальцы почувствовали легкий электрический разряд.

– Кхе, – крякнул дед, – давай вместо гривны я те фокус один покажу. Кто знает, может, шутиха лучше послужит. Согласен?

– Размен хороший, коль фокус достойный, – пьяно ответил Данило, пытаясь встретиться взглядом с одной из трех пар черных глаз-кругляшков домашнего божка. Впрочем, без особого успеха.

– Тогда смотри и запоминай.

Старик вздохнул, на выдохе с растяжкой хлопнул одной ладонью о другую и одновременно проговорил:

– Чур услышит, прикуп сыщет!

И правда, на правой ладони у него сверкнул золотой кругляш. Староста протянул монету Даниле, который недоверчиво взял ее, повертел, подбросил вверх, поймал, снова повертел. Увесистая, твердая, под нее и кошель нужен соответствующий, а если в кошеле их будет несколько, то таким и прибить кого-нибудь можно!

– А теперь внимание!.. Нужда отпала, деньга пропала. Поклон мой Чуру за кукиш в дуру.

Дед повторил хлопок, и, на тебе, гривна исчезла из руки юноши. Ловко! Еле уловимый желтоватый туман остался на месте монетки, но вскоре пропал и он. Дед опять подернулся рябью. Пламя лучин, освещавших дом, мигнуло. Чур улыбнулся медвежьим оскалом.

– Понравилось? Могу научить… Помни, кому ни передашь монетку, она всегда к хозяину, то есть к тебе, вернется. Но лучше, чтобы ее вернул ты сам – приговоркой. Иначе фокус утратит силу. И да, для фокуса Чур не нужен. Он тебя и за тысячу верст услышит. Протяни к нему ладонь и потерпи малость.

Ради такого можно и потерпеть. Однако Данило еле сдержался, чтобы не отдернуть ладонь. Сначала его укусила сова, затем прихватил мощной челюстью медведь, а напоследок боднул баран. Рука знатно окровавилась. Но старика это не смутило, он подхватил юношу за локоть и подвел обратно к столу.

– Замотай. – Тропыга протянул полотенце. – Без кровушки нельзя. Теперь на тебе лежит печать особая, она поможет с фокусом. Предлагаю поспешать, что-то медленно лодочка плывет. Переходим на крепленое, проверим, как медовуха на тебя подействует.

И они проверили. Много и часто. Пока мир не сузился до крошечной сферы перед глазами, в которой покачивался стол, дрожала в руке очередная, наполненная до краев чарка и доносилось пьяное бормотание старосты:

– Мало нас, стариков, осталось. Детишек много, молодежи хватает, а стариков – раз, два и обчелся. Глазом не успеешь моргнуть, то того нет, то другого. Не доживает народец до старости. Пропадают люди на ровном месте. Ты, как с владетелем встретишься, обсуди с ним, что это такое происходит. Может, лекарство какое есть иль заклятье? Старики закончатся, за молодежь возьмутся…

И они снова пили долгими глотками.

Перед тем как Данилу окончательно вырубило, он еще четче, чем прежде, различил рябь. Протянул к ряби руку, и та вытянулась в его сторону. Староста, между тем, перестал говорить, его взгляд утратил осмысленность. Руки юноши соприкоснулись с желтоватыми лучами, и он намотал их на свои запястья. Лучи искрились, переливались, смыкались и разъединялись, делали Даниловы руки крыльями. Они были невесомы, но ощутимы. Однако дальше дело не продвинулось, ибо хмель взял над ним верх. Медок оказался, действительно, что надо!

[1] В данном контексте хранитель рода, домашний оберег.

Глава 4. Черные воды, зеленая тина

Данило наблюдал из-за куста боярышника, как она приближается. В косу путницы был вплетен яркий платок, гармонирующий с бежевым сарафаном, через плечо перекинута котомка, на ногах – настоящие сапожки. Знать, не всем здесь лапти положены. Шла целеустремленно, опираясь на тисовый посох.

Когда поравнялась с местом Даниловой засады, он залихватски свистнул. Настёна резко развернулась и боевито выставила перед собой посох. Ага, так это «оружие» и поможет при встрече, например, с упырями!

– Не бойся, – с усмешкой сказал юноша, выходя на большак, – свои.

– Свои по оврагам не хоронятся, – быстро проговорила пигалица, но посох опустила.

Выглядела она заметно лучше, чем сам Данило. Вчерашний вечер оставил в нем смутные воспоминания и состояние острого похмелья. До полудня не проснулся бы, если б староста не растолкал и не выгнал из дому еще затемно, снабдив, правда, всем необходимым. Теперь у него и еды хватало, и вооружен он был уже привычным ему «Томагавком», топорище которого в знак особого расположения старик перемотал кожаным ремешком. Ему это кажется или вчера он самолично колдовал? Может, он и не бортник вовсе, а Великий колдун?! В изгнании…

– И чего тебе от меня надобно? – настороженно спросила Настена.

– Свататься собираюсь. – Девушка снова подняла на него посох, и он поспешил заверить: – Шутка, шутка! Хотел в спутники напроситься. Оказывается, мне тоже в Средину надо.

– Все же гниль тебя беспокоит, – дрогнул девичий голос.

Надо сказать, где-то в самой глубине своего организма Данило действительно чувствовал неладное, хотя, возможно, то сказывался вчерашний хмель. Так-то на нем всё заросло, лишь следы от укусов могли рассказать о недавно произошедшем. Но не признаваться же в этом пигалице?

– Есть немного, – ответил скромно. – Однако ты не беспокойся, я крепкий.

Девушка подошла к нему, дотронулась до ран на шее и участливо спросила:

– Болит? Решил волхвам показаться? На, глотни настойки, полегчает.

И тут же закопалась в котомке. Эх, зачем она отняла свои пальчики? Так бы и стоял, ощущая их холодок на своей коже. Мечты. Мечты! Смуглянка протянула флакон с вязкой жидкостью. В нынешнем состоянии он выпил бы что угодно – как ни вливал в себя ключевую водицу, жажду так и не унял. Поэтому залпом опрокинул в себя все содержимое флакона.

– Эй, ты че творишь? –возмутилась Настёна. – Одного глотка достаточно было. Знаешь, как трудно собрать нужные травы? А сколько выпитое тобой стоит, имеешь представление?

– Прости! – В этот раз он был искренен. – Не подумал.

– «Не подумал» – любимая отговорка остолопов!

Она выхватила пустой флакон, убрала его обратно, забросила котомку на плечо и пошла прочь быстрым, размашистым шагом. Данило пожал плечами и поспешил следом. Ему никак не удавалось попасть с ней в такт! А настойка, видать, стоящая: наконец-то он почувствовал облегчение, голова просветлела, мелкая дрожь покинула тело. Лучше любого рассола!

Большак представлял собой колею, выбитую в земле колесами телег; ручьи он пересекал по бродам, холмы обходил по большой дуге, так же, как и болота с оврагами. На много верст вокруг – сплошное безлюдье. И при всем при этом необъятное море бледно-зеленых мотыльков.

Кое-где деревья нависали над дорогой своими кронами, создавая тенистые аллеи, кое-где к большаку подступали луга, радуя путников своим душистым разноцветьем. В такой день трудно было сердиться долго, да Настена и не сердилась по-настоящему. Она перестала ломиться вперед, а принялась в поисках редких трав то и дело отходить в сторону, взбираясь на пригорки, спускаясь в яры. Тогда Данило останавливался и терпеливо ждал. Было удивительно слышать, как шелестит зеленый ковер под ногами его спутницы, улавливать запах выделяемого сока сорванных ею растений и представлять, о чем она при этом думает.

После полудня на одном из крутых поворотов они заметили гигантскую пушистую ель.

Подойдя к дереву, Настёна сбросила котомку, положила посох на землю и встала на колени. Сложила вместе ладошки и зашептала молитву:

Водчий дорог, не гневись и прости,

Путника дальше с добром пропусти, –

Злоба ночная не тронет во тьме,

Зверь отойдет, не подступит ко мне…

В ее глазах, устремленных куда-то ввысь, заиграл безумный огонек, губы слегка приоткрылись, скулы напряглись, шея вытянулась. И так она была прекрасна, что юноша не удержался и опустился на колени рядом. Молитва – дело такое: если есть порыв, то лучше ему не мешать. В каком бы мире ты не оказался, какие бы законы в нем не действовали, иногда полезно прислушаться к тому, что он тебе шепчет. И так будет завтра, и так было до начала времен. Вот только бы слова разобрать…

В какой-то момент девушка поднялась, достала из котомки завернутые в тряпицу злаки и рассыпала их у корней старого дерева. Потом извлекла флягу, сделала из нее глоток и аккуратно, не разбрызгивая, вылила остатки туда же.

– И о чем же ты попросил?

Ее вопрос застал Данилу врасплох. Он вздрогнул.

– Да так… Молиться – не значит просить, – пробормотал он.

– Как же… Мы всегда просим у тех, кто за нами наблюдает. Не строй из себя исключение из общего правила. Пойдем, надо до темна добраться до Светлояра.

***

Галька проскакала лягушкой по поверхности озера. Данило хотел было бросить ей вдогонку еще одну, но Настёна остановила его руку:

– Не надо. Не тревожь Светлояр.

Противоположный берег скрывался в дымке, подсвеченной золотом заходящего солнца. Высокие березы подступали к спокойной черной воде, насыщенной у берега тиной, которая пропадала лишь к середине водоема. Ни куги́, ни кувшинок, ни какой-нибудь захудалой плоскодонки. Мелкие шалуны носились в ветвях друг за другом, он их слышал, но поймать взглядом не мог.

Они сидели на большом облезлом валуне, скинув обувку и притопив босые ноги в воде. Несмотря на то что глаза резал резкий переход красок от голубого к черному, ему приятно было смотреть на приподнятую девичью юбку, на тонкую голень и родинку рядом с косточкой у щиколотки.

– Мне кажется или у озера странный запах? – спросил он.

– Карамельками пахнет?

– Смеешься, что ли?

– Может, и смеюсь. Но это озеро само по себе странное, как, впрочем, и ты сам. Не обращай внимания, скоро свыкнешься. Расскажи лучше, как докатился до жизни бортника в такой-то глухомани?

– Бортника? А… ты об этом.

Он помолчал, прежде чем продолжить.

– Трудно объяснить простое, а сложное и того подавно. Мы словно мышки в лабиринте, так хочется его покинуть, а не можется. И вот в какой-то момент понимаешь: всё не то и всё не так в твоей жизни, а как изменить ее – не знаешь. Бывает, лишь полностью отбросив прежнее, можно спастись; только где-то на краю земли обрести путеводную нить, найти самого себя. Так люди и становятся отшельниками, странниками и… теми же бортниками в Безымянке.

Данило заметил, как Настёна стрельнула в его сторону глазами.

– Да, признаюсь, я сбежал. Сбежал от себя прежнего. Но нашел ли что-то взамен?.. Это только еще предстоит узнать.

Он задумался и не сразу заметил, как девичья ладошка накрыла его ладонь. Это было неожиданно и как-то трогательно, особенно когда она чуть-чуть сжала его пальцы своими.

От чего же он бежал?

Может, от ржавчины обыденности, от собственной никчемности и разочарования в себе?

Может, от угаснувших чувств и холодности губ?

Или от видений, так похожих на воспоминания, сводящих с ума и не дающих покоя?

Как шел по песку, провожаемый Хлыстом ноющей боли, черным ангелом пустыни, гигантом с крыльями, большим и малым, женщиной и мужчиной, живым и мертвым, спасителем и палачом. Под колющими взглядами большеглазых чернокожих девушек. Девушек, лишенных волос, с костяными вставками в мочках ушей, с обнаженными грудями и тонкими шеями, бормочущих проклятия голосом, которому не обязательны звуки, чтобы быть услышанным.

Но нет... об этом говорить он не будет. Не сейчас. Не сегодня. Не здесь.

– В какой-то момент вдруг понял, что стою один среди незнакомой толпы. И обращаются в ней к кому-то другому, совершенно чуждому для меня человеку. Он был как я, но не был мной. Я вроде бы и понимал, кто он, но не мог узнать. Планировал пойти за горизонт с единственной, а очутился в пустоте без нее, потому что у единственной оказался свой горизонт. В конце концов, рядом с Мастером сможет остаться лишь Маргарита, но никак не Марина Цветаева. Слишком разные цели дадут трещину в любых отношениях, загубят любые чувства, какими бы крепкими они не были поначалу.

– Поэтому ты ушел, – тихо проговорила девушка.

– Поэтому я ушел.

Где-то далеко, на пределе нынешних возможностей Данилы, пробежал испуганный олень. За ним устремилось более мелкое животное, смутно знакомое, суетливое и слишком громкое для вечернего леса. Олень быстро оторвался от преследователя и растворился в путанице звуков. Что-то направилось в их сторону. Но юноша не обратил на это внимания. Он сказал больше, чем требовалось, и теперь жалел об этом.

– Странно ты говоришь, – тихо молвила смуглянка. – Знакомые слова, да фразы какие-то обобщенные. Похоже, я знаю о тебе больше, чем ты сам о себе. Если, конечно, сейчас не играешь со мной, не забалтываешь девушку.

– Расскажи, – попросил он.

– О тебе или об окружающем мире?

– Обо всем.

– Ты просишь рассказать то, что всем известно, но тобой забыто? Всё странней и чудоковатей… Тогда начну с тебя.

Настёна почесала одной ступней о другую. Капли черной воды стекли по ее смуглой коже. Он отчетливо услышал, как первая из них ударилась о поверхность озера. Невольно залюбовался маленькими ножками. Как же трудно ему было бы, отправься он в Средину без нее! Эта худышка (как-то расхотелось называть ее пигалицей!), сама того не подозревая, спасала его от него самого.

– О тебе и твоем отце слышала. Род Маловичей – один из самых старших и почитаемых в Верхних землях Прираречья. Добрыня, твой родитель, по праву занимал видное положение. Трудно было найти более грозного воина, чем он. Однако после смерти князя Вольги, а затем и гибели самозванца твоего отца осудили и лишили достоинства. Не ту сторону он выбрал. Твоя мать, Малуша, как говаривают, не выдержала позора и [добровольно] ушла из жизни. Когда эти беды постигли твою семью, исчез и ты. Как сквозь землю провалился! Сколько лет ни слуху, ни духу. И вот я застаю тебя в Безымянке! Причем, оказывается, мы многие дни жили с тобой бок о бок и ничего друг о друге не ведали!

Настёна убрала свою ладонь, приподнялась на руках и сползла с валуна на травку, затем отряхнула подол сарафана и всмотрелась в лес. Легкая тень пробежала по лицу девушки. Она поправила волосы, легко коснулась амулета-ошейника. Данило тоже поднялся и встал рядом с ней.

– Это озеро Светлояр, – кивнула смуглянка в сторону заходящего солнца, обернувшись к воде, – оно и поглотило лже-Ингвара, якобы брата старого князя, а вместе с ним большую часть его войска и, главное, того, кто породил покусавших тебя упырей. Говорят, был страшный бой; говорят, самозванец помог Многоликим, держали они тогда одну сторону. На дне озера скрылось и старое Капище. Потому оно такое черное, потому не надо зазря тревожить его воды. Что же до остального мира, то тут все несколько сложнее.

Девушка зачем-то показала ему свой кулак.

– Представь себя яблоко. Теперь разрежь его посередке. Верхнюю часть еще раз разрежь. Та четвертинка, что сверху слева – это Явь, место живых. Та, что сверху справа – это Навь, место мертвых. Та половинка, что лежит снизу – Изнанка, отражение Яви и Нави в кривых зеркалах, а все, что за пределами кожуры, – это Захрусталье, то, чего не может быть. Пока мы живем – мы в Яви, когда умираем – уходим в Навь, чья-то душа там задерживается, иногда возвращается обратно в виде нежити; чья-то уходит к пращурам в Ирий (благое место в Нави). Но настоящая сила черпается в Изнанке. Из нее, когда случился Хрустальный Разлом нашего мира, и явились те, кого мы называем демиургами, – колдуны и волшебники. Говорят, тот Разлом вызвало падение Черной луны; говорят, во всем виноваты войны прежних князей. Но тот, кто знает, навряд ли расскажет. Впрочем, оставим Навь, Изнанку и Захрусталье волхвам. Мы с тобой сейчас в Северечье Верхних земель прирареченских любичей. На юге от нас разбойничьи Пустоши, Дикое поле кочевников и страшный Кашакский каганат, на западе – королевство лехов и Закатный край переругов, на востоке за Старыми горами – Зачарованный лес или Лихолесье, на севере – холодное Лукоморье. И это еще не конец обозримого мира! Его трудно обойти как пешим, так и конным, и много чего чудного скрывается за очередным холмом.

С того момента, как Данило обнаружил себя в портках без карманов посреди затерянной деревушки, чего-то подобного он и ожидал. И хотя сообщаемые детали важны, ведь без них нечего и думать выполнить поставленную перед ним задачку, однако…

Эх, Прасковья, сбежала, подослала вместо себя черного кота, скрыла нечто более важное, чем легенды из бульварного путеводителя.

Как же, мир, похожий на клубок шерсти с дырой от вынутой спицы. Или на школьный глобус без удерживающей оси, где люди бродят по Яви, души умерших жмутся в Нави, колдуны заглядывают со стороны Изнанки. А в чем тогда суть Зазеркалья? Или он чего-то недопонял? Мда… окончательно запутался новоявленный бортник.

Что-то неуклюже задело ствол березы, раздался противный рев, и к ним выбежал осел с обрубленным хвостом и порванным левым ухом. К серым шерстинкам спины прилипли свернутые в трубочку листики, нити мха и фиолетовые колючки репейника. Присмотревшись, юноша узнал в животном того самого, что сорвался с привязи у веранды старосты. Было в его суетливых движениях нечто неподражаемое.

– А вот и наш Петрище! – обрадовалась Настёна, и беглец доверчиво подошел к ней.

Девушка по-быстрому очистила его шкуру от налипшего сора, поцеловала в лоб и подвела к своим брошенным пожиткам, брошенным на землю. Что-то там нашла и сунула найденное ослу в рот. Животное принялось методично жевать, подергивая обрубком хвоста.

Данило почувствовал неприязнь к этому «потеряшке». Он нарушил их с Настеной уединение, словно разорвал тонкую, едва протянувшуюся между ними нить. Да и кто его знает, что за зверь перед ним. Как начнет сейчас баритонить: «Же нэ па можи дюпфи сис жур».

– Ты воспользовалась своим умением? – сухо спросил он.

– Ага, – подтвердила девушка, продолжая наглаживать пришельца.

Неприязнь к незваному гостю приобрела новые оттенки. Более гадкого животного Данило уже себе не представлял. По сравнению с ним говорящий кот казался ласковым ангелочком! Вот подлец, еще причмокивает от удовольствия и подставляет нежным девичьим пальчикам свой грязный бок. А пигалица (теперь он ее иначе называть и не будет!) тоже хороша, не видит, что этот гад ее использует! Надо бы ему хвост еще укоротить, а лучше вообще из этой серой шкуры коврик для ног сделать.

В тот момент, когда Данило на полном серьезе положил было ладонь на перевязь топорика, его нюх сквозь смрад озера уловил конский пот. Юноша медленно развернулся и с удивлением различил на недалеком расстоянии воинов, приближающихся к ним. Проворонил! А он-то думал, его органы чувств какие-то особенные!

Впереди ехали трое конных. У двоих круглые щиты перекинуты за спину, у третьего – клиновидный – пристегнут к сбруе коня. За ними шли пешими свыше дюжины бородачей. Большинство в кольчугах, у кого-то на поясе меч, у кого-то за плечами секира, у некоторых – аршинный лук, и лишь у трети на голове шишаки. Замыкали отряд две повозки, запряженные волами. В повозках сидели понурые юноши и девушки, несколько молодых людей брели рядом.

Завидя путников, воин с клиновидным щитом остановил лошадь, соскочил в траву и приблизился. Изысканная кольчуга поверх синей рубахи, зерцало с выбитым на нем медведем, бармица и шлем с черным плюмажем выделяли его среди остальных. Среднего роста, плечистый, в походке ощущается звериная настороженность. Стальная личина, повторяющая формы лица, усиливала тревогу, подступившую к Данилову сердцу.

– Какие у нас тут голубки! Воркочут! Милуются!

Скрипучий равнодушный голос, доносившийся из-под личины, не обещал встречным ничего хорошего.

Осел первым смекнул, что надо делать. Он поднял голову, огляделся и проворно ринулся в сторону леса, едва не свалив с ног Настёну. Резко щелкнула тетива, но хитрое животное почти въехало боком в дерево, и стрела прошла мимо. Больше стрел не тратили. Осел, даже отбежав довольно далеко, по-прежнему не снижал скорость.

– Ты кто такой будешь? – с вызовом спросил Данило, выступая навстречу и вынимая для верности топорик из-за пояса.

Ему крайне не нравился ни этот воин, ни вся ситуация в целом. Особенно смущали испуганные лица в повозках, да и бородатых мужиков было многовато! От напряжения заколола венка под виском. Не к добру эта встреча, как пить, не к добру! Нормальные люди не приветствуют незнакомцев стрелами, равно как и не скрывают свои лица под личинами.

– Мясо сбежало, но тельца остались! Сами в телегу залезете или помочь?

Опять этот противный голос. Весь прям такой Железный Дровосек. И чем это они ему обязаны? Чё цепляется и приказывает?

– Шел бы ты… со своими клоунами, – постарался как можно бодрее ответить Данило. Почему же он не почувствовал их заранее? Как они от него укрылись? Эта мысль вызывала досаду. Однако он смог одолеть упырей, почему бы не сдюжить и против этих? Разве не они должны его бояться?

«Клоуны» заржали, сгрудились за крупами лошадей, а как отсмеялись, начали плотоядно пялиться на девушку.

– Значит, помощь все ж потребуется, – констатировал воин в личине. – Что ж, поучим голубка послушанию.

И он, неожиданно резво приблизившись, нанес быстрый удар рукой в латной перчатке. Лишь ловкость бортника помогла Даниле вовремя увернуться, а затем уйти от второго мощного хука. Юноша переложил топорик из одной руки в другую и попытался зацепить так и мелькающие перед глазами верхние конечности самоуверенного наглеца. Но куда там! Его руку перехватили, тело крутанули, и бедняга полетел через голову к ногам Настёны. Та вскрикнула, и отступила на шаг к валуну.

– Еще? – поинтересовался обладатель скрипучего голоса.

– Продолжим! – согласился юноша, с трудом поднявшись. Хорошо, хоть топорик не выронил. Впрочем, уверенности в нем поубавилось. Особенно после того, как воин достал свой меч.

Данило молнией бросился вперед, стремясь сократить дистанцию. Однако противник ушел в сторону, при этом обидно съездив по ягодицам плоской стороной меча. Снова раздался громкий смех. Блин, с упырями и то проще было, к тому же не так обидно. Молодой человек отрицательно покачал головой, призывая Настёну не вмешиваться. Пигалица лихорадочно сжала свой посох, но послушалась.

Данило ушел от одного замаха, другого, а на третьем пропустил удар кулака в нос, который отбросил его ближе к пришлой шайке. Еще и солнце ослепило. Как-то все не очень. Осел вот оказался самым умным! Быстро сделал ноги, поняв, что жареным пахнет.

– Ладно, закончите тут без меня, мне отлить приспичило, – проговорил Железный Дровосек и опустил меч.

Не успел бортник осмыслить сказанное, как что-то просвистело в воздухе и врезалось ему в затылок. От удара его швырнуло вперед, в глазах потемнело, и он окунулся во тьму.

Глава 5. Доля в недоле

Данило пришел в себя от того, что тело надрывно чесалось. Как только открыл глаза, понял – вокруг далеко не травянистый берег озера, а лежит он на соломенной подстилке в каком-то темном сарае. Попытался подняться, но боль в затылке предостерегла от излишней спешки.

– Смотри-ка, ожил геройчик, – громко прошептал из-за деревянной решетки незнакомый парнишка. По сараю пробежали осторожные смешки. – Знатно те вдарили, думали, черепушка треснет. А ты нет, передюжил. Что ж, добро пожаловать в удел обреченных. Располагайся, скоро обед принесут, запахи вон какие от господского дома.

Запахи и впрямь шли замечательные, правда, в сарае они перемешивались с «ароматами» навоза и мочи. Видимо, солома здесь служила не только ложем для сна, но и уборной. Ну, это как раз терпимо, многие герои начинали свой путь с темницы. Остается лишь выяснить, относится ли Данило к когорте избранных.

Судя по дыханию, в сарае пребывало десятка два пленников. Каждый сидел в неширокой клетке; оконцев не наблюдалось, но света сквозь щели в бревнах проникало достаточно.

Через какое-то время юноша смог принять сидячее положение. С усилием отнял руки от груди – зуд не проходил. Потрогал затылок. М-да, корка запекшейся крови. Пропустил ударчик-то! Так, а что у него имеется? Понятно – портки и рубаха. Лапти с прочими пожитками исчезли, так же, как и чудная накидка. Вещички жалко, теперь опять гол как сокол. Затем осмотрелся более внимательно. Продолговатое помещеньице, вдоль стен идут зарешеченные клети, между ними по центру широкий проход. С его стороны в клетках сидят юноши, напротив – девушки. Среди последних он не сразу, но заприметил Настёну.

– Ты тока не шуми. Эхти ну очень не любят шума. Сразу всех без разбору палками бьют. Так что если че сказать надобно, то вполголоса, тя услышат, – пояснил сосед и нервно зачесал назад свои длинные кудри.

Данило слушал вполуха – его интересовало лишь состояние девушки. Настёна сидела спиной к нему, лицом к стене, обхватив голову руками. Она лишилась платка, кисейная блузка темнела пятнами. О том, что эти ублюдки могли с ней сделать, не хотелось даже думать. От злости он невольно стиснул зубы так, что те громко скрипнули. Не понравилось бортнику то, что он увидел, очень не понравилось. Он потряс деревянные прутья, но решетка этого как будто даже не заметила.

– Начинается, – вдруг послышался чей-то голос, и все обитатели мужской половины тюрьмы прильнули к дырам в стене.

Данило, помедлив, последовал их примеру. Его спутница так и не пошевелилась.

Сквозь щель увидел, как во двор, на противоположной стороне которого виднелся высокий дом, вышел в окружении своры собак коренастый мужик. Ярко-синяя рубаха перехвачена многими кожаными ремнями, как в поясе, так и на́крест через грудь и спину. Штаны в черную и оранжевую полоски. На ногах – сверкающие желтые сапоги на высоком каблуке, с острым носом.

Длинноногие доги какие только кульбиты перед ним не выделывали: и прыгали, и наскакивали, и прижимались к земле, и переворачивались в воздухе. Он же лишь лениво отталкивал их в сторону. Когда мужчина добрался до середины двора, где его ждал, по-видимому, заранее установленный массивный резной стул, он в какой-то момент повернулся лицом к сараю. Над седыми усами, что спускались ниже короткой бороды, нависал громадный клювоподобный нос.

– Ну и носище у Темы! – не сдержал удивления кто-то из пленников.

– Да таким заклевать можно! – поддержал его другой.

– Тише, давно вам батогами ребра не пересчитывали? – зашипели на них остальные.

Между тем собаки успокоились и легли по три с каждой стороны у ног местного владетеля. Откуда-то сбоку начали появляться бородатые мужики, подозрительно похожие на вояк из шайки Железного Дровосека. Они весело переругивались и подначивали друг друга. Тонюсенькая девчонка-служанка в кокошнике и усыпанном бусинами сарафане протиснулась сквозь толпу, поклонилась Теме и поднесла ему на подносе большую чарку. Носатый схватил ее, в три глотка выпил содержимое и значимо рыгнул. Чарка при этом полетела на землю, и служанка кинулась ее вылавливать. Одна из собак тут же рванулась к девушке, оскалив страшные желтые зубы. Пса оттащили, но подол сарафана был все-таки попорчен. Вконец перепуганная девица стремительно исчезла за спинами бородачей.

Вскоре пред Темой вышли двое: один сухопарый, как жердь, второй с заметным брюшком, чуть пониже первого, похожий на колобка. Оба донельзя обросшие, в белых льняных рубахах по колено. В руках мужички держали длинные кнуты со многими узлами на концах. Встали лицом к лицу, проорались, пару раз щелкнули своим оружием в воздухе и принялись друг за друга.

Вначале казалось, что они не замечают ударов, хотя рубахи у обоих быстро окровавились. Вдруг сухопарый взмахнул своим кнутом, и пузатый смешно запрыгал на одной ноге, потирая зад. Однако стоило длинному приблизиться, как колобок резко выбросил вперед руку и плетеный ремень со щелчком прошелся по лицу обидчика. Тот непроизвольно отвернулся, чем толстяк сполна воспользовался: крутанулся вокруг своей оси и смачно заехал по икрам сухопарого. Бедняга повалился на землю, что вызвало бурное восхищение у зрителей. Пузатый успел несколько раз хорошенько пройтись по лежащему, прежде чем тот изловчился и щелкнул кнутом снизу вверх. Теперь уже колобок завертелся на месте, держась рукой за промежность.

– Вот это шелепуга! – пробормотал сосед.

Драчуны тем временем снова приняли боевые стойки, но в них уже не осталось прежней вальяжности, оба заметно прихрамывали, у обоих рубахи были порваны во многих местах, а лица залиты кровью.

Тема поднял руку, бойцы расслабились, отбросили в сторону кнуты, подошли друг к другу и обнялись.

На этом Данило потерял интерес к представлению и вернулся обратно к решетке. Надо было срочно выбираться из этой западни. Входной билет он уже получил, и, как ему объяснили, смерть в этом мире не дожидается понедельника.

– Настёна, – позвал он. – Настёна, ты можешь мне ответить?

Какое-то время девчонка будто не слышала его, но наконец перебросила волосы на левое плечо и подползла к прутьям. На неестественно бледном лице родинки казались еще темнее, а каштановые пряди отливали колдовским сиянием. В темноте амулет-ошейник словно отсекал остальную часть тела, оставляя в поле зрения одну голову девушки.

– Ты знаешь, где мы? Что этим людям от нас надо?

Настена одарила его долгим презрительным взглядом.

– Ничего-то мы не знаем! Ничего-то не помним! Как удобно! Посмотри, с кем мы. Разве не понятно, что мы в загоне для овец. Отсюда лишь две дороги: на рынок Сусели или в Яму к Соловушке. Сын богатыря, лучше б ты оставался бортником, глядишь, не изведал бы рабской недоли.

– Я вытащу нас отсюда, обязательно вытащу. Ты мне только подмогни, когда потребуется.

– Дурак, если ты однажды чудом справился с упырями, как теперь ты – будучи в колодках – одолеешь опытных воинов? Хоть ближайшую ночь переживи, с такими-то ранами. И не дергай решетку, бесполезно. Они тут заговоренные, из цельного корня, без замка, но на ключ-слове. Кто-то из волхвов помогает Несносному Теме. Предателей нынче много развелось.

– Как же нас так – без суда и следствия?..

– Разлад в княжестве, владетели что хотят, то и воротят. А новому князю не до них, у самого под сердцем змея свилась, власть над Княжим градом не возвращает. Впрочем, о чем это я. Где мы, а где князь…

Темноту пронзил сноп света, кто-то вошел в сарай с улицы.

– Проголодались, охламоны? Живо разбирайте плошки, а то без жратвы останетесь.

Толстый мужик (уж не близнец ли колобка с площади?) толкал перед собой тележку, на которой в окружении перевернутых мисок стоял жбан, заполненный чем-то кашеобразным. Из проёма дверей за процессом кормления наблюдали еще два вооруженных батогами охранника. Пленники протянули руки под прутьями решеток, и толстяк принялся со смешком совать в них распространяющую насыщенный запах кашу. Иногда он делал это нарочито неловко, тогда плошка падала, и неудачнику приходилось ложиться на пол, вытягиваться, пытаясь спасти хоть что-то из своей пайки.

Внутри у Данилы был готов пробудиться очень-очень голодный волк. Молодой человек пристально уставился на жирдяя. Под его взглядом толстяк замедлил свои движения, подернулся рябью, его фигура утратила четкость, проявилась уже привычная глазу желтая окантовка. Юноша легко коснулся призрачных нитей, и они потянулись к его ладоням наподобие струек тягучего варенья. Будто паутинка затрепетала, а в самом центре ее задрожала маленькая мушка – чувства и желания этого плоского человечка. Захотелось достать эту мушку, посмотреть, как она барахтается под его пальцами, может быть, надорвать ей крылышки… Однако есть хотелось все же больше.

Жирдяй послушно наполнил плошку кашей с горкой и аккуратно вложил ее в ладони Данилы. С одной стороны, было приятно видеть такое послушание, с другой… картонность этого мира раздражала. Липкость желтых нитей заставляла рефлексировать. И юноша резко разорвал возникшую между ними связь.

– Уф, – выдохнул этот наглый тупица и вломил поварешкой по чьим-то пальцам. – Причудится же!

Данило присел у стены и поставил плошку между ног. Есть полагалось пальцами. Он выловил кусок мяса, зацепил им как можно больше крупы и положил в рот. Вкуснотища! Желудок благодарно заурчал. А кормят здесь, однако ж, на убой. Никакой подделки, вкусовые рецепторы работают как полагается!

Что-то прошуршало над головой. Данило не придал этому значения, он наслаждался вторым куском. Хотел было выловить следующий, да вдруг миска взвилась в воздух и застыла перед его лицом. Сама! Ничего себе веселье!

Юноша протянул к ней руку, почти уж и поймал, но в последний момент плошка снова поднялась чуть кверху. Он попытался снова ее схватить. Но куда там! Посудина сделала пируэт в воздухе и вернулась на прежнее место – напротив его лица.

– О, кикимора проснулась! – прекратил чавкать сосед. – Тя выбрала. Приглянулся ты ей. Надо бы теперь с ней договориться. Ублажить чем-нить… Во! Промяучь и рот пошире раскрой. Ей понравится, и она от тя отстанет… Может быть.

Конечно, совет кудрявого попахивал форменным издевательством, но несколько следующих попыток поймать вертлявую миску быстро убедили в бесполезности предпринимаемых усилий. А есть-то все еще хочется! Что ж, не он придумал законы этого мира, не ему их и судить. Данило издал звук, смутно напоминающий мяуканье, и раскрыл рот. Видимо, что-то пошло не так – миска с силой въехала ему в лицо, каша обожгла рот и вывалилась на рубаху.

– А вот те и поцелуй кикиморы, – засмеялся советчик и тут же заохал, теперь уже пытаясь достать свою плошку, которая выскользнула в проход за решетку. Ему это так и не удалось, жирдяй первым поднял ее и бросил на тележку.

– Дяденька, верни, – заныл незадачливый озорник, – там кашка осталась. Почем сиротинушку обижаешь?

– Охламоны! – Толстяк не обратил на его причитания никакого внимания. – Возвращайте посуду. Хватит жрать. Распухнете от дармовщинки.

Охранники, стоящие у входа, демонстративно постучали палками по решетке. Только начали, а уже заканчивать требуют! Данило принялся судорожно запихивать в себя еду. Посмотрел на куски, упавшие на солому, но пересилить себя не смог. Пока не настолько еще одичал. Засунул руку за пазуху, наткнулся на оберег, выгреб из-за пазухи все, что туда попало, забросил в переполненный рот и, давясь, подхватил плошку, чтобы передать ее толстяку. К его клети угрожающе приближались те, двое от входа.

***

Их выводили из сарая по одному, набрасывали петлю на шею, другим концом веревки ловко перетягивали руки в запястьях и лишь потом присоединяли к веренице пленников. Так, один за другим, на общей сцепке они покинули в предрассветный час городок, который Данило толком даже не осмотрел. Да и не до этого ему было.

Перед побудкой усилилась боль от укусов. Действие травяного настоя закончилось. Требовалось собрать всю волю в кулак, чтобы не заскулить. А тут еще пришлось идти босиком по неровной местности. Руки подняты на уровне лица, кулаки почти касаются впереди идущего, шею утягивает веревка, а по телу раскатываются волны боли как от раскаленных иголок. Нога начала вновь прихрамывать.

Нет, ну, для чего создавать такой реалистичный мир, чтобы вот так в нем страдать? Каждый камушек впивался в босую подошву, каждый нерв звенел натянутой струной, каждый орган внутри норовил заявить о своем неудовольствии. А еще такое унизительное положение раба. Ублюдки, они не знают, с кем связались, он им покажет, как тапки в жопу засовывают. Утешала мысль: нельзя подняться, не упав, нельзя переродиться, не сгорев. И это еще не конец игры!

Возглавлял колонну знакомый по драке на кнутах воин, похожий на колобка. Он сидел надутым петухом на лошади и практически не оглядывался назад. Несмотря на теплый сезон, его плечи поверх кольчуги укрывал воротник из рыси. Волосы были перехвачены толстым ремнем, исписанным странными рунами. Длинный меч с вычурной рукоятью выглядывал из-за щита, закинутого за спину. Еще трое охранников в кожанках с бляхами шли пешими вдоль колонны. Их вооружение выглядело попроще: топоры, пристегнутые к поясам, круглые щиты на левом локте и, конечно же, плеть в правой руке. У кого-то в довесок копье, у кого-то лук.

Стоило колонне вклиниться в густой лес, как юноша услышал за спиной Настёнин шепот:

– Бортник, ты вроде хотел на свободу выбраться? Так это, мне без твоей помощи не управиться. Ведаю, есть в тебе то, что поможет. Давай-ка, найди в себе это что-то, соберись, не раскисай, иначе никак. У нас будет лишь одна попытка. Больше не прокатит.

– Требуется-то что? – так же тихо спросил Данило. Его взволновал ее голос, любая перемена казалась лучшей альтернативой тому, что происходило на данный момент. Только бы вылезти из вязкой тины раздражения, отвлечься от ноющей боли, выплеснуть сжигающую изнутри ярость, перемешанную со страхом…

– Ты должен всех повалить на землю. Никому из пленников не дозволяется остаться на ногах. Нельзя ЕГО отвлекать, как ОН появится. Сумеешь?

– Рад, что ты такого высокого мнения обо мне! – пробормотал бортник и в который уже раз скрипнул зубами - стопа напоролась на очередной сук.

– Эй?! Если б я в тебя не верила, не обратилась бы…

Поставленная задача требовала хоть какого-то, но осмысления. Дернуть за общую цепь? Какие же силы нужны, чтобы со всеми управиться? Крикнуть? Но кто поручится, что его правильно поймут? Или положиться на ту способность, которая проявлялась в нем время от времени. На веру канатного плясуна над пропастью?.. В конце концов, он догадывался, где оказался, подозревал – зачем, так почему должен сомневаться?! Но эта способность, этот навык выглядел таким… ненадежным.

Яр, куда между тем они спустились, был пропитан туманом. Высокий папоротник доходил до пояса. Стволы лип с тополями смазывались уже в десяти шагах. Звенела вездесущая мошкара, через раз барабанил дятел. Они шли, погружаясь в утро, как в вату. Влага оседала толстым слоем на лицах, а может быть, и на их душах.

Его мысли словно подслушали.

– Ты готов? Уже скоро…

Он слышал. Теперь он это умел. Потому понял, кого Настёна призвала, и подумал - будь что будет, иногда надо верить в себя наперекор всему, даже прежнему опыту. Разве человек рождается для рабства? Разве свобода не является правом каждого? Так почему он позволяет вести себя на цепи против своей воли? Почему разрешает накладывать на себя подобные ограничения?

И Данило посмотрел на окружающий мир словно со стороны. Словно немного сверху от своего же левого плеча. Как бы под четвертым углом треугольника. Увидел свой затылок, веревку на шее, пригибающийся папоротник, тающие в тумане деревья. И одновременно ощутил всю колонну пленников как единое целое. Почувствовал их сущности, эхо желаний и надежд, пока не поймал отблеск, обрамляющий контур каждого. И тогда своей волей обрел контроль над паутинкой желтых сполохов. Все нити сошлись пучком в его призрачной управляющей ладони. Да, он однозначно был готов!

– Начинай… – прошептал одними губами.

Раздался ужасающий рев. Данило опомнился и потянул к земле этот пучок света, враз ставший липким с металлическим запахом стружки. Пленники повалились манекенами один за другим. Все оказалось легче, чем думалось заранее. Вместе с товарищами по несчастью опустился на корточки и он. И в тот же миг из тумана выскочило неописуемое чудище с головой тура, телом медведя и задними лапами, заканчивающимися громадными копытами. Оно смело всадника вместе с лошадью. Подхватило его за щит, протащило и садануло о дерево. Свистнула стрела, однако шкура чудища выдержала. Стрела обломалась об нее как тростинка, та же участь постигла и вторую. Освободившаяся от человека лошадь заржала, вскочила на ноги и стремительно понеслась прочь, пока не исчезла в сиреневой дымке.

Даниле удивляться было некогда. Мир вокруг разделился на две четкие половинки: в одной он был пауком, который управлял своей паутиной, во второй – оставался все тем же пленником, которому требовалось освободиться от пут. И он начал вертеть руками. Ловкости ему было не занимать. К тому же ещё утром постарался – когда вязали, максимально разжимал запястья, так что надеялся быстро управиться с узлами.

Между тем тройка воинов слаженно окружала страхолюда. Чудовище заметило их маневр, потрясло своей рогатой головой и молниеносно бросилось на того, кто был с копьем. Еще одна стрела скользнула по шкуре лесного монстра, но так же безуспешно. Копье обломалось о костяной лоб чудо-зверя, и когти последнего легко вспороли кожаный доспех жалкого человечишки. Кровь с кишками брызнула во все стороны. Крови было неестественно много, как на безжалостных рисунках манги, как в грубых фильмах Тарантино.

И все же одна из стрел нашла уязвимое место у чудовища – застряла в его толстой шее. Другой воин незамедлительно подбежал и с силой опустил свой топор на спину монстра. Тот взревел от боли и с разворота отправил смельчака в полет. Однако тут же вновь закричал, причем рев сменился блеянием. Теперь уже третий воин, бросив свой лук, приблизился и воткнул кинжал в одну из задних лап чудища.

К этому моменту Данило смог наконец-то высвободить руки. Видя, что чудо-зверь не замечает, как к нему подбирается отброшенный ранее второй охранник, бортник подхватил нащупанную в папоротнике корягу и когда воин занес над монстром руку с топором, запустил ее мужику в голову. Бросок получился отменный! Конвоира опрокинуло на спину. Однако радоваться было рано – к пленнику направлялся толстяк командир, доставая из-за спины меч. Надо же, очнулся гад и целенаправленно идет убивать, выбрав целью его – Данилу!

Что ж, пришла пора обрести контроль и над этим типом. Какие могут быть игры в данной ситуации! Да только где там – паутина нитей колыхалась, липко обволакивала разум, но никак не хотела принимать в свой танец толстяка. Багровый отблеск отсекал все попытки объединения. А колобок-то был уже на расстоянии взмаха меча.

Всё? Гейм овер?! Меч вошел в опускающееся пике…

Однако в этой битве не сказал свое слово еще один игрок. Незаслуженно забытый, как оказалось, он не забыл товарищей. Длинноухий осел, подобравшийся […] незаметно ото всех, оперся на передние ноги и смачно лягнул задними в поясницу командира воинов. В результате тот полетел вперед головой, совершив кульбит над самой макушкой озадаченного юноши. Совершив свой подвиг, Петрище обернулся и улыбнулся во все свои ослепительные ослиные зубы. Как всегда нелеп, но донельзя эффективен: появляется, когда хочет, и уходит, никого не спрашивая.

Тело колобка скрылось в высокой, густой траве. От второго падения он оправиться уже не смог, что-то в нем сломалось – багровый отблеск погас.

– Не спи, освобождай от пут. Надо поторапливаться, – послышался голос девушки.

Данило дотронулся до правого плеча. Так и есть, рубаха быстро набухала от крови. Он осторожно взялся за оброненный меч и начал лезвием перерезать петлю на шее. Петля сдалась быстро.

Впрочем, беспокоиться надо было не из-за охранников, а из-за чудовища. Три трупа явно указывали на это. Лесной монстр стоял и как-то странно посматривал на пленников. Паутина блекла, контроль утрачивался. Кем чудо-зверь займется дальше, оставалось только гадать. Юноша покрепче перехватил рукоять меча и приготовился вскочить на ноги.

– Меня теперь вызволяй, обернись, – требовательно привлекла его внимание Настёна.

Ладно, если что, он услышит. Данило повернулся к девушке и занялся ее веревками. А спустя некоторое время несказанно удивился тому, что страхолюд беззвучно исчез в редеющем тумане. Зато Петрище никуда убегать не собирался. Он терся о руки Настёны и всячески выказывал ей свое подобострастие.

***

Заходящее солнце растянулось в длинную оранжевую полоску над черным лесом. Большая полная луна отливала в зелень.

Под звуки свирели толпа молодых людей, смеясь и держась за руки, кружилась вокруг пламени огромного костра, огненные языки которого пронзали небо и отражались в небольшой речушке. Украшенные венками из желто-фиолетовых цветков Иван-да-Марьи, фенечками из травы и конских волос танцующие выглядели беззаботно счастливыми. Между ними кружились несколько сильных молодцев с жердями, на которых восседала Настёна. Она была наряжена в красное корзно, что развевалось как крылья, и звонко смеялась. Где-то в отдалении лежал в высокой крапиве Петрище и недовольно корчил свою ослиную морду.

– Купаться, купаться, – закричала одна из дивчин, и, разрушая цепочку хоровода, многие бросились с плеса в речку, кто в одежде, кто голышом. Вскоре погрузили в воду заранее приготовленное чучело, а за ним туда же полетели и венки. Когда чучело отплыло, один из парней принялся посылать в него огненные стрелы, одну за другой, пока оно под улюлюканье и хлопанье не занялось пламенем.

– Эй, че не весел, буйну голову повесил? – озорно спросила пигалица, подсаживаясь рядом. Ее мокрые волосы коснулись его лица. Он вдохнул запах тины и сельдерея. Другие купающиеся еще не выбрались из воды.

– Почему они до сих пор не разошлись по своим селам?

Минувший день весь ушел на погребение воинов Темы, затем на дележку их пожитков (ему достались добротные сапоги и меч толстяка), после на поиск этого плеса, омываемого узкой, но полной глубоких затонов речушкой.

– Так праздник солнцестояния! Кто же спит в самую короткую ночь? Кто не хочет увидеть русалочьи танцы? Сегодня жатва, день, когда собирают камни!

Она обхватила свои колени, подол сарафана задрался. Юноша не удержался и провел рукой по ее ступням, стирая с них речной песок. Кожа была холодная, податливая, мягкая.

Девушка спросила:

– Прошло?

– Спасибо. Твоя выжимка из трав и мясо белки спасли меня от безумия. Думал, здесь я герой, а нет, ты сама всё сделала. Призвала лесное чудище, уняла боль, накормила. Не думал, что ты так ловко умеешь сворачивать шеи доверчивым попрыгунчикам.

– Хм… здесь либо-либо: либо помереть с голоду, либо обмануть чье-то доверие. Но зазря не льсти, мы оба добротно сработали. Ни за что не позволила бы им сделать себя рабыней!.. Ни за что! Смотри, какая у меня фенечка! Жаль, что ты всего лишь бортник. И сила-то у тебя есть, и сноровка, и смерти не боишься. Тебе бы в воины податься, как твой отец. Прославишься, многого добьешься. Поди к повольникам[1], там легче и опыта поднабраться, и наверх выбиться.

Данило посмотрел на кровавую паутинку под ее левым ухом. Отметил мускулистую худобу девичьего тела. Подумал о тех бедах, которые наверняка уже принесла своей хозяйке эта чарующая смуглая красота, и о том, что девчонка между тем смогла сохранить в своём облике налет невинной простоты.

– Все-то ты знаешь, все-то у тебя разложено по полочкам… – пробормотал Данило.

– Я о тебе забочусь…

– Вот только что за квест ты сама проходишь?

– Не понимаю, о чем ты. Заумно больно. Меня-то услышать услышал? Не хотелось бы, чтобы ты затерялся. – Настёна стрельнула в его сторону глазами.

– Как же много в тебе тайн!

– У каждого они есть, но разве их стоит обсуждать в такую ночь?

Тогда он отнял ладони от ее стоп, погрузил одну руку в мокрый шелк ее волос и поцеловал в еще раскрытые губы. Смуглянка ответила нежным покусыванием, а затем повалилась на спину, увлекая юношу за собой. «Как же она хороша!» – подумал он с трепетом, ощущая под собой ее тело. Вторая его рука жадно поднималась по бедру девушки все выше и выше.

Казалось нереальным, что это происходит между ними – нежная кожа, легкое дыхание и затуманенный взор. И безумный стук сердца, изучающие губы, ненасытные руки, а затем все в обратном порядке.

Он ласкал ее все настойчивей, она кусала его все больней. Эти странные поцелуи с болью! Это сногсшибательное ощущение вседозволенности, когда мягкий мысок над животом – только начало…

Однако Данило не упустил момента, как приплыли русалки, как застыли селяне, как раздалось мелодичное пение. Сумел заметить и синеватые отблески в речке, услышать шлепанье серебряных хвостов и то, как пара селян исчезла под водой. Может потому она его и остановила, разжала объятия, отдернула сарафан и ускользнула в темноту, предваряющую наступающее утро…

[1] Повольники – (здесь) ватаги речного братства, управляемые ватаманами, осуществляют проникновения в поисках артефактов и богатств в Лукоморье и Зачарованный лес. Несмотря на то, что повольники являются данниками князя любичей, они активно пытаются установить контроль над нижними землями Ра-Реки и ее притоков.

Глава 6. Узники подземелья

Местность заметно преобразилась. Везде чувствовалась заботливая рука хозяина: леса большей частью были прорублены, хотя кой-где и встречался горельник; зачастили аккуратные стога со скирдами; иногда проходили стада ленивых коров, понукаемые такими же ленивыми пастухами. Пастухи зыкали на путников, щелкали кнутами и громко свистели. Время от времени на пути попадались конные, те вежливо здоровались и быстро исчезали за горизонтом. Словно не бродили тут по лесам упыри, а по тропам разбойники!

Стояла прекрасная безоблачная погода. Но на душе у Данилы царил полумрак. Он никак не мог подобрать ключ к сердечку своей спутницы. Настена совсем не походила на ту девушку, что нежно обнимала его на берегу ночной речки. За прошедшие дни ни разу не позволила ни себе, ни ему хоть какой-нибудь вольности! Даже спала, прижавшись к своему ослу. Случались редкие проявления теплоты, но они быстро забывались на фоне постоянного язвительного к Даниле отношения. Ну, ничем бортник не мог ей угодить! Пытался задавать вопросы про рогатого страхолюда, свое прошлое, свои способности, она переворачивала его интерес с ног на голову и в итоге поднимала его на смех!

Однако был и положительный момент: рядом с ней не одолевали наваждения. Пустыня, черные лица длинношеих девушек и хор их голосов не беспокоили. И Данило оставался тем, кем хотел быть, – уверенным в себе главным героем пьесы, написанной лично для него.

Так и шел, то перескакивая в мыслях с загадки поведения Настены на сбой в собственном сознании, то недоумевая – что он вообще здесь делает. Последняя мысль посещала чаще, чем хотелось бы, и каждый раз вызывала сомнения и тревогу, но так и оставалась неразрешенной, не додуманной до конца – как привкус помады от холодного поцелуя на ветру: вроде бы он и был, да только легким касанием и остался, без продолжения и последствий. Что мы делаем, когда открываем глаза? Неважно, после рождения или после сна. Разве не плывем просто по течению?

Наконец, сизые поля остались позади. Не верилось, что они дошли и перед ними вот она – Средина, деревянный городок из страны Оз на берегу широкой, на первый взгляд совершенно чистой реки, манящей своей свежестью. Неужели когда-то такими были все речки и озера? Аист утвердительно взмахнул в вышине широкими крыльями.

Через заросший крапивой ров был перекинут мостик к основательной каменной башне. Невысокая бревенчатая стена едва-едва скрывала внутренние постройки. К мостику вела укатанная пустынная дорога. Городок же был наполнен многими голосами и звуками: мычала скотина, звенела наковальня, кричали дети. Явственно доносился запах свежеиспеченного хлеба, дыма и – почему-то – молока.

– Нам сюда? – решил уточнить Данило. – Ты бывала здесь раньше?

– Да, нам сюда. И нет, в отличие от некоторых, я здесь впервые.

– Славно поговорили, – буркнул юноша и обогнал смуглянку на спуске с холма на тракт. С чегой-то она решила, что если это вотчина Маловичей, то он обязательно в ней бывал? Опять важничает, всезнайку из себя строит.

Квадрат башни рождал под собой пасть, которая с входа извне закрывалась кованой решеткой, сейчас поднятой и нацеленной вниз острыми зубьями, а с выхода в город запиралась тяжелыми дубовыми воротами. Пасть выброшенной на берег акулы. Хищница ждала свою добычу. Ухмылялась.

Он вошел со всем достоинством: оголенный меч перекинул за голову, с плеча на плечо, следя за походкой, чтобы не хромать. Хотелось сразу поставить все точки над «и» – раз его дядя тут за главного, то и ему надо соответствовать. За ним ступала притихшая Настёна, придерживающая за здоровое ухо слегка упирающегося осла.

В арочном туннеле под башней без видимой причины оробел и Данило. Может быть, виной тому темные бойницы под потолком, а может, граффити на стенах. Разумом понимал, что это защитные руны, но глаза выхватывали старые, как мир, лозунги: «Нет места киборгам», «Вернитесь, п***ры, к природе», «Генетика плодит мутантов». Это был его мост поцелуев…

То, что их заприметили еще на подходе к городку, он не сомневался. И правда, лишь только они на выдохе прошли сквозь ворота, как очутились на площади, где их терпеливо поджидали двое. Один выделялся загорелым лицом, глубоко посаженными внимательными глазами, выбритыми висками и бородой, перехваченной снизу серебряным кольцом. Второй, яркий блондин, показался несколько прилизанным, излишне самоуверенным, с эдакой легкой бородкой, обрамляющей выразительный подбородок, точно айдол, сошедший со сцены (ну, если убрать бородку). Оба достаточно молоды, облачены в доспехи из пластин с торчащими между ними ворсинками черного меха, при мечах в потертых ножнах. Оба чуть повыше Данилы, но более легкокостны.

Юноша огляделся: слева попарно упражнялись мечники, справа вокруг распряженных возов суетились торговцы, за спиной встречающих располагалась коновязь с лошадьми. От площади тремя лучами расходились улицы, заставленные домишками в два этажа, без палисадов и дворов. Все люди заняты, все при деле, лишь эти двое явно по их душу. Да еще пара лучников на пролетах стены ненавязчиво обозначала свое присутствие. Вроде бы тревожиться причин нет, однако в горле предательски запершило. Акула не зря скалила зубы!

– Илия, узнаешь пропащего? – задал вопрос белобрысый. Он что, иронизирует?

– Да як не узнать, вылитый родитель. Где же ты, засранец, прятался? – отреагировал второй, дотрагиваясь до кольца в чернявой бороде.

– По-моему, он тебя не разумит.

– Всё он разумит, Василько. Не наговаривай. Просто ждет, когда я розги достану. Надо же, мамку бросил, когда той помощь требовалась. А теперь, как ее не стало, заявился, да еще с такой наглой рожей. Прям светится!

Данило опустил руку, на которую никто не обратил внимания. Меч он неловко придерживал левой за острие. Разговор не клеился, собеседники просто не принимали его в расчет. Встреча выглядела несколько обескураживающе. Ко всему прочему, одновременно все вокруг, от воинов до самого последнего конюха, повернулись в их сторону своими картонными лицами. Даже лошади застыли с остекленевшими глазами. Кат-сцена, не иначе!

– Можешь не торопиться отвечать, – продолжал Илия, – чтоб не повторяться перед Богданом. А меч с плеч спусти – негоже родичам угрожать. Василько, забери-ка у него игрушку, а то часом поранится.

Даниле захотелось послать их куда подальше, но он покамест решил не обострять ситуацию. Потому без возражений передал оружие человеку с цветочным именем, тем более что меч так и остался для него неудобной железкой: и махать тяжело, и тыкать неудобно. Ему бы его биту Бамбино[1], уж с ней набрал бы свои черепки. Вот тебе и богатырев сын! Даже подумывал, не продать ли меч. Кстати, а оружие ему вернут? Это все же его боевая добыча!

– И где мне найти Богдана? – наконец осмелился подать голос Данило.

– Его искать не надо, он тебя сам найдет.

В тот же миг в конце одной из улиц верхом на сером жеребце в яблоках показался, как можно было догадаться, сам Богдан Крепколобый, владетель Средины. В полном, начищенном до блеска доспехе, в открытом шело́ме, обрамленном серебристым плюмажем, это был суровый воин из древних былин. За ним следовала пешая свита – человек десять.

К чему скрывать, при его появлении у бортника невольно перехватило дыхание. Он судорожно сглотнул. Что-то намечалось, и это что-то могло ему не понравиться. Еще больше молодой человек струхнул, когда один из сопровождающих владетеля – старик в наброшенных на плечи шкурах мехом наружу, весь увешанный бусами из звериных клыков, – вдруг громко вскричал:

– Опять?! Изыди! Изыди!

Затем погрозил клюкой, проворно развернулся и бросился прочь. Вслед за ним понеслась невесть откуда взявшаяся громадная белая сова.

– Я здесь ни при чем, – пролепетала пигалица, отступая на шаг, – меня к волхвам послали, учиться…

Данило отвлекся на девчонку и тут же пожалел об этом. Откуда-то исподтишка подскочил незнакомый злючий мужик (из пришедших с владетелем) и сбил юношу с ног плотным ударом. После чего без всякой жалости принялся пинать его, приговаривая:

– Из-за тебя мы потеряли Малушу, из-за тебя она ушла раньше срока. Неблагодарная тварь! Дуболобая скотина! Получай, на, лови леща…

Никак не удавалось прикрыться от очередного удара, перед глазами все плыло, поэтому Настёнин крик дошел до сознания неразборчивым шепотом:

– Не трогайте его! Ему и так досталось от Темы Несносного. Он еще от ран не оправился, еле ходит, а вы опять его мурыжите!

– Остановись, Сухан. Обожди. Пусть дивчина объяснит, что там и как.

Бить перестали. Данило сплюнул кровь и неуклюже поднялся с земли. Отлепил ото лба совиное перо и пошатнулся при этом. М-да, и одежку попортили, и ловкость бортника на этот раз не выручила. Надо срочно расти в воинском мастерстве, а то ему каждый встречный-поперечный так и норовит навалять.

– Благодарствую, владетель. Многие лета вам, мудрость ваша велика! – между тем заверещала девчушка. – А случилось то, что в Северечье бесчинствует Тема, полонит молодых селян и на рабство обрекает. Вот тако и мы, это, попались на его разъезд. Не согласился с сей участью Данило, за что был бит нещадно. Да не прост оказался, ой не прост! На перегоне в Заречье, по пути в Дико поле, освободился от пут и с моей малой помощью всех охранников одолел. А охромел еще раньше, когда от упырей меня спасал…

– Ты, девка, кончай тараторить. Совсем нас запутала, – властным голосом прервал Настёну Богдан. – Василько, про Тему слышал?

– Да, и это уже не первое свидетельство.

– Совсем распоясались Бородычи. Страх и совесть потеряли. Сплошной беспредел чинят!

– Я могу продолжить? – встрял злой голос драчуна. – Головастик почти очухался. Кулаки так и чешутся вмазать ему.

– Обожди, сказал же, надо дослухать. А где именно повстречали упырей?

– Близ Безымянки, за Светлояром. Небольшая пачка, штук шесть. Почти загрызли меня, когда он, бортник, на них с дерева свалился, всех успокоил, от усмерти сиротинушку спас. Нам потом за них староста грошами заплатил, да отнял те гроши Тема. В тех краях в лесах упырей этих хватает. Страшно за лебедой и ягодами ходить. Словно плодятся после холодов окаянные. Рано или поздно быть беде, какая-нить весь пострадает от чудищ. Деревенские против них слабоваты. Они – не ваш свойственник, этот-то оголтелый, ничего не боится. Я тоже умелая, могу зверей зазывать. К Велемудру послана, в ученицы. Многими языками владею, от кашаков выкуплена, самим Космой свободой наделена. Помогала своему попутчику во всех делах, от боли спасала. Ой, совсем забыла, он же кусанный, в его крови яды мерзопакостные гуляют.

– Балаболка, – проворчал владетель. – Голова от тя разболелась. Сухан, отойди от вьюноши. Он и так, вишь, больной, заразит еще чем-нибудь. Упыри – это плохо. Княжий град до сих пор полон чудищ, Тема бедокурит, а теперь и эти бродят под боком. Прям беда! То, что ты, девка, уважаемым Космой Селикатовичем, отцом нашей любимой княгини, отпущена, пусть мне волхв подтвердит, тот, что сбежал, завидя… кого там из вас? Велемудр хоть и странноват, но кудесничать не разучился. Заодно потом расскажешь, чем вызвано его такое поведение. Родственника нашего бить больше не будем. Все слышали?! Раз такое вокруг моей вотчины творится – пусть он сам чете княжеской и доложит. Глядишь, простят наш род, помощь пришлют. Так что дайте гостю передохнуть, отведите к Добрыне, а после отправляйте в Радогость. Василько, проводишь сам, надеюсь, вернешься с парой сотен копий. Чую, война скоро!

На сём суровый всадник развернул коня и убыл с площади.

***

– Ты кушай, кушай. Отощал весь, раньше такой пухленький был. А теперь… эхти... Должны были батюшку твоего Добрыню после предательства казнить. Да смилостивились. А потом еще раз. Обычно же заклющённых держат в срубной могиле, яме глубокой, засыпанной по крышу сырой землей. Но Богдан воспротивился, настоял на каменном мешке под своим присмотром. Там и воздуха поболе, и навестить можно, коли есь кому. Так что все эти годы твой батюшка держался как мог, ну… и помогали ему как могли. Те, кто тя приветствовали, то Илия из рода твоей матушки и его сотник Василько, сосланный сюды лично княжной. А ведь он во время смуты водил в бой за неё правое крыло сборной рати Кисте́ней. Считается сосланным, а там кто его знает… Ну а бил тя Сухан из рода Поткиных. Прости его – любил он твою мамку. Не смирился, что отдали ее за Добрыню. Вот и неиствует до сих пор…

Варюша, полная женщина, вроде бы тоже из Маловичей, добавила в миску каши и погладила Данилу по голове. Ох уж эти ощущения, попробуй жевать, если тебя совсем недавно основательно помяли. Однако то, что приняли в подворье самого Богдана, успокаивало. А тут еще интересное поручение вырисовывалось: пред самой загадочной княгиней предстать. Чем она, по слухам, не иверская Динара[2]? Главное, не лишиться головы «за компанию», как в том застольном анекдоте.

А вот Настена про освобождение соврала, ну или утаила важную часть. Не стала говорить про призванного страхолюда. Все лавры Даниле приписала. Знать бы почему.

– Не будет тя Велемудр лечить. Коли есь, не будет. Не может, либо не хочет… Подурнел старик после битвы у Светлояра. Он же один в живых остался, когда всёмощного хмыря с его ратями из Яви прогнали. Ох, и гремело тогда в округе. Даже здесь слышно было. Долго в ся приходил, считай, заново всему учился… Одно просил передать: есть возможность от гнили избавиться. Надо на островном Капище у пращуров попросить, там, посреди Моши, супроти́в Княжего града. Они помогут. А чтобы ты до Капища не окочурился, пользуй сию мазь с настойкой. Его слова, не мои.

И добрая женщина выложила на стол берестяную баночку, а потом и глиняную бутыль. Вот он – местный аналог «Скорой помощи»! И не надо искать припрятанные аптечки.

Гридница – длинное, продолговатое помещение с таким же длинным столом посередине – пустовала. Остальные проигнорировали гостя. В какой-то степени, особенно после встречи у городских врат, его это устраивало. Удивляло лишь, что Варюша самолично за ним ухаживала, ведь у того же старосты Тропыги всё делали невидимые помощнички. Здесь же на их присутствие ничто не намекало, не указывало: никто не шуршал, не менял подносы, не разливал напитки, не безобразничал за спиной.

Варюша еще раз подвинула поближе к нему баночку с бутылем. Многозначительно кивнула.

– Аппетит-то у тя что надо, прям заглатываешь. Кушай, не стесняйся, в закромах всего хватает. А раз уж к жизни вернулся, постарайся отнестись к порученному со всей ретивостью. Убеди княжну в своих словах. На те нет печати предательства, мал был, когда раздор случился. Тя она выслушает. Не с руки нам без ее ведома против Темы выступать, не можем мы отвлечься и идти с облавой на упырей. Того гляди повольники объявятся, их ушкуи наводнили местные воды, как бы тракт не перекрыли. А там и до войны недалече. Земля слухами полнится, если раньше страх шел с запада, теперь восток боле беспокоит – бурлит вольная Вежа! Как встала на путь предательства, так с него и не сходит.

– А что с моей матерью приключилось-то?

– … Не спрашивай, – изменилась в лице Варюша, враз став сморщенной каргой. – Никогда об этом не спрашивай! Срам-то какой!..

***

Спуск по лестнице выдался затяжным. Впереди сыпал искрами факел в руке Василько. Темно-зеленое корзно молодого воина шелестело краями по замшелой кладке, кожаные сапоги слегка поскрипывали. С каждым пролетом становилось холодней. Сквозняк набирал силу, причем задувало снизу.

Иногда спуск преграждали бутафорные решетки: замки на них давно превратились в труху, прочность ржавых прутьев не внушала доверия.

Иногда в сторону отходил зев туннеля, но Василько проходил мимо.

Даниле не верилось, что он согласился спуститься в эту пропасть. А как иначе назвать бесконечно уходящий вниз коридор, делающий поворот через каждые двенадцать ступенек? Кто бы мог подумать, что под акульей каменной башней окажется настоящая бездна? Однако смазливый сотник уверенно спускался ниже и ниже, и Даниле приходилось прилагать усилия, чтобы не отставать.

С каждым шагом чувство беспомощности усиливалось. Одновременно проснулись знакомые голоса и начали пока еще неразличимо бубнить в голове. Впрочем, вскоре умолкли, будто чего-то испугались.

То, что путь близок к завершению, подсказал запах. Жесткое амбре немытого целую вечность тела. И правда, вскоре они оказались перед очередной решетчатой дверью, покрытой черной роговой патиной. Дверь была заперта! Четыре увесистых навесных замка защелкивали в единое целое цепи, скрепляющие решетки. Василько провел вдоль замков ладонью. Между его пальцами мигнуло красным, и замки сами по себе раскрылись, цепи звякнули и опали. Легкое эхо вернулось из темноты. Дверь со скрипом отворилась, и они шагнули вовнутрь, оставив лестницу позади.

Пламя зашипело, провожатый водрузил факел в настенную подставку, и свет пронзил мрак.

Напротив входа Данило увидел заросшего обнаженного человека. Узник сидел прямо на грязном полу и закрывался от света дрожащей рукой. В какой-то момент факел вспыхнул, ярко озарив подземелье, и стало заметно, что у заключенного исхудалое лицо, сощуренные глаза и впалые щеки.

Правее у стены юноша различил дюже крупного мужчину, который, казалось, мирно спал. Рубаха не скрывала бугры его мышц, толстая шея внушала невольное уважение, густая борода достигала пояса. При этом, в отличие от собрата по неволе, богатырь скован не был. Ничто не мешало ему двигаться, но он этого словно не замечал!

– Пришел, – услышал Данило глухой голос. – Волу срать, всё-таки нашел время навестить батьку! Подойди ближе, свет слепит. Давай, давай, не тяни, бить не стану.

Юноша сглотнул и сделал пару шагов вперед.

Толстые пальцы коснулись его лица, ощупали, потом сжали плечи. Морщины на лбу богатыря стали еще глубже. Неправильно сросшийся нос шевельнулся, левый глаз дернулся. И Добрыня откинулся обратно к стене.

– Это хорошо, что пришел. Хотя теперь мне сложно тебя узнать. Вроде бы ты, но не ты. Будто знакомая оболочка скрывает незнакомца. Во что же превратился мой сын? Во что я его превратил?

И после недолгой паузы богатырь вдруг сказал:

– Прости. Прости, что допустил. Не углядел. Не разгадал судьбы, позволил ей добраться до тебя. Она та еще стервушка. Борись, не влюбляйся в ее сны. Обманет. Она всегда обманывает. Но я отвлекся. Послушай…

Пленник взял ладонь юноши в свои. Василько за спиной переступил с ноги на ногу. Цепи второго узника звякнули звеньями.

– Волу срать, как мало времени! Что-то во мне происходит. Чуждая рука гладит мое сердце, холодные губы касаются моих щек, и от ледяных поцелуев душа спешит на лунную тропку. Говорят, Морена приходит проводить таких, как я. Она уже побывала здесь!.. Есть у Маловичей особый дар, передается из поколения в поколение, делает он из нас тех, кто мы есть. Но у всего своя цена. Ты же понимаешь… Когда я умру, мой дар перейдет к тебе, а вместе с ним и обязанность – хранить эту землю и людей, живущих на ней, от любых ворогов, от любой сволоты, смеющей открыть роток в сторону любичей. Однако дар не защитит от ошибок…

«У всего своя цена», – отстраненно повторил Данило. Нет, он совсем не хотел принимать подарки с неясной перспективой! Это как подписаться под документом, не читая его. Ему бы поручение попроще, без столь высокой моральной подоплеки: княжну там спасти или дракона побороть! Зачем так усложнять?! Одно дело отвечать за себя, другое – за целое княжество (все же съест дракон княжну или нет, дело второе)! Незримая угроза провела коготком вдоль позвоночника…

Почему-то было стыдно смотреть в глаза Добрыни.

– Был я простым воином, был и тысяцким, да переоценил свою значимость, увлекся. Допустил в Княжий град разбойника Васюту, признал в нем Ингвара, брата князя, принес ему присягу и дружину на то ж надоумил. Едва не погубил все и вся. И вот я здесь…

Паутина желтых нитей – опять эта паутина! – колыхнулась вокруг бортника. Однако в этот раз нити не липли, не подчинялись желаниям Данилы. Они, словно волны, набирающие ветра, бушевали и гневались…

– Ты не смотри на него, – кивнул Добрыня в сторону сокамерника. – Он когда-то был добротным воином. Рыцарем! Вот уж над кем судьба посмеялась! Потерять родину, дом, отца, невесту, а под конец и самого себя. Не поверил ему, усомнился, думал – предатель, а получилось, что предал я сам. Прости его за всё. Прости и меня. Как сможешь, верни ему то, что у него забрали. Верю, у тебя еще будет шанс.

Данило встряхнулся: а ведь темные разводы на стене – это глубокие царапины. Кто же мог их оставить? И чем так жутко воняет в этом… склепе?

[1] Джордж Герман «Бейб» Рут – считается одним из величайших бейсболистов в истории. До 1974 года удерживал рекорд по числу хоумранов. Считается, что именно Рут определил изменение бейсбольной тактики: отныне команды начали делать ставки именно на хоумраны. Associated Press признала его наиболее узнаваемым американским спортсменом наряду с Мохаммедом Али. Носил прозвища «Большой Бамбино» и «Султан Удара».

[2] Царица Динара – легендарная грузинская царица X века из династии Багратионов, обратила Грузию в православие. Олицетворение мудрости и храбрости. Упоминалась в летописях и сказаниях.

Глава 7. Под кустом сирени

Грива холма образовывала удобную площадку, окаймлённую с одной стороны кустами благоухающей сирени, а с другой – низкой ивой. Солнце садилось за темные воды Ра-Реки, чуть дальше по течению принимавшей в себя Мошу. Близились сумерки, ветер едва ощущался, воздух постепенно наполнялся комарами да мошками. Мелкий корявый лес в распадке не радовал глаз, словно у художника закончилась сочная краска на сосны и можжевельник. Однако жужжание собирателей нектара компенсировало все недостатки открывающейся панорамы – что ни говори, а пчелиная музыка действовало успокаивающе.

Они расседлали лошадей, сбросили на землю тюки и встали напротив друг друга. Чуть поодаль Черныш – злой громадный вороной жеребец, способный день и ночь нести бронированного всадника, – с интересом посматривал на серую кобылицу Данилы. Иногда конь фыркал, иногда почти улыбался, подрагивая ушами. Однако кобыла была занята слепнем, кружащим над ее округлым задом, и не обращала на ухажера ровно никакого внимания.

По случаю столь важной поездки Данилу приодели. Теперь на нем красовалась добротная серая рубаха, подпоясанная плетеным кушаком. Плотное корзно удерживалось на правом плече затейливой фибулой, на ногах были хоть и скромные, но сапожки. Прям богатый «сукин сын». Хотя о чем это он? Ни кошеля, ни какого-нить кинжала как не было, так и нет. Нижнее белье, как и прежде, игнорировалось. М-да, кто о чем, а блудливый о резинке.

Его сопровожатый, все в том же доспехе из пластин с торчащими ворсинками черного меха, лишь снял шишак да отложил в сторону щит с умбоном в виде солнечного диска.

– Смотри-ка, – бросил фразу Василько, – сирень снова зацвела. Намек предков?! Там внизу переправа, но спешить не будем. Радогость никуда не денется, доедем. Отседа день пути. А тебя надо бы хоть чему-то, да обучить. Негоже позорить Маловичей с Вороновичами. Не бортника я должен довести, а воина, сына богатыря, можущего и за себя постоять, и страну не опозорить!

И сотник протянул ему меч.

Данило со вздохом взял оружие в руки. Опять треклятая тренировка! Хорошо хоть не конный бой. Почему он не может просто вспомнить – наподобие того, как это вышло в случае с бортничеством? Раз и все, щелкнуло – и он мечник. Ведь иначе уйдут месяцы, прежде чем голова запомнит, а мышцы усвоят стойки, выпады, смены позиций, углы и отклонения. К сожалению, хоть бортник и уделал целый выводок упырей, но справиться с умелым гридем ему оказалось не по плечу.

Данило сделал шаг вперед, нанес удар с левого замаха и сразу же отскочил. Как там – полупируэт, удар, отскок. Нападение, отскок, выпад. Однако, как и раньше, как вчера и позавчера, Василько ловко (и при этом до обидного небрежно) уворачивался, лишь обозначая ответ. И так раз за разом, пока Данило не увлечется, слишком далеко не выбросит руку и тут же не получит плоской стороной меча сначала по запястью, так, что его меч бывает выбит, затем по пояснице, и вот оно – острие уже щекочет шею. Фиаско, финиш, полный провал!

– Снова! Поднять меч, занять стойку, вспомнить, чему я учил: атакуя, готовь защиту, защищаясь, будь готов атаковать. Исходи из того, что противник сильней, быстрей и умелее. Пользуйся любым шансом: если сблизился – перережь сухожилие, если оказался чуть сбоку, сразу бей в подмышку, но при этом умей отскакивать и тут же в пируэт, никогда не останавливайся, крутись, обходи противника, заставь его нервничать, утратить концентрацию и ошибиться.

Все остальные девять попыток закончились тем же: Василько на том или ином выпаде выбивал меч и показывал, как в этот раз могли бы нашинковать Данилу.

Наконец сотник произнес:

– Довольно. Почти ничего не видно, можно и пораниться. Пора разводить костер и готовиться ко сну. Что делать, ты знаешь.

Данило если и не знал, то сообразил. Рука почти не слушалась от усталости. Не меч, а штанга; только штангу двумя руками тягают, а здесь нужно одной управляться.

Эх, с Настёной было куда приятней путешествовать. А он еще сетовал на ее характер! Да смуглянка – ангел по сравнению с сегодняшним попутчиком. Как хотелось огреть этого белобрысого идиота. Кичится своим мастерством, умничает, выпендривается. Ну, не все же могут так ловко орудовать клинками. Тоже мне, бог войны. Даже пахнет от него лучше, будто и не потеет, – цветами, что ли, под стать имени. Хорошо отрисованная кукла. А знает ли он, как правильно лазить по деревьям, как общаться с пчелами, как отличить один мед от другого? Вот то-то и оно! Не знает.

Когда огонь взметнул свои языки в фиолет неба, где властвовала незыблемая громадина луны, Василько, сидящий уже в нижней рубашке, напыщенно заговорил:

– Тебе нечего стыдиться того, что произошло. Ты ничего не мог сделать. То был его выбор. Добрыня знал, на что шел, когда поднял стяг Ингвара. И теперь несет бремя этого выбора. Нам не избежать своей судьбы, мы лишь следуем предназначению…

В огне треснула ветка, россыпь ярких мошек взметнулась оранжевым фейерверком в темную штору неба. Стреноженные лошади потерлись боками друг о друга.

… Оно опять дотронулось до него, охватило своими жгутами, выдавило воздух из легких. Начал душить кашель, из носа потекла влага, глаза заслезились. Все поплыло, подернулось белесой пеленой.

И сидел он среди горы черепов. И смотрел на громаду Кубов памяти, возвышающуюся над морем барханов Стеклянной пустыни. Редкие кактусы, вой шакалов, скорпионы у ног. Небо, затянутое пылевыми облаками.

И говорила с ним девушка с черными волосами, иссиней кожей и пронзительным взглядом. Та единственная, что выделялась среди остальных. Говорила, не раскрывая губ. И от каждого ее слова в голове бил набат.

– Ты выбрался из одного лабиринта, чтобы войти в новый. Зачем тебе это? Зачем искать смысл в опиумной сказке? Мираж останется миражом, сколько бы ты в него не вглядывался. Разве недостаточно вкусно кушать и сладко спать? Зачем было нарушать табу? Чтобы оказаться здесь? Среди мира картонных марионеток? Играть в солдатики можно было и дома…

– Ты прошел сквозь одну дверь и теперь ищешь другую. Но разве двери ведут куда-то? Правила придумывают для тех, кто им следуют. Такая участь тебя устраивает? Поменять табу на чужой устав. Но один лабиринт рухнул, и ты нашел себе новый.

– Мальчик, зачем ты вышел из утробы матери? Разве ничего в никак не теплее иллюзорных загадок? Но раз ты здесь, тебе придется сделать выбор, тот, от которого ты думал сбежать.

И девушка позволила заглянуть в свои глаза…

Несмотря на прохладу, пот заливал лицо, копился над верхней губой, проникал на язык. Юноша провел ладонью по мокрым волосам. Такого он не ожидал! Отчаяние отвергнутого тинэйджера. Ужас приговоренного к смерти. Безысходность Робинзона Крузо. Он не против колдовства и того, что связано с ним, – раздвоенностью сознания. Но когда твой разум поглощается наваждением, буквально выворачивающим тебя наизнанку, ты сам попросишь сделать тебе трепанацию черепа.

Данило с трудом заставил себя прислушаться к рассказу Василько, который с грустью в голосе продолжал говорить, не замечая ничего вокруг.

– Знаешь, я ведь вырос с Любавой. Не могу сказать, что мы дружили, но случалось вместе и на речку ходить, и в снежки играть. Тогда она была очень чуткой девочкой, немного взбалмошной, но доброй. И это несмотря на то, что ее мать сааркен, дева-воин из Зачарованного леса, а отец – самый удачливый ватажник из всех известных. Но как сильно могут изменить человека идеи, подхваченные им заместо лихорадки! В какой-то момент Любава вбила себе в голову, что должна изменить этот мир, что ему – этому миру – грозит невообразимая опасность. И якобы она одна способна остановить нечто, желающее всех нас погубить. Что удивительно, вскоре у нее действительно открылись способности: по ее велению всё живое стало обращаться в лед! Ее голосу стали повиноваться. Однажды она смогла вывести людей из разрушенной степняками крепости и провести через земли, в которых властвовал хмырь, родитель упырей. Такое не забывается! Так она обрела власть – власть над нашими сердцами!

Данило почти не слушал. Местный лор[1] неинтересен задроту.

Реально ли настоящее? Не врут ли пять чувств? Он взял в руки землю. Теплая. Под пальцами крошится. Языком подцепил кусочек, на зубах заскрипело. Выплюнул. Глубоко вдохнул. Едва удержался от чиха. Тяжелый запах сирени перебил дым костра, приторно щекоча ноздри.

Вот так и соглашайся на опыты! Какие громкие слова: запороговая выборка, аватарный конструктор! Суть, тем не менее, одна: мы живем в том, что видим, слышим и чувствуем, и желаем то, что может себе представить наше воображение. Из штанишек не выпрыгнешь. А значит, и страдаем там, где находимся. Никак иначе.

Пчела запуталась в волосах, отвлекла. Пришлось осторожно вынимать. Ее рой давно уже спал без задних ног, а эта разведчица так спешила, что едва не лишила себя жизни. Данило отпустил пчелу, и та исчезла волнистой линией в темноте.

Василько неподвижно сидел у костра.

Едва различимые лошади мялись в осоке, шарахаясь от куста сирени.

***

Земля была влажной, воздух невероятно свежим, а Данило основательно вспотевшим.

Он следил за кончиком меча Василько: дрожание вправо, дрожание влево, свист, парирование, сближение и опрокидывающий удар.

Облака над головой, и сладковатый аромат луговых цветов.

– Опять загляделся на меч. И что это за танцы? В бою нельзя двигаться ритмично. И отдавать противнику инициативу. Обманывай. Мешай. Лови на контратаке. И да, будь готов получить и с ноги, и с локтя, а уж про кинжал и говорить не стоит.

Голос сотника был сух, дыхание ровное. Он подал руку и рывком поднял Данилу на ноги.

Юноша зажал нос, пытаясь остановить кровь.

А ведь он не был неженкой! Навыки рукопашного боя, а теперь и умения бортника никуда не делись. Однако они ему не помогали. Особенно когда видел стальное лезвие прямо перед собой. Быстрота, резкость, профессионализм делали из его спутника машину для убийства. И это они еще копья не брали! С копьем, верхом на лоснящемся Черныше, Василько был воплощением Марса, инкарнацией Индры, шинки Такэмикадзу́ти и орудием колибри юга[2] одновременно. Что не делало его в восприятии Данилы менее раздражающим.

Кровь вроде бы остановилась.

– Сколько раз…

Запястье левой руки само по себе оказалось у лица бортника. Наставник терпеливо подождал, пока юноша вернется в позицию, и продолжил лекторским тоном:

– Сколько раз тебе объяснять, что противника надо воспринимать в целом: глаза, ноги и лишь в последнюю очередь положение меча. Смотри не на клинок или руки, а лови его взгляд. Только глаза покажут, что он хочет сделать в данный момент и в следующий. Тем не менее, оружие не должно выходить из поля твоего зрения, чтобы знать, куда вести свой меч. И не забывай контролировать дыхание, биение сердца, отсекай лишние мысли. Начнем.

И они начали.

Выпад, отскок, смена позиции, ложный удар, еще финт, и кончик меча чиркает по броне плеча Василько. Наконец-то! Еще немного, и можно было бы сказать, что удалось! Уф, хотца еще! Залезть в шкуру Конана-варвара! Не менее. Проучить этого высокопарного индюка.

– Уже лучше. Смотрю, проклюнуло. Не останавливайся.

Наверное, Данило слишком поверил в себя. Перевозбудился от мимолетного успеха. Видимо, поэтому решился на небольшую хитрость: связки связками, переходы и комбинации – это замечательно, но было то, чем он отличался от остальных. Контуры Василько подернулись, по ним пробежала рябь, и словно пучок нитей оказался в руке кукловода. Выйдя из пируэта, сотник занес свой меч над юношей, но тот, вместо того чтобы избежать удара или его парировать, потянул за призрачные нити.

Багровый росчерк прервал связь, знатно громыхнуло, и их отбросило друг от друга. Но если Василько удержался на ногах, то горе-колдун оказался на пятой точке.

– Давай без фокусов! – гаркнул взбешенный воин. – Мы здесь не волшбе обучаемся, а мечевому бою. Хочешь кудесничать, обращайся к волхвам. Только после того, как выполнишь поручение Богдана. Чтобы мой амулет преодолеть, надо быть не таким сосунком. Понятно?! Встать! Возвращаемся к началу.

***

Когда солнце неловко подвинуло луну, зависнув скромной падчерицей в небе, когда меч стал неподъемным, а тело деревянным, со стороны переправы послышались голоса. Василько не подал виду, но по каким-то еле уловимым изменениям в его лице Данило определил, что сотник напрягся.

Чуть позже стали различимыми силуэты шестерых вооруженных людей. Еще сколько-то осталось у реки: оттуда доносилось ржание лошадей и залихватский смех. Двое из шестерки были явно не из простых: в парчовых кафтанах, подбитых мехом, с поднятыми воротниками-козырями и в мягких сафьяновых сапогах. На то же указывали богато изукрашенные камнями ножны и разбухшие от монет кошели, притороченные к кушакам так, чтобы их все видели. Кто-то наверняка бы разглядел во вновь прибывших родовитых сынков владетелей. Впрочем, они ими и были. Белая кость, нобили, золотые орлы!

– Какие люди на поляне! – с усмешкой в голосе вместо приветствия проговорил один из них, брюнет, тот, что постарше, с густыми бровями и чувственным, почти женским ртом.

Василько медленно обернулся, забросил на плечо меч и левой рукой потер подбородок.

– Путники забывают обычаи. Упс, прости, Людвиг, обознался. Хотя про Малояров с Перовичами идет такая слава, что можно и не только обознаться.

– Не утруждай себя, – глаза Людвига зловеще вспыхнули, – мне известны эти пересуды. А то ненароком сболтнешь лишнего, потом жалеть будешь. Лучше просвети: исполнен ли наш давний уговор? Молчишь, значит, нет. А мы-то понадеялись, что найдем здесь либо самого должничка, либо задолженное им.

Шесть пар глаз оценивающе впились в Данилу. Наверное, у него был изрядно потрепанный вид. В любом случае, впечатления он ни на кого не произвел, поэтому все опять уставились на его спутника.

– Илия вам ничего не должен, – неубедительно возразил Василько.

– Следи за языком, – резко отреагировал второй, помоложе, рыжий, с острым носом и надрубленной верхней губой. – Был заклад. Вы ударили по рукам. Однако пташка так и не побывала в коготках у сокола. Ты сам сказал. А раз нет, где обещанная золотая цепь? Может быть, сам отдашь ее нам? Ведь это ты подвел Илию. Вызвался, но не исполнил. Да только что с бессре́бреника взять?

– Ступа, мне казалось, ты более умный. То был нелепый, ребяческий спор. Не достойный любичей. И за него я порядочно поплатился.

– Заклад есть заклад. И не тебе его отменять! Твой покровитель обязан расплатиться, – сказал как выплюнул Ступа, вызывающе положив руку на рукоять меча.

– Или что? – улыбнулся Василько. Можно было только удивляться его хладнокровию (илибеспечности?).

Людвиг ответил хищническим оскалом.

– Или мне придется тебя проучить, – пояснил Ступа. Свой меч он уже держал в руках. Его спутники шагнули было вперед, но вскинутая рука старшего остановила их.

– Поединок, – веско молвил Людвиг. – Пусть рассудит поединок. Не все же Василько измываться над этим увальнем, не все ему и нам дерзить. До первой крови, до кровавого надреза. Без брони, меч на меч, доблесть на доблесть. Победит, тогда и хрен с ним, с закладом. Проиграет, сам отправится за нашей цепью, сам нам ее и доставит. А в процент отдаст в рядовичи своего спутника.

– Да, поединок! – подтвердил остроносый и добавил: – Только если хоть одна капля крови упадет с меня от его меча, порежьте наглеца на лоскуты. Хочу потравить языкастую белку на ее же поле.

– Так даже интересней, будет что рассказать на затравочку, – глумливо согласился его товарищ.

Василько никак не отреагировал на эти речи. Расстегнул ремни, стянул с себя кольчугу, за ней стёганку, аккуратно сложил одежку возле куста сирени, повел плечами, крутанул мечом восьмерочку и голым до пояса выступил вперед. Одновременно к нему навстречу в таком же виде шагнул остроносый.

– Я ничего не упустил? Если Василько коснется противника в ходе поединка мечом, то будет казнен? – с волнением спросил Данило. Его слова канули в пустоту. Перед ним разворачивался сюжет из фантазийного боевика. Как наставник выкрутится, было совершенно не ясно. Нельзя сказать, что бортник не обрадовался бы унижению слащавого сотника, но намек на то, что его самого сделают рядовичом, изрядно напрягал.[3]

Ступа пошел с напором, без подготовки и предупреждения. Сотник не стал парировать, а легко уклонился от удара, сделав быстрый полуоборот. Малояр широко размахнулся, клинок с пением рассек воздух. Василько опять оказался сбоку и ответил обманкой, чем выбил Ступу из ритма. Тому пришлось резко отпрыгивать, бестолково отмахиваясь от направленного в его сторону острия.

Пару раз их клинки сблизились, пару раз оружие лишь чудом не коснулось одно другого. Ступа на некоторое время обрел контроль над ситуацией и провел несколько неплохих связок. Ну или же ему позволили их провести. Бойцы кружились вокруг останков костра, ни разу не наступив на угли, зато основательно замяв обильно разросшуюся черемшу. У обоих тела лоснились от пота, но грацией пантеры обладал только один из них.

В какой-то момент Ступа высоко заслонился мечом. Сотник немедленно оказался около него и с силой приложился о меч своего противника. Закон бильярдного шара сработал как надо – выставленное оружие отклонилось назад и вдарило по лицу Ступы. Вдовесок Василько подсек рыжему ноги и помог плавно опуститься в траву. Меч остроносого каким-то непостижимым образом очутился в левой руке сотника.

– Хренася из меня хлыщет! – воскликнул Ступа, не торопясь подняться.

– Что тебя покалечило, к тому и претензии, – проговорил Василько, отступая от пришлых поближе к Чернышу. Чужой меч он воткнул у ног поверженного. Данило нервно перекинул свой клинок из одной руки в другую и занял позицию справа от непобедимого любича. Сейчас товарищем для него был именно он.

Установилась звенящая тишина.

Черныш испортил воздух, а затем навалил кучу пирогов.

– Теперь понятно, почему тебя сделали сотником, – медленно проговорил Людвиг. – Впечатлил. Объяснил на пальцах. Мы договорились и уговор свой сдержим. Забудем о закладе, но не забудем о тебе. Сейчас уйдем, но в следующий раз не жди пощады. Ты не девица, чтобы поцелуем обиду сглаживать, отвечать придется кровью. И думаю, ответишь скоро.

– А я бы не откладывал, – глухо проворчал Ступа, поднялся, приложил к ране рубаху, протянутую ему одним из воинов. И тут же, не оглядываясь, направился обратно – вниз к переправе.

– Жди встречи. До скорого! – Людвиг многообещающе улыбнулся. Потом его лицо обрело угрюмое выражение, и он вместе со своими людьми покинул поляну.

– И что это было? Что за заклад такой особый? – спросил Данило. Кое-что он понял, но детали! Детали! – Из-за чего весь сыр-бор?

– Надо умыться, – вместо объяснений сказал победитель схватки и пошел в сторону от переправы, в распадок, где угадывался ручей.

Всё же солнце палило сильно. На небе ни облачка, и утро прошло с хорошей физической нагрузкой. Умыться, и правда, не помешало бы.

Они еще плескались в холодной воде, когда сверху полилась мелодия флейт. Где-то там, в вышине, раздвигал небосвод златокрылый грифон. С трудом верилось в случайности. Ведь если громадная чудо-птица каждый день в одно и то же время пролетает над головой, значит, это кому-нибудь нужно! Может быть, это что-то, притворяющееся грифоном? Может быть, грифоны вылетают из логова Самого Крутого Босса? В таком случае, логика подсказывала, встречи с ним не избежать. Вот только подойдет ли для разговора с Боссом игровой сленг? Теперь в это верилось с трудом: пот и кровь умели убеждать.

Василько тряхнул волосами, провел по ним двумя ладонями, крякнул и заговорил:

– Я уже упоминал про одержимость идеями. В минувшие холода, когда грачи с жаворонками лишь посматривали из Заморья в сторону Прираречья, удумали умны головы найти некую Книгу памяти. Тогда-то и случился этот глупый заклад.

[1] Лор (англ. Lore – знание, предание) – совокупность основной информации (история) об игровой вселенной.

[2] Сверхсущества Древнего Рима, Индии, Японии и ацтеков соответственно. Объединяющая их ипостась заключалась в том, что они, помимо прочего, были олицетворение идеального воина.

[3] Рядович – лицо, служившее землевладельцу по «ряду» (договору), как правило, попавшие в зависимость на период отработки займа.

Интерлюдия 1.

Память – это текучая вода. Как бы много не было ее в твоем водоеме, рано или поздно большая часть вытечет, и водоем заполнится новым содержимым. От того, что было, останется нечто иное: с иным запахом, иными оттенками и с другими фразами. Чем больше проходит времени, тем короче становится объективное отражение и тем длиннее получаются промежутки, заполненные субъективной фантазией. И так, вместе с этим, мы становимся другими: тот я – совсем не этот, сегодняшний. Наше сознание преобразуется, вместе с ним и наш разум, а значит, и мы сами.

Как бы мы не цеплялись за свою память, пройдет совсем немного времени, и она будет уже не совсем наша. Ведь подлинно реальной может быть только та точка, которая находится между тем, что было, и тем, что будет. Но разве эти слова кого-нибудь убедят? И потому искренне верим, что мы всё те же, и то, что помним, и есть именно то, что с нами произошло, и река течет в одном направлении – от «было» к «будет», не меняясь.

Так было записано в Книге, чьи скрижали ни на что не похожи, тем и для тех, кто пытался выйти за пределы дозволенного…

***

За полгода до основных событий…

Любава развлекалась. Погода была слишком хороша, чтобы сидеть взаперти в княжеских палатах посреди Ра́догости. За ночь выпало много рыхлого снега, потому она оставила городок позади и здесь, на полянке, окруженной невысоким ельником, возводила своим велением терема и башенки ледяного дворца. Колдовские сапфировые змейки то и дело проскальзывали меж ее пальцев и разевали свои маленькие рты. Этого было достаточно, чтобы снег образовывал нужные формы, претворяя в жизнь фантазии хозяйки.

Вокруг творения княгини делали неловкие «па» снежные истуканы – снеговики и снеговички. Танцевать друг с другом она их пока не научила, не хватало концентрации. Тем приятней было слышать смех Грего, самозабвенно изучавшего переходы и горки. Ради него всё это, собственно, и затевалось. Вместе с ним веселилась Варвара, дочь наперсницы Вестины.

Да, пятилетний малыш заставлял ее сердце биться сильнее, отвлекал от тяжелых мыслей. С рождением сына суетливые, порывистые движения девушки-подростка сменились величавостью уверенной в себе женщины, блеск карих глаз – усталым прищуром, скулы выделились слоновым цветом кожи, а в прежде русых косах замелькала седина.

Теперь Любава выбирала цвета для одежды под стать небу, что тоже однажды враз стало другим. Вот и сейчас на ней была ярко-синяя шубка и горлатная шапка, лишь воротник и обшлага́ рукавов выделялись бордовым. Невысокая ростом, княгиня быстро научилась смотреть на окружающих сверху вниз. И люди при ней терялись, меняли свои убеждения и в итоге подчинялись.

Неподалеку терпеливо ожидали ее указаний Рита́рх и Вестина.

Он – боевой маг из Дивнограда, изгнанный магистр Академии Чудачеств, который потратил многие годы на обучение Любавы и потратит столько же на ее сына. Поджарый, тщательно выбритый, лысый – мужчина был одет в белую многослойную шерстяную тунику, обмотан таким же шарфом, а за его спиной виднелись два клинка.

Она – крепьчанка с лукавыми темными глазами, доверенная помощница, мать девочки, рожденной в один день с княжичем. Красоту этой женщины портили лишь три отпечатка на лице, когда-то оставленные Любавой за ослушание. В одежде наперсницы преобладали рыжие тона, многочисленные нити жемчуга спускались с кички, руки прятались в песцовой муфте.

За ближайшим лесочком скучали рынды (оруженосцы-телохранители), громко зевал возничий, перетаптывались с ноги на ногу лошади. Никто больше не должен был знать о ее силе, поэтому никого больше и не допускали на эту полянку.

– Мамуля, смотри, куда мы лезем! – Крик малыша вывел Любаву из задумчивости.

– Вижу, солнышко, только на высокую башню не нужно!

– Грего, подожди меня, – пропищал тонюсенький голосок.

Если Грего был мальчиком плотненьким, то Варвара – тростиночкой, при этом оба не уступали друг другу в неуемной энергии, особенно когда дело касалось какой-нибудь шалости.

– Мамуля, смотри, я над пропастью!

– Вижу, солнышко, ходи, где хочешь, только на высокую башню не нужно!

– И я, и я над пропастью, – не отставала от приятеля Варвара.

– Мамуля, вот на эту башню не надо?!

– Я же просила… – с деланным отчаянием воскликнула Любава.

Грего деловито осилил подъем на ту самую высокую башню, осмотрелся, помахал рукой, сел на лед и ухнул вниз по винтовому спуску. За ним, ни на мгновение не засомневавшись, устремилась девочка.

Любава подняла руку на уровень лица, вокруг запястий образовался хоровод льдинок, который она, убыстрив, кинула в сторону ледяной твердыни. Где-то на полпути между небом и землей льдинки соединились и образовали гигантского сверкающего змия.

Дракон обвил кольцами спуск и понесся навстречу малышам. В какой-то момент смех перерос в визг, но когда клыки вот-вот должны были коснуться детей, волшебный монстр рассыпался снежной ватой.

– Ты видела, видела? Я победил чудище! Оно меня чуть не съело! А я его нисколечко не испугался! Ногой по роже, по роже ногой…

Сын поднялся из сугроба, оттолкнул Варвару, которая оказалась у него на пути, и хотел было подбежать к княгине, но снеговики остановили его. Он попытался их обогнуть, но вместо этого попал в центр странного танца, где его хватали то одни деревянные руки-веточки, то другие. И Грего забыл о своем желании. Он прыгал и хлопал в ладоши, а снежные истуканы кланялись ему.

Обиженная Варвара некоторое время посидела в снегу. Любава искоса посмотрела на Вестину – нет, та сдержалась, ничем не выказала своего беспокойства. Наконец девочка вздохнула, встала, отряхнула шубку и присоединилась к Грего. Вскоре дети вновь вбегали в ледяной дворец.

Волхва Любава почувствовала издалека. Его еще не увидели рынды, а сапфировые змейки уж принялись раздраженно шипеть, в то время как воздух наполнился теплом и водой. Только один человек своим появлением мог вызвать всё это.

Рынды звякнули мечами, но гостя пропустили.

На поляну вышел кудесник – подтянутый черноволосый старик в мехах, усиленных кожаными вставками и ремнями с серебряными бляхами. В левой руке он держал дубовый посох с набалдашником из моржовой кости. На его правом плече сидел молодой черный беркут с фиолетовым отливом. По краю светлого хвоста птицы виднелась тёмная полоска. От глаз по лицу волхва шла черная вязь рун. От голубых глаз обновленного неба.

– Прости, что помешал. Отшельнику надо с тобой поговорить.

– Белозар! – чуть скривила губы Любава.

Старик мешал ее спокойствию. Там, куда он ступал, таял снег и из-под него начинали выбиваться зеленые ростки, которые, впрочем, тут же умирали, стоило волхву отойти от них подальше. Какая открытая демонстрация волшбы и силы! Какой вызов Ее холоду!

– Чем вызвана такая спешка? – Она предостерегающе подняла руку, не позволяя Белозару приблизиться. – Разве Многоликие устали от жертвоприношений? Разве твое место не среди священных крад?

– Идолы подождут. Капище никуда не денется. Княгиня нужна прямо сейчас!

Любава едва покачала головой, и Ритарх с Вестиной остались стоять на месте. Не их этот разговор, не к ним пришел кудесник. Грего продолжал звонко смеяться, убегая по ледяному дворцу от Варвары.

– Ты хорошо справляешься, – вкрадчиво молвил Белозар. – Остроги упасут от разбойников, единый закон снимет напряжение между чадью, умеренные пошлины возродят торговлю, хвалебные письма вернут преданность данников, прощение предателей – преклонение их родов, раздача хлеба – любовь простого народа.

– Однако всегда есть некое «но»…

Птица на плече старика издала дробный дребезжащий крик. Белозар выждал мгновение и продолжил:

– Эти ухищрения не решают главного: княжество пустеет, еще немного, и на смену любичам придут другие племена и расы! Особенно это заметно на севере, ближе к Лукоморью.

– Это заметно и у Старых гор, где нет ни одного нового выселка, это заметно и здесь – посмотри, что стало с Княжим градом, – прошептала княгиня и дотронулась до своих висков.

Почему так происходило, она одновременно и понимала, и нет! Можно было долго говорить о кровавой распре, случившейся при смене династии, о буйствующей работорговле, о неурожайных годах. Но бабы исправно рожали, большой войны удалось избежать, а торговля людьми процветала испокон веков. Так что же мешало ее народу? Почему поток душ через Калинов мост усиливается, словно из Яви их высасывает исполинский хобот?

Волхв помотал головой, беркут угрожающее щелкнул клювом.

– Отшельник не просто так вернулся к людям. Там, на севере, он вел войну, бесконечную и беспощадную. Не буду утомлять тебя подробностями, рассказывать про происки чудинов, встречи с Ледяной яростью, про безумство танца звезд. Однажды ему удалось пленить дриаду, хозяйку Звериного края. Хотел было заключить с ней пакт, открывающий доступ к подвластным ей пределам. Отказала, однако ж. Не согласилась даже под угрозой окончательной смерти. Но все же что-то удалось из нее вырвать – тайну Роха, волшебной птицы, сокрывшей Книгу памяти. Якобы содержит та Книга ответы на вопросы, находящиеся за пределами лжи и истины, а проще говоря, те, что мучают Отшельника, его княгиню и даже пращуров. Так что же ты ищешь, Любава? Что тебя так гнетет?

«Ого!» – горько усмехнулась женщина. Она могла бы многое рассказать! Но то были ее тайны, и только ей разбираться с ними.

Между тем ледяной дворец потускнел. Сапфировые змейки принялись засыпать одна за другой. Снежные истуканы оттаяли и утратили подвижность. Забеспокоившись, Любава отвернулась от старика и крикнула:

– Возверните Грего. Пусть поиграет при вас.

Вестина уже и так все поняла. Она незамедлительно засвистела иволгой, привлекая внимание детей. Те отозвались и побежали к ней по затрещавшим под ними ступенькам. Часть башенок начала проседать, колдовство истончилось и готово было развеяться, и в миг, когда это случилось, дети, взявшись за руки, прыгнули. Любава напряглась, но наперсница не сплоховала, поймала мальчика и упала бы, если б ее не поддержал Ритарх. Варвара же ловко приземлилась сама, перевернулась через голову, вскочила на ноги и показала язык Грего.

– Я знал, что мы словчимся! Правда, знал! – Звонкий голос княжича был наполнен торжеством. Он потерял шапку, и теперь его кудри мокрыми прядями рассыпались по плечам.

– Почему ты именно сейчас вспомнил об этой таинственной Книге? Не год назад, не два. Что изменилось?.. – вернулась к разговору с кудесником Любава. – ...Вот оно что! Ты понял – у Святополка вновь не получилось в Граде! Смутьяны так и не пойманы, нелюдь продолжает бесчинствовать, а пращуры бессильно кривят свои рты…

– Да, город продолжает наполняться зловещей мглой, а островное Капище – зарастать ядовитым бурьяном, – подтвердил Белозар, не сводя с нее подведенных глаз.

– И что же ты задумал? – полюбопытствовала Любава.

– Поход за Студеное море и Гиблые скалы. Не беспокойся, князь справится, особенно зная, кто в его отсутствие будет править. Но поход опасен, без твоей поддержки с Отшельником могут не согласиться. Его могут не услышать. Ему могут не поверить.

– Но разве не ты говаривал, что женщина неспособна глаголить истину? Что первое и последнее наше призвание – рожать здоровых детей?

– Чтобы править, нужна проверка. Чем были те слова, как не проверкой? Право на власть вырывается, на вершине слабым делать нечего.

– И после этого ты смеешь обращаться ко мне?

– Да! Лишь в Книге найдутся нужные ответы. Лишь она поможет заглянуть за завесу скрытого, обнаружить потерянное и объяснить отсутствующее.

– Нужные ответы… – эхом отозвалась княгиня. То, чего ей так не хватает! Понять, как всё стало таким! Почему сородичи забыли те события? Забыли ее Пастуха и его отчаянный поступок во имя спасения всего этого мира?..

Весь в снежной крошке на поляну выскочил богато одетый всадник и вскричал:

– Госпожа, возвращайтесь, князь прибыл!

***

Любава в сопровождении Ритарха шла вдоль лавок торговой слободы. Охрану она отпустила с наследником. От мороза скрипели доски мостовой, на щеках прохожих играл румянец, лишь она одна была бела как мел. Хотела бы чувствовать холод, да разучилась.

– Меня точно никто не узнает? – спросила княгиня, перебирая цветастые ленточки на одном из прилавков.

– Покров невидимости изменил нас до неузнаваемости. Вы теперь пожилая дама с таким же старым слугой, – ответил ей маг. – Но зачем мы здесь? Вас же ждут во дворце.

– Подарочек хочу подобрать для непутевого мужа. Нельзя к нему без подарочка.

У лавки суревара княгиня невольно задержалась. Среди посетителей она заметила знакомое лицо… из того прошлого, в котором она могла радоваться теплу и мечтать о прекрасном далеком. Лавка была под тентом, столы накрыты прямо на улице, но подаваемое поглощалось так быстро, что не успевало остыть и замерзнуть.

– Постоим, послушаем, – шепнула Ритарху, тот с пониманием кивнул. – Как возмужал-то друг моего детства. Столько лет ничего о нем не слышала!

И она невольно залюбовалась статным витязем.

Между тем компания, с которой отдыхал привлекший ее внимание воин, вела себя нарочито шумно, ни с кем не считаясь и ни у кого не испрашивая разрешения.

– Василько, ты, и правда, решил податься в Северный острог? – уточнил самый старший из них, Людвиг (из Перовичей), потом перестукнул по столу пальцами, все как один унизанными перстнями. В глазах его при этом вспыхнул дерзкий огонек.

– Обязательно в такую дыру залезать, чтобы с ошкуем побороться или белоглазую приголубить? – деланно подивился Ступа (из Малояров), постоянный спутник Людвига.

– Где еще воинскую славу сыскать, як не в пограничье? – настороженно ответил за Василько Илия (из Вороновичей).

Любава подметила легкую тень, промелькнувшую на лице Василько. Странно, зачем он терпит такую компанию, если она ему противна? Княгиня помнила его горячий нрав и несгибаемый характер. Нынешняя сдержанность неприятно ее поразила. Неужели старый приятель так изменился? Неужели время его не пощадило?

– Ну, как сказать, – процедил сквозь зубы Людвиг, потом глотнул из кружки и вытер усы. – Острог-то еще не достроен. Да и с кем там славу делить? С рабской чернью? Променяешь друзей на плешивую погань. Не сердись, не бухчи, я ж по дружбе, любя…

И Людвиг обнял Василько за плечо, пьяно прижавшись лбом к его уху.

– Я же любя, любя… Нечего там тебе делать, дурень. Айда ко мне, к Долгому озеру. Тот же север. Рыбка днем, девка ночью… каждый раз новая, ядрёная. И никаких чудинов, всех давно повырезали. И ты, Илия, тоже об этом подумай. Крепкая рука в наших краях на вес золота!

Они громко чокнулись, выпили, закусили. Любава раздраженно поднесла ладонь к губам. Она желала слышать голос Василько, но говорили другие, как будто испытывая ее терпение.

– Да, у нас хорошо, – молвил, вальяжно разлегшись на лавке, Ступа. – Все больше дебри, кряжи, заросшие яры, буреломы и редкие прогалины. Но мужики блюдут мужское, женки рта не раскрывают.

– На что намекаешь? – как бы строго вопросил Людвиг.

– Илия, ты почем с нашей Утятой жамкался? – выплюнул вопрос Ступа. – Думал, не узнаем? Думал, отвечать не придется? Да я тебя прям сейчас…

Он резко поднялся и попытался ткнуть кулаком в лицо уличенному товарищу, но Людвиг перехватил его руку. Илия промолчал, не пытаясь увернуться от удара.

– Знаем, – примирительно проговорил Людвиг, – знаем, что по сердцу ты ей. Да только тем поцелуем разбил ты ее сердце. Чего теперь с ней делать-то? Только о тебе сестренка нашего Ступы и говорит. Только о тебе и грезит. Ты ж жениться на ней не удумал? Ха! Вижу, что нет. Ой, как нехорошо! Подлец! Должок за тобой. Раз в том герой, слабо еще раз? Только с куда более опасной целью. Или как? Или только мошной перед девицами трясти можешь?

– Не мошной, а мошонкой, – поправил Ступа и разлил из кувшина по кружкам остатки суры.

Людвиг покачал головой и продолжил:

– М-да!.. Жена у нашего князя больно молода, одинока и прекрасна. Как пить дать, со скуки мается. Хотя, может, и не мается. Говорят, пока муж в Граде балуется, с упырями хороводы водит, она на его троне сиживает, дела решает, мордочку умную строит. Докатились! Баба правит! Меня тут мысль посетила, а почему бы ей не помочь румянец на щеках обрести?!

– О чем это ты? – недоуменно спросил Василько. Он скинул с плеча руку Ступы и теперь пристально смотрел в свою кружку. Илия поглаживал бороду, ожидая продолжения. Ожидала и Любава. Холодная ярость накатывала волнами, и она сжала кулачки, чтобы хоть как-то сохранить над собой контроль. Это, значит, вот как о ней… за глаза!

Ступа судорожно глотнул суры, стукнул по столу и прорычал:

– Он еще спрашивает!

– А к тому, – подмигнул Людвиг, – что заклад Илие предлагаю: сорвет поцелуй с губ Любавы, получит от нас прощение, нет – отдаст в откуп золотую цепь. В приданное Утяты вложим. Чтобы лишних вопросов потом не было. Что?.. Слабо? Страшно с княгиней сблизиться? А, Илия? Так не это ли подвиг, не в этом ли удаль? Испить ягодки сок, когда шмель жужжит над ухом?

– Поцелуй – всего лишь поцелуй! Но як вы о нем узнаете? – глухо спросил Илия.

– Честное слово! Разве мы чернь, чтобы сомневаться друг в друге? Ну, давай, решайся!

И здесь неожиданно для Любавы в разговор встрял Василько.

– Остановись, друг. Я… приму за тебя заклад. Добуду поцелуй. И если на то пошло, понесу наказание. Не будем подставлять ради какой-то шалости твой род, княжество без него ослабнет, а что мне сделается – безызвестному.

Илия крякнул, остальные рассмеялись.

– Так тому и быть! Посмотрим, из какого теста сделан Василько.

И четыре крепких руки скрепили заклад.

– Вот, значит, как, – зло усмехнулась Любава, отходя от лавки суревара. – Поиграть мальчикам захотелось. Что ж, устроим им игры!

Прошлое отдает такой горечью! Как мог Василько согласиться? Как он позволил говорить о ней подобное? Где и когда растерял свое благородство? Возможно ли, что и здесь с ней играет ее память и этот витязь совсем не тот, каким она его помнит? Настроение покупать мужу подарок пропало.

***

В родовом зале Стужичей кроме княжеского трона не признавались никакие иные сиденья и лавки. Здесь можно было лишь стоять или ходить вдоль белоствольных деревьев, выставленных в широких кадках и украшенных красно-желтыми ленточками. В овальную прорезь потолка над ними задувал ветер и сыпался снег. Но ничто не падало на пол и не беспокоило листья деревьев, так как защитные руны ковром покрывали всю поверхность зала.

Любава присоединилась к тиунам и советникам раньше мужа и заставила себя забыть об услышанном в торговой слободе. Придет время, и она все припомнит, сейчас же нужно решить задачку иного свойства.

– Допустить, чтоб холопы записывались ратниками в пограничные заставы? – бушевал, окая, тучный посадник Белого Торга ЖировЯт (тот еще лицемер, готовый при выгоде и мать родную продать). – Что за губительная инициатива? Как можно оружие вручать рабу? Вещь должна стоять там, где ее поставили. У слуги есть руки и рот, зачем ему большее?

– Сначала мы забираем у них тела, затем желания, а потом что?… Посягнем на их души? – не сумела-таки сдержаться Любава, и ее раздражение выплеснулось наружу. – Ах да, зачем рабу душа? Разве вещи полагаются терзания и муки? Каждый может обречь себя на холопство, но нельзя ни у кого отнимать возможность выйти из рабского состояния, нельзя закрывать последнюю дверь.

– ЖировЯт, в чем истинная причина твоего недовольства? – вкрадчиво вопросил наместник Смолянки Колеслав. – Так ли сильно ты обеднеешь без пары дармоедов?

– Сейчас пара, завтра с десяток, а послезавтра кто войдет в варницу[1]? – пробурчал ЖировЯт, толстыми пальцами вытирая лоб.

– С нами князь, – пронеслось по залу.

Настороженные, оценивающие взгляды все сошлись на вошедшем.

Святополк был не молод, но, тем не менее, сохранил и осанку, и богатырскую стать. Его внешность, черты лица: широкий лоб, курчавые волосы, холодные глаза, прямой нос и упрямый рот, – все говорило о породе, не делало его красавцем, но привлекало внимание любого, кто даже случайно на него взглядывал. Он был воином. Больше, чем воином, – полководцем, повелителем, за которым можно и стоило пойти. И за ним шли.

«А вот и муж пожаловал», – подумала Любава. Интересно, какая девка будет нынче снимать с него сапоги? Впрочем, совсем это не интересно. К законной супруге князь перестал захаживать уже давно. Их отношения носили договорной характер, и обоих это устраивало.

– Приветствую моих верных сподвижников! – Князь величаво поднял руку.

– Долгих лет Святополку! Слава Стужичу! Рады видеть в добром здравии! – пробежала по залу звонкая разноголосица.

Любава низко поклонилась.

– Любимый муж, рада твоему возвращению.

– Любящая жена, – ответил ей легким поклоном князь, после чего сделал шаг навстречу и кратко поцеловал в лоб. Любава встала по левую руку от супруга.

– Итак, мы снова вместе. Ваш князь с вами. Знаю, знаю, накопилось много вопросов. Но, предваряя их, скажу кратко: пока Княжий град остался в сумраке. Мне не удалось схватить бунтарей: братья Коржи хорошо прячутся в своих норах. Они ускользнули. Нужно больше воинов, требуются опытные гриди, храбрые витязи, закаленные в боях ратники и, конечно же, волхвы. То есть все те, кто смогут любым способом противостоять чудовищным порождениям. Иначе никак. Иначе чума выползет за стены нашей столицы и распространится по всему Прираречью!

– С чем же ты там столкнулся на этот раз? – нервно спросил отец Любавы, купец Косма Селикатович, чья калита, по сути, и позволяла существовать этому княжеству. Степенный, морщинистый, с топорщащейся квадратной бородой, он умел внушать уважение не хуже Святополка.

– И где твоя дружина? – добавил дядя Любавы Перемысл, при этом его левый глаз начал дергаться, расширяя и без того заметный шрам на лице – напоминание о встрече с ватажниками.

– Осталась в окрестностях столицы. Дружина продолжит облаву, пока я не наберу новых воинов. Мы должны заполонить улицы Града… Мгла, искажения, призраки, крысоеды, нагие синюхи, дыры в земле и липкий страх повсюду – вот что такое Княжий град. Злыдни поджидают в каждом дворе, улицы кишат безумцами и авантюристами.

– Может, пора просить о помощи? – рассудительно предложил Колеслав. – Кинуть клич по окрестным землям?

– Гости и так среди нас. Пригласим одного, подтянутся другие. И что останется любичам? Тогда точно все страхи ЖировЯта станут реальностью, – ожидаемо вмешался Белозар.

Любава кивнула сама себе: игра началась!

– Мои предки вырвали свое положение невероятным усилием воли, ежедневными жертвами, по́том и кровью, и я не хочу дарить таким трудом нажитое какому-то безродному отребью, – живо отозвался посадник Белого Торга. – Белозар, может, поведаешь, что думают по этому поводу волхвы?

Кудесник расправил плечи. Огонь вспыхнул и осветил его стан, который, показалось, принадлежит великану. Посох старика сверкнул всеми цветами радуги, потом виноградная лоза стремительно закрутилась спиралью, поднявшись до самого набалдашника. И Белозар заговорил звучным и мелодичным, но в то же время низким голосом:

– Время пришло! Отшельник будет держать речь! Постарайтесь его услышать! Законы, посольства, войны – это всего лишь некоторые аспекты бытия. Необходимые, но недостаточные. Так бревна, сваленные в кучу, сами по себе еще не дом. Но есть и иной аспект. Тот, что скрепляет, удерживает бревна, благодаря которому они становятся домом. Вот только дом-то сейчас скрипит и разваливается, ибо поселились в нем разлад, неуверенность и страх перед завтрашним днем! А ведь время Черной луны неумолимо приближается – время войн, бедствий, голода и мора. Ее Предвестница среди вас, та, которую называют Спасительницей, Снежной девой и даже самой Макошью. Так почему не удается одолеть бунтарей, превративших столицу в заросли белены? Почему леса кишат злобными тварями? Почему так мало детей доживают до отрочества и еще меньше людей познают старость? Не слишком ли много вопросов, чтобы их игнорировать?

– И что же ты предлагаешь? – донеслось из рядов тиунов и советников.

– Нужно́ очищение. Мужи́ должны скинуть с себя лишнее, мешающее видеть и слышать. И когда они обновятся, им откроются скрытые ответы на мучающие всех вопросы: в чем причина? как быть дальше? с чего начать?

– Задача князя – с людским разбираться, а волхвов – потустороннее отваживать, – поморщился Святополк.

«Пора и мне сделать свой ход», – подумала Любава.

– Разве ты не так же отмахнулся от слов о колдовском хмыре пять лет назад? Помнишь, чем всё тогда закончилось? Может, стоит выслушать волхва, чтобы потом бы́ло кого слушать.

Холод в голосе княгини подействовал, Святополк задумался, а затем вынужденно спросил:

– О чем именно идет речь?

Белозар легким поклоном отблагодарил Любаву и пояснил:

– Семь опытных воинов должны немедленно отправиться в путь. Пройти по рекам Приозерья, переправиться через воды северных губ, преодолеть Гиблые скалы и найти у водопада волшебную птицу Роха. Там, в ее гнездовье, среди праха минувших дней, спрятана ныне забытая Книга памяти! Один из семи, названный ими вождем, владыка над их сердцами, сможет открыть Книгу и узнать ответы на вопросы – ответы, способные изменить предначертанное, снять завесу с сокрытого, создать нечто новое, меняющее саму суть аспектов, и что станет вяжущей основой для обновленного дома!

– Всего семь опытных мужей? Не дюжина, не сотня? Пройти через заснеженные земли чуди, по тонкому льду пиратских морей, а потом отвлекать крылатое чудище, пока кто-то из семи будет копаться в трухлявых останках? – Слова воеводы Злобена прокатились по залу лаем собаки.

– Разве советов пращуров нам недостаточно? – встрял Косма Селикатович. – И почему сейчас? Не следует ли дождаться теплых дней?

– И… кто же должен за этой Книгой памяти отправиться? – нервно спросил ЖировЯт.

Установилась тишина. Стало понятно – желающих постранствовать в зале нет.

– А почему именно мужей? – звоном льдинок перед капелью разнесся по залу женский голос.

Все разом посмотрели на Любаву. Партия сыграна, они попались в ее ловушку!

Колеслав осторожно уточнил:

– Разве такое дело не требует личного участия нашего князя?

– Требуется участие вождя, – прогромыхал кудесник. – Отшельник тоже пойдет с отрядом. Кто этим семи сможет противостоять? Какая сила? Остальных пусть назначат князь, владетели и купцы. Нельзя задерживаться, опасно ждать дольше!

Опередив возражения Святополка, Любава торжественно объявила:

– Я согласна! Пусть мой муж разберется с сердцем княжества, а я займусь его духом. Сама поведу отряд на Север! Сама прочитаю предначертанное!

Ей не посмели возразить.

[1] Ва́рница – закрытое помещение, в котором вываривалась поваренная соль из её растворов.

Глава 8. В подручные

С вершины холма картина мира казалась нарисованной мазками акриловой краски: фиолетовое и красное, желтое и зеленое расходились широкими полосами в разные стороны, иногда смешивались и переплетались. Дни стояли ясные, ночи теплые. А в небе – луна, которая все никак не хотела убывать. Наверное, Ван Гог тоже видел такую луну, когда отрезал себе мочку уха. Данило никогда не дышал воздухом Арля, но верил, что он был именно таким в ту звездную ночь.

Иногда юноша вспоминал Настену, которая, не попрощавшись, исчезла еще в Средине; иногда – Прасковью. А порой обеих. Возможно, к одной из них он бы даже вернулся.

Перед Радогостью бортник заметно ослаб. Лечебная мазь как-то быстро закончилась. Заметив его состояние, Василько прекратил тренировки, но двигаться быстрее все равно не получалось. Хоть тело и помнило навыки верховой езды, однако, будучи нездоровым, Данило плохо держался в седле. В какой-то момент его даже пришлось привязать к этому самому седлу, и сотник проделал сию процедуру весьма жестко и цинично, не слушая никаких возражений со стороны молодого человека.

Сама Радогость отличалась от Средины разве только обилием разукрашенных теремов и морем рвущихся на ветру штандартов. Хлопки их полотнищ Данило услышал почти одновременно с тем, как показались башни городской стены.

Тяжелые створки дверей княжеского дворца распахнулись, и путники вошли в просторное, вытянутое в длину помещение. Через овальную прорезь на потолке виднелось небо. В стоящих рядком широких кадках росли белоствольные (прям почти серебряные) деревья, украшенные красно-желтыми ленточками. Только путешественники миновали эту импровизированную рощицу, как Данило почувствовал на себе чей-то цепкий, внимательный взгляд. В последнее время именно глаза выделял юноша при встрече с незнакомыми людьми. Уже после в сознании дорисовывался весь облик целиком: лицо, фигура, одежда… Сейчас вместе с князем на вошедших смотрели пятеро.

Василько выступил вперед, элегантно поклонился и молвил:

– Гой еси́, князь! Гой еси́, княгиня! Гой еси́, уважаемые! Не спешите судить, вначале выслушайте.

– И тебе не хворать, добрый молодец. Что ж, говори, а мы послушаем, – величаво ответил сидящий на троне из красного дерева князь Святополк из рода Стужичей. Благодаря тому, что сотник заранее подробно описал внешность тех, кого им предстояло увидеть, все находящиеся в зале казались Даниле хорошо знакомыми людьми.

– Владетель Богдан послал нас не просто так. С нами он передает свое воззвание. Темные тучи заволокли Северечье. Средина в опасности. В лесах полно упырей, на западе бесчинствует Тема, на востоке – острят свои мечи повольники. Богдан просит о помощи. Воинов у нашего владетеля недостаточно. Как бы не случилось беды. Ему не сдюжить, если князь не вышлет своих гридей на подмогу.

– Севереченские вновь за свое, – проворчал воевода Злобен, тощий, высокий и неприятный субъект. – Как будто не знают, что здесь творится. И так уже отправили отряд витязей в северный острог.

– Княжество сильно единством, – пылко возразил Василько. – Если сегодня потерять малую часть, завтра отпадет добрая половина. Медлить негоже, не то не избежать нам большой войны.

– Богдану многого не надо, – встрял Данило. При всем уважении к присутствующим отмалчиваться он не привык. – Две сотни опытных воинов вполне решат проблему.

На короткое время в разговоре возникла пауза. Молодой человек видел опять лишь глаза окружающих. Его даже ощутимо качнуло от возникшего напряжения. Или то физическая слабость делала свое черное дело?

– Простите, забыл представить своего спутника, – прервал тишину Василько. – Данило из Маловичей, сын Добрыни, лично пережил нападение упырей, затем был схвачен Темой Несносным с целью продажи в рабство, однако смог и себя освободить, и другим помочь. Он есть тот, кто может лично засвидетельствовать, насколько серьезна нынешняя ситуация.

– А вьюноша-то серьезно болен, – задумчиво проговорил подтянутый черноволосый старик с лицом, исчерченным рунами, в котором бортник узнал Белозара, главу местных волхвов, опасного и беспощадного как для врагов, так и для друзей.

– Со мной все в порядке, – разозлился на замечание старика Данило, – я готов выполнить любое задание. Где тот дракон, что полонил княжество? Поручите мне, и я мигом с ним разберусь. И да, сказанное сотником Василько – правда! Положение в Северечье аховое. Промедление смерти подобно! А своих бросать – грех!

Князь рассмеялся. Его смех одиноко прозвучал под сводами дворца. Остальные просто молча рассматривали Данилу, словно перед ними находилось ископаемое Юрского периода.

– Узнаю Маловичей, – прочистив горло, серьезно, с легкой грустью заговорил Святополк. – Не знают страха, прямодушны и упрямы. И никакой учтивости. Надеюсь, твое сердце чисто и ты не держишь обиды за отца. Но убить дракона и вправду важнее, чем помочь Средине. Не тучи, а колдовская мгла заволокла Княжий град, столицу нашей земли, вынудила людей покинуть город, а князя отсиживаться в родовом владении. И правят теперь в нем разбойники и шакалы. Сколько бы мы не посылали отрядов, как бы не старались со своей стороны волхвы, не получается устранить причину проклятья. Наше сердце гниет, и гниль расползается по всему княжеству. Его символ утрачен, общество расколото, закон нарушен. Даже сейчас беда присутствует среди нас и слушает наши речи…

– Мы собираемся послать особый отряд, – продолжила супруга князя, стоящая слева от его трона.

Невысокая, по-видимому, находящаяся в положении, княгиня Любава была облачена в синее платье с бордовыми вставками. Ее голову украшал усыпанный жемчугом кокошник, на груди сверкала обшитая монетами манишка. Еще достаточно молодая, женщина произвела неприятное впечатление на Данилу: бледная, натянутая кожа; темные мешки под недобрыми глазами. Таких юноша предпочитал обходить стороной. Она напомнила ему Лагерту[1] после утраты Рагнара Лодброка, о которую можно лишь колоться и истекать кровью.

Любава положила кисть своей правой руки поверх левой, чуть заметно прищурилась и с легким флёром надменности пояснила:

– Где нельзя взять числом, нужно пробовать уменьем. Вот и посмотрим, из какого теста сделаны наши гости. Отправляйтесь к вирнику Мстиславу. С ним пойдете, если и впрямь готовы послужить, а не только языками чесать.

– Княгиня, не лучше ли отправить меня? – раздался удивленный голос выбритого налысо мужчины в белой многослойной шерстяной тунике. То был Ритарх, советник княжеской четы, боевой иноземный маг.

– Нет, не лучше, – отрезала Любава. – Обучай наследника. Охраняй его. Будь тенью юного княжича. Мы уже нашли добровольцев. Не так ли?

Василько поклонился в знак согласия. Данило последовал его примеру. Добровольцы? Любое задание предполагает выбор – браться или нет. Но был ли этот выбор у него? Впрочем, снять проклятие с зачарованного города – чем не подвиг для героя? Тмутаракань начала обрастать конкретными деталями, а вафелька – шоколадом. Главное, не сдохнуть в процессе, а там, глядишь, и до принцессы очередь дойдет.

– Дадим и подсказочку, – продолжала княгиня, при этом радужка ее глаз поменяла цвет: из карей сделалась как снег, полностью слившись с белками. Тигр выпустил свои коготки, но пока еще сдерживался. Показалось, что в зале дохнуло ледяным холодом. Не зря, видно, говорят про местную первую леди, что, мол, та еще стерва. – Найдите Мармендук, ларец из Лукоморья. Он – ключ ко всему. А как найдете, не вздумайте открывать, иначе перестанете быть хозяевами своей судьбы. Несите его немедленно ко мне, да поскорее. Детали узнаете позже, Мстислав расскажет. Все понятно? И, Василько… не подведи меня.

Показалось, при упоминании имени сотника голос у Любавы дрогнул.

– Кхе, кхе… – прокашлялся Святополк. – Ну, коли понятно, приступайте к выполнению порученного. Надеюсь, мы в вас не разочаруемся.

– И как же мы разберемся с проклятьем?.. – с нажимом спросил Василько.

Только сейчас Данило заметил, как витязь смотрит на княгиню. Мать честная, да здесь настоящая драма! Этих двоих определенно что-то связывает. И не одна только детская дружба. Подобное танго ему уже доводилось видеть.

– Обещаю, если мгла уйдет из Княжего града, мы поможем Богдану, – заверил князь, поднялся с трона, кивнул и последовал к боковому выходу. За ним покинули помещение и все остальные, в том числе, и Василько. Лишь Белозар остался стоять на своем месте.

Данило оказался с глазу на глаз с волхвом. Требовалось разрешить еще один вопрос, и они поняли друг друга.

– Отшельник ведает, о чем просить хочешь. Но… помочь себе сможешь только ты сам. Выполни порученное, и всё образуется. Принеси иль уничтожь Мармендук и тем самым заслужишь уважение пращуров. Тогда можно будет явиться на Капище, и, поверь, на твою просьбу ответят. Но пока на пути мгла, яд не покинет тело. Так что твоя судьба в твоих руках. Заставь себя услышать!

Почему эти слова не удивили Данилу? Выбора у него и впрямь не было. Вот тебе и открытый девственный мир! Как всё стройно складывается, одно к одному, а по факту и шага в сторону не сделаешь. Страх выпустил свое предательское щупальце. Но страшился бортник не боли, нет, ее-то как раз перетерпеть можно. Он почувствовал тяжелыепуты на своих руках, и это пугало так же сильно, как наваждения Стеклянной пустыни.

– Слабость твою Отшельник уберет, но ненадолго. Часики тикают, песок бежит, времени осталось мало. Примени с умом свои способности, не зря же на тебе печать Пряхи. Так что…

Белозар поднял руки. От них словно подул теплый, ласковый ветер. От самого же старика в разные стороны разлетелись разноцветные бабочки. Часть из них осела на потолке, часть спряталась в тени, а некоторые облепили Данилу. И боль ушла…

***

– Ну и на кой хер вы мне сдались?

На юношу дыхнуло токсичным перегаром нечто квадратное, невысокого роста, с подбитым левым глазом и толстым красным носом. Рукава у крепыша были закатаны, обнажая бугры мышц и рыжеватые волосы, которые заметно отличались по цвету от тех, что спутались в бороде. Отдельной, немного чуждой деталью [его образа] смотрелось щегольское посеребренное перо в ремешке, удерживающем власы. Был он не молод, но еще и не стар. Кто-то сказал бы: «Мужчина в самом расцвете сил».

– О чем они думали, посылая вас ко мне? Ладно Василько, известный воин, но ты-то здесь с какого припеку? Мне ведьмак нужен – охотник на монстров. А ты кто? Дурень голожопый, и больше ничего. Тебя отец хоть меч-то держать научил? Да ничему он тебя не научил, иначе был бы ты уже в княжеских гридях. Что морду воротишь, бортник из Безымянки? Я ж тебя насквозь вижу, всё о тебе знаю и мысли твои читаю. – Извергнув из себя сей монолог, вирник удрученно вздохнул. – В общем, погибели моей хотят. Завидуют моему высокому положению и безумной популярности в народе. Мне с вами и двух дней там не продержаться.

Дом вирника представлял собой обычную пристройку к местной тюрьме. Всё в нем походило на своего хозяина: неубранные пожитки валялись здесь и там; рога каких-то животных без всякой творческой мысли образовывали густой лес на стенах; в одном углу были разбросаны шахматные фигурки, в другом – под высушенной мордой козла тикали большие настенные часы. Тик-так, тик-так… Надоедливо тикали, отсчитывали чего-то там, спешили. Рядом с ними стоял аппарат – то ли алхимический, то ли самогонный. Из подозрительного вида кувшинов курился дымок. В окно, а вернее, вырубленную щель в стене, задувал сквозняк.

Что бы вирник ни говорил, было ясно, – он их ждал. Не удивился их приходу, не спросил ни имени, ни звания, даже толком не поздоровался. Сразу вскочил с топчана и шустро напялил на себя броньку.

– Слухай инструкцию, бестолочи, как же без нее. Я ваш начальник, мое слово – закон. Скажу пернуть – пердите, скажу плясать – пляшите. От того, как быстро будете выполнять команды, зависит ваша жизнь. Там будет страшно, мерзопакости много, те же упырики стадами бродят. Собственному зрению доверять нельзя, пространство шалит, как псина шелудивая. Вроде бы надо пройти всего три шага, а они растягиваются в версту, думаешь, до столба идти и идти, ан нет, бьешься об него лбом. Так-то вот. Но ничего, салаги, со мной два дня протянете… Коржей искать будем: где они, там и Мармендук этот проклятый. Не найдем за два дня, пиши пропало. И хоронить от нас будет нечего.

– А кто такие эти Коржи? – умудрился впихнуть вопрос Данило. Его здорово прибесил этот грубиян, однако если даже выпендрежник Василько помалкивал, то что оставалось делать ему, рядовому Пупкину.

– Удальцы одни. Повезло им с неким артефактом или… не повезло, это как посмотреть. Многие промышляют в Лукоморье, но немногих оно одаривает. Им вот счастье привалило… В виде сундучка волшебного, Мармендук называется. А на нашу голову лишняя забота. Кличут его сундуком желаний. Но это не так. Нечто странное делает Мармендук с людьми, меняет их что ли, наделяет чем-то, а по мне, так лишает… человечности. Во времена лже-Ингвара смута образовалась. Поднялась чернь в столице, а во главе ее выступили эти Коржи. Силенок не рассчитали особо, но град под себя подмяли, пока владетели причиндалами мерились. Лютым колдовством, не иначе, воспользовались. Сами всё поймете, как за стенами столицы окажетесь. Стены эти – одно название. Мгла в них разломы делает – не залатаешь. Ладно. Айда в арсенал, надо тебя, сверчок, к походу подготовить, раз родственники этим вопросом не озаботились.

Данило ощупал подбородок, затравленно оглянулся и рванул следом за плечистым тюремщиком. Василько тактично придержал дверь и выразительно хмыкнул в спину. Сверчок?! Это еще посмотрим, кто здесь сверчок!

Значит, пресловутый особый отряд – это Мстислав, Василько и он. Не густо. Три ближника без магической поддержки. Рассчитывать придется больше на смекалку. Им четко дали понять – силой решить вопрос не удастся. Уже пытались, да не получилось. При этом у задачки имеются три вводных: мгла, некие Коржи и, наконец, Мармендук. Средь мглы скрывается берлога, в берлоге прячется сундук. Вроде бы выглядит просто… Но почему тогда тень на плетень наводят, путают и стращают? Ах да, упырики и иллюзии! Ну, с упырями он и в одиночку справлялся, а с иллюзиями… Впрочем, среди иллюзий он жил и живет, не привыкать. Так что стоит ли вообще волноваться?

***

Улица встретила их какофонией звуков, безумной смесью ароматов и бесконечной человеческой суетой. Большие и малые, крупные и худые, голые по пояс либо в полной броне – люди сновали туда и сюда. Редкая трава, пробивающаяся сквозь камни мостовой, безжалостно затаптывалась сотнями ног. Из узких окон деревянных срубов доносился сочный ор. Площадей в городе не наблюдалось, поэтому у лотков собиралась возбужденная толпа, через которую наши герои протискивались, толкая в боки горожан и получая ответные тычки. Радогость бурлила.

Арсенал обнаружился среди распахнутых полупустых житниц, загонов для скота и высоких поленниц. Громадные ворота, больше подходящие для какого-нибудь амбара, болтались на ржавых железных петлях в пуд весом. Само строение было выложено понизу валунами, после шли бревна в два этажа, над воротами нависал козырек. На козырьке возился громадный, черно-серый с разводами кот. Рядом, посреди улицы, сидя верхом на перевернутом корыте, увлеченно кидали кости двое стражей. Еще двое наблюдали за игрой. Костяшки в руках мужчин стучали друг о друга, потом рассыпались по импровизированному столу, демонстрируя пример применения на практике теории вероятности.

– Нет, ты посмотри, вновь пять шестерок выпало!

– Рука у меня заговоренная, да и день сегодня мой.

– Шулер ты просто. Поди, с домовым сговорился.

– Скорее, с кикиморой.

– Достало твое везение, меняем кости…

Мстислав не дал им договорить, подлетел и ударом ноги перевернул корыто. Кости покатились по земле и вдруг обернулись навозными жуками, которые быстро скрылись в куче мусора. В отличие от насекомых, застигнутым за бездельем молодцам скрыться было некуда. Данило даже посочувствовал бы им, если б не очень подозрительный кот, привлекший его внимание.

– Вы че, совсем охренели? – вепрем взревел вирник.

Все четверо живо выстроились в ряд перед начальником; каждый отчаянно отводил взгляд в сторону, показывая всем своим видом, что он тут совершенно ни при чем, во всем, мол, виноват стоящий рядом. «Он сам пришел!»

– Значит, вот оно как. Расслабились, порты приспустили. Да вас бы сейчас и малец уделал. Какая ж вы после этого, спрашивается, стража? Разгильдяи, сволочи безрукие, бестолочи войлочные. Считай, дружина без амуниции оставлена, город взят, товарищи ваши порублены, женки оседланы, а детишки в Сусель угнаны. Что?! Молчим? Бездельники, лентяи, неучи…

Мстислав прошелся вдоль шеренги, затем еще раз. Воины опустили головы ниже. Кот издал сиплый горловой звук, свесил лапу и сверкнул желтым глазом. Запахло селедкой.

– Как смена придет, все во главе со старшим ко мне. Оформлять буду. Изгнание на Кудыкину гору, в младший разъезд самого дальнего удела, сторожить засеки от Соловушки. И без разговоров тут. А теперь за дело, открывайте ворота…

Один из стражников бросился выполнять приказ. Завизжал засов. Кот поднялся, бесшумно переместился на крышу, да и скрылся из виду. Данило с облегчением выдохнул. Котам он больше не доверял. Такое знакомство, паршивец, испортил. Прасковья с ее желто-черными ленточками, большими грудями под терракотовым сарафаном и запахом клубники с ванилью вспоминалась часто и в самых интимных позах. Между тем ворота тяжело закачались, раздался ужасающий скрип и между створок зазиял темный провал, достаточный, чтобы туда можно было протиснуться доброму молодцу.

– Огня нам, да побыстрей, – скомандовал Мстислав.

Стражники кинулись было все вместе, ожидаемо столкнулись, и лишь со второй попытки двое из них проникли вовнутрь. Щелкнуло огни́во, свет озарил вытянутое вдаль помещение.

– Выбирай! Оружие слева, броня справа, а вон там стеганки. Начни с них.

Внутри вдоль стен шли стеллажи, заставленные коробами да сундуками. От такого изобилия можно было бы и растеряться, если бы чья-то невидимая ладошка не потянула бортника к конкретной секции. Почему нет? Данило и сам приметил удлиненную черную куртку из нескольких слоев льна, прошитую ромбами и усиленную круглыми металлическими бляхами. На локтях и снизу по рукавам шли мелкие шипы. На вид вроде впору будет. Повезло, что одежка лежала поверх остальных. Ну, не любил он тратить время на примерку. Его глаз обычно сходу выцеплял что-то, и это что-то потом действительно оказывалось самым что ни на есть удачным.

– Амуниция в счет довольствия. За эту стеганку не скоро расплатишься, в ней конский волос – ни влаги не боится, ни стрелы. Натягивай! Пожалуй, брони с тебя хватит.

Данило послушно натянул, закрепил ремни на застежках и понял – то, что надо! И села хорошо, и тело прикрыто надежно.

– Человечище! – причмокнул Мстислав. – Застегнись этим, вот тебе кинжал и быстрей выбирай меч. Надо успеть смотаться отсюда до прихода Щуки, княжьего управляющего, не то он всю душу из нас вытряхнет.

Однако к мечам не тянуло. Как-то не заладилось у него с ними. Юноша прошел дальше вглубь. Безымянный стражник один за другим зажигал перед ним факелы. Связки всевозможных бердышей, лабрасов, топоров, палашей, тесаков сменяли друг друга, но так и не привлекли его внимания. И тут молодой человек увидел булаву́. О! Она точно ждала его! Отполированная рукоять чуть длиннее аршина, литое навершие с семью перьями на цилиндрической втулке, заканчивающейся головой змеи. Кожаный темляк прикреплен к бронзовому кольцу в нижней части.

Данило взял выбранное оружие, примерился, крутанул одной рукой, перебросил во вторую, сделал пару взмахов. Ну, точно его Бамбино! И отхоумранить таким башку противника намного проще, чем пытаться прорубить железные латы тем же мечом иль секирой. Тяжеловата, конечно, долго с такой не повоюешь, но пара недель тренировок – и рука привыкнет.

– Неожиданный выбор, но почему бы и нет?! Пусть будет булава́. Ее еще называют шестопером. А теперь делаем ноги, пора выпить, закусить и друг дружку получше узнать.

– Кудай-то вы торопитесь? А расписаться в получении? Навели тут опустошение – и деру? Нет, так не пойдет! Ишь, разбойнички какие выискались…

Дорогу к выходу из арсенала преградила высокая тощая фигура. Мстислав как-то сразу скис. От его бравады не осталось и следа, он даже как будто в плечах ужался.

– Ну, мы, это… в поход собираемся, надо приодеться, подготовиться…

– У тебя каждый день поход. Одни убытки от такой деятельности. То кандалы попорчены, то гвоздей не хватает, то щипцы нужны новые, а теперь новичка одеваешь по-королевски! Выходим по одному, буду описывать. Во всем нужен учет и порядок.

Теперь перед воротами арсенала выстроились уже шестеро. Данило встал седьмым, замыкая строй. На них взглядом красного комиссара взирал стройный мужчина с усталыми глазами, короткой прической и аккуратной овальной бородкой – управляющий. В руках он держал доску с пергаментом, чернильницей и пером. О его ноги терся черно-серый кот. Предатель. Павлик Морозов. Это он их сдал, гнида. Точно!

– Правила всем известны: возникла потребность, сделай запрос, дождись утверждения, получи и распишись. Чего тут сложного?

– Торопились, дюже времени мало… – голосом прибухнувшего ротмистра промямлил Мстислав.

– В кабак? Торопились, спрашиваю, в кабак?.. – вопросительно поднялась бровь у Щуки. Кот при этом, будто отвечая на заданный вопрос, утвердительно мяукнул. – Выезд вроде завтра.

– Война войной, а обед – по расписанию. Не откладывай до ужина то, что можешь съесть за обедом. Скажи мне, что ты ешь, и я скажу, кто ты, – выдал развязным голосом вирник.

– Что ж… – сделал многозначительную паузу управляющий. – Не буду спорить. Идите, кушайте. Но… сначала прошу расписаться в получении ценностей на шесть с половиной гривен.

– Сколько?.. – ужаснулся Мстислав.

– Как шесть с половиной? – воскликнул Данило. Ну и расценочки! Так, гривна – это 180 грошей или 1800 по́лушей. Да в этом мире на одну гривну можно лошадь купить или полгода жить в таверне со всеми удобствами. Обдираловка! Вопиющая несправедливость! Кулаки, на выход!

– Мяу! – подтвердил с важным видом кот.

– А вы что хотели? Тробургская рыцарская стеганка, шестопер прежней эпохи, кожаный пояс, кинжал с малахитовой рукоятью да тисовый лук с двумя колчанами стрел. Прошу, здесь и здесь.

Мстислав сплюнул, подошел, взял перо и поставил в нужном месте жирный крест, потом обмакнул в чернильнице большой палец и приложил рядом.

– Вот и ладненько, – внимательно осмотрел автограф Щука. – Очень хорошо. Теперь можете идти. Борщ стынет, понимаю. Схожу, обрадую Святополка, какие траты его вирник себе позволяет. Всего наилучшего, возвращайтесь живыми и здоровыми.

Когда провожаемый котом интендант скрылся за поворотом, Мстислав зло взглянул на Данилу и процедил:

– Не поймаем Коржей, угожу в долговую яму. Щука на мое место метит. Из тиунов, княжеских холопов, выбиться хочет. Сука. И ты, сверчок, не мог, что ли, попроще чего выбрать? А ты, Василько? Ты же мечник! С какого ваще перепугу в этот лук вцепился? Лучник ты гребанный!!!

[1] Лагерта – северная воительница, первая жена датского героя – викинга Рагнара Лодброка (предположительно, жил в IX веке), в исполнении Кэтрин Винник в канадском сериале «Викинги».

Глава 9. Корчма посреди ада

Два дня спустя…

Данило подошел к барной стойке, оглянулся и медленно осмотрел помещение корчмы. Большая ее часть тонула во мраке; возле обшарпанной печки стояли светильники, но их света явно не хватало. Сизый дым клубился и скапливался под почерневшим потолком. Но ни дым, ни тьма не помешали бортнику подробно рассмотреть две группы посетителей. За одним столом вокруг немолодого мужчины с разросшимся родовым пятном на левой щеке сгрудились воины в красных плащах. За вторым шушукались две еще более колоритные фигуры: грузный купец в парчовом кафтане, отороченном мехом, и некое странное существо с непомерно длинными руками и вытянутым морщинистым лицом. Выглядело существо не по-здешнему. Одежда как у байкера – кожаные штаны и куртка; а из-за голенища сапог торчат рукояти кинжалов. Посетителей обслуживала лохматая карличиха, у которой из-под косм выглядывали длинные уши. Сложно было даже понять, одета она или укрыта собственным мехом. На вид, скорее, ручная обезьянка, а не человек, но это никого не смущало.

– Колеслав, пройдемся наутро вдоль кузнечной слободы? – произнес один из воинов. – Знамо, рассадник упырей как раз там.

– Можно и пройтись, коль пополнение прибудет. Только лошадей сразу обратно отправьте, ни к чему мучить бедных. Здесь от них никакого толку.

– Ребра наги достал? – прошептали из другого угла. – И печень, печень очень нужна.

– Пока только троих завалил, времени очень мало… – глухо ответил «байкер».

Рядом призывно кашлянули. С намеком. Молодой человек оторвался от лицезрения корчмы и перевел взгляд на здоровенного краснощекого верзилу – местного бармена. «Вылитый Людоед, – подумал при этом. – Улыбка такая жутковатая…» Разделенная на две части черная борода мужичины лежала на заляпанном фартуке. В бороде что-то ползало.

– Браги, медовухи или чего покрепче? – нежно, почти ласково спросил бармен. Совсем нестрашным голосом.

– Мне бы липового чаю с тонкими блинчиками… – зачем-то ляпнул Данило.

– Может, еще и о морепродуктах вспомнишь? – совсем тихо, с хрипотцой поинтересовался Людоед. В этот момент в его мясистых руках появился тесак, и он начал тут же на стойке быстро разделывать свиную корейку.

– Ну, если нет чая, огласите весь список, пожалуйста, – в тон ему молвил юноша.

– Я тебе сейчас сопли в жопу засуну, коль не сделаешь заказ, – улыбнулся страшила.

– Да браги ему, браги и кусок хлеба. И не вздумай мясо подсовывать, – проревел ввалившийся в корчму Мстислав. Он со смаком хлопнул Данилу по плечу и прямиком направился к купцу.

– Он медок любит с бобами, – гоготнул вошедший следом сотник Василько. Этот подсел к воинам.

– Так медку или браги? – зловеще уточнил бородач. Данило поерзал. Корчмарь не внушал доверия, а тесак в мощных лапищах тем более.

– И того, и другого, – наконец осмелился ответить гость. Да уж, выберешь тут, как же…

– С икорочкой или чесночком?

– А можно просто? Безо всего…

– Ну, как знаешь, – разочарованно прогудел Людоед. Он отложил тесак в сторону и со стуком брякнул на стойку перед юношей две баклаги. После вытер руки о фартук и на время исчез в подсобке.

Данило невольно выдохнул. А ведь так нормально начиналась история: деревенька, лесочек, девочки красивые, прием у княжеской четы, надежда на совершение рыцарского подвига! Дракона хотел убить иль принцессу спасти… Мечталось о чем-нибудь светленьком, простеньком, положительном. Чтоб потешить эго и погреть самолюбие. Первый перец на деревне – красота! А вместо этого отправляют в какую-то дыру, где повсюду грязь, вши и подозрительные нелюди. Неправильная реальность какая-то. Ну почему чтобы подняться, надо хорошенько поползать на брюхе? И это если еще забыть о яде и мучающих наваждениях…

Тик-так, часики тикают, секундочки бегут…

– Остромысл, шпион ты проклятый, шел бы ты отсюда подобру-поздорову. – Бас Мстислава невозможно было ни с чем спутать. – Мне поговорить с уважаемым надо.

– Но мы тоже не договорили, – возмущенно зафальшивил купец.

– Договорили, не договорили, какая разница. Я ж долго упрашивать не буду. Аль мои кулаки позабыл?

– Какой же ты грубиян, вирник, – слезливо укорил купец и засеменил к выходу.

– Ты ведь местный следопыт, не так ли, волколак? – то ли спросил, то ли утвердительно молвил Мстислав, обращаясь к собеседнику изгнанного купца.

– Тебе лучше знать, – осклабился «байкер».

– Ну, тогда ближе к делу… Принимай заказ: нужно мою гоп-компанию сопроводить на Сток-улицу, а потом вывести к воротам. Больно в городке все путано стало. Не потеряться бы. Плачу́ в итоге серебром. Скажем, гривну.

– Отказа, как я понимаю, ты не примешь? – В голосе волколака зазвучали лающие нотки. – Что ж, ладно. Только гривны мало, я на этом не столько приобрету, сколько потеряю. Десять, никак не меньше. И одну вперед. Для подтверждения серьезности намерений…

Данило заслушался и не заметил, как к нему снова подобрался Людоед. Даже вздрогнул, когда увидел, как тот стоит, большой и краснощекий, дырявит взглядом, толстые пальцы выстукивают незамысловатый ритм, и оскал такой нехороший.

– Да что же это за место такое, в самом деле? – воскликнул юноша и торопливо сделал большой глоток из первой попавшейся баклаги. Ну и вкус… Лучший кофе на дороге, отхлебнешь – протянешь ноги! С трудом подавил рвотный рефлекс. Неизвестно, как сей жуткий бармен отреагирует, если он блеванет на его стойку.

– Нейтральная территория. Здесь не Коржи, не князь, здесь люди кушают и отдыхают. И ты пей! П-е-ей, коли обидеть не хочешь.

Пришлось глотнуть еще раз. Пойло обжигало и травмировало горло. Лучше бы чистого спирта дали! Неужели трудно изобрести достойный самогонный аппарат?! Данило решил: «Буду дальше прислушиваться к беседам посетителей. Только б не смотреть на эту плотоядную улыбку неопрятного корчмаря».

– Колеслав, не узнаешь вещичку? – Василько крутанул на пальце серебряный обруч с янтарными каплями-вставками. Занятная штучка, в самый раз для городских барышень-зазноб.

– Да, витязь, узнаю, но откуда она у тебя?

– Да вот, случился бой с одним отроком, тот и обронил украшеньице. А когда его пленили, поведал любопытную историю…

– То личное, – поспешил оборвать собеседника Колеслав. – не стоит утомлять присутствующих.

– Однако Януш говорил…

– Лех не выполнил возложенной на него миссии, да и не важна уже эта история.

– Лиандра из Раековских и твой сын Сандр теперь вместе?

– Я ведь, кажется, попросил не вдаваться в подробности. Ты меня не слышишь, что ли? – Колеслав не скрывал своего раздражения. Даже нотки угрозы прозвучали в его голосе. Непонятно, чего там на самом деле было больше.

– У меня всё в порядке со слухом. Но и ты меня услышь. Нам еще войны с Королевством не хватало…

Колеслав вскочил с лавки, за ним поднялся и его отряд, кто-то вытащил клинок. Василько сглотнул. Вирник запнулся на полуслове. Данило нащупал свою булаву. Че, разборка – прям здесь и сейчас? Как же так? В чем причина? Кто виноват? Ну, кого бить он, по крайней мере, знал!

Однако кое в чьи планы драка не входила. Людоед с невероятной ловкостью перепрыгнул через стойку и встал между Колеславом и Василько. Оказалось, что краснощекий бармен в замасленном фартуке превосходит в плечах и того, и другого. Перекаченный, что ли? Рядом с ним пристроилась карличиха с метлой в руках.

– Озверели?! Забыли, где находитесь? Захотели в моем котле оказаться?

– М-дя, – подтвердила карличиха и подула на упавшие на лицо космы, далеко выпятив нижнюю губу.

– Друзья, вы чего? – подал голос Мстислав, обернувшись на шум. – Мы же все княжьи дети, об одном радеем, нам нельзя ссориться.

– Они и не ссорятся, они расходятся, не забыв, кстати, подкинуть хозяину за беспокойство.

«Вот умеет же убеждать Людоед!» – подумал бортник. Напряжение как-то разом улеглось, клинки вернулись в ножны. Колеслав с Василько отступили друг от друга. Не, этот стиляга-сотник тот еще задира, всегда найдет, где подраться!

– М-дя, – снова поддакнула карличиха, утирая свой длинный нос.

– Ладно, мы пойдем, пожалуй. – Мстислав поднялся со своего места, пересек корчму, схватил Василько за локоть и потянул к выходу. Напоследок бросил через плечо: – Волколак, не отставай. – И добавил: – А это тебе, хозяин, держи. Здесь хватит с прибавочкой.

И вирник кинул бармену увесистый кошель, который мигом исчез в необъятной лапище.

И что? Никакой драки не будет? А Данило было настроился. Ему же просто необходимо взбодриться. Опробовать свою чудесную булаву́. Не зря ведь она так дорого стоит! Так кто же этот Людоед, и почему он, собственно, Людоед? Что особенного в этой корчме, находящейся посреди Княжего града, – места, над которым властвуют обреченность и уныние? Минор – как квинтэссенция обрывков светлых чувств, тех огрызков, что остаются от самой первой любви. Остатки пикника на обочине… А ему даже подраться не дали!

***

Когда-то корчма располагалась у торга, лицом к улице, соединявшей детинец с Северными воротами. Место, проходное и оживленное, называлось «Погулянка», но редко кто об этом вспоминал. Для местных оно было просто «Корчмой» и пользовалось у них особой популярностью. Не терем купеческий, но и не какая-то там халупа: в два этажа, покрыта дранкой, имела заезд с воротами, такими широкими, что любая телега пройдет. В центре небольшой двор с лестницами, по которым поднимались на второй этаж. Слева от входа – белая крашеная изба с печью и камином, справа – светлица с каморками, ну а прямо – конюшня с амбаром. Наружные лестницы вели к жилым комнатам постояльцев, разделенным сенями. Посетителей побогаче звали налево, тех, что попроще, направо. Печь в белой избе была непростая, с хитрым дымоходом. Поэтому дышалось внутри хорошо и свободно. Обстановку дополняли буфет, несколько длинных и не очень столов на козлах, лавы вдоль стен и отдельные табуреты.

Однако сейчас за спиной Данилы сгрудилось бесформенное здание, огороженное покрытым мхом забором. Крышу заслоняли сгустки сиреневатой мглы, перед воротами были набросаны обгрызенные кости. Внутри, в той части, что слева, остался за барной стойкой Людоед. Что скрывалось в правой – страшно и подумать. Дышалось в корчме так же, как снаружи: тяжелый воздух будто прилипал к легким. И еще там вроде имелся котел, в котором варили людей. Или это такая местная присказка?

Впереди их ждал путь сквозь сумрачный город, в котором вдоль путаных улиц угадывались неясные силуэты домов. Ни луны, ни солнца не просматривалось. Один синеватый дым кругом. Кое-где в их сторону тянули свои жадные пальцы изувеченные кусты, кое-где булькало и хлюпало прямо посреди мостовой, над теми местами клубилась дымка и веяло опасностью. И ни единого намека на присутствие насекомых: ни пчел, ни шмелей, ни мошкары с комарами. Однако какая-то живность все же водилась, правда, она тщательно скрывалась в темных подворотнях или просто в непроглядной тьме.

– К Поперечной улице? – спросил Мстислав. Его удлиненная кольчуга слабо бликовала серебром. Вирник проверил ремни, потрогал рукоять меча и топорика, перебросил через плечо суму, после чего почесал затылок. Был он как никогда серьезен, почти не сквернословил.

– Может, когда-то она и была поперечной, а теперь прямых улиц нету. И прямых путей тоже, – осклабился «байкер». Его вытянутое лицо кого-то очень сильно напоминало Даниле (кажется, волколаками называли оборотней, превращавшихся в волков). – Пойдем лесенкой: двести шагов на восток, двести на север, и так далее. Глядишь, и доберемся до Стока. Хотя вам там может не понравиться.

– Понравится – не понравится, это уже наше дело, ты, главное, доведи по своей «лесенке», – встрял Василько. Черный мех меж пластин доспеха воина лоснился, оттого был особо заметен, к спине приторочен каплевидный щит, из-под которого выглядывал тисовый лук. Один колчан был пристегнут к поясу, другой закинут туда же, за спину. В общем, выглядел сотник как глянцевый богатырь. Прям глаза слепило от его идеального облика.

– Да мне то что, вы заплатили, вам и расхлебывать, главное, поспевайте за мной. – И их вожатый быстрым пружинистым шагом направился в сторону длинных, вытянутых строений неясного назначения.

Почему-то предстоящие приключения не шибко радовали нашего героя. Под ногами чавкала вязкая жижа. От мостовой остались лишь немногочисленные неровные валуны и скользкие бревна. Бегающие тени на грани видимости тоже не добавляли оптимизма.

А вдруг то, что они ищут, и есть его закрытая дверь, и если открыть крышку Мармендука, он пройдет точку возврата? Вдруг на этом всё и закончится? Хочет он того или нет? Да, сейчас чувствует себя неважно. Однако никакого мало-мальски значимого поступка бортник так и не совершил. Чего он вообще здесь достиг? Ни-че-го! А от никчемности собственного существования он и там еще устал. Сладко есть и вкусно спать? Упаси Создатель, ему этого мало. Каково жить, когда никаких талантов в себе обнаружить так и не смог, а душа все равно дрожит от вожделения чуда?

Данило схватился за то место куртки, под которым нащупывался оберег. Спаси и сохрани! Он не знал отчего, но даже будучи таким не хотел, чтобы все закончилось с открытием крышки сундучка. А в том, что они откроют этот ящик Пандоры, сомнений не было. Искушение рождает историю. Иначе не было бы изгнания из Рая, а значит, и существующего мира, ну или миров.

От прикосновения к узелковому оберегу стало легче. Помогает подарочек Прасковьи! Может быть, и пронесет. Может, он ошибается и это будет обычный волшебный ящичек, ценный только для местных, а никакой не ключ от скважины виртуального замещения.

– Не приближайтесь к черной колючке. Порежет, и бронька не спасет, – пролаял «байкер», когда юноша уклонился в сторону. Как будто у проводника глаза на затылке! Шагает первым, а успевает и всё замечать, и команды раздавать.

За ним пыхтел Мстислав, замыкал отряд Василько. Шаги сотника были настолько легки, что Данило едва их различал.

В какой-то момент волколак, как все называли провожатого, резко остановился, совсем немного не дойдя до покореженных амбаров.

– Что там, мать-перемать? – буркнул вирник, едва не воткнувшись в кожаную спину.

– Жгучий пух болтается над подозрительной ямочкой. Еще вчера ее там не было. Ой, не к добру это. – Последние слова длиннолицый процедил сквозь зубы, потом сплюнул себе под ноги. – Пора забирать влево.

И они повернули на север по узкой улочке между очень неприятными заборами. Иногда в изгородях отсутствовали жерди, и тогда сквозь прорехи виднелись язычки голубоватого пламени, что вырывались из разрушенных домов. Только пламя это не жгло и не грело, а являлось просто вкраплением в пространство, своеобразным наложением одних текстур на другие в руках неумелого игродела.

Чтобы отвлечься, Данило спросил у сотника:

– Чем тебе не угодил Колеслав?

– Тем, что предал своего князя. – Голос Василько дрогнул, что-то звякнуло под его ногами. Ишь, споткнулся даже. Ну, хоть какой-то звук, а то уж временами мнилось, что не живой человек, а некий призрак бредет за спиной.

– Колеслав Зоркий из рода Вестовичей, владетель Смолянки, – предатель? – изумился вирник. – Да он единственный из западников, кто не преклонил колено пред лже-Ингваром, лиходеем Васютой.

– Никто с этим не спорит. Свое предательство он совершил позже.

Некоторое время шли молча. Когда у сломанного дуба снова повернули на восток, Василько продолжил рассказ:

– Он позволил жить в блуде своему сыну Сандру. Тот в сумятице последней войны похитил из Королевства Лиандру. И если родственники девушки – Раековские – спустили это дело на тормозах, то наш князь не принял подобного поведения.

– Ну а нам-то что до этого? – удивился Данило. Пока картинка не складывалась в голове.

– А то, что сейчас Колеслав выслуживается перед князем, кидается в самое пекло, а между тем лехи пьют и веселятся в покоях его дворца в Смолянке. Те самые лехи, что выродили лже-Ингвара, были основой Васютиного войска, жгли наши села и веси, привели земли в запустение. А ведь новая война не за горами. Их Королевство как никогда сильно, тем более что весь Закатный край с их Владыками стоит за его спиной. Поэтому любая мелочь может спровоцировать очередное побоище, а Колеслав дает к тому отличный повод.

– Ему что… выгнать Лиандру и отказаться от собственного сына? – усмехнулся Мстислав.

– Здесь надо резать по живому, – огрызнулся в ответ сотник. Данило почти уже ненавидел этого задавалу. Весь из себя правильный, о высоком радеет, а то, что на простое человеческое счастье покушается, не замечает. Из-за таких вот узколобых идиотов и возникают трения между Монтекки и Капулетти, а влюбленные лишаются своего шанса.

– Тихо. Дайте внюхаться, – остановил процессию и одновременно спор внутри нее длиннорукий «байкер». Затем он задрал голову, вытянул кверху нос и действительно начал нюхать воздух. Казалось, еще немного, и он завоет. К счастью, обошлось – не завыл. Правда, беспокойно заозирался.

– Что учуял? – глухо спросил вирник.

Волколак вытер ладони о кожанку и скомандовал:

– А теперь бегом! Не отставайте, иначе пиши пропало.

И проводник побежал, согнувшись в три погибели и почти касаясь земли руками. Побежал на север, сквозь мертвые растения, покрытые лишайником, мимо черной колючки, ломая на пути хлипкие преграды и огибая лишь остовы изб, из которых выплескивался голубой огонь. За ним легко, непринужденно и очень-очень быстро перебирал своими длинными ногами Василько, за сотником грузно шлепал по грязи коротконогий Мстислав. Данило же очень скоро стал позорно отставать. Его спутники оказались на редкость резвыми, а у бортника, банально не хватало дыхания. Ко всему, этот озноб, что уже который день пробирал до мурашек. А потом еще шестопер, ставший вдруг весьма тяжелым и неудобным. Однако приобретенный в Безымянке навык всё же помог. Бортник отлично слышал, куда удирает его команда, и шел на звук, как зверь идет по следу.

К сожалению, лишь до поры, до времени. В какой-то момент и эта связь оборвалась. Мгла хорошо скрадывала не только видимое: горизонт в ней отсутствовал как понятие, а туман начинался буквально через пятьдесят шагов. В этой мгле тонули и звуки, и запахи. На определенном расстоянии их словно обрубало. Ты видел, слышал и обонял лишь то, что находилось в неком круге, центром которого ты сам же и являлся. Возможно, это касалось только Данилы, все-таки его мучило отравление и тела, и разума. Как бы то ни было, его товарищи пересекли границы этого круга, и он испугался, что потерял их.

К этому моменту сил у бортника больше не осталось. Он остановился посреди широкой улицы, не представляя, куда двигаться дальше. От кого они бежали? Что могло испугать такого как волколак? Этот бандит не походил на труса. Подонок, да, но не трус. И, тем не менее, кожаный бежал так, словно от этого зависела его жизнь.

Данило вздохнул, вытер со лба пот и решил пройтись по улице. Ломиться через искалеченные магией дворы и подворья в одиночку представлялось чем-то сродни самоубийству. Интересно, сейчас день или ночь? Как все непонятно в этом про́клятом городе!

Вот, например, дома. На этой улице они совсем не похожи на жилища любичей: кирпичная кладка, широкие окна, барельефы с изображениями мускулистых гигантов. И пусть многие стены обвалились, пусть не сохранилось ни одной целой крыши, определенно эта улица не из этого города. По мере Данилиного продвижения по ней пустыри, ямы и трещины исчезли. Разбитая дорога стала походить на мостовую. Болотная вонь сменилась сухим воздухом. Впрочем, над всем этим «великолепием» все так же поднимался тревожащий душу путника сиреневатый дым.

Надо полагать, шел он долго, потому что страх успел смениться отрешенностью. Поэтому даже не удивился, когда вышел на круглую площадь, посреди которой торчал колодец, собранный из крупных валунов. Строения по краю площади все скрывались за зарослями то ли рябины, то ли какого-то ее подобия. Рядом с колодцем стояли трое: Мстислав, Василько и волколак, издалека еше больше похожий на техасского байкера. Были они при оружии: вирник в одной руке держал меч, в другой – топор, сотник натягивал лук, их проводник выставил пред собой кинжалы. И главное, оба товарища Данилы напялили на себя шело́мы с личинами.

– И снова здравствуйте. Ничего, что я малость заблудился?! Ну, правда, неужели подождать не могли?

Молодой человек помахал было им рукой, и вдруг его осенило: ребятишки-то полностью готовы к бою! И правда, через некоторое время он услышал топот множества ног. Десятки, сотни каких-то агрессивных существ приближались к ним со всех сторон. Вот так всегда! Когда ищешь приключения в виде хорошей драки, это приключение от тебя бежит, а когда отдохнуть треба, оно само тебя находит! Юноша сунул ладонь в темляк булавы́ и начал пятиться к колодцу…

Глава 10. Не у всякого колодца есть дно

До колодца Данило так и не дошел. Из клубов тумана стали выскакивать одна за другой угловатые фигуры. Это были его давние знакомые – упыри. Их ни с кем не спутаешь: серые лица, пустые, стеклянные глаза, выпирающие клыки и когти вместо ногтей. Только нынешние показались на вид помассивней тех, которых он с таким трудом одолел у Безымянки.

А спутники-то молодцы! У самих и бронька более закрытая, и шело́мы в наличии. Знали, что встречи с серолицами не избежать, приготовились. А до него им и дела нет. И правильно, чего с ним якша́ться/пе́статься – он и так покусанный.

Данило посильней сжал булаву и задержал дыхание. Еще пара прыжков – и первый упырь будет рядом. Два прыжка – и, если повезет, бортник прикончит самого проворного. По телу пробежал холодок – а вдруг не получится, вдруг их сметут к бабушке на повидло?

Попробовал отскочить влево, однако ноги будто к земле приросли. Тогда нагнулся и еле-еле успел отклонить непослушное тело. Тут же что-то твердое ударило в правое плечо. Бляха на куртке прогнулась, но выдержала. Шок словно разбудил – к ногам вернулась подвижность. Он прыгнул в сторону, увертываясь и пытаясь достать клыкастого недруга.

В это же время Мстислав встретил другого упыря ударом носка обшитого металлом сапога. Получилось знатно! Гад отлетел и сшиб по дороге еще парочку таких же. И тут эту кучу малу накрыла квадратная бронированная туша вирника. Ему хватило всего пары взмахов, чтобы несколько конечностей и три морды отделились от сразу же поникших тел.

Одновременно со всеми атаковал и волколак. Если кто и был быстр, так это он. Когти серолицых натыкались на его стремительные кинжалы, а их зубы клацали, хватая пустоту. Потом очередной упырь получал с десяток проникающих ударов в грудь, в голову, в конечности и превращался в подрагивающий комок бесформенной плоти. Волколак же принимался за следующего.

С тылу не ленился Василько. Он вскочил на оголовок колодца и оттуда элегантно посылал в кровососов одну стрелу за другой. Его стрелы не убивали, а лишь отбрасывали все прибывающих и прибывающих чудовищ, уменьшая на время количество противников для других. Тисовый лук оказался с магическим эффектом – любой эльф позавидовал бы!

Когти серолицего монстра подобрались к самому лицу Данилы, и один даже чиркнул по щеке юноши. К счастью, рана оказалась неглубокой, хоть щеку и неприятно обожгло. В ответ бортник изо всех сил размахнулся шестопером, но упырь увернулся от удара, демонстрируя удивительную верткость.

Мелькнула мысль: как бы сейчас пригодилась его колдовская способность! Данило отчаянно захотел, но не смог, как это случалось раньше, вызвать рябь в пространстве, взглянуть на мир со стороны Изнанки. Может, потому, что у мертвяков не было души? Кто знает, но он остался без своего тайного оружия в самый что ни на есть неподходящий момент. Вот так – один на один, с Бамбино против армады клыков и когтей.

От стрел звенел воздух, Василько не мазал. Сколько сотник еще продержится? Сколько у него осталось стрел? Эх, об этом лучше не думать.

Когти рассекли воздух у самого горла Данилы. Он дернулся, отскочил и в этот раз с размаху впечатал булаву в ключицу проклятого монстра. Не сильно, но на обратном рывке перья шестопера вырвали хороший кусок упыриного мяса. Воспользовавшись тем, что серолицый пошатнулся, юноша вдарил чуть выше. Вышло классно! Послышался хруст ломающихся костей. Еще замах. И с третьей попытки он-таки смачно заехал в самую голову вражине. Тот грохнулся на землю, словно арбуз лопнул! Данила же без передыха приготовился встречать очередную злобную тварь. Рефлексировать времени не было.

Чем могло бы закончиться это побоище, предположить нетрудно. Однако в какой-то момент раздался рев рога, и за спинами исчадий ада появились воины в красных плащах. Помощь подоспела, когда ее и не ждали. И пришла она как никогда вовремя.

Подбитые стрелами монстры и те из них, что составляли задние ряды войска мертвяков, довольно быстро пали под мечами умелых воинов. Но битва на этом не закончилась. Оставшиеся упыри развернулись и ломанулись на любичей. Теперь те отбивались, теряя одного воина за другим. Всё же серолицых уродов изначально было сотни, а патрульный отряд насчитывал едва ли пять десятков. Зато товарищи Данилы на короткий миг смогли выдохнуть.

Каково же было удивление юноши, когда Василько бросил лук, соскочил на землю, вытащил меч и, прикрываясь щитом, сшибся с главой отряда витязей в красных плащах. Судя по пышному плюмажу и золоченому доспеху, командовал патрульными непростой воин, а если вспомнить последние события, – то им не мог быть никто иной, кроме как владетель Колеслав. Свои этим двоим не мешали, а чужие быстро падали под их клинками. Иногда, если требовала ситуация, они вставали спина к спине, чаще же оголтело бились друг с другом. Да так, что от щитов отлетали щепки, а из кольчуг вырывало звенья.

За прошедшие минуты (хотя можно ли в такой ситуации верить чувству времени?) Данило уложил чуть ли не с десяток чудовищ и заметно упарился. Не было в нем больше первоначальной ловкости. Хваленая регенерация не давала ему умереть, но подцепленный еще в Безымянке яд делал свое дело – силушки поубавилось знатно.

Бортник отвлекся, задумался и пропустил момент, как какая-то мразь схватила его за обе ноги и поволокла на край площади. От рывка он упал и теперь отчаянно колотил кулаками по проносящейся мимо земле, усеянной … трупам. Вырваться никак не получалось. Вокруг бились друг с другом живые и мертвые, и было непонятно, кто кого побеждает. Помочь ему было некому.

Неожиданно булава зацепилась перьями за камень, и темляк с болью врезался в запястье. Скольжение застопорилось, чем юноша и воспользовался: перевернулся, вырвал из захвата одну ногу, несколько раз сильно ударил, а затем и оттолкнул предприимчивого мертвяка. Ошалев от удачи, Данило сначала на корточках, а потом со всех ног помчался обратно к колодцу. Словно Маркус Аллен в лучшие годы, юноша уходил от захватов и тычков, пока не сделал свой выносной тачдаун[1]. Но когда, счастливый, ухватился за край колодца, как за древко флага, установленного на Эвересте, как за финишную ленту после изматывающего марафона, как за бутылку воды, брошенную айдолом в страждующую толпу, его чем-то неопознанным основательно приложили по ягодицам. Попытка удержаться за пределами колодца успехом не увенчалась, и он, совершив немыслимый [по своей сложности] кульбит, полетел вниз, в черный, глянцевый зев, в самую глотку акулы.

***

Данило всё падал и падал, пока темнота не выплюнула его в сумрачный коридор, где он приземлился на каменистую поверхность так, как если бы просто споткнулся и потерял равновесие. Булава громыхнула о камни своей цилиндрической втулкой, знатно примяв голову змеи в навершии.

Ох уж этот мир магии и колдовства! Сплошные сюрпризы.

Глаза постепенно привыкли к густому сумраку. Тот, кто создал это место, не планировал делать Данилу слепым.

Прямо перед странником и позади него простирался длинный туннель – туннель без Белого Кролика, абсолютно пустой. И упал он не на кучу валежника и сухих листьев. Более того, над головой не было никакого жерла колодца! Просто глухой свод, целый и невредимый. Оставалось выбрать, куда идти. Данило помедлил и пошел налево (если принять за точку отсчета положение тела, когда он поднялся на ноги). Впервые пожалел, что в качестве оружия выбрал булаву. Она тяжелой гирей болталась у пояса, чем доставляла жуткие неудобства.

Подземный коридор гигантской кишкой извивался в толще скалы. Два роста вверх, три в ширину, неровные стены с уступами, кое-где покрытые колючим мхом. Вскоре в полу стали встречаться трещины, а с потолка сыпаться мелкие камушки с пылью. Требовалось соблюдать осторожность, чтобы не провалиться куда-нибудь еще ниже.

Его состояние ухудшилось. Кровь сочилась не только из ссадины на щеке, она текла также из носа, изредка останавливаясь, чтобы вскоре политься вновь. Озноб бил всё сильней и сильней. Во рту усилился металлический привкус. Вскоре его стошнило. Опорожнив желудок, Данило долго не мог встать.

На развилке он снова повернул налево. Тысячу шагов проделал как во сне. Но сделать дальнейший выбор оказалось сложней: один путь шел под уклоном вниз, центральный – без перепада высот – прямо, третий, наоборот, уходил куда-то вверх.

Данило в отчаянии повалился на колени и тяжело задышал. От усталости, боли, отсутствия смысла во всем чуть не взвыл. За что ему такое наказание? Он что, должен околеть здесь, блуждая по бесконечным коридорам? Желудок вновь вывернуло наизнанку.

В очередной раз с трудом поднялся. Неважно, вниз или вверх, он должен идти! Слезы, смешанные с потом и кровью, текли и текли по щекам и подбородку. Можно плакать, когда никто не видит, это он выучил с детства. Грудь сжималась, спазмы мешали дышать.

Как там его товарищи? Смогли ли одолеть мертвяков? Жив ли Василько? Уже совсем не хотелось, чтобы его убили, и не хотелось, чтобы он убил Колеслава. Что с грубияном вирником? Не затоптали ли его? Даже волколака стало жалко. Юноша вытер запястьем мокрый нос.

Каким наивным он был, когда надеялся, что миры отличаются друг от друга! Теоремы, аксиомы, логические построения… Разве можем мы достичь иного, коли механизм изначально настроен определенным образом?!

Цель главного героя заключается в том, чтобы добиться максимального уровня силы (навыков), сделать так, чтобы в общей песочнице именно протагонист диктовал всем свои правила. Обычно эта цель достигается через глобальные свершения и подвиги.

Но если оказывается, что песочница тоже живой организм, разве герой не будет восприниматься ею как злокачественная опухоль?

Как в таком случае поведет себя песочница? Без сомнения, постарается избавиться от того, что может сожрать ее без остатка.

Как же это отвратительно! Ему не нравилось считать себя опухолью, но он не мог поспорить и с тем, что главный герой – это безусловно инородное вторжение в самодостаточный мир.

Однако герой этот – сам по себе тоже живой организм, который определяется разумом и сознанием. И тут на сцену выходит концепция лабиринта. Рано или поздно разумное существо осознает себя запертым в определенных рамках. Где бы главный герой ни оказался, везде будут ограничительные стены. И тогда выскакивает подсказка: выйдешь из лабиринта, если найдешь некую запертую дверь. Либо пошли эту дверь к черту, взорви стены, разрушь существующие правила, перемешай и то, и это – все равно ты рано или поздно вернешься в свой мир и будешь тем, кем был ранее.

А он, глупый, хотел на затравочку убить дракона или спасти принцессу, а затем найти себе Еву и, что скрывать, отрешиться от всяких подвигов и просто делать детишек на краю Ойкумены. Забыть о том, чтобы было до, не думать о том, что будет после, – хороший план, да нехорошие последствия.

В какой-то момент, когда Данило всерьез приготовился лечь на пол и сдаться, коридор неожиданно закончился. Пред взором странника предстали массивные створчатые ворота из красного дерева. Украшавшие их барельефы представляли собой изображения сценок, где рогатые монстры пытали людей. Пытки были разнообразные: кого-то топили в огненной лаве, кого-то сажали на кол, с кого-то заживо сдирали кожу. Среди персонажей он заметил одно знакомое лицо – лицо узника из подземелья, соседа Добрыни по камере. Правда, здесь он был коротко острижен, имел опрятную клиновидную бородку и усы, одет в латы и при мече. Воин надменно сидел на ступенях у трона, покрытого медвежьей шкурой, а к нему тянула руку девушка со змееподобными волосами, струящимися по белоснежному платью. Она отчаянно пыталась уползти от мучителей, которые неумолимо приближались и уже занесли над ней свои пики и тесаки.

Слева от створок ворот, в нише, мерцал зеленым огоньком стеклянный полукруг. В него был встроен полутораметровый рычаг из матового металла. В унисон ритму мерцания время от времени по рычагу изумрудным росчерком пробегала струйка света. На стеклянном полу виднелась затейливая вязь из завитушек и неизвестных бортнику букв.

Вот тебе и наглядный выбор: хочешь, сам открой дверь, хочешь, отожми рычаг. Красная кнопка, искушение Нормы, – теперь и его искушение.

Тик-так, часики тикают, стрелочки дергаются…

Много ли осталось в нем от того Данилы, которым он проснулся в Безымянке? Сколько еще потеряет крови прежде, чем будет спасен? Хватит ли сил выдержать нарастающую боль, или он сдохнет здесь как всеми забытая собака? Ведь все смертны: и люди, и нежить, и колдуны, и такие, как ты. Так, кажется, сказала Прасковья? Нашли себе клоуна. Да пошли вы все! И он обеими руками толкнул от себя створки ворот…

***

Ошибка резидента была явной. Это была не та дверь!

Кнопка «Выход» не сработала.

Створки раскрылись, и Данило вступил в слой прелой травы. Помедлил, но, тем не менее, прошел сквозь ворота. Туннель изменился. Вместо каменных стен проступила земля, из которой то тут, то там торчали под самым разным углом большие и малые корни. Потолок снизился, ширина ужалась.

За спиной раздался грохот. Это закрылись ворота! Путник попробовал было их раскрыть. Куда там! Не оставалось ничего другого, кроме как идти вперед.

Выплюнул под ноги сгусток крови. Вот так надейся после всего этого на легкий исход! Хотел потереть лицо, но ладони были липкими от крови, и он не решился. Присмотрелся – а видимость-то улучшилась. Ага! Это маленькие светлячки-мошки суетятся вокруг мха, спрятанного за выступающими корнями. Всё-то у них продумано! Словно кино снимают. Юноша даже повертел головой в поисках камер, но ничего подобного не обнаружил.

От того, что выплакался, на душе стало легче. И пусть кололо в кончиках пальцев, горело в горле, от слабости дрожали ноги, Данило побрел дальше. Ему не удалось сбежать, его переломили через колено, но он пока что барахтается. А значит, ещё покажет им Кузькину мать, да и про прадеда подо Ржевом расскажет! Его шестопер с ним, он бортник в седьмом поколении, богатырь в десятом и колдун от природы. Ему ничего не страшно! Где тут берлога Коржей? Сейчас он наваляет им по первое число!

Лазы петляли, разбегались подземными тропками, путались и то и дело норовили обмануть. Однако с каждым шагом в молодом человеке крепла уверенность, что он идет в верном направлении. Как паук чувствует по шевелению шелковой нити, что в его сеть попала мушка, так и Данило по легкому дрожанию пространства ведал, какую дорогу ему выбрать. Ибо впереди что-то было.

И в этот раз предчувствия его не обманули.

Последовали три поворота, он раздвинул заросли подземной колючки и вошел в большую пещеру. В ней сплошными рядами стояли страхолюды, чуры, как называли их местные, – трехголовые, человекообразные, звериные. Их было столько, что, казалось, им конца и края не видно. Воздух над деревянными башками заметно колыхался, по пещере гулял слабый гул.

Глаза чуров как по команде открылись и уставились на него. Мать честная, да они живые! Неожиданный порыв ураганного ветра отшвырнул Данилу обратно ко входу, он попятился назад и так отступал, пока не уперся в стену. И в этот момент чуть не закричал, так как к нему устремилась целая туча маленьких монстров с раскрытыми ртами. Пришлось вспомнить про Бамбино. Хороший замах, и первый отправился словно снаряд в глубину пещеры, за ним последовали второй и третий.

После этого страхолюды сменили тактику. Невидимые ручки принялись щупать тело Данилы, пока не нащупали узелковый оберег и резко не затянули его на шее юноши. Тот было ухватился за ремешки, но не успел просунуть руки между ними и телом. Давление усилилось, он захрипел, чувствуя, что уступает. Вот тебе и братики! А он-то печалился, думал, что о нем забыли. Лучше б не вспоминали! Как старосте Тропыге помогать, то нате, пожалуйста, а как дело его коснулось, то удавить хотят! Что за беспредел?!

Пространство начало смазываться. От предметов потянулись желтые сполохи, понемногу принявшие форму лучей. С невидимым лучше бороться невидимым! И Данило намотал на свободную руку окружающие его нити. Картонный мир задрожал. Рябь усилилась. Где-то заплакал ребенок. Давление ремешков оберега ослабло, братики испугались и зашуршали, разбегаясь паучками в разные стороны.

Данило истерично захохотал. Марионетки. Все они – марионетки! Стоит ему захотеть, он вывернет этот мир наизнанку. Разве не об этом ему говорили? У этого мира есть Изнанка! Колдуны черпают из нее свои силы. А он… Он по своей прихоти просто дергает ее нити, и всё здесь рвется по шву!

Чуры вращали глазами, раскрывали рты, посылали проклятья, но боялись приблизиться к обезумевшему юноше. А тот после надрывного приступа смеха так ослаб, что сполз по стене на пол. Забвение подкрадывалось, словно осторожная, хитрая кошка. Убаюканный ее урчанием, он почти провалился в сладкий сон, но тут услышал шепот над своим ухом:

– Очнись, бортник, не время спать, мне без тебя не управиться.

[1] Маркус Аллен (родился 26.03.1960) – американский футболист, который шестнадцать сезонов играл в Национальной футбольной лиге. Считался одним из величайших бегунов на линии ворот и коротких дистанций в истории американского футбола. Тачдаун – способ набора очков в американском футболе, например, забежать в зачетную зону противника с мечом.

Глава 11. Восемь тел на сундук желаний

Даже если бы сейчас взревели трубы Иерихона, Данило ни за что бы не открыл глаза. То ли волшба чуров, то ли дикая усталость тому виной, но его лимит исчерпался. Юноше требовалась основательная пауза, перезагрузка всей его системы. И пусть он больше не проснется, ему это было безразлично; в гамаке у бабушки в огороде так спокойно…

Однако одной тихой фразы оказалось достаточно, чтобы он судорожно дернулся и попытался вскочить. Фразы, произнесенной голосом той, которая, ну, никак не могла очутиться в этой пещере.

– Эй, ты че разлегся, как можно уснуть в таком месте?

Каштановые пряди, выбившиеся из-под косынки; прищур, придающий глазам миндалевидную форму; ямочки на щеках и россыпь миленьких родинок – да, перед ним на корточках сидела Настена. Пигалица даже пахла как тогда – тиной и сельдереем. Только одета в мужскую одежду – штаны и бордовый зипун[1]. Над левым плечом девушки горел маленький фонарь, закрепленный каким-то хитрым способом.

– Совсем дурак, что ли? Если б не наткнулась на тебя, что б с тобой было? Переживай потом.

– Где, где эти страхолюды?

– Сбежали, ты их дюже испужал, – успокоила смуглянка и торопливо добавила: – Но спать в таком месте все равно не надобно.

– Да не сплю я, не сплю, – отстранил ее руку Данило и кое-как встал. Девушка поднялась вместе с ним, и теперь они стояли, почти касаясь друг друга. – Но как ты сюда попала?

– Чтой-то лицо у тебя грязное такое? Плакал никак? – встревоженно проговорила Настена, всматриваясь в юношу, а потом дотронулась ладонью до его лба. – И горячий! Тебе опять плохо?! На, возьми мою скляночку. Для себя берегла, последняя, но вижу, тебе нужней. Пей всю, ругаться не буду.

Данило принял флакон, на мгновение задержав пальцы девушки в своих, затем жадно выпил спасительную жидкость. Как хорошо, что на свете случаются чудеса! Как хорошо, что она снова с ним!

– Надо немного подождать, и силы вернутся. Эй, ты меня слушаешь? Хватит пялиться с глупой улыбкой! Коли смотришь, так смотри с почтением. Дурень. Я все ж таки спасла тебя!

Да, пигалица вовремя подоспела, а то он совсем было запутался. Забыл, кого должен найти. И вот пропащая снова стоит перед ним. И безостановочно тараторит. Милый, маленький зверек, за которого он в ответе. Данило неожиданно привлек ее к себе и крепко обнял.

– Чегой-то ты? Полегче, – пискнула девушка, но вырываться не стала, лишь осторожно похлопала его по спине.

Когда он ее отпустил, она продолжила:

– Волхвы меня послали. Ты думал, твой отряд единственный? Как же! Вы лишь отвлекали Коржей. Пока все за вами бегали, я должна была прокрасться в их берлогу и утащить Мармендук. Да только немного заблудилась. Сбилась с пути. Ужи что-то напутали, завели не туда. Так что без твоей помощи не обойтись. Не-е. За шестопером не тянись. Ты его и поднять-то в таком состоянии не сможешь. Мне нужна твоя колдовская силушка. Не зря же от тебя волхвы шарахаются. Не любо им твое умение. Вразрез идет с их волшбой. А мне сейчас самое то. Мы же поможем друг другу?

Девушка заискивающе заглянула в его глаза снизу вверх и невинно похлопала ресницами.

– С чего ты решила, что я колдун?

– Колдун, не колдун, но точно особенный. Ты людей заговариваешь. Я такие вещички за версту чую. Опасный ты человек, Данило. Но мне, правда, очень-очень нужна твоя помощь! Как мне еще справиться?

Разве его геройская натура могла отказать в такой просьбе? Особенно, когда к нему так нежно, умоляюще обращались. Вроде бы и боль отступила, свернулась клубком где-то в глубине. «Аптечка» сработала как надо. И даже почти не обидно, что он выступал всего лишь приманкой.

– Но как мы найдем этих Коржей?

– Ха, смотри, кто у меня есть!

Настена скинула со спины куль, перевернула, и из него со стуком выкатился на пол пенек с тремя ртами и пятью рогами. Девушка торжественно указала на него рукой.

– Вот мой пленный. Но он… отказывается сотрудничать.

Данило с интересом воззрился на чура. Тот грозно вращал глазами, кривил рты и всячески показывал, что никого не боится и будет держаться до победного.

– Сейчас мы его разговорим, – убежденно произнес Данило, отстегнул от пояса нож и грозно зыкнул на пленника. Тот в ответ скуксил рожицу.

– У… дорогая игрушка, – восхитилась девушка, заглядываясь на нож. – Клинки с малахитовой ручкой зачарованы. И очень опасны… для тех, кто хочет сохранить правду.

– Есть шанс проверить. – Данило демонстративно провел по лезвию подушечкой большого пальца. Чур изменился в лице. Его рога испуганно зашевелились. – Ну что, деревяшка, готова изойти на стружку?

Юноша покрепче ухватился за рукоять ножа и сделал первый надрез. От разумного полена отделилась весьма симпатичная щепочка: тонкая, длинная, ломтиком. Настена стояла очень близко, вытянув тонкую шею, подчеркнутую черным амулетом-ошейником. Данило даже различил, как пульсирует жилка на этой самой шее. Девушка напряженно следила за происходящим. Такое внимание подстегивало, и бортник продолжил с удвоенной энергией.

Если второй и третий срез чур выдержал с упорством стоика, то на последующем стал выражать признаки беспокойства, и вскоре из его глаз потекли большие смоляные слезы.

– Получил, что хотел?! – азартно воскликнула девушка, высоко задрав подбородок. – Я тебя предупреждала! Ну, теперь покажешь дорогу к Коржам?

Страхолюд поник, углы его ртов опустились, физиономия приобрела щенячье выражение. Он несколько раз обреченно кивнул. Из его ноздри вылез золотистый, светящийся жук, отлетел немного в сторону и закружился на месте.

– Смотрите-ка, он согласен! – Настена радостно захлопала в ладоши. – У нас получилось! Мы победили! Идем быстрей. Так не терпится сундучок увидеть!

Она схватила страхолюда за рога, засунула обратно в куль, подобрала брошенную булаву и быстро зашагала за тронувшимся в путь жуком. Через несколько шагов оглянулась и громко крикнула:

– Эй, не отставай! Мне одной не справиться. Ты же обещал!

«Даже под землей умудряется ходить размашисто», – подумал Данило, глядя ей вслед. Потом убрал нож, вытер вспотевший лоб и тяжело последовал за девушкой.

Пещера опять сменилась узкими, почти звериными лазами. Но теперь у странников была путевая нить в лице гремящего крылышками жука. И они уверенно продвигались вперед среди коряг, мха и лишайника. Лечебный настой вернул кой-какие силы Даниле, но молодой человек продолжал потеть и чувствовал слабость. Было так душно, что хотелось немедленно скинуть с себя всю одежку. На юноше буквально сухого места не осталось. Правда, нигде не кровило, желудок успокоился, спазмы отпустили. Не бодрячок, но вполне себе терпимо.

Настена все время шла впереди. Она волочила по земле шестопер и часто поводила плечом под своим мешком. Все попытки забрать оружие резко пресекала, кидая такой взгляд, что, казалось, о него можно было обжечься. Да уж, упрямства этой худышке не занимать!

– Почему ты со мной не простилась? Там, в Средине.

Она хмыкнула.

– А ты почему меня не искал? Я подумала – поигрался и бросил. Но у меня тоже есть гордость.

– Я искал, но было мало времени.

– Вот ты сам себе и ответил. Где же твоя настойчивость?

От этих несуразных слов он едва не споткнулся. Что пигалица этим хотела сказать? Это он-то не настойчивый? А почему тогда после их поцелуев она сама так резко остыла? Определенно, Настена несправедлива к нему. Он же не насильник. В таком деле должно быть согласие обеих сторон. Стоп, так смуглянка была не против?! И сейчас намекает на продолжение? Юноша взволновано сглотнул.

– И не мечтай! – Девушка словно его мысли прочитала. – А то шишку набьешь. Осторожней, паутина. Фу, весь нос мне забила. Я что хотела сказать-то. Все говорят, что это мармендук заколдовал Княжий град. Но они ошибаются. Во всем виновата людская жадность. Как думаешь, кого ты встретил в той пещере? Кто эти, как ты их называешь, страхолюды? Отвечу, потому как знаю, что ты не помнишь: людские защитники, хранители наших родов, наша застывшая память. В каждом доме стоят на почетном месте – что во дворце, что в лачуге. А как тогда они здесь очутились? И опять отвечу: променяли их люди. Одного, второго, третьего, и в итоге получили заколдованный город. Мармендук – это просто ящик желаний. Он дает то, чего больше всего жаждут, не просят, а именно жаждут. А ведь в каждом из нас столько всего намешано: черное и белое, спасение и яд, добро и жестокость. Никогда не знаешь, что из тебя вылезет, когда сунешь свои руки в сундук. Точно так же неизвестно, что за нечто войдет в тебя, кем ты станешь после такого обмена. Усек? Стой, слышишь?

Да, он хорошо слышал. «Бам, бам» – гремело по коридорам. Часики тикают, время летит…

– Кажется, добрались, – с волнением молвила Настена. Бортник подошел к ней вплотную, и теперь она шептала ему в ухо. – Назад пути нет. Мы должны это сделать! Слушай внимательно. Как только проникнем в берлогу Коржей, я сниму колдовскую защиту. Делай что хочешь, но не дай братьям открыть Мармендук. Сначала мы должны их одолеть, а потом лишь разобраться с сундуком. Заговори их, заставь упасть, застыть, заснуть, неважно. Ты особенный, ты сможешь. Сможешь ведь, да?!

И она снова заглянула ему в глаза, но на этот раз в ее взоре была неподдельная мольба.

– Не волнуйся, мы вдвоем та еще сила! Настоящая боевая единица. Обещаю, добудем сундук, – заверил Данило. Бессознательно потянулся было поправить ее косынку, но в последний момент отдернул руку.

– Ты вправду обещаешь?!

– Клянусь, из этой битвы мы выйдем победителями. Буду стараться так, как не старался на итоговом экзамене и когда сдавал на права, и в финале конкурса бальных танцев.

– Ничего не поняла, но верю. Не убей же во мне эту веру!

Настена отвернулась, сбросила котомку, потушила, а потом и сняла фонарь с плеча. Золотой жук тоже затух. Нахлынула темнота, но зрение быстро перестроилось, довольствуясь тем, что кое-где светился зеленым цветом лишайник, а кое-где крутились желтоватые светлячки-мошки.

Данило размял суставы. Задачку, видимо, предстояло одолеть сложную. Уж больно решительно настроена пигалица. Попахивало настоящим приключением, где в качестве основного приза выступает девичье сердечко. Что ж, эта крошка заслуживает того, чтобы рядом с ней был такой герой как он. Кто, кроме него, сделает ее счастливой? Единственное, что смущало, так это мысль: а для чего, собственно, именно ей этот Мармендук? Княгиня же строго-настрого запретила его открывать. Как бы беды не вышло. Одна надежда, Настена знает, что делает. Смуглянка со всем местным лором, тьфу, легендами знакома. Столько всего ему порассказывала. Бортник помотал головой и решил довериться спутнице.

Между тем напарница прошептала молитву и осторожно пошла вперед по туннелю.

Юноша еще раз пообещал себе не подвести Настену. Он сделает всё как надо. Жаль, что слабость мешает. Усталость стала его тещей, тошнота – тестем, но «жаль» – не оправдание в таком случае. Если не сейчас, то когда? Принцесса – та, которая рядом, дракон – то, что надо свершить. Вот и весь выбор, вся суть.

Три поворота, пять пролетов, и они у круглой дыры в стене, за которой скрывается их цель – берлога Коржей. Тиканье часов усилилось, но хотя бы пропал грохот боя. Настена приложила пальчик к губам и кивнула в сторону. Он выглянул из-за ее плеча.

Древесные корни густо опутывали стены и потолок пещеры, между корнями вдоль стен располагались канделябры, с потолка свешивались почерневшие светильники, обвитые сухим плющом и лохмотьями паутины. Пламя их свечей было красноватым, пугающим. Посередине подземной комнаты на низких табуретах восседали братья Коржи, в чем-то неуловимо похожие друг на друга. При этом один был толстым, второй – длинным, третий – худым. Одеты братья были подчеркнуто скромно: в серые короткие зипуны и черные штаны, подвязанные бечевой. Что-то хищное проступало в них, словно они и не люди вовсе: острые ушки и мелкие глазки на треугольных лицах, звериный оскал, темные круги под глазами. Если он хотел найти боссов, то вот они – перед ним!

– Всю охрану распустили, сами стерегут свое сокровище! Начнем, пожалуй.

Девушка поднесла к губам ладошки, и оттуда вырвалась летучая мышь. Неровным росчерком мышь влетела в пещеру, крутанулась и устремилась прямо к часам. Маятник сбился, когда малышка вцепилась коготками в цепь и полезла по ней вверх. Рябь пробежала по пространству. Часы споткнулись, дрогнули раз, второй и остановились. Мышь пискнула и забилась в норку где-то рядом с ними.

– Теперь твой выход, бортник, не оплошай, – скомандовала Настена и втолкнула его вовнутрь.

– Здрасти, – неожиданно смутился Данило, оказавшись перед Коржами. Словно он не герой, а лентяй-студент в день зачета. Че от него требуется-то? Как-то стыдно обижать дяденек. Сидят себе на табуреточках, в ус не дуют, а тут он на их голову – Кощей-Бармалей с претензией на лидерство.

– Может, договоримся? – с надеждой предложил юноша.

– Это не ты нам, часом, ходики сломал? – вопросил Тощий.

– Он, а кто же еще, вон какая противная ухмылка на роже, – подтвердил Длинный.

– Надобно его наказать, чтоб впредь неповадно было чужую собственность портить, – подвел итог Толстый.

– Значит, не договоримся, – приуныл Данило.

– Эй, ты че творишь, колдуй уже, – донесся из-за спины недовольный шепот Настены.

«А мужики-то разозлились», – с тревогой подумал бортник, глядя как те руками выделывают пассы и напрягают лисьи морды. И смотрят так зло, прямо с ненавистью.

Что-то в пещере изменилось, словно под ногами помокрело. Влажно стало, неприятно. Ой, так дело не пойдет! Его же втягивает в землю. Без причины и следствия – в зыбучий песок! И голова подозрительно кружится. Да он еще не начал, а уже проигрывает. «Детка, подожди, раз обещал, значит, выполню!» Так, срочно вызываем наш особый дар! Раз, два, три… Ничего не получается. А засосало уже прилично, по коленочку, сразу и не выберешься.

– Данило, ты нас погубишь.

Да он и сам это понимает. Только что может сделать? Мотор не заводится – и все тут, а вроде бы пиво не пил и предста́тельная железа́ не беспокоит.

Толстый принялся насвистывать какую-то мелодию, противно так, губами. Повинуясь этому свисту, с потолка на голову Данилы начал спускаться по тонкой нити жирный черный паук. Вот это было зря! Юноша, как и все нормальные люди, страдал арахнофобией: терпеть не мог членистоногих, тем более, таких громадных. Видимо, от брезгливости переключатель наконец-то сработал.

Данило словно вышел из тела. Его сознание забралось под самый потолок и оттуда воззрилось на картинку внизу. Картинка дрожала, у каждого ее фрагмента была своя нить, и надо было лишь ухватиться за эти нити. Теперь пауком был он. И он сожрал того страшного и черного и захотел уж было забрать в свою сеть всю лисью троицу. Да вот незадачка – Коржи оказались намного сильней, чем он предполагал. Они быстро смекнули, что молодой человек задумал, сами ухватились за свои нити и потянули его к себе, к своим маленьким глазкам и остреньким зубкам. Ой-ей-ей, он ведь может и не сдюжить.

– Тяжелая какая, – сквозь зубы процедила Настена, сжала обеими руками булаву и ринулась в атаку. Пришла пора засадной кавалерии!

Пигалица замахнулась, ее развернуло, и, вместо того чтобы попасть по Тощему, шестопер въехал в Длинного. Того с табурета как ветром сдуло. Смуглянка же по инерции ткнулась головой в Толстого. Тот почти поймал девчушку, но она ловко ушла от захвата, оставив в руках противника лишь свою косынку, и снова подняла булаву над головой. Чтобы избежать удара, Тощий – вместе со своим сиденьем – опрокинулся назад. Булава вновь перевесила, и Настена вслед за ней перелетела через ноги одного из братьев.

– Не, ну что за оружие, у меня пупок скоро развяжется, – посетовала девушка, сдула с глаз прядки волос, и снова поднялась на ноги.

Атака, предпринятая пигалицей, напугала Коржей больше, чем все потуги Данилы. Они с ужасом взирали на ее разъяренное лицо и с еще большим ужасом на то, как ее ручки-прутики удерживают железную дубину. И когда девчонка уже готова была задать им перца, они одновременно сделали рваные движения руками, ото лба вниз, и прокричали:

– Сундук-мармендук, появись из-под луг.

Тут же, откуда ни возьмись, посреди пещеры выскочил окованный пузатый ларец.

– Только не это, – послышался отчаянный девичий крик.

Настена уронила шестопер на пол и бросилась грудью на крышку Мармендука. Та несколько раз дернулась, натужно проскрипела, подрожала, пошевелилась и под весом девушки вернулась на место. Пигалица же так и осталась лежать на сундуке, разведя руки и ноги крест-накрест.

Видя такое безобразие, Данило, хоть и с опозданием, но сообразил – что-то, а может, и всё, пошло не так. Тщательно разработанный план катился в тартарары́. Пора было возвращаться. В Изнанке он ничего не мог сделать с братьями. Их всё же трое, а он совсем один. Требовался заход с иного фланга. И он переместился обратно в свое тело.

Пока Коржи увлеченно наблюдали за тем, как Настена боролась с крышкой сундука, и чуть ли не делали ставки, сдюжит она или нет, Данило вытащил ноги из сапогов (те слишком глубоко увязли в земле) и по-пластунски пополз к шестоперу. Пришла пора ему самому браться за мужское оружие. Не всё же бабам в горящие избы входить, надо и мужикам что-нибудь оставить. Поднял оружие, ахнул (как это он управлялся им еще недавно?) и попытался приложиться по голове Тощего. Но куда там! Длинный обеими руками вцепился в рукоять булавы. Толстый напрыгнул сзади и повис на плечах. Тощий же встал напротив и демонстративно закатал рукава. Борьба перешла в партер!

В тот момент, когда кулак противника уже опускался на его голову, юноша сквозь прищур заметил за спиной у Тощего два светящихся красных глаза. Однако тут же последовал мощный хук, от которого Данило на время позабыл, где он находится.

Из туманного нокаута увидел, как чья-то мощная челюсть перекусила Тощему бок и принялась трепать руку Длинного. Самого юношу отбросило ударом лапы в сторону. Затем Толстый во всю прыть побежал, унося ноги от… черного лоснящегося волка-переростка! Не убежал! Зверь прыгнул и повалил Коржа на пол. Захрустели кости, запахло свежей кровью, кто-то истошно заорал.

Таких бойцов бортник еще не встречал. Как быстро зверь управился с несчастными братьями-лисами! Надо подняться и заслонить Настену, он же обещал ей добыть сундук, а не славу Красной Шапочки. Да только встать никак не получалось.

Данило сел и стал с каким-то непонятным равнодушием наблюдать, как по полу пещеры покатились два кувшина. Они покрутились вокруг своей оси, задели Мармендук и вдруг с грохотом взорвались. Берлогу Коржей заполнил дым, от которого заслезились глаза и резко захотелось спать. «Современные технологии в средневековых реалиях», – успел подумать юноша, прежде чем провалился в забытье.

Когда он открыл глаза, то обнаружил себя повязанным веревкой спина к спине с Настеной и проводником-байкером. Причем у последнего изо рта торчал кляп. Рядом были аккуратно сложены обезображенные трупы хозяев подземелья. В памяти, как и в гордости, сияла большущая брешь.

Кто-то подошел и вынул кляп. И тогда волколак в бешенстве закричал:

– Я убью тебя, вирник! Тебе от меня не скрыться!

Мармендук же бесследно исчез, а с ним и надежды выполнить порученное.

[1] Зипун – вид наплечной мужской и женской верхней одежды, схожей с курткой, с неширокими рукавами, длинной примерно до колен. Иначе, представляет собой кафтанбез воротника, изготовленный из грубого самодельного сукнаярких цветов со швами, отделанными контрастными шнурами.

Глава 12. Капли дождя над городом

Несмотря на последние события, Василько – впрочем, как и всегда – выглядел лучше всех: волосы уложены как надо; на лице ни царапинки, ни пятнышка; аккуратная бородка обрамляет выразительный подбородок. В тускло-кровавом свете берлоги показалось, что щегольской броньки витязя не коснулись никакие ужасы недавней бойни. Если не считать того, что и щит, и шелом при нем отсутствовали.

Сотник разрезал веревку и первым делом помог подняться на ноги Настене.

Та сомнамбулой прошла к месту, где до этого стоял Мармендук, и опустилась на колени.

– Пропал. Сундук пропал!

От отчаяния в голосе девушки у Данилы невольно сжалось сердце. Последние мгновения битвы с хозяевами подземелья помнились смутно. Всё походило на сказку Шарля Перро, в которой охотник застрелил серого волка. Только в реальности роли немного перепутались. Погибли братья Коржи – вон их трупы лежат, сложенные вместе! Волк же избежал печальной участи. Впрочем, охотнику и так досталась знатная добыча.

– Это коротконогое пугало нас обокрало, – прорычал «байкер», растер запястья, вскочил и заметался по пещере. Потом остановился. Принюхался. Пригнулся к земле. Ничего не обнаружил и продолжил свой бессмысленный забег.

– Так неожиданно, – задумчиво произнес Василько, переводя недоуменный взгляд от одного из присутствующих к другому. – Неужели Мстислав планировал предать нас с самого начала?

– Прости, – тихо проговорил Данило в спину девушке, – не понимаю, как такое могло случиться.

Настена заревела навзрыд. Ее худые плечики затряслись, а руками она обхватила голову, выставив вперед острые локотки.

– Ты не понимаешь. Я должна была найти Мармендук. То был вопрос жизни и смерти. Теперь уже только смерти. Мне больше ничто не поможет.

– Видимо, тебе очень нужен этот чертов сундук, – неуверенно промолвил Данило, делая несколько несмелых шагов к смуглянке.

– Очень. Мне он был очень нужен. Да такой степени очень, что я даже не знаю, как это объяснить словами. Но у меня его украли. Из-под носа увели. А ведь он был в моих руках – буквально! Мои ладони ощущают его крышку до сих пор. Какая же я дура!

И пигалица принялась бить себя по лбу ладонью.

– Дура, дура, дура.

Данило испугался за девушку, подошел и перехватил ее руку.

– Ты же мне обещал! – Столько боли было в словах спутницы, что юноша сам едва не расплакался.

Да, он обещал, но вмешались непредвиденные обстоятельства. Кто ж предполагал, что Мстислав на такое способен?! Кто мог предвидеть? Девичьи слезы вводили его в ступор. Как ей помочь? Чем утешить? Он не знал, поэтому позволил ей выдернуть руку из своей, не решаясь на чём-либо настаивать.

– Я поверила тебе. Думала, ты особенный. – Голос девушки дрожал, лицо исказилось, проявились морщинки, по которым, как ручейки по весенним ары́кам[1], бежали обильные слезы. И без того невысокая ростом, сейчас, когда сжалась в комок, Настена выглядела не больше той летучей мышки, что помогла ей снять защиту с берлоги Коржей. Пигалица рухнула на пол, поджала ноги и опустила руки на колени, и плакала, плакала, плакала, ни на кого не обращая внимания.

Хмурый Василько отошел к выходу, через некоторое время к нему присоединился проводник. Данило же не мог отвести взгляда от девушки. Этот экзамен он провалил с треском. Ему оставалось лишь неуклюже мяться рядом да разглядывать рассыпанные по мужскому зипуну каштановые пряди.

Наконец Настена успокоилась. Ее тело напоследок пару раз вздрогнуло, а потом она резко поднялась.

– Пойдемте отсюда, – решительно сказала смуглянка и утерла лицо тыльной стороной ладони.

Все словно выдохнули. Василько уважительно поклонился, а волколак чуть ли не хвостом завилял, пропуская девушку вперед. Данило пошел было за ними, но вспомнил о своем заветном оружии. Поискал булаву глазами и обнаружил ее рядом с трупами. Брезгливо приблизился, носком босой ноги подкатил ее к себе и только после этого нагнулся, поднял и примкнул к поясу. Еще бы сапоги вернуть, но их нигде не было видно. Осознав сей неприятный факт, он еще раз с сожалением осмотрел себя, а потом со всех ног побежал догонять остальных.

И чегой-то они перед Настеной так расшаркиваются? Может, он чего-то не знает? Не могли же рыдания пигалицы так растрогать его спутников, что те в одночасье превратились из мужчин в тряпки! Вот он, например, ничего кроме досады не испытывает. От всей души хотел помочь, а ему еще претензии предъявляют. Да кто она такая? Взялась из ниоткуда, и звать ее никак. Маленькая, на азиатку смахивает (каша́ки по-здешнему), груди с пупырышек, а ведет себя как прЫнцесса. По правде говоря, после такого поведения это он должен обижаться на девчонку…

Путь на поверхность оказался недолгим. Переходы стали как будто короче, количество поворотов уменьшилось. Свет от фонаря на левом плече девушки еще больше облегчал восхождение. Где-то на полдороге Настена впроброску спросила:

– Ты и взаправду мог нас растерзать, волколак?

«Байкер» заметно смутился, зачесал в затылке, подбежал к девушке, снова отбежал.

– Ну что вы! Как могли такое подумать?! Естество моей волчьей натуры проявилось, возможно, не вполне кстати, но вы были в полной безопасности. Пылинки готов сдувать… Ничего лишнего... Не наговаривайте!..

– Ну а ты, Василько, отчего явился так поздно?

– Мы растерялись в туннелях. Как бой часов пропал, нас словно подменили. Бежали разными дорогами, но к одной цели. Я оказался менее проворным, чем мои спутники.

– Что еще могут делать в такой ситуации мужчины, кроме как оправдываться? – демонстративно вздохнула девушка.

Данило встрепенулся, но промолчал: он-то думал, что один часики слышал!

…Вылезли посреди разрушенной избы. Василько протиснулся первым, огляделся, затем ловко подхватил Настену за руки и в один прием вытащил ее на поверхность. Выйдя со двора на улицу, оглянулись. Вроде бы ничего не изменилось: вокруг все тот же заколдованный город, над головой небо, затянутое мглой. Туман ограничивал горизонт видимости, грязь чавкала под ногами, запахи преобладали болотные. Поваленные заборы потихоньку обрастали черной колючкой, голубоватые языки колдовского пламени вылезали из домов, над ямами рябил воздух.

Настена деловито затушила фонарь и убрала его в котомку. Василько пригладил волосы и дернул несколько раз меч, проверяя, как тот входит и выходит из ножен. «Байкер» принюхивался, задрав голову. И лишь Данило не знал, чем себя занять, а потому просто потер одну голую ступню о другую.

Неужели всё напрасно, и их поход не удался? Столько усилий – и все зазря?! Переиграть-то не получится. Не те условия. Не та реальность. Может, и не стоит возвращаться в Радогость? Да ну ее, эту княжескую пару, к Лешему. Стой теперь перед ними, оправдывайся… Подумаешь, провалил задание. Он их уже немало напроваливал и еще провалит в будущем. Разве мы не обещаем себе каждое утро столько всего, что к вечеру от невыполненного могли бы давным-давно удавиться? Но ничего, живем потихонечку.

Еще вопрос, почему пигалица так перенервничала из-за сундучка. Для себя, что ли, старалась? Что-то подозрительно много эмоций. Но тогда за какое желание она готова была отдать часть своей души? Поди пойми эту девушку.

Когда тронулись в путь, Данило пошел последним, настороженно поглядывая на Настену. Что за тайны она скрывает? Какую роль должна сыграть в его приключениях? Ну, не Евы точно. Как он мог соблазниться на ее прелести? Кожа да кости. И совсем некрасивая, даже не симпатичная, а как заплачет – так вообще записная уродина.

– Разрешите вас проводить? Здесь пока еще опасно, – продолжал юлить перед девушкой проводник, его манеры разительно отличались от привычных. – Вперед по улице, потом налево, потом еще раз налево, а затем долго прямо. Позвольте, я буду рядом – для надежности. Тыл, так сказать, прикрою.

– Прощение вымаливаешь? – Из голоса Настены исчезла надрывная нотка, в глазах заплясали чертенята, шаг приобрел прежний размашистый характер.

– Как можно? Мне нет прощения. Тут хотя бы уж контрактик закрыть: в целости и сохранности доставить ценный груз до городских врат.

– Значит, из корысти?

– Сплошная корысть, не извольте гневаться. Что поделаешь, детки малые кушать хотят. Я ж единственный кормилец. Пособия не получаю, ремеслу не обучен, на службе не состою.

– А ценный груз – Василько и… этот? – махнула небрежно назад Настена.

– Тот самый. – «Байкер» обернулся и фамильярненько подмигнул Даниле. – Истинно так. Понимаю, молодой человек причинил вам явные неудобства, но, увы, и его должен доставить тоже. Вы там наверху отметьте, что волколаки держат слово. Мы твердо стоим на пути исправления.

– Отмечу, – заверила с издевкой девушка, отстраняя от себя слишком приблизившегося длиннолицего, – непременно всё в подробностях кому следует доложу.

– Всё-всё? – с отчаянием уточнил тот, на этот раз делая заход с правого плеча.

– Непременно. А что, можно как-то иначе?

Так, слушая разговор этих двоих, они и вышли к Северным воротам. Казалось, лишь Данило всю дорогу чего-то ждал. То ли очередного нападения упырей, то ли еще какой мерзопакости. Но, к его удивлению, ничего экстраординарного больше не приключилось.

Ворота сохранились. Они прошли пустой, никем не охраняемый проход под надвратной башней, преодолели откидной мост надо рвом и поднялись на ближайший холм, обросший вполне себе нормальным тисом. За стенами города колдовство явно заканчивалось. Правда, небо над предместьем было затянуто все той же непроницаемой мглой, так что и понять не представлялось возможным, день сейчас или ночь. По тракту приближался конный разъезд. Из лесочка вышли люди в звериных накидках. Местечко оказалось вполне себе оживленненькое.

– Самое время расплатиться, – замявшись, молвил волколак. – Кормилец-то я в семье единственный. Потому остро нуждаюсь в меди и серебре.

Настена всмотрелась вдаль, что-то прошептала одними губами, затем обернулась к спутникам и с интересом стала наблюдать за происходящим. На ее губах промелькнула загадочная улыбка.

Василько стянул с пояса кошель и спросил:

– И на чем вы вдарили по рукам с Мстиславом?

– Не произноси это грязнющее имя, – оскалился «байкер», – ненавистный человечишка, думает от стаи спрятаться. Три, всего лишь три с четвертью гривны.

Сотник хмуро оценил свой тощий кошель, помедлил и достал из поясной сумы знакомый серебряный обруч с янтарными каплями-вставками.

– У меня что-то около гривны с собой. К сему могу добавить вот эту безделушку.

Волколак забрал предложенное, причмокнул, принюхался и обиженно покачал головой.

– Маловато будет. Нехорошо обманывать обездоленных. Добавьте, будьте добреньки – чтоб мои страдания подмаслить.

Кривляние проводника вызвало у Данилы приступ гнева. Мало того что тот чуть не загрыз их в пещере, а потом всю дорогу извивался ужом перед Настеной, хватал ее за плечи и пытался взять под руку, так еще и оплатой недоволен! И юноша решил проверить на нем один фокус. Зря, что ли, научился ему у Тропыги?! Нахала надо проучить!

Бортник тихонько отошел в стороночку, отвернулся от всех, вздохнул, на выдохе с растяжкой хлопнул одной ладонью о другую и одновременно прошептал:

– Чур услышит, прикуп сыщет!

С удовольствием сжал в ладони появившуюся из ниоткуда монетку и легкой, гарцующей походкой вернулся к остальным.

– Думаю, этого хватит!

Театрально выждал паузу, пока все до единого взгляды не устремились на него, и щелкнул большим пальцем по золотому кругляшу. Тот красиво, по дуге взмыл вверх и полетел по направлению к волколаку. «Байкер» лишь мгновение завороженно наблюдал за чудесным полетом, потом не выдержал и по-волчьи прыгнул навстречу добыче. Схватил, упал в траву, прополз по ней на коленях и тут же пружинисто вскочил. Урча, укусил монету, потер и обернулся ко всем.

– Настоящая! Золотая!

Василько устало пожал плечами. Настена, прищурив глаза, пристально посмотрела на Данилу и покачала головой. Неужели что-то поняла?

– Отличненько. Просто замечательно! Теперь разрешите вашему покорному слуге откланяться. Дела, понимаете ли, срочные образовались. Тороплюсь. Всего вам доброго! Засим прощаюсь, будьте здоровеньки!

И оборотень стремительно со всех ног ринулся в сторону леса.

Первая капля упала на волосы Данилы. Он посмотрел наверх и тут же закрыл глаза: легкая изморось увлажнила его лицо. Сначала медленно, затем все быстрей и плотней стал накрапывать дождь. Через мгновение он превратился в сплошной ливень. Ветер направлял струи то вправо, то влево. А они втроём стояли под обезумевшим небесным водопадом и не двигались с места. Локоны Настены распрямились и прилипли к одежде. С бородки Василько тек настоящий ручей. Данило ощутил, как вода забралась под куртку, намочила грудь и пробралась еще ниже.

Вскоре дождь прекратился – так же резко и нежданно, как и начался. На небе проявилась громадная тарелка луны, а рядом с ней забликовал небольшой, но яркий мячик солнца.

Они взглянули на город и, пораженные, застыли на месте. Мгла ушла! Стали видны дома и дворы, между которыми пролегали уже вполне себе нормальные, прямые улицы. К деревьям и кустам вернулся натуральный зеленоватый цвет листвы. Исчезла колючка, болотца затянулись, в глубине города перед детинцем просматривалось безлюдное пространство торга. И пусть многое было порушено, пусть повсюду царило запустение, Княжий град сбросил колдовское покрывало!!!

Выпорхнули где-то доселе прятавшиеся пташки, воздух зазвенел от насекомых, пчелы устремились собирать нектар. С неба на землю полилась музыка бамбуковых флейт, а там, в вышине, показался мощнокрылый грифон – существо с туловищем льва и головой орла. В его хвосте играла семицветьем огромная радуга!

Послышался топот, и на вершину холма неуклюже выбрался осел с обрубленным хвостом, порванным левым ухом и, как всегда, самым наглым выражением на серой мохнатой морде. Встал рядом с Настеной и сделал вид, что никого больше не узнает. Та растерянно погладила его между ушами и проговорила:

– Всё странней и чудоковатей… Не так я это себе представляла! Но что есть, то есть.

Она пригладила полы зипуна, отбросила назад мокрые волосы и обратилась к Василько. При этом девица подчеркнуто не замечала Данилу и – скорее всего, бессознательно – в точности копировала поведение своего ишака.

– Меня ждут, да и вам пора. Предстоит много работы. Прощайте!

И ни слова о Мармендуке, словно его и не существовало вовсе, словно не она билась в истерике из-за пропажи ларца. Ни жеста, ни взгляда, ни движения в сторону Данилы. Прошла мимо, ни одним мускулом лица не выдав своего отношения к бортнику, и двинулась в сторону леса к старикам в шкурах. Осел не отставал от нее ни на шаг.

– Почему вы так почтительно к ней обращались? – спросил Данило у Василько, когда Настена скрылась из вида.

Сотник посмотрел себе под ноги, потом устремил ясный, проникновенный взгляд на юношу и тихо ответил:

– Потому что она Дитя Волхвов!

***

Вечером Данило с Василько сидели на завалинке во внутреннем дворе поместья Вороновичей в Радогости. Напротив у поленницы лежал лохматый пес и лениво поглядывал на отдыхающих сквозь прикрытые веки. Вокруг сновали цыплята, за ними с некоторым беспокойством наблюдали черные клуши. Тени приобрели насыщенную объемность, дневной жар спал. После бани одолевала приятная нега. Пахло розмарином и свежим березовым веником. Можно было не торопиться, ведь с докладом их ждали лишь на следующее утро.

На обоих были надеты распашные рубашки и просторные штаны. Данило, заложив руки за голову, смотрел поверх забора на соседские крыши. Иногда опускал взор, чтобы полюбоваться новыми сапогами. Василько точил свой меч о наждачный камень и в этот момент казался бортнику вполне себе нормальным, терпимым товарищем по оружию. Удивительно, что в нем могло раздражать раньше? Его наставник – просто немного излишне импозантный красавчик.

– Так ты не убил Колеслава?

– Нет. Не убил. Уже приставил меч к горлу, но передумал.

Сотник замолчал, поднес лезвие к глазам, повертел туда-обратно и опять взялся точить. Одновременно с этим пояснил:

– Неправильно было его убивать. Не время и не место.

– Ты даже не взял с него денег за культи упырей? Насколько знаю, каждая десять грошей стоит...

– ?..

Василько что, хмыкнул?

Где-то звонко ударил металл по металлу. Заболела голова. Данило побледнел, еле сдержав стон. Не сейчас, мать вашу! Дайте человеку отдохнуть. Сегодня ж был такой насыщенный день...

Посреди двора стояла та девушка, из его наваждений. Она манила рукой и пыталась заговорить с ним не раскрывая рта. Но в этот раз он не желал ее слушать. Ее речи слишком смущали, мешали сосредоточиться на окружающем, ставили ложные цели и путали неясными перспективами. Не для того он здесь очутился, чтобы ломать себе голову над эксцентричными задачами. Его путь должен быть простым, как выстрел пробки из бутылки шампанского: найти, убить, получить награду и жить с Евой долго и счастливо. Никаких закрытых дверей в этом плане прописано не было. А уж брать крест и гулять по воде – это вы бросьте. В другом месте и в другое время проходили, и ни к чему хорошему то не привело. Он не хотел ничего знать ни о Стеклянной пустыне, ни о Кубах памяти, ни о бремени выбора. Его место здесь, среди прирареченских любичей. И Данило начал отчаянно сопротивляться зову. Напрягся до рези в глазах, но удержал сознание на грани безумия. Так сказать, на честном слове и на одном крыле дополз до запасного аэродрома.

Отогнал-таки от себя навязчивое наваждение, хотя все еще находился под мрачным обаянием иссиней девушки, и вдруг едва не закричал. Забыл! Про монетку-то свою совсем забыл!!!

Недолго думая, громко хлопнул ладонями и проговорил:

– Нужда отпала, деньга пропала. Поклон мой Чуру за кукиш в дуру.

От неожиданности рука у Василько дрогнула, лезвие с визгом сорвалось с камня, и воин осуждающе проворчал:

– Предупреждать надо, а то так и пораниться можно. И… вытри кровь. Опять у тебя течет из носа.

Собака подняла одно ухо. Потом встала и побрела куда-то за дом. Данило задумчиво прислушался к своим ощущениям. Сработала ли проговорка? Сможет ли он снова повторить фокус? Или всё – поезд уехал? Вот ведь беспамятная ворона. Об омуте глаз иссиней девушки уже и не вспоминал. На этот раз его подозрительно легко отпустило.

– Понимаю, – чуть слышно начал Василько, не останавливая ни на секунду свое монотонное занятие, – отравление сказывается. До сих пор никто не смог тебе помочь. Только одни обещания и намеки. А посмотреть со стороны, ты не живой и не мертвый. Да еще эти чувства. Они всегда не вовремя.

Данило икнул. Ну Василько и выдал! Быстро, однако, вернул должок! Это какие еще чувства? Что за намеки? Нет у него ни к кому чувств. Может, и хотел бы, да не нашел пока достойную кандидатуру. Только пряхи да пигалицы всякие до сих пор попадались. Разве с такими можно отправиться в Вечный Приют с венецианским окном[2] и вьющимся виноградом, что поднимается к самой крыше?

Между тем, новоявленный психотерапевт даже не заметил изумления молодого товарища. Продолжил, будто сам к себе обращался:

– Все мы любим, да не все любимы. Поцелуй, оставленный на краешке губ, – разве это не поцелуй? Говорят, глаза – зеркало души, но я думаю, что зеркало души – наши поцелуи. Когда двое прикасаются друг к другу губами, они словно раскрывают себя, оголяют самое сокровенное, переплетают свои внутренние миры. Какими бы потом не были их отношения, то, что они сотворили однажды в порыве чувств, въедается в их судьбы, навсегда меняет их. Самый же взрывоопасный – это первый поцелуй. Со временем можно позабыть детали: с кем, где и когда. Но в каждой новой встрече, с каждой новой подругой ты будешь искать именно те ощущения, то опьянение, что он подарил. И главное, позабыв его, ты обрекаешь себя на вечный листопад. Не будет у тебя другого времени года: ты словно застынешь между ярким солнцем и злющей метелью. Твоя душа так и останется на краешке тех губ.

Василько говорил простые слова о сложном. Говорил, не прекращая ритмично проводить лезвием по наждачному кругу: пиу, пиу, пиу. Это что же на него такое нашло, что он так вот разоткровенничался? Данило помотал головой. Он не хотел, но, видимо, сама судьба толкает его на тонкий лед. Ему в этом мире первый поцелуй подарила Настена, закусала его губы, бесстыже пялясь на него своими карими глазищами. От этих слов и воспоминаний в юноше словно зазвучала в соло де пьяно Мартина Джекоби «Томороуз сонг» – завтрашняя песня о вчерашнем, то, чего здесь никак не возможно было бы услышать.[3]

– Я дарил жизнь и смерть. Я вмешивался в судьбы, решал за других, что им можно, а что нельзя. Вел за собой толпы разгневанных мужчин, смотрел в глаза Морене, не задумываясь, выносил приговоры и сам же приводил их в исполнение. Копыта моего коня сотрясали Полуденные земли – от заката до рассвета, – но когда вспоминаю чувства, подаренные тем поцелуем, мои руки опускаются, а сердце готово разорваться на клочки… Однако судьба жестока. Не всегда твой первый поцелуй является таким же первым для нее. И подарив его тебе, она потом отбрасывает всё, что вас связывало, как протертый плащ. Твой мир перевернулся, но она этого не замечает. Ходит с тобой по одной улице, здоровается, но ты для нее лишь один из многих. Твое сердце подобно вулкану, ее – замершему озеру. И преодолеть разделяющее вас пространство сложнее, чем перебраться через самое глубокое ущелье. Вроде бы протяни руку – и вот она, другая сторона, но на самом деле это все иллюзия, обман. Та сторона горы недостижима, тебя там ждет бесконечный обрыв и падение. Потому и я тоже ни жив-ни мертв, хотя рана моя другого свойства. Потому понимаю тебя, друг.

И снова что-то новенькое! Василько назвал его своим другом! Нет, Данило, конечно, не против. Иметь в товарищах такого воина – многого стоит. И если тот будет считать его своим другом – вполне себе приемлемый расклад. У каждого Робинзона должен быть Пятница, а у главного героя – верный спутник. Но не слишком ли быстро обрядились они в одежды друзей?! А как же пуд соли? И можно ли вообще считать наставника Пятницей? Впрочем, додумать сию мысль Данило не успел. Во двор вошел княжеский советник – боевой маг Ритарх.

– Добро здравие, любичи. Хватит бездельничать. Собирайтесь, вас к себе требуют.

[1]Ары́к – водопроводные каналы, используемые преимущественно в Средней Азии для орошения полей.

[2]Венецианское окно – двойное (широкое) окно с колонкой посередине и двумя арочками, перекрытыми общей аркой слегка стрельчатой формы в верхней части (по материалу из Википедии).

[3] Мартин Джекоби (Martin Jacoby) – пианист и композитор из Великобритании, родившийся в Ноттингеме в 1988 году, начал брать уроки игры на фортепиано в возрасте 5 лет.

Глава 13. Просьбы и поручения

Учитывая недавние события, входить в княжеские покои было несколько волнительно. Каким бы храбрецом не считал себя Данило, переступая через порог терема, он почувствовал – его душа буквально ушла в пятки. Пережитое убедило – окружающий мир сложней и разнообразней, чем от него ожидалось. И основные персонажи далеко не куклы для битья, а скорее, наоборот, это он для них боксерская груша. Мысль сбежать (пройти сквозь запертую дверь) казалась всё более правильной, но мгновением позже молодой человек уже вынашивал планы о своем обустройстве: то представлял себя хозяином избы-пятистенки где-нибудь на берегу всеми забытого озера, в окружении детишек и любящей жены, то рыцарем на гнедом коне, покоряющим королевство за королевством.

Одно успокаивало: держать за все ответ предстояло Василько. Пусть красавчик сам объяснит: и куда делся Мармендук, и почему не доставили живыми Коржей, ну и, наконец, что приключилось с Мстиславом. А юноша пока притворится деревом: постоит, послушает, кивнет, где потребуется. Главное-то сделано: Княжий град расколдован. Да, непонятно, что послужило причиной, хотя кое-какие соображения имеются. Не без этого. Институты как-никак заканчивали.

Ритарх шел быстро и уверенно – единственный, кто носил ножны с мечами за спиной. Перед ним беспрекословно открывались двери и дверцы, никто их не задерживал, ни один служка не бросил в их сторону косого взгляда. Это удивляло и тревожило. Зачем князь послал за ними этого харизматичного убийцу? Почему изменил своему решению принять их завтра? Им ведь даже переодеться не дали.

Последняя дверь отворилась, и Данило понял, что ошибся. К себе их позвал не князь.

Стены палат, куда их привели, были задрапированы белоснежными гобеленами. Похожие на саван занавеси закрывали овальные окна. Из белого же мрамора выполнена мебель: столы, стулья, комоды и широкая кровать. Многочисленные светильники давали ровный, холодный свет. У кровати на низком стульчике сидела княгиня Любава.

Ирис среди снега. Ее легкий сиреневый сарафан не скрывал ни оголенных рук, ни шеи, ни лодыжек, ни беременности. Служанка – брюнетка с лукавыми глазами – расчесывала спадающие на спину русые с проседью волосы госпожи. В комнате витал еле уловимый запах духов.

Они вошли одни, Ритарх остался снаружи. Любава посмотрела на вошедших и поманила их к себе указательным пальчиком. Те сделали два несмелых шага вперед и глубоко поклонились. Губы хозяйки терема тронуло некое подобие улыбки, но на бледном лице, как ни странно, не отразилось ни единой эмоции. Даже вздернутый носик и маленькая родинка под левым глазом не делали женщину ни капли милой. Что-то в облике княгини старило ее, хотя ей было далеко до возраста вечной молодости.

– Здравствуй, сотник Василько, мой смелый воин. Знаешь, что не должен, но посмел-таки предстать передо мной. Вызвался на подвиг, но оступился в самом конце. Как похоже на друга моего детства. Не правда ли?

Сотник снова поклонился. Данило помедлил и последовал примеру старшего. Они что, так и будут теперь кланяться как китайские болванчики? Состояние [доселе бравого] боевого товарища вызвало беспокойство [у бортника]: щеки Василько порозовели, а сам отважный витязь слова из себя выдавить не может, стоит истуканом и не сводит лихорадочных глаз с Любавы.

Почему, однако, в этом будуаре так холодно? Данило выдохнул, и из горла вырвалось облачко пара. Посмотрел на руки – на костяшках кулаков иней, а остальная кожа красная. Надо что-то срочно предпринимать, иначе заморозят, к ездовой бабушке. И бортник отважно бросился на амбразуру.

– Если уважаемая не против, я бы доложил о нашем походе.

– А разве есть что докладывать? – Княгиня перевела удивленный взгляд на молодого человека. Тот поежился: ну и женщина – точно ледяной тигр перед прыжком. Гребень застыл в руках лукавой служанки, которая, в свою очередь, тоже уставилась на юношу.

– Конечно! – глубоко вздохнул Данило (где наши не умирали!) и продолжил: – Особый отряд благополучно проник вглубь вражеской территории. Однако враг не дремал и успел подготовить засаду. В ходе боевого столкновения множество высокоуровневых упырей нашло успокоение. После чего была изучена подземная часть Княжего града, где и произошел вооруженный инцидент. Слаженные действия отряда позволили уничтожить штаб, а с ним и весь командный состав противника, но, к сожалению... из-за подлого предательства вирника Мстислава волшебный сундук был утерян.

– И это называется доклад! Наш молодой друг, кажется, уверен, что поставленная задача выполнена. Ты разве не понимаешь, юноша, зачем был нужен Мармендук? Сколько полезного для любичей мы могли бы сотворить с его помощью? Сколько неисправимого исправить? – вскричала княгиня. Будто порыв стылого ветра ударил в лицо бортнику. Что за экспрессивная особа?! Разве нельзя полегче как-то?!

– Но… Княжий град расколдован, – только и смог вымолвить Данило.

Женщина резко встала. Служанка отпрянула назад, на ее щеке проступили три красных пятна. Не иначе, сама Снежная Королева сошла с ледяного трона. И это далеко не аллегория. Тут хошь не хошь, а поневоле почувствуешь себя Каем.

– Ты зачем пришел сюда? На какой медок тебя потянуло? Не сиделось, что ли, в своей купели, потому чужую решил запачкать? Столько усилий, и все ради вот этого?!

– Я… не знаю… что тут можно сказать, – запинаясь, проговорил Данило. Его лицо невольно запунцовело, а в душе стало так холодно, так неуютно!

Юноша мог бы рассказать им про радиацию, про смог, про биологические войны, но разве они станут его слушать? Так уж получилось, что он очутился здесь и сейчас, будучи пришельцем из мира, которого как бы и не было. Но почему княгиня задает такие вопросы? Прасковью, например, они совсем не интересовали. Прочитала вводную и выдала поручение. Что не так с этой Любавой? Давит, как та девочка с иссиней кожей.

– Мне стоило бы застудить твое сердце, так же, как оно застыло у меня. Но… всегда есть это мерзкое «но».

Последние слова княгиня почти прошептала. Она обхватила себя руками, и холод враз отступил, как если бы после злючей метели их втолкнули в натопленную избу. Даже испарина на коже выступила. Данило ударил себя по груди. Вроде стучит моторчик. Василько рядом прокашлялся.

Княгиня развернулась, подошла к кровати и самым беспардонным образом упала на нее спиной. Выступающий живот сразу бросился в глаза. Служанка встала подле ложа госпожи.

– Итак, чего ты хочешь, Василько, лично для себя за такие подвиги?

Сотник подобрался, снова поклонился и ответил неожиданно низким голосом:

– Княгиня, готов служить тебе и дальше, мне ничего не надобно. Ты права, несмотря на то что в столицу вернулась нормальная жизнь, главное мы упустили. Награды не заслуживаем и о ней не мечтаем. Все наши думы и чаяния о том, чтобы Средина получила подкрепление.

Видимо, слова Василько умаслили взбалмошную женщину, потому что она уже более спокойным тоном спросила:

– Ну… а тебе, спутник моего друга? Чего тебе требуется?

Опять испытывает? Голые лодыжки Снежной Королевы не давали сосредоточиться на том, чтобы подыскать достойный ответ. Животные инстинкты, черт бы их побрал. Однако… Никогда и ничего не просите, в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат, и сами всё дадут. Известный факт. Вон и Василько не попросил. И он, Данило, тоже совершенно ничего не хочет от Любавы. Сколько он без женщины: год, два, вечность? Какая тут награда, да у него крышу сносит от мартовской похоти!

– Почему молчишь? Не можешь определиться с ценой своего служения?

И княгиня села на кровати, свесив ноги.

Оба, Василько и Данило, сглотнули. Недавно бил озноб, а теперь кинуло в жар. Это просто ненормально! Что с нами делают эти женщины! Лучше бы сразу убила. Данило едва не взял Василько за руку. Как же он в этот момент понимал товарища!

– Тогда я сама скажу. Тебе, сотник, дарую золотую цепь. Знаю, пригодится. Воспользуйся ею, чтобы решить свои проблемы.

Блондин, наверно, в сотый раз уже поклонился.

– Твой спутник получит добротную броньку и кошель с серебром. Но… прежде чем вас отпустить, спрошу вот о чем.

Хозяйка перевела взгляд с одного гостя на другого. Данило напрягся. Явно затевалось нечто неординарное. Он нутром чуял – сейчас грянет гром, его эпопея приближается к зениту. Главный герой становится главным именно после того, как получает эпическое задание, имеющее поворотное значение для местной истории. А со своими инстинктами он как-нибудь справится…

– Есть у меня намерение отправить посольство на юг. Нужно заключить договор с братьями нашими, укрывшимися за стенами Трындо́ла. Говорят, набрали они силу великую. Смогли создать крепкое государство посреди враждебной территории. Союзников у княжества мало, потому любой добрый сосед приветствуется. Возьметесь? Какие хорошие мальчики! Ни в чем мне не отказывают. Тогда вот еще: есть какой-то секрет в Трындоле. Не так просто благополучен тот край. Как прибудете, разведайте, что к чему. Найдите причину, а как найдете…

Княгиня подняла руку, повернула к себе ладонь и сжала кулак.

– Нам то нужнее будет. Действуйте по своему усмотрению, но привезите это неизвестное сюда, чем бы оно не оказалось. Главное, не оплошайте, как с Мармендуком. Грамоту Щука выдаст. А теперь ступайте.

Когда молодые люди уже подходили к двери, Любава вдруг резко окликнула их:

– Нет, постойте. Ты… Василько, пока свободен, а нашего юного друга я попрошу задержаться… еще на немного.

Данило оглянулся. Порученьице-то не без дополнения. И как тогда отнестись к истерике, предварявшей его? Сначала Снежная Королева заставила понервничать, а теперь подработку подкидывает. Никакой выдержки на эту женщину не хватит!

Некоторое время княгиня думала. Затем вскинула на гостя глаза и сказала:

– К посольству присоединю одного узника. Если хочешь заслужить мое доверие, приблизь его к себе, стань ему другом. Выясни, что он знает про события пятилетней давности, когда ополчение собирали в Дятловой крепи, а главное, помнит ли одного человека. Они с ним были тогда как братья. То был очень необычный пастух из Порубежья. Но потом он бесследно исчез. Выведай все подробности, каждая мелочь может пригодиться. Как выяснишь, избавься от узника, у меня с ним личные счеты.

На этих словах служанка выронила гребень. Покраснела, нагнулась, подняла и опять застыла подле кровати.

– Ни в коем случае не допусти, чтобы тот вернулся в княжество. Сможешь такое выполнить? Не испугаешься замарать руки? С наградой не поскуплюсь: титул, владение, невесту на выбор – всё тебе дам, ни в чем не обижу.

Прям, шпионский роман. Однако, пусть в программе виртуального замещения разумные существа воспринимались иначе, людей ему убивать еще не приходилось. Потому всплывает закономерный вопрос: а сможет ли он хладнокровно лишить жизни невинного? Ведь если нет, на что тогда надеяться в мире, где насилие – основа существования, та черта, которая отсекает право имеющего от червя? А значит, если бортник хочет встать в один ряд с княгиней, доказать, что он действительно главный герой, великий колдун и завоеватель, ему придется замарать руки в крови. И Данило, моргнув глазом раз, второй, ответил:

– Можете на меня положиться!

– Правильный ответ. Однако не думай, что я забыла, кто ты. Буду следить за тобой. А теперь поспеши. Белозар заждался. Если сегодня ночью не избавишься от яда в своей крови, какая от тебя будет польза? Калекой ты никому не нужен, а мертвым – тем более.

***

Намечалась заря, оранжевая полоска над лесом на другой стороне реки стремительно росла. И только темная глыба скалистого острова посреди Моши разрывала пламя рассвета.

Белозар вручил бортнику два весла, сам же сел за спиной юноши – на нос лодки. Плоскодонка шла ходко: ни ветра, ни волны. Какая-то птица надрывно кричала им вслед, прячась в тумане, стелящемся от камышей. Старик указал на стольный град и сообщил, что Святополк шибко занят, наводит порядок. И всё: больше ни слова, ни намека, ни взгляда. Так и плыли: позади сидящего на веслах надвигался остров, перед лицом – уходили вдаль городские стены.

Конечно, избавиться от немощи ой как хотелось. Слабость, кровь во рту, кровь из носа, рвота – все эти симптомы нет-нет, да накатывали, то все вместе, то по отдельности. Спасало лишь, что местных аптечек тоже хватало. Настена, травница, Велемудр, Белозар здорово помогли своей волшбой, не дали окочуриться под первым же кустом. Мир не без добрых людей, хоть в это порой и трудно поверить.

Потому молодой человек и греб, не возражая. Он еще дышит. На нем надежная кольчуга, под ней стеганка с домотканой рубахой, препоясан кожаным ремнем, калита набита серебряными грошами, на ногах сапоги до колена, любимый Бамбино пристегнут к поясу с удобной перевязью – чем не витязь, чем не богатырь?! Управляющий Щука так раздулся от недовольства при повторной выдаче амуниции – любо-дорого было посмотреть. Просто настроение поднял. Теперь бы здоровьюшка поболе, и можно смело браться за любые ратные подвиги.

Лодка еще не уткнулась в осоку, а Белозар уже был на берегу. Данило бросил весла на дно, прыгнул в воду, втянул плоскодонку подальше в заросли травы и огляделся. Тропа бежала вверх по склону горы, скрываясь в густых тенях ветвистых дубов. Стоило сделать первый шаг, как взору открылось разноцветье из дурмана, волчьего лыка, веха, вороньего глаза, белладонны и белены. Всё пространство меж дубами занимали ядовитые травы. Их цветки и ягоды падали к ногам, устилая путь до самой вершины.

На вершине же не росло ни одного растения. Имелась лишь каменистая площадка, по краю которой подковой к обрыву горели крады – священные костры, сложенные из бревен в человеческий рост, а посреди, кругом, стояли Идолы. Значит, вот они какие – Многоликие. Так-то с виду – просто четырехгранные высокие столбы, высеченные из серого известняка. Столбы делились на ярусы и были покрыты руническими знаками. Верхняя часть каждого напоминала шапку с меховой опушкой, под которой располагалось лицо.

А на самом обрыве воздевал руки к восходящему солнцу Белозар. Вокруг старика колыхалось море золотистых бабочек. И казалось, кудесник вот-вот воспарит.

Контуры предметов подёрнулись рябью. Давно этот эффект не беспокоил Данилу. Давно юноша не замечал картонности окружающего мира. И вот опять: краски выцвели, перед глазами застыла картинка из манги. Всё то же самое, но не живое. Пока под ужимки Многоликих не включился проигрыватель. И балерина закружилась. И мальчик дунул в соломинку.

Сознание Данилы выскользнуло и устремилось вверх мыльным пузырем, где оно то сближалось с такими же пузырями, то отлетало от них в сторону. Где временная шкала превратилась в иллюзию и начало закруглялось в конце. Где осталось одна искрящаяся душа.

Он поднимался все выше и выше. Как будто существовало направление для его полета! На его стенках, состоящих из мыльной воды, отражались рождение и смерть гор и рек, океанов и суши, городов и целых стран. Иногда звучал смех ребенка, иногда плач вдовы; иногда на черном расцветало красное; иногда просто играла радуга.

Представь, что это – стекло,

И нарисуй на стекле

Тех, кто не постарел,

И крылья их кораблей.

Ткань дрожит на ветру,

И всё рождается вдруг

Из твоих протянутых рук

И моих непорванных струн.[1]

С ним говорили словами-образами. Ему внушали видения, наполненные таким огромным смыслом, что его невозможно было осознать. Но не было той боли, что приносили наваждения пустыни; не было отторжения, вызываемого сухими ветрами. Нет, скорее его ласкали руки матери, касалась щетина отца, успокаивал голос бабушки. Его не ломали – его творили, собирали по кускам, возвращали утерянное и перекраивали неладно сшитое.

А когда мыльный пузырь лопнул, Данило упал на землю счастливый и умиротворенный. Всё вернулось на круги своя: старик над обрывом, чадящие крады, столбы Многоликих. Земля пахла землей, шумела дубрава на склоне горы, светлело небо. И он был в теле юноши, на котором не было нижнего белья и которому иногда помогали невидимые помощнички.

Неужели он и вправду летал?! Или эйфория вызвана дымом костров? А Белозар – это своеобразный экстрасенс? Если с ним говорили, то он не разобрал слов, но свое состояние запомнил накрепко. Такое не забудешь. Хотя и не понятно, как такое может стать осознанным переживанием? Тем, что оставляет после себя память?

Почва под пальцами набухла, потрескалась, раскрошилась. Данило сунул в нее руки и почувствовал холод металла. Тогда он мигом откинул верхний слой и обнаружил закопанный в земле меч.

Еще недавно юноша обрадовался бы такому подарку – настоящий же меч-кладенец! Узорчатая сталь с переливами серебра, широкий дол, за крестовиной удлиненная рукоять в виде девы, переплетенной в танце с медведем. Но… теперь он сроднился со своим шестопером. Мечник из него никудышный получился. Не быть ему рыцарем: ни в той жизни, ни в этой. Однако… кто ж отказывается от награды! Для чего-то и этот клинок сгодится. Такие подарки случайными не бывают.

Белозар прошел мимо, намекая, что пора возвращаться. Данило взял меч, поднялся с земли и последовал за стариком. Вслед ему несся шепот Многоликих. В душе искрились отражениями мыльные пузыри. И он всем своим нутром тянулся к ним… за ними…

У воды старик обернулся и поймал взгляд юноши. Видимо, не надо было позволять ему делать это. Расслабленный после волшебных полетов Данило с опозданием понял, что контроль над телом… утрачен! Незримые путы сковали разум и утяжелили сознание. Словно цепкие пальцы ухватились за самое сокровенное и не пускали, не давали ни пошевелиться, ни подумать о чем-то ином.

Белозар приблизился и сказал почти в самое ухо:

– Отшельник выполнил обещание – Многоликие тебя излечили, даже сокровище подкинули. Теперь и ты будь ласков, ответь на пару вопросов. Просвети старика, что тебе напоручала Любава.

И хотел бы промолчать, да рот сам собой открылся и слова предательски слетели с языка:

– Да ерунду всякую. На юг смотаться, позагорать, развеяться, да с тамошними о союзном государстве потолковать. Батьки долго думают, а у меня, перелетного, все должно быстро получиться.

– Союз с Трындолом дело хорошее. Но не самое важное. Было ли еще что?

«Вот пристал, старый дурак. Погоди, я до тебя доберусь», – с досадой подумал Данило (и как он так опростоволосился, дал себя провести?), но на вопрос незамедлительно ответил.

– За каким-то узником проследить, выпытать у него про события пятилетней давности и про друга его: куда тот делся и что меж ними случилось.

– Всё не то, неважное. Еще?

– Найти то, не знаю что, и это нечто привезти к Любаве. Якобы оно благословляет Трындол, позволяет тому процветать и благоденствовать.

– Вот оно! Отшельник ведал, что нашла княгиня в той Книге ответ о силе великой. Подсказала ей Книга, где и что искать. Не обманула хозяйка Звериного края. А теперь послушай - что бы тебе княгиня ни говорила, не верь ей. Не о княжестве она печется, а о себе любимой. Уж и не человек она вовсе, а Снежная дева из Пророчества! И собирает по крупицам то, что поможет исполнить это Пророчество. Предвестница бед она страшных, что поглотят наши земли. И как только соберет сил достаточно, Луна станет черной и сойдет на землю. Не допусти этого! Отшельнику принеси найденное. Ему отдай, а он уж сделает всё как следует. И княжеству поможет, и о тебе не забудет. Ты же хочешь научиться контролировать то, что всем больше всего надобно, но чего никто не замечает? Хочешь не позволять столбом безвольным себя ставить? Или понравилось, когда пузыриком пускают по ветру? Так ты попроси Отшельника, он тебя всему научит… когда выполнишь порученное.

Белозар стукнул своим посохом. На мгновение черная вязь рун, покрывавших лицо старика, осветилась голубым, а синь глаз, наоборот, – почернела. И Данилу отпустило. Опять он управлял и своим телом, и сознанием. Но мстить не спешил, задумался. Возможно ли, что предательство – истинный путь героя и что без оного невозможны свершения? Благими намерениями вымощена дорога в ад, но не из ада ли он пришел? Разве для местных он не демон, и разве не еще бо́льшим демоном предлагает стать ему волхв? Но чем предложение княгини лучше? Потому, как ни крути, стоило хорошенько всё обдумать!

[1] Слова из песни «Колыбельная для пацифиста» группы «Немного нервно».

Интерлюдия 2.

Можно ли считать, что твоя реальность самая правильная? Реальность, слепленная из воспоминаний, убеждений и отголосков разных чувств. Ведь каждый вспоминает одно и то же по-своему, а бывает, кто-то и вовсе не помнит то, что помнит другой, хотя они и были участниками одного и того же события.

Реальность – это угол обзора; редко, когда смотрят под одним углом. К тому же категоричность – свойство незрелого ума, поэтому более верно утверждать, что твоя реальность, безусловно, имеет право на существование, но при этом данное утверждение никак не умаляет вероятность существования иного, отличного, даже прямо противоположного.

Если мы – то, что мы помним, тогда что с нами происходит, когда наша память стирается, как слова на песке прибрежной волной? Мы преображаемся? Уходим? Меняемся? И что с нами будет, если стертые слова вернутся? Что будет, когда перелистнутся ее страницы назад?

Но более интересно, что будет, если страницы перелистнуть вперед…

Так было записано в Книге, чьи скрижали ни на что не похожи, тем и для тех, кто пытался выйти за пределы дозволенного…

***

За полгода до основных событий…

Гриди князя оставили их после льдов Буйно-озера, и теперь они шли одни строго по застывшему руслу Северяны: семь опытных мужей и она, княгиня любичей. Ни метель, ни глубокие сугробы, ни лютый холод не способны были остановить их отряд.

Первым выступал Данко, следопыт из Порубежья, несший большой, почти в человеческий рост, «эм»-образный лук с костяными накладками на рукояти и концах и несколько колчанов, набитых длинными стрелами.

Следом за ним – Триша, известный воин из дружины, а потом Василько. Оба в тяжелых кольчугах, с бляхами на груди, в остроконечных шлемах с бармицей и наносником, на перевязи – мечи с кинжалом, дополнительно к броньке – каплевидные щиты на одной руке. За плечами увесистые тюки.

Чуть поотстав, шагали Горыня и Белозар. Купеческий сын из Белого торга красовался ладно скроенной шубой, богатыми мехами на воротнике и громадной шапкой, под которыми скрывалась искусная защитка. На одном плече он нес здоровенную секиру.

Волхв ступал неслышной походкой. Его дубовый посох прорастал зелеными ростками, которые, опадая, прожигали ледяной покров. Было видно, что Белозару приходится сдерживать свой жар. Но иногда всех обдавало знойной волной, и тогда пот заливал лица людей, а черный беркут кудесника взлетал и клекотал где-то в вышине.

И между всеми крутился Иванко – полукровка, верный соглядатай князя. Не любич, не чудь, человек маленького роста. Следить и слушать – вот что ему было поручено, и он старательно выполнял наказ. Впрочем, Любаву, замыкавшую отряд вместе с Ритархом, не это беспокоило.

Она поправила утепленный берет, пригладила меховую накидку, наброшенную поверх короткой шубки (доспехи княгиня не признавала), и заговорила:

– Ты должен на меня злиться. Однако нет, ты не таков. Но… почему не хочешь вернуть свою память? Когда умирал на моих руках, израненный колдовским хмырем, ты ведь почти вспомнил. Но потом стер даже те крохи, что оставались в тебе. Вместе с порчей из тебя вышло и то, что мне так дорого…

– Но я помню…. Помню, как на Лобном холме перед походом ополчения на лже-Ингвара воспылал Самый Яркий Цветок, как была сотворена Великая Волшба! Больше ничего не было, если только моя княгиня не перепутала сны с реальностью.

– Ритарх, разве не ты говорил, что сны могут подменить реальность? Разве твоя наука не позволяет отделить кожуру от косточки? Помоги мне, вспомни то, что оказалось забытым. Мозаика должна стать завершенной!

– Любава, я хочу, но не могу… Пока не могу. Я стараюсь, ты же знаешь. Теперь понятно, почему ты вызвалась в этот поход. Хочешь…

– Хочу вернуть утраченное. Почему ни один из живущих не помнит его, моего Пастуха? Какие силы играют нами? Настоящий герой не имеет даже имени, история не занесла его в свои скрижали, никто не чтит его подвигов. Как исправить измененное? Как противостоять изменяющим? Да, этот поход ради утраченной памяти, потерянной любви и несбывшихся надежд. Да, я хочу вернуться к тому, с кого все началось и кто мне так дорог.

Любава зло взглянула в спину Василько. Глупец последовал за ней на край света с нелепой надеждой, в то время как ей предстояло совершить немыслимое. Возможно, большинство женщин и сочли бы витязя красивым, часть из них не отказалась бы от интрижки с ним, но ее сердце давно уже обратилось в осколок льда. А еще княгиня помнила о разговоре у лавки суревара. И это задевало ее самолюбие, терзало, требовало от нее каких-то действий, и она пообещала себе, что отомстит.

***

На вторую ночь отряд потерял Тришу.

Они пришли из темных глубин своих бездонных нор-колодцев – белоглазые, низкорослые мусорщики Лукоморья, чудины. Забыли свои обещания и клятвы, ведомые жаждой распять на подземном алтаре Предвестницу грядущего апокалипсиса. Мракобес владел их сердцем, Черный ворон кружил над их знаменем.

Но разве они могли испугать ту, что познала холод вершин Обители ветров? Любава услышала их крадущиеся шаги задолго до того, как можно было выпустить стрелу. Отошла от костра и повернулась лицом к северу. Белозар понял все без слов и встал лицом к югу.

Проснулся Ритарх, взял в обе руки по клинку и занял свое место за спиной княгини. По пути растолкал Данко, который тут же вскочил и натянул свой громадный лук. Остальные некоторое время боролись со сном.

И когда луна стыдливо спряталась за облаками, а костер пыхнул и притух, из темной полосы леса выбежали тени. Волхв стукнул посохом, и от него, плавя наст, потекли огненные струйки, в мгновение окольцевавшие стоянку отряда. Вовремя! Десятки стрел зажужжали, но опали искрами над кольцами волшебного огня. Зато стрелы Данко без препятствий разили врага, находя жертву за жертвой.

Любава ощутила знакомый промозглый голод, рядом пульсировала энергия, ее нужно было забрать. И они сами шли к ней! Слева едва дышал ее боевой пес – отвергнутый драконом маг, справа выплыла из ничего белесая нимфа – ее проклятье и дар – с лицом белым-белым, с глазами без зрачков, с телом, укутанным в тончайший тюль, сотканный из мириады малюсеньких звездочек. Княгиня протянула руки в сторону первой волны чудинов, и столбы льда застыли на их месте.

В дело вступили и остальные члены отряда. Горыня закрутил секирой такую карусель, что тут же двое незваных гостей получили в броне пробоины и повалились во взрыхленный снег. Не отставали от купеческого сына и Триша с Василько. Оба умело встретили топоры мечами, и оказалось, что их мечи шустрее. Один из озлобленных крепышей неуклюже наткнулся на острие копья Иванко и сам себя продырявил. Полукровка отпрянул, попятился, пока не получил по затылку отведенным локтем Данко.

Громкий крик то ли княгини, то ли призрака вспугнул беркута, который вспорхнул с плеча кудесника, а затем спикировал на особо ретивого врага.

Как оказалось, волшбовать умели и чудины. Со стороны леса ухнуло заклятие, и волхв застыл с поднятым посохом. Одна из теней подскочила к нему и занесла топор. Да видно, у старика была припасена заначечка! Оружие срикошетило от невидимого щита, вырвалось из рук неудачника и зажило собственной жизнью. Топор понесся по воздуху, круша всех на своем пути, пока не застрял в чьем-то теле. Беркут оставил в покое мертвого чудина, взлетел на неподвижную голову Белозара, вцепился в его власы, растопырил крылья и начал угрожающе клацать клювом.

Досталось и Любаве. Что-то затуманило разум, отсекло силу, прогнало нимфу, усыпило ее живые браслеты – сапфировых змеек. И она оступилась. Кто же ей противостоит? Мысли заметались, злость усилилась – кто посмел бросить ей вызов? И она увидела.

Прямо на Иванко вышел плечистый старейшина, держащий в каждой руке по внушительному топору. Застежка с ухмылкой Мракобеса скрепляла его бурый плащ, на пластинах доспеха играли отблески волшебного огня. А за старейшиной проявлялись тень за тенью.

Иванко навел самострел и нажал на крюк. Механизм щелкнул, но ничего не произошло, болт словно испарился – сработал защитный амулет чудина. Полукровка затравленно обернулся. И тут путь старейшине заступил Ритарх. Он наставил один свой меч прямо на неприятеля, и тот принял вызов!

Ого, а не сам ли подземный король явился! Кто ещё мог бы с такой легкостью прервать чужое колдовство и полонить самого Белозара?! Любава решила довериться простой стали и метнула один за другим три кинжала. Первый старейшина отбил, два других заставили предсмертно захрипеть его подручных. Княгиня вновь оступилась. Ей что-то настойчиво мешало, и она не могла определить что. Тогда Любава нетвердой походкой вернулась к своим пожиткам и вынула из тюков короткий меч.

Тем временем противники бросились друг на друга мгновенно, неслышно, без предупреждения. Старейшина замахнулся и чуть не упал – его топор рассек пустоту. Маг уже был сбоку, сверкнули серебряной нитью его клинки, и еще две тени опали. Старейшина не стал терять время, налетел на Любаву; зазвенела сталь, и княгиня от удара сапога в живот оказалась в ногах у Иванко.

Дыхание сбилось, Любава утратила концентрацию, а когда попыталась подняться, ее свалил теперь уже сам полукровка, едва не лишившийся головы.

Меж тем старейшине пришлось кувыркнуться, дабы уйти от выпада Ритарха. Как вскочил, мужчины закружились друг вокруг дружки. Их движения были стремительны, атаки по-своему красивы. Два топора против двух мечей, сила против умения, ловкость против кряжистости. В какой-то момент Ритарх словно пропадал, чтобы возникнуть совершенно в ином месте. Но супротивника это не смущало, он чуял всё загодя и каждый раз делал выпады тогда и туда, где появлялся маг.

Ни стрелы Данко, ни мечи Триши с Василько, ни пикирования беркута не смогли полностью остановить чудинов. Один, затем второй проскочили между любичами и устремились к костру. Любава, убедившись, что помощь Ритарху не требуется, ушла от замаха, перерубила руку самому прыткому и пригласила жестом следующего. К ней подскочил Данко. Порубежец истратил последние стрелы и приготовился к рукопашной. Он-то и увел на себя очередного чудина. Княгиня же осталась стоять на месте, заметно покачиваясь. Рядом с ней встал Иванко.

Ритарх, в очередной раз переместившись, наткнулся на удар по корпусу и упал на спину, как прежде это случилось с Любавой. Когда показалось, что топор вот-вот опустится на его грудь, маг выбросил руку, и теперь уже старейшину отбросило на несколько корпусов, прямо к ледяным фигурам, одна из которых развалилась от столкновения.

Любава увидела, как тяжело поднялся их опасный противник, как пошла волна тепла и как обрадованно заклекотал беркут. Белозар освободился! Да и она почувствовала, как по ее рукам заструились сапфировые змейки. Старейшина издал низкий посвист и отступил за глыбу. Количество теней как-то вмиг уменьшилось, а потом они и вовсе исчезли. Из-за горизонта выглянул первый луч утреннего солнца. Ледяные фигуры разом обвалились, превратившись в мелкую крошку. Трупы почернели и развеялись дымом. Отряд отбился от нападения!

И лишь Триша неловко осел и больше не поднялся. Позднее в его броне насчитали три смертельных пробоины; не помогли ни волшба Белозара, ни магия Ритарха, ни колдовство Любавы.

***

Лед не казался тонким, но журчание воды под ним слышалось отчетливо. Северяна была не более десяти сажень в ширину. Укутанные снегом плакучие ивы с орешником создавали над рекой причудливые нефы. Справа, над гребнем высокого каменистого холма, парил соперник их беркута. Слева пряталась под сугробами болотистая низменность. Стая снегирей отважно спикировала, почти задев идущих по льду людей. В ветвях затаилась голодная ласка. Солнце жгло, намечалась капель. Впереди ждали пороги, и там отряду предстояло вернуться к лесным сугробам.

Вот опять сквозь лед показалось синющее лицо. Или привиделось? Разве русалки не должны спать в глубоких омутах? Отчего речной деве изменять своей привычке? Вода зажурчала сильней.

В этот раз Любава подхватила Ритарха под руку и вырвалась вперед на приличное расстояние от остального отряда.

– Тебе не показалась странной та ночная атака? Кому потребовалось разбудить спящий народец? Чем их соблазнили, чтобы они забыли о клятве данника?

Ритарх некоторое время молчал, потом осторожно высвободил свою руку и поправил перевязь мечей.

– Разве мы не знали, что есть те, кто незаинтересован в твоем дальнейшем усилении?

Любава гневно воскликнула:

– Демиурги? Драконы? Те, кто пришел из Захрусталья?

Маг не проявил эмоций, лишь тихо напомнил:

– Ты должна была слышать пророчество. Тебя считают Снежной девой – той, что предваряет смену эпох. А значит, к тебе приковано самое пристальное внимание.

– Чье внимание? Ответь! – вскричала княгиня и остановила мага, встав перед ним.

Она определенно не понимала, зачем Ритарх играет словами.

Неожиданно ее отвлекло дрожание льда. Что-то нарушило его целостность и теперь угрожало одному из них. Сознание Любавы расширилось и потянулось обратно к отряду. А когда она осознала, то побежала назад сама. Пока не исполнит своего обещания, никому его не отдаст!

… Припекало. Он стащил шлем, расстегнул подшлемник, бармица прошелестела кольцами по доспеху. Подо льдом промелькнул громадный хвост. Что-то ударило снизу. Он пошатнулся, под ногами поползла трещинка, которая быстро разрослась паутинкой. Паутинка превратилась в расщелинку, кое-где на лед выплеснулась прозрачная как слеза водица. Воин вынужденно опустился на одно колено. Где-то вдалеке затрещали глыбы, скалы, кряжи, сошел оползень, надо было бы встать, да слабость не давала. А потом он почувствовал прикосновение холода: тело погрузилось в воду, в него вгрызлись большие, нечеловеческие глаза, лица коснулись нелюдские пальчики. Зеленоватая глубина сомкнулась над ним. Он вздохнул, но вместо воздуха ощутил чуждые липкие губы. Отстраненно, без страха наблюдал, как опускается все ниже и ниже, дальше от раздражающего солнечного света...

Любава столкнула с пути Иванко, едва не задела следопыта и волхва, не заметила удивленный взгляд Горыни. Она бежала так, как не бегала ни до, ни после. Как должна была бежать там, среди горящих крад Лобного холма, когда Пастух взошел в свой костер.

Не раздумывая, упала на лед и сунулась с головой в лунку. Успела! Ее пальцы ухватились за звенья кольчуги Василько. С неженской силой потянула воина наверх, в то время как сапфировые змейки кусали разгневанную русалку.

Вытянула. Надавила витязю на грудь. Перевернула на бок, подождала, пока из него выйдет чернота, потом подняла мужской подбородок и внимательно всмотрелась в побелевшее лицо. Красивый! Даже сейчас! В отличие от остальных, княгиню холод не беспокоил – таковы были отголоски ее проклятия или дара. Чего не скажешь о спасенном.

Как же она удивилась, когда Василько, не успев толком прийти в себя, попытался ткнуться в ее губы губами! Сработал рефлекс: рука Снежной Девы отвесила звонкую пощёчину молодому человеку.

– Телоќ почти утоп, а титьку мамки ищет, – ощерился Горыня. Остальные тактично промолчали.

Стыд-то какой! Оказывается, весь отряд стоял за спиной: суровый Белозар, невозмутимый Ритарх, скалящийся Горыня, недоумевающий Данко, смущенный Иванко.

Любава отстранилась от Василько, поправила меховую накидку и пошла прочь. Только бы не ловить на себе эти взгляды. И чегой-то распереживалась? Подумаешь – друг детства. Кто он и кто она! Как же сотник теперь бесил ее! Зря она его спасла.

– Ишь как трахнули по голове, раз на протоке кувыркаться надумал, – послышались слова Данко.

– Идите, – властно приказал всем волхв. – Отшельник излечит утопца. Вскоре догоним вас.

***

Беркут вернулся слегка взлохмаченный и обновленный, с заточенным клювом и новым оперением (на последнее указал старик). Он переливался фиолетом и долго не отдавал сучок, который держал в клюве, даже когтить пытался. Наконец волхв отнял веточку, растер ее в ладонях и бросил остатки в воздух. Маленькие бабочки вырвались из рук старца. Они спели песню фей и искристыми черточками улетели на восток. А может быть, это были снежинки. Рядом с Белозаром все возможно: и сезоны могли поменяться местами, и мертвое притвориться живым.

Любава осмотрелась. Яхертовый берег покрывали голые песчаные дюны, лишь кое-где заросшие высокой сосной. Песчаные пляжи с редкими галечными вкраплениями протянулись от одной косы до другой. Устье Северяны они оставили еще утром и теперь стояли, вдыхая свежий морской бриз. Шумели волны. Орали чайки. Нервничал беркут…

– А как мы пересечем это море? – спросил за всех Горыня.

– Что скажешь, следопыт? – поинтересовался Белозар у Данко.

Тот оперся на свой лук, поглядел куда-то вдаль и молвил:

– Поселений рядом нет, если только наткнемся на пиратскую бухту или брошенную плоскодонку собирателей янтаря.

– Или пройдем по дну моря, – вставил свой полуш Иванко.

– Или море покроется льдом, – усмехнулась Любава. – Но такого не случится, слишком многого от меня не ждите, как не надо и чересчур надеяться на волхва. И все же – как нам добраться до Гиблых скал?

Ее взор невольно задержался на Василько. Удивительно правильные черты лица: точеный, с легкой горбинкой нос, большие голубые глаза, светлые волосы, всегда аккуратно уложенные, и идеально повторяющая волевой подбородок бородка. А как у этого наглеца вспыхивают глаза, когда он пересекается с ней взглядом! Словно холод, исходящий от нее, совсем его не трогает. А между тем – с момента его вызволения из объятий русалки – Любава ни разу не заговорила, не обратилась к воину, заставляя его мучиться и трепетать. В том, что тот мучился, она не сомневалась. Его мысли были для нее как открытая книга…

– В паре верст отсюда штормом выброшен небольшой челн. Думаю, вам хватит сноровки починить его. Беркут в этом уверен. Отшельник поможет, – произнес Белозар.

И отряд быстрым шагом направился вдоль береговой полосы, благо снега здесь не было, лишь иногда встречались ровные пластины льдин.

Вскоре лодка и вправду обнаружилась. Только не челн, а однопарусный шитик. Лежал на боку с распоротым днищем и переломанной посередке мачтой. Прямо перед ним белел человеческий скелет без черепа, около которого виднелся ржавый тесак. Что ж, твое везение – это всегда чужой промах.

– И на этом нам идти в море? – недоверчиво спросил Данко.

Лучник-следопыт легко перемахнул через корпус судна и постучал изнутри.

– Ха, тут весла сложены, будто нас ждали.

– Вот видите, не всё так плохо, – словно сам себе сказал Ритарх. Они с Любавой одновременно посмотрели на склоны ближайших холмов. Там виднелись заросли можжевельника, переходящие в ельник, – хороший материал для починки шитика.

***

Следующее утро выдалось пасмурным. Как только доски стянули прутьями, лодку столкнули в воду и, дождавшись низкой волны, отгребли от берега. На носу присела Любава, кудесник занял место кормчего. В какой-то момент старик подошел к огрызку мачты и приложил к нему свой посох. Тот, будто змея, устремился вверх, где раздался в стороны, с его раскинутых рук-рей ухнули вниз вьюнки, да так густо, что образовали зеленоватый ковер-парус. На самой верхушке гордо пристроился беркут.

Они споро прошли Янтарную губу, но когда осторожно пробирались между островами, предваряющими залив у Гиблых скал, на горизонте показались черные паруса. Вскоре стало ясно – нежданные гости прибыли по их душу и корабли преследователей движутся значительно быстрей, чем их суденышко. Тогда-то и было принято решение бросить шитик на берегу одного из безымянных островов, а самим попытаться укрыться в его глубине.

Руины обнаружились под вечер, как только пересекли водораздел. Снега почти не было, как и ветра. Небольшая речушка бежала по заросшей хвойным лесом долине с востока на запад, где впадала в озеро, окруженное высокими скалами горного хребта. Именно там, на одном из холмов рядом с озером, и находилась их нынешняя цель.

Времена величия и славы крепости давно миновали. Зубчатые стены были полуразрушены, рвы заросли, ворота зияли беззубым ртом, овальный донжон обвалился на треть. Но выбирать особо не приходилось – за ними неотступно следовала добрая сотня головорезов. Надежда, что преследователи не двинутся вглубь острова, не оправдалась.

– Чьи эти развалины? – беспокойно спросил Горыня, когда подошли к крепостному мосту с зияющим провалом посередине.

– В прежнюю эпоху здесь тренировали искусственно выведенных воинов – мутантов, – пояснил кудесник, подбрасывая беркута вверх; птица в два взмаха скрылась за башнями. – Они обладали невероятной реакцией, несгибаемым духом и зачатками всех граней Гексаграммы сути: колдовства, чародейства и магии. Но ничто не помогло древним Лордам и Князьям, они проиграли битву демиургам – тем, кого выплюнули кривые зеркала Изнанки после Хрустального Разлома. И были изгнаны из нашего мира. Правда, кое-какие знания до сих пор используются в Дивнограде при тренировке боевых магов.

Любава посмотрел на Ритарха, тот, как всегда, оставался невозмутим. Маг первым спустился в ров, дно которого покрывали кости животных. Неприятно щелкнула реберная дуга бывшей лошади, затем под ногами рассыпалась чья-то высохшая челюсть.

Стараясь не обращать внимания на красные угольки крысиных глаз, беглецы рассредоточились: Белозар с Данко забрались в башню, чтобы сверху поприветствовать преследователей волшбой и стрелами. За возведенной на скорую руку в арке ворот баррикадой притаились Ритарх, Горыня и Василько. Во дворе укрылись княгиня с полукровкой.

Любава предполагала, что будет сложно добраться до Книги знаний, но никак не думала, что на нее устроят настоящую охоту. Понимание того, что она чья-то цель, выводило из себя. Ее холод был растревожен, и теперь из-под его скорлупы выбирались наружу лепестки безумной ярости. В ней росло нежелание принимать законы этого мира, протест против подобного мироустройства, являющегося чьим-то угодьем. А еще сильней, чем прежде, она слышала шепот: «Убей их всех!»

На какое-то время установилась тишина…

Затем надрывно закаркала ворона. Кар… Кар… Тоскливо так. Одиноко.

Мышь зашевелилась в куче хлама. Иванко сплюнул. Данко перебежал от одного зубца к другому. Кто-то вошел под арочный свод ворот, не замеченный ни волшбой, ни острым глазом следопыта.

Сначала сбросило с башни Белозара. Старик перевернулся в воздухе и достаточно благовидно шлепнулся спиной на разбитые плиты двора. Закряхтел и сел, ошалело разглядывая пустые руки.

Слишком громко лопнула тетива у лука Данко. Стрелок вскрикнул и замолчал.

Потом в баррикаду что-то врезалось, да так, что ее смело, как паутинку сметает порыв бури. Тех, кто за ней притаился, основательно завалило камнями и прочим мусором.

Во двор вошел человек, чей истинный облик был трудно различим. То он походил на балаганного шута в рыжем колпаке с бубенцами, то на гурмана-повара в белоснежной вытянутой шапке, то на чумного лекаря в черной широкополой шляпе, но всегда его лицо пряталось под гротескной маской с разинутым ртом и унылыми глазами.

В тот же миг на незнакомца спикировал беркут – славная птица, хорошая попытка. Однако черное щупальце мазнуло его еще на подлете, и вниз посыпались фиолетовые перья.

Любава выдохнула, птицу было жалко. Венка под левым глазом задрожала, княгиня едва сдерживала силу, слишком долго копившуюся под ее льдом. То, что она так ненавидела, явилось к ней в своей осязаемой ипостаси. Когда-то Многоликие показали ей, как алчная тьма ползет из Захрусталья в виде черных-пречерных клякс, желая истребить всё живое. И эта чернота больше, чем смерть, ибо смерть всего лишь одно из проявлений жизни. А после страшной тьмы жизни не оставалось. Кляксы словно стирали то, до чего дотрагивались, меняя структуру вещей с нечто на ничто. И сейчас воплощение этого ужаса стояло перед ней.

– Друзья мои, – разнесся по двору голос вошедшего. – Поиграли, и хватит. Что могут марионетки против своего Карабаса? Опустите оружие, развейте волшбу. Не поможет, проверено. Видите ли, я получил интересное задание: выследить и забрать. И вот я выследил и неминуемо заберу то, что мне нужно. Бонусы… гранты… вкусняшки… Ну, вы понимаете…

Одно плечо незнакомца приподнялось и принялось дергаться, правый локоть отошел в сторону и начал повторять манипуляции за плечом. Весь он был какой-то несуразный и в то же время безумно опасный! Его движения не поддавались логическому объяснению; порой казалось, что он не ступает как нормальный человек, а парит над землей.

– Предупреждаю, я могу лишить вас того, что всем так мешает, но без чего немыслимо ваше разумное существование – то есть забрать ваши души! Хотя… и не души это, а так – осколки, крохи, детские бусинки. Может, и правда, обездушить вас?! Ха-ха, но у меня нет такой цели, мне нужен лишь один из вас! Как там, в песенке: раз, два, три, Фредди, забери! Нет, не так: раз, два, три, Мэри, выходи.

За спиной чудовищного гостя из-под обломков наконец-то смогли выбраться защитники баррикады. Волхв почти закончил выращивать новый посох. Данко заменил тетиву. Иванко перехватил копье. Но Любава знала – их усилий будет недостаточно. Они нуждались в чем-то ином. Требовалось призвать того, кто наделил ее даром, ее проклятием. И она не знала, чего бояться больше.

Василько бросился первым. Однако когда он собирался пронзить незащищенную плоть незнакомца, откуда-то сбоку вынырнул старейшина и отвел выпад краем своего топора. Чудин сделал замысловатый финт, и уже витязь вынужден был отбивать направленное к его горлу лезвие. Возможно, с последующей атакой воин и не справился бы, если б не помог Ритарх, который просто схватил его за накидку и рывком оттащил обратно к воротам.

Дальше что-то осветило их, и они оказались на два аршина левее. А в том месте, где только что стояли, остался темный след от чего-то явно нехорошего. Старейшина укутался в свой бурый плащ и занял место сбоку от незнакомца.

Больше никто ничего не успел предпринять. Любава приблизилась к странному существу и протянула к нему руки. Те словно уткнулись в стекло. Женщина остановилась. Незнакомец зеркально повторил за ней ее движения. Оба сделали шаг в сторону, повели головой, снова руками, отступили назад на два шага. Лишь после этого возникшая незримая связь пропала между ними.

– Убери своих змеек, – властно приказал чудно́й пришелец. – Иначе все здесь погибнут.

И рассмеялся. Его плечи задергались, облик приобрел совсем неузнаваемый вид – скомороха в мешковатой одежке с большими оранжевыми пуговицами-помпонами. На меловой маске проступила аляпистая, ярко-красная, намалеванная улыбка, глаза в прорезях загорелись сверкающим серебром.

«Ты ничего не сможешь сделать в нашем мире! В моем мире! Ты не властен над моей судьбой! Ты просто инородная клякса», – закричало нутро Любавы, и она подняла руки. Пусть проклятие станет пророчеством! Пусть дар запустит спящие механизмы!

Воздух наполнился мириадами ледяных иголок, ветер усилился. Из образовавшегося над головой княгини снежного торнадо выглянуло безумное лицо старика в шапке-мурмолке. Раздался крик:

– Явись Ледяная ярость и уничтожь тех, кто мешает моей воле. Воле право имеющего! Воле кромсающей, воле нетерпящей!

И тотчас пространство над крепостью заполнилось повисшими в воздухе белесыми нимфами. Их рты были раскрыты для крика. И они закричали. В ответ к ним потянулись черные щупальцы.

Однако эту битву Любаве досмотреть не дали. Иванко толкнул ее в плечо, затем схватил за руку и увлек в сторону донжона. За ними шустро устремился Белозар, от которого не отставали и остальные.

Под грохот колдовской канонады женщину буквально протащили сквозь дыру в крепостной стене и сбросили в ров. Голова кружилась; опустошенная, она обернулась и увидела, как за спиной Иванко, задержавшегося в крепости, появился старейшина. Полукровка вскрикнул, развел руками, медленно встал на колени, и потом его тело скатилось к ее ногам.

Огненный шар сорвался с набалдашника обновленного посоха Белозара, но старейшина уже исчез. Земля ходила ходуном. Требовалось срочно уносить ноги: неважно, кто победит в этой схватке, победитель в любом случае будет претендовать на нее. Такова судьба Снежной девы из Пророчества! Хотела она того или нет.

Глава 14. Суета под алым парусом

Корабль ждал их у мыса, образованного при впадении Моши в Ра-Реку. На нем они должны были спуститься по реке, пройти Дятловы горы и где-то перед Раздолом (цепочкой больших вытянутых островов) высадиться с малым отрядом. Оттуда планировали незаметно пересечь Дикое поле (с востока на запад), чтобы достичь горной цепи, защищавшей таинственный Трындол. Второй корабль с лошадьми и поклажей готовили ниже, в восточной твердыне любичей – Дятловой крепи.

Ладья была не более тридцати шагов в длину, с одной мачтой и одним рулевым веслом. На форштевне красовалась голова конька-горбунка с выпученными глазами. В команде самым заметным был кормчий – грузный усатый дядька сурового вида. Остальные – ничем не примечательные воины. Однако когда Данило перемахнул через бортик, то едва не чертыхнулся. Опять она!

Надо сказать, Настена тоже ему не обрадовалась. При виде Данилы девушка резко отвернулась и прикусила нижнюю губу. Зато ее мохнатый спутник ознаменовал появление гостя широкой ослиной улыбкой. Крупные зубы многообещающе стукнулись друг о друга. Никак пигалица со своей скотиной не расстанется! Но постойте, почему они здесь?!

Следом с помощью гребцов на борт втянули Косму Селикатовича, отправленного, как сообщили, для налаживания торговых отношений. А как только на корабль забрался Василько, весла опустились в воду и с реи упал алый парус с княжеским трезубцем. Скрипя уключинами, ладья плавно отчалила от мыса. Умбоны щитов вдоль бортов весело забликовали на солнце, флаг на мачте захлопал полотнищем по ветру.

Сидеть в метре от осла было невыносимо. Данило неуклюже поднялся на ноги, чтобы поменяться местами с сотником. Пока протискивался, вставал, садился, почудилось, что Настена показала ему язык. Один скалит зубы, другая дразнится – нездоровые складываются отношения. Понятно, обиды обидами, но зачем усложнять-то? И одеться могла бы поскромнее, а то взгляд так и цепляется за кричащего цвета ярко-синий сарафан, белоснежные рукава сорочки, бордовые сапожки и ленточку в волосах. Хорошо хоть, черный ошейник немного портит сей воздушный образ.

Вскоре течение убыстрилось, алый парус раздулся от попутного ветра, и весла убрали за ненадобностью. Ладья плавно заскользила по волнам. Река освободилась от челноков, долбленок и плотов, расширилась, берега потерялись в дымке, небо приблизилось.

Данило глубоко вдохнул пьянящего воздуха и спросил Василько, скинувшего с себя броньку с верхней одежкой:

– Зачем терять время и забирать в Средине какого-то узника?

Сотник поиграл грудными мышцами под кольцами золотой цепи, подаренной Любавой, затем удивленно ответил вопросом на вопрос:

– Так ты не слышал о Дементии, закатном рыцаре без страха и упрека?.. Лет пятнадцать назад прибыл он отроком из королевства лехов, с тех пор и жил среди нас. Более умелого воина как у прежнего князя, так и у Святополка, наверное, и не было. Казалось, никто не мог ему противостоять; сам Тугарин, гроза степей, потерпел поражение в конном поединке с ним. Среди всех богатырей лишь Добрыня, отец твой, внушал ему уважение. А так он в легкую уделывал что опытных гридей, что желторотых ратников.

– Да только зверем обернулся, – мрачно вставил слово усатый кормчий, опираясь на рулевое весло. – Отплатил лютым изуверством за наше гостеприимство. В день свадьбы Любавы и Святополка искромсал десятки невинных людей в корчме, стоящей на пути молодоженов. Могло бы случиться ещё большее безобразие, если б не своевременная помощь гридей князя да толика везения. Кому-то под руку попался невод, в который и поймали убивца.

– Не в своем уме он был тогда, – неожиданно заступился Косма Селикатович, – болен был. Тоска загрызла, раны открылись, да и не всё так, как говаривали. Бился он с кем-то, больно много разбойников среди трупов обнаружилось.

– Живодер он, проклятый, – снова вклинился в разговор кормчий, – насильник. В своем зверином облике обрюхатил молодуху, та и родила ублюдка. Не к добру брать его с собой. Помяните мое слово!

– А был ли у Живодера, – на этом слове Данило споткнулся, – в друзьях какой-либо пастух?

– Он один всегда был, такие друзьями не обрастают, тем более из народа, – подытожил кормчий.

В этот момент осел клацнул зубами. Что-то невидимым паучком пробежало по верхней балке борта, и любимчик пигалицы, не вытерпев, рванулся за непонятным нечто. Осел пер как бульдозер, протискиваясь и давя всё, что попадалось на пути: копытом смял носок сапога Данилы, ушиб колено Космы, грудью опрокинул корзину с едой. И в довершение всей тушей въехал на полной скорости в пузо кормчему. Усатый дядька оторвал руки от руля и с перекошенным от ужаса лицом покинул спиной назад доверенный ему участок. Громкий бултых ознаменовал удачное приводнение.

Запоздалый оклик: «Назад, Петрище», – вызвал лишь нервный смех у команды корабля.

Осел фыркнул и развернулся. Все испуганно подобрали ноги. На этот раз животное прошествовало более аккуратно. Однако вид у него был как у Наполеона после Аустерлица.

– Ну, зачем ты так? – упрекнула ишака Настена, беря его за два уха и глядя в глаза, когда он пристроился рядом с ней.

– Ребятушки, помогите, вызволите меня отседа, – послышалось от реки со стороны руля. И правда, про кормчего-то забыли! Двое ближних воинов бросились к борту и втащили обратно мокрого дядьку. Всклокоченные волосы и борода с усами делали его похожим на Черномора, правда, не в самом свежем и сухом варианте.

– Вы уж извините нас, – смущенно обратилась к мужчине Настена. Осел же шевельнул обрубком хвоста: сожалею, мол, что так вышло.

– Давно пора на шашлык скотину, – прошептал в сторону Данило, но, как поздней оказалось, его услышали.

– Что вы, что вы, мне плавать полезно, – беззлобно поспешил успокоить девушку усатый кормчий. – Набрал лишнего веса, кости болят, а вода, она, это… расслабляет. Просто постарайтесь барабашек от осла отгонять. Они ему не по нраву, а мне без них никак: и насчет мелей предупредят, и ветер подправят.

– Конечно, теперь я за ним буду строже следить, – смиренно проворковала Настена. – Лежать, Петрище. Негодник, сколько шума из-за тебя! Всё равно ведь не поймал…

Данило не удержался и хмыкнул. Ответная реакция последовала незамедлительно.

– Попрошу воздержаться от насмешек. Такое поведение даже бортника не красит, – вскликнула пигалица.

– Чего?.. – подивился столь вопиющей несправедливости Данило. – Это мой, что ли, осел чуть лодку не перевернул?

– Ты угрожал моему другу! Это… недостойно.

– Да причем здесь это?! Один человек за борт выпал. Другие едва калеками не стали.

– За языком-то следи! Чего напираешь? Ты с самого начала невзлюбил моего Петрищу. И за что? Такой умный, добропорядочный ослик – вот что он тебе сделал? А? Всегда приветливо встречал, давал греться у своей шкурки, ни разу не позарился на твою кашу. А ты... на шашлык… Шкуру снять с него собираешься?

– Да я не об этом! – Данило поперхнулся. Ну, разве можно с ней нормально разговаривать? – И вообще, как тебя занесло на корабль? Почему ты всё время попадаешься мне на пути? Куда я – туда и ты. Сама же говорила, мир трудно обойти как пешим, так и конным, ну, так и шла бы за другой его холм, а мне этот оставила.

Глаза Настены разве только не метали молнии. Она сжала кулаки, выпятила подбородок и дрожащим от гнева голосом вскричала:

– Эй, это ты у меня под ногами болтаешься! Это тебя слишком много! Для чего нам такой недотепа, как ты? Никакой от тебя пользы!

Окружающие притихли, вертя головами от одного спорщика к другому, пока Косма осторожно не заметил:

– Настену послал Круг волхвов, мы должны уважать их решение!

– Вот, выкуси! – Смуглянка встала и угрожающе шагнула к Даниле. – Это тебя пора выкинуть за борт. Обрядили в железяки, думаешь, неприкасаемым стал?

Данило тоже вскочил. Убил бы девку! Ну, нельзя убить, дайте хотя бы поколотить! Чегой-то она так на него наскакивает? И плешивец, вон, за ее спиной на низком старте уже. Двое на одного? Видать, давно тумаков не получали.

Задирам не дал столкнуться Василько, ловко втиснувшийся между ними.

– Успокойтесь, негоже нам ссориться. Данило здесь по личному поручению княгини. Так что за борт его нельзя. И ты, вьюнош, отстань от Настены. Не трогай больше деви́цу – ни словом, ни взглядом. Сам лично за этим прослежу. Сядь-ка на место.

Ужасно хотелось послать сотника куда подальше и разобраться с обнаглевшей пигалицей, но в словах старшего ощущалась некая доля правды. Да и общественное мнение было явно не на стороне Данилы. Вон как уважительно все на смуглянку смотрят! Словно она принцесса какая-то! Натворила делов, а ее чуть не в попку целуют. Подлизы. Гоблины герцога И́гторна[1]. Никакой гордости. И с такими-то товарищами он подписался собственной жизнью рисковать! Может, сразу в омут?!

Данило в сердцах ударил сотника в плечо и вернулся на лавку у борта. Настена некоторое время стояла, поджав губы, затем с силой дунула на выбившийся из-под ленточки локон и развернулась к своему ослу.

– Петрище мой! Тебя хотела обидеть одна редиска, но мы засунули ее обратно в грядку…

М-да, нельзя сказать, что этот раунд остался за Данилой. Почему-то вся команда старательно отводила от него глаза. Василько, закинув руки за голову, как будто пытался разглядеть что-то в облаках. Косма усиленно растирал колено. Кормчий делал вид, что шибко занят тяжелым веслом. Остальные тихо обменивались короткими фразами.

Глядя на обнаженный торс наставника, юноша тоже стянул с себя кольчугу с поддевкой. От волнений он основательно вспотел, так что остудиться под ветерком не мешало. Настена скривила губы, но что еще от нее ожидать? Грудь зачесалась, и как только рука наткнулась на узелковый оберег, кто-то зашуршал возле затылка. Словно маленькая ладошка пригладила волосы! Осел напрягся, одно его ухо поднялось как у собаки. Данило улыбнулся и покачал головой: ну, смелее, дай повод! А барабашка-то выбрал себе союзника! Петрище сглотнул и отвернулся.

***

Дядька Черномор выпрямил ладью, направив ее под нужным углом, и аккуратно пришвартовался к причалу Средины. Деревянный городок вызвал у Данилы теплые чувства: почти родной, одно из немногих мест, в которых он бывал ранее. С утра, чтобы отвлечься от созерцания ужимок Настены, юноша увлекся планированием освобождения Добрыни. Негоже отцу главного героя томиться в заточении. Плюс еще совесть замучила: ведь мог же у княжеской четы потребовать прощения для родного-то человека. Но, если честно, о богатыре совсем позабыл. И теперь вот сидел и перебирал в уме все известные ему способы:

устроить пожар, дабы отвлечь охрану;накупить сон-травы и усыпить весь город;активизировать свое красноречие и убедить Богдана Крепколобого отпустить отца;илипросто-напросто скинуть маску добряка и перебить всех, к едрёной матери.Последний вариант вызывал самые большие сомнения, всё же а-ля похождения Чувака в Парадизе[2] попахивали моветоном.

Данило представлял себе, как богатырь радостно обнимает его, как они седлают коней и с копьями наперевес устремляются в Дикое поле. Как Василько бежит за ними и просит – нет, умоляет! – чтобы они его подождали и взяли с собой. Настена же потерянно сидит верхом на своем осле и машет им вслед платочком… Вот отец учит его с одного удара сшибать перекатов с лошадей и потом предлагает поохотиться на дракона. Вечером же, на закате, они жарят крылья ящера на костре и травят байки под сладкую медовуху.

Планы планами, но на берег сойти им не дали. Стоило кораблю надежно встать у причала, как по сходням поднялась целая процессия. Возглавлял ее знакомый тип – Илия из рода Вороновичей, вроде Данилов дядя по матери. За ним следовали молодцеватые витязи, они тянули за веревку заросшего субъекта в обносках. Видимо, это и был тот узник, о котором говорили, – бывший рыцарь Дементий. На руках и ногах у оборванца висели кандалы, связанные между собой тяжелой цепью. Выглядел бедняга далеко не по-рыцарски: сутулился, плечи дрожали, голова съезжала набок, хромота не позволяла идти ровно, левая ладонь часто растирала правую. Не узник Бухенвальда, но отощал мужчина прилично. Данило узнал его – это был тот самый, которого он видел сначала в подземной тюрьме, а потом на барельефе ворот под колодцем, тот самый, с которым ему по указанию княгини надлежало подружиться, а потом убить.

– Василько, старый друг, – громко провозгласил Илия, – дай-ка тя обнять. Все-таки выполнил наказ Богдана, добыл подкрепление. Ребятки уже в казармах, щи местные хлебают. Теперь сдюжим! Теперь всё у нас буде хорошо! И в этом ты нам помог!

Он тепло обнял сотника и затем цепко оглядел сгрудившуюся перед ним команду.

– Косма Селикатович, и вас на поход обязали!

– Сколько можно просиживать в княжеском тереме. Настала пора и мне тряхнуть стариной, вспомнить бурную молодость, – ответил после обоюдного поклона купец.

– С вашим-то опытом теперь всё сложится. Могу без сомнений отпустить молодежь.

Наконец, внимательный взгляд Илии задержался на Даниле. Что-то тревожное промелькнуло в этом взгляде. Недоброе. Будто воин узнал про утренние мысли юноши. Потому, когда он сделал шаг к Даниле, тот невольно отступил назад, наткнулся на лавку и от неожиданности присел. Грозный родственничек сделал второй шаг, и парень непроизвольно прикрыл рукой лицо. Да хватит уже, в тот раз мало, что ли, отметелили?

Тяжелая ладонь отвела приподнятую и согнутую в локте руку и схватила парня за затылок. Дыхнуло мужицким потом и чесноком.

– Тебе я вот что должен сказать. Отец твой три дня назад… короче, простились мы с ним. Душа его прошла Калинов мост. Надеюсь, придет время, и вы отыщете друг друга в Ирии. Так что крепись, мой мальчик.

Илия отпустил затылок Данилы и отошел прочь.

«Как же так? Не успел…» Юноша растерянно оглянулся, но никто не спешил поддержать его, даже Василько выглядел индифферентно. Лишь Настена уставилась в его сторону без привычного вызова во взоре. Но жалости от пигалицы ему требовалось меньше всего. Никакого перемирия!

Вторая мысль пришла с некоторым опозданием: «Ты чего расклеился? То отец Данилы, а не твой. Не увлекайся ролевой игрой. До добра не доведет». И правда, чегой-то он распереживался весь, в сантименты ударился, а сколько людей каждый день умирает, и далеко не все в душевной обстановочке уютного подземелья.

– Принимайте убивца, – распорядился между тем Илия. – Мы его вымыли и отскоблили, чтоб не вонял зело. Много не кормите, а то распухнет с непривычки. И с цепи не спускайте – тот еще умелец, враз деру даст. Он только с виду немощный и полоумный.

Василько кивнул, воины дотолкали Дементия до кормы, где и пристегнули нового попутчика рядом с рулевым веслом. Кормчий с горечью плюнул в воду. Илия строго на него посмотрел и обратился ко всем:

– Нельзя вам терять время. Повольники наращивают силу, вот-вот перекроют Ра-Реку. Так что плывите дальше с благословения Многоликих. Старобуж пройдете ночью. Чем меньше глаз вас увидят, тем проще будет до Дятловой крепи добраться. Засим прощаюсь. Бывайте.

Отдав поклон, Илия со своими молодцами покинули ладью. Косма как-то странно переглянулся с Василько. Сходни убрали, весла уперлись в пирс, и корабль медленно отчалил. Данило задрал голову и с сожалением посмотрел на нависающие над высоким обрывом стены. И Добрыню не освободил, и по Средине не погулял. Такие планы испортили!

***

Шли в половину весел. К вечеру Настена переместилась поближе к убивцу. Влажными тряпками протерла ему лицо, ладони и даже ступни. Когда же склонилась над ногами Живодера (язык не поворачивался назвать нового попутчика по имени), юноша едва не заскрипел зубами. Ему показалось кощунственным, что тонкие пальчики смуглянки касаются этих грязных ножищ. Бортник, конечно, терпеть не мог пигалицу, с удовольствием оттаскал бы ее за косу, но видеть, как та унижается ради какого-то арестанта, было выше его сил! Порадовал осел: видимо, новый фаворит хозяйки тоже не пришелся ему по вкусу. Серый просто взял и укусил бывшего рыцаря за голень. Юродивый заныл, а Петрище получил тряпкой по морде.

– Василько, кто командует парадом? – Данило заставил себя отвести взгляд от тонкой шеи Настены.

– ?.. – Немой вопрос в глазах товарища красноречиво дал понять, что тот не въехал в мудрёную терминологию.

– Ну, кто главный среди нас? Кто отдает приказы?

Сотник пожал плечами. На ночь он всегда надевал броню, поэтому его движение сопровождалось легким шелестом железных колец и бронепластин.

– На ладье слушаются кормчего, в бою – меня, в остальное время – Косму Селикатовича, – наконец соизволил ответить Василько.

– Ну а Настену, ее мы тоже должны слушаться? Какую роль она играет?

– Такую же, что и ты, – усмехнулся собеседник, – вроде бы и бесполезный придаток, но при определенных обстоятельствах уже золотни́к. Она и лекарь, и вещунья, и та, кто закроет тебе глаза, когда придет твое время. Наша спутница – Дитя Волхвов!

Как же юношу бесили такие сравнения! Он – главный герой, Нереварин[3], Мессия для местных, тот, кто перевернет столпы этого мира… если захочет. А его ставят на одну доску с какой-то девчонкой?! И Данило решил прояснить по крайней мере эту часть лора.

– Так кто такая эта Дитя Волхвов?

– Темный ты, друг Данило. Совсем за своими бо́ртями одичал. Дитя Волхвов – та, кого Круг волхвов выбрал для роли будущей Матери. Именно ей суждено родить очередных кудесников. Именно через нее они получат первоначальную силу. Но сначала ей нужно отыскать своего суженого. А значит, пройти огонь, воду и медные трубы. Такое не дается даром, такое требуется выстрадать.

– И она с нами для того, чтобы…

Василько не ответил. Вынул из ножен свой меч и принялся протирать его. Данило понял – разговор окончен. Отвлечь сотника от любимого занятия было архисложно. С таким нежным вниманием очищал воин дол клинка, проверял лезвие, шлифовал рукоять, хмуря при этом свои густые брови и покачивая римским носом, что можно было только диву даваться. Но Данило всё же рискнул.

– По Чернышу скучаешь?

Любая пауза у Василько наполнялась целой гаммой эмоций. За невозмутимой маской бога войны скрывалось чувствительное сердце. Вот и сейчас в молчании витязя переливались тоска и беспокойство, грусть и сожаление. И когда это море успокоилось, прозвучало короткое:

– Скучаю.

И в этом был весь сотник. Хотя не в одном коне было дело…

Юноша перевел взгляд на корму и чуть не поперхнулся. Опять! Теперь смуглянка обрабатывала язвы на теле проходимца, а тот положил ладони на ее колено. Сколько можно! Почему никто не прекратит это безобразие?! Данилу сейчас стошнит от брезгливости. Что за распутное поведение! Мало того, что она одна среди мужчин! Может, еще и спать возле убивца уляжется?!

Молодой человек не выдержал и прошел на бак судна. Там встал за форштевнем и принялся всматриваться в темноту востока. Сердце никак не успокаивалось, стучало как шальное. Хотелось обернуться, прям все зудело внутри, но юноша, хоть и с трудом, а подавил в себе это малодушное желание. Он кремень, настоящий мужик. Он справится. Эта предательская слабость пройдет за ночь. Хорошо, что теперь Данило знал тайну пигалицы. Обычное дело для девки – найти подходящего мужа. У всех у них одно на уме – выскочить замуж. Вот и Настена никакая не особенная. А столько вокруг нее шума! Дитя Волхвов! Удивительно, но в тот момент бортник напрочьпозабыл, что и сам недавно мечтал о тихой жизни на берегу безымянного озера, с женой и кучей детишек…

Юноша высунулся за борт и подставил лицо под брызги. Так он хотя бы смог продышаться. Как же, о, как же она его раздражала!!! Поступками, словами, внешним видом…

И тут он едва не вывалился. В голове словно щелкнул переключатель, подобно тому, как это случилось с ним в лесах Безымянки: озарение, вспышка, безумный приток энергии, звездочки перед глазами. Данило вцепился в обшивку корабля и ощутил, как дерево буквально продавливается под его пальцами. Руки внезапно обросли мышцами, грудь выпятилась, подбородок приобрел волевую квадратность. Заметно прибавилось мощи в чреслах. Шкала физических параметров скакнула вверх. Хотелось схватить Бамбино и пойти крушить всех и вся направо и налево. Но молодой человек сдержал свой порыв. Сначала надлежит осмыслить перемены: с ним однозначно что-то произошло, наподобие апгрейда. Но почему?.. Он не убил босса, не выполнил ни одного значимого поручения. Если только…

Кто-то дернул его за штанину.

Бортник опустил взгляд. У самых ног крутилось неведомое существо.

[1] Герцог Зигмунд Игторн – главный отрицательный герой диснеевского телевизионного мультсериала «Приключения мишек Гамми».

[2] Чувак – персонаж из жестокой компьютерной игры «Postal 2» в жанре шутера от первого лица, разработанной американской компанией Running with Scissors в 2003 году.

[3] Нереварин – персонаж вселенной The Elder Scrolls, реинкарнация легендарного героя данмеров, объединившего их разрозненные кланы, – Неревара.

Глава 15. Рык ошкуя, взгляд росомахи

Припекало. Удавка мешала дышать. Еще до конца не очнувшись, Данило попытался схватиться за горло, но обнаружил, что не может этого сделать. Руки были туго стянуты веревкой, а шею сдавливал жесткий кожаный ошейник без замка и соединений.

Где он, и что стряслось? Чтобы додумать вопрос, пришлось изрядно поднапрячься – голова отказывалась работать. Наконец, левый глаз открылся. И тут же Данило испуганно закрыл его. Вот это да! Он, оказывается, сидел на некой возвышенности, привязанный к крепко вколоченному в землю столбу; а внизу, на террасах глубокой выемки, словно в амфитеатре, бушевало море далеко не мирных зрителей.

Теперь молодой человек попытался открыть правый глаз. С энной попытки веки разомкнулись.

Перед толпой разворачивалось представление. На импровизированной сцене возвышался столб, к которому был прикован Косма Селикатович. На купце остались одни штаны, лицо изрядно помято, борода частично выдрана. Несмотря на это, он не выглядел сломленным: мотал головой, выкрикивал оскорбления в адрес мучителей и вызывающе ухмылялся окровавленным ртом.

Перед ним эмоционировал, заводя толпу, мужчина с мощным торсом и длинными, абсолютно белыми волосами, подобными нетронутому слою снежной целины. На груди под светлым расстегнутым кафтаном поблескивал клыками амулет в виде головы ошкуя. Что и говорить, незнакомец и сам походил на белого медведя. В одной руке он держал индюка, в другой – широкий тесак. Индюк отчаянно махал крыльями, но никак не мог вырваться из цепкого захвата человека.

Обоняние дразнил пьянящий аромат цветков чубу́шника – его пышные кусты окаймляли распадок, уходящий от впадины амфитеатра с противоположной стороны, – и Данило чихнул.

По крайней мере, глаза стали открываться и диспозиция худо-бедно прояснилась. Здесь, на галерке, были всё знакомые лица: Василько, Живодер, Дядька Черномор и Настена. И все до единого, подобно юноше и бедному купцу внизу, привязаны к столбам. Осла нигде не было видно, как, впрочем, и остальной их команды. Со всех пленников сдернули верхнюю одежду. Девушка, вон, в одной потемневшей сорочке! Только сотник – хоть и без сапог, но в кольчуге. Кажется, все, кроме Данилы, пока в отключке. Н-да… Обжился, называется, вещичками! Лишь один узелковый оберег и остался болтаться на шее.

Недалече у поваленного дерева дежурил их сторож – тощий, бородатый субъект в стеганке и с коротким мечом на перевязи. Свистулька, напоминающая изогнутую курительную трубку, свешивалась с его нижней губы. За спиной виднелся низкий лесок, над которым кружились в западающем солнце чайки.

– Братья мои, своей волей мы устанавливаем законы; никто нам не указ, куда хотим, туда и направляем свои ушку́и. В свободе – смысл нашей жизни, вера в друга – наша суть. Да пребудет с нами рык Ошку́я! Да исполнится его ярость!

– Да, Батюша! Да! Рык Ошкуя!

Данило присвистнул. Какой сюрприз! За что боролись, на то и напоролись! Хотели, чтобы повольники не заметили их корабль, и вот он, результат: они в гостях у самого ватамана ватаманов – Батюши Отмороженного! И не узнаешь, какой подлец их предал…

Между тем артист с большой сцены – беловласый Батюша – так тряхнул птицу, что та на время притихла. Вслед за тем он рассек воздух тесаком, потом еще раз, и продолжил ораторствовать:

– А тот, кто, предав своего брата, осмеливается попирать наши основы, должен быть наказан. И пусть не сразу, но мы до него доберемся. Да узнают об этом все! Да удостоверятся, что нельзя нарушать наши законы!

Беловолосый пружинистой походкой подошел к Косме и провел красной «соплёй» индюка по лицу пленника. Тот гневно отвернулся, прохрипев нечто нечленораздельное.

Батюша вновь повернулся к толпе и вскричал:

– Этот человек погубил в своей алчности более двух десятков молодых и сильных мужчин. Они поверили ему, ушли с ним по Тропе Скитальца к Зёву Мракобеса, в пасть к демону, и не вернулись. Разве мы можем такое забыть? А, други?!

В ответ послышалось ожидаемое: «Нет! Не можем!»

На это оратор задрал голову в небо и закричал:

– Сговорился он с нелюдью. Пообещали ему, что найдет в Лихолесье цветок дивный, дар небесный, вот и полез в те дебри. А за проход через горы плату с него взяли! Нашими братьями! И что?! Нашел он обещанное? А как же! Деву Снежную, дочку проклятую – вот что принес он в наши земли. Вот какое сокровище получил за свое предательство! Ошкуй, разве за это не должно поплатиться кровью?

Толпа сомнамбулически зарычала, застучала оружием по щитам, затопала ногами.

– И он, – ватаман указал на Косму Селикатовича тесаком, – заплатит! Сегодня на закате спустим на него медведя! Да воздастся ему за дела его! Да познает злодей, как предавать братьев!

Батюша резко оборвал свой спич, приблизился к Косме вплотную и прямо перед лицом привязанного срубил индюку голову. Струя крови ударила в купца, обагрила его лицо и грудь. Мужчина задохнулся, безумно вращая глазами. Разбойник бросил через плечо тушку птицы и пошел прочь в распадок. Его повольники, погудев и покричав оскорбления в сторону пленника, также начали медленно расходиться.

К тому времени Данило окончательно всё вспомнил…

***

… Последние три дня ладья ходко шла вниз по Ра-Реке. К веслам Данилу не подпускали, сказывался статус посланника княгини, хотя он был бы и не против. Потому большую часть времени, пока не спал и не ел, юноша проводил на баке корабля, где осваивал приобретенные навыки.

Во-первых, искал предел своих физических возможностей. Подковы теперь он гнул? Проверил, гнул. Доски ломал? В легкую! Бамбино по весу стал как перышко, пришла пора подумать об утяжелении. Сильному в мире мечей и магии выжить легче, чем хилому умнику. Так что в этом плане он был в большом плюсе.

Во-вторых, упрочнял контакт с малышом-барабашкой. Большие ухи-лопухи и черный комок носа, торчащие из лохматого клубка, умиляли бортника. Правда, глаза и рот прорисовывались лишь намеком. Одно печалило – барабашка проявлялся только в отдалении от осла. Стоило нахальному животному отойти от кормы или Даниле, наоборот, ненароком приблизиться к серому, как малыш исчезал. Кто из них кому был антагонистом, не поддавалось разумению.

Барабаш не разговаривал вслух, а посылал мысли-импульсы, чаще неявные, едва ощутимые: радости, горя, каких-то иных переживаний. Например, он очень боялся все того же осла, беспокоился из-за русалки, которая было увязалась за кораблем, сердился на грифона, путающего ветра́. И любил, когда юноша щекотал его за ушками.

То, что Настена так увлеклась своим новым подопечным, всё еще злило. Девушка коротко постригла убивца, заставила выдать ему новую рубашку и освободить от кандалов. Пыталась даже разговорить бывшего рыцаря, но тот лишь невнятно мычал в ответ и – то ли непроизвольно, то ли с умыслом – нагло лапал свою опекуншу. Их нелепая дружба портила всю поездку. И ведь не скажешь ничего! Сам же объявил боевые действия девчонке! И осел – как демаркационная линия.

На этом фоне малыш стал для бортника спасением. На лодке не пофехтуешь, акробатикой не займешься, целый день языком не почешешь. Особенно при виде того, как рука юродивого в очередной раз похлопывает Настенину спинку или коленочку. Тут уж у Данилы просто-напросто язык прилипал к небу! Краткие остановки на плёсах и островах были не в счет – в смысле настроения. А вот с барабашкой время бежало быстрее. Его можно было подкинуть вверх, и он растворялся прямо в воздухе. Его можно было смять в одной руке, чтобы тут же обнаружить в другой.

А вскоре открылась и более интересная его способность.

Как-то они резвились в своей обычной манере. Молодой человек мысленно отдавал приказы, а барабашка старался понять, что от него требуется. Юноша настаивал на тройном сальто, однако мелкий безобразник вместо этого вальсировал на канате. Вдруг крошка сорвался и полетел в воду. Данило рванулся за ним, и как-то так получилось, что рванулся он… сознанием. Вроде твое тело еще здесь, а ты уже там! При этом биение сердца замедлилось, тени пропали, краски высохли, окружающие предметы превратились в черно-белые схемы. Одним ярким пятном оставался этот коричневый лохматый клубок, весело нарезающий круги. И затем они оба побежали впереди макета их корабля по изначальным текстурам чернового наброска реки.

До появления барабашки всё было иначе. А с новым дружком никаких больше сполохов, желтых нитей, алчного голода паука в паутине. Словно малыш предлагал зайти в Изнанку с соседнего подъезда.

И тут само собой пришло осознание – как же мало Данило понимает в этом мире! Когда реальность настолько размыта, что ее нетрудно перепутать со сном, а сны так реальны, что, кажется, и не сны вовсе. Разве наваждения пустыни, та иссиняя девушка, разговоры с ней – действительны? Могут ли два пространства так накладываться друг на друга, чтобы существовать одновременно?

А Изнанка? Откуда у мира способность выворачиваться пододеяльником, своей оборотной стороной?

Молодой человек пришел в этот мир новичком. Теперь, когда начал задавать вопросы, вырос ли он из нубских штанишек? И чего хочет на самом деле? Каким должен вылепить свой аватар?

Данило так измучил себя, что после ночного прохода Старобужа, когда медленно плыли мимо Порожных островов, его сморило крепким сном. Потому и не почувствовал беспокойства барабашки, который не смог достучаться до кормчего из-за сидящего в засаде осла. Потому и остальная команда прозевала туман, поднявшийся над рекой не к месту и не ко времени.

Равномерный скрип деревянных уключин и прочих снастей усыпляет и так, а уж дурманящий дым сон-травы и подавно. Вот и свесили свои головы те, кто еще держался. Дядька Черномор как стоял, так и обвис на весле, задав небольшой крен их судну. Настена упала в объятия сладко посапывающего юродивого, Косма – головой вперед – в ноги Василько.

И когда над рекой зазвучал их слаженный храп, на корабль один за другим поднялись люди, одетые в меховые накидки. Знамя с рычащим ошкуем затрепетало на флагштоке мачты.

***

– Эй, сын Добрыни, ты о чем размечтался?

Да неужели? Настена решила с ним заговорить?! Данило медленно повернул голову. О! А у пигалицы-то фингал! И сорочка едва прикрывает бедра. Как же он соскучился по ее обнаженной коже! Тут же кольнуло в сердце: надеюсь, над ней не снасильничали?

Видимо, девушка хорошо научилась читать его мысли, потому что дунула на спадающую на лицо прядь волос и хрипло произнесла:

– Не терзайся! Я все так же чиста и непорочна, побили только. Не о том думаешь. Впрочем, как всегда. Давай, умелец, колдуй, пора уносить ноги. И постарайся не облажаться.

– Это вы о чем? – настороженно спросил кормчий.

– Не обращай внимания, – посоветовал ему Василько, – у них сложные отношения. Видел же, как их трясет друг от друга. Простому человеку не понять. Лучше не вслушивайся, а то и поседеть ненароком можно.

– Эм-м-м… – блаженно промямлил со своего места убивца.

Настена смерила сотника красноречивым взглядом.

Однако от колдовства Данилу пока воротило. У него в рукаве достаточно было и других козырей.

– Эй, щуплый, – крикнул он скучающему охраннику, – ходь сюда. Разговор есть.

Повольник недоуменно поозирался, как будто здесь еще кто-то мог кричать, и с недовольным лицом подошел к пленным. Свисток продолжал болтаться у него на губе. Сладеньким он, что ли, намазан? Или мать своего младенца рано от груди отняла? А свисточек явно не из простых. Не зря его доверили этому остолопу.

– Отлить мне надо, мил человек, – нарочито тихо и стеснительно проговорил Данило.

– Так кто ж те мешает, – осклабился охранник, – в штаны и дуй.

– Так в штаны не комильфо, в чем мне тогда красоваться? – Данило подмигнул Настене, та брезгливо скривила губки. – Ты бы руки мне развязал, а я бы тебе отплатил.

– Чё? – не понял охранник. – А?! Нет у тя больше монет. Все давно поделены. Особо золотая цепь, что у того красавчика отобрали, порадовала. Остальное ватаман в казну забрал.

– Ха! Монетка-то волшебная. Только я могу ее достать. Но без свободных рук, сам понимаешь, никак. Да ты не тушуйся. Как руки мне развяжешь, так сразу и дам тебе гривну, ну а как дела свои сделаю, ты опять меня свяжешь.

– Гривну! – причмокнул с волнением повольник. Ну и ну, аж дышать почти перестал! Пленники, даже юродивый, с интересом смотрели на разворачивающуюся перед ними сценку.

– Да, да, целую гривну, золотом!

Думал охранник недолго, если, конечно, в таком состоянии он еще мог думать, вытащил из-за голенища нож и в три рывка разрезал веревку. Его руки так тряслись от алчности, что он едва сам не порезался.

– А теперь давай-ка сюда мою гривну, – угрожающе сказал, с наездом.

– Конечно. Конечно.

Данило размял запястья, глубоко вздохнул и на выдохе с растяжкой хлопнул одной ладонью о другую, одновременно воскликнув:

– Чур услышит, прикуп сыщет!

Потом щелкнул большим пальцем по проявившемуся на ладони золотому кругляшу, да так, чтобы тот по высоченной дуге перелетел через охранника. Бедняга, забыв обо всем на свете, задрал голову и широко раскрыл от вожделения рот. Чего Данило и добивался. В тот же миг левой рукой выхватил у повольника свисток, а правой послал мужичка в нокаут мощным хуком. Удар вышел на славу! Ноги охранника оторвались от земли, и тело пролетело не одну сажень, пока голова не застряла меж двух березок.

– Хоум ран! – довольно прокричал Данило, сложил из пальцев пистолетик и дунул в указательный, как в дуло. Дикий Билл[1] отдыхает, Марти Макфлай[2] тихо плачет в сторонке.

– Ну, у тебя и силища, – не удержалась от восклицания Настена.

– Эм-м-м… – подтвердил юродивый.

Данила усмехнулся. Приятное тепло переполняло грудь. А пигалица-то заметила изменения в нем! То-то она сейчас поразится!

Свистулька треснула и рассыпалась глиняными крошками в его пальцах. Затем он взялся за свой ошейник, приловчился и начал разжимать его. Мышцы на руках вздулись, на лбу выступили вены, рот гротескно искривился. Он… должен… одолеть… эту гору! Шаг за шагом, метр за метром. Иначе какой из него герой? А он не может быть никем иным, кроме как главным героем. Ибо только так привлечет ее внимание. Чертово внимание обычной девчонки.

И он это сделал! Еще одно усилие, и кожа треснула, ошейник разошелся двумя половинками. Данило оказался на свободе!

– Макошь ро́дная! – обомлел усатый кормчий.

Юноша отошел от столба, щелкнул шеей, пару раз присел и небрежно так спросил:

– С кого начнем?

Первой подняла руку Настена, вторым – Дядька Черномор; глядя на них, воздели свои длани и Василько с Живодером. Прям первоклассники! Данило начал с кормчего, затем освободил девушку и бывшего рыцаря, а напоследок сорвал ошейник с сотника. Преодолев первую гору, можно сдюжить и последующие, какими бы крутыми они не были. Как и во всяком деле – первое усилие всегда самое тяжелое.

Василько потер шею и вдруг спокойно, как бы между прочим, заметил:

– Мог бы и не тужиться, у нашего охранника, наверно, и нож был, и меч, а возможно, и какой-нибудь заковыристый ключик. Такие ошейники всегда имеют волшебную составляющую.

– Что ж ты раньше не сказал? – обиделся Данило. А еще друг называется.

– Интересно же было за тобой понаблюдать, – встряла Настена. – Ты так старался! Всё ждала, когда пукнешь от натуги.

– Надо бы Косму освободить, – осторожно предложил кормчий, глядя вниз. Посмотрели туда и остальные.

Голова отца Любавы безвольно свесилась на грудь. Да и все тело как-то нехорошо сползло по столбу. Больно было видеть таким этого сильного человека. Василько не выдержал, развернулся и, подойдя к неподвижному повольнику, вытащил из его ножен короткий меч. Однако когда он уже занес ногу над обрывом, из распадка послышались голоса и среди ветвей чубушника замелькали фигуры их пленителей. Кормчий схватил сотника за руку. Все отступили на шаг назад.

Вечерело, повольники шли с зажженными факелами. Видимо, намеревались подготовить площадку для второго акта театрального шоу с их вожаком в главной роли. Уверенно звучащие голоса отражались эхом от склонов природного амфитеатра. Разбойники внешне ничем не отличались от любичей – такие же бородатые, крепкие, русоволосые, с голубыми глазами. Поставишь рядом – перепутать можно. Лишь внутренняя сущность была у этих людей разная: одни выбрали долг и служение, другие – вольницу и братство.

– Но мы же не можем его бросить… – неуверенно молвил Данило. А и кто бы не смутился! Повольников насчитывался не один десяток, а их было пятеро, если считать девушку и юродивого за полноценные боевые единицы. На каждого приходилось не менее шести хорошо вооруженных противников. И это если остальная ватага не подоспеет. Расклад – хуже не придумаешь.

– Надо уходить, – твердо сказала за всех Настена, взяла в свою ладонь Живодера и направилась в лес. За ними понуро последовал кормчий, а через мгновение и Василько.

Данило же задержался. Некоторое время всматривался – вдруг Косма шевельнется, подаст какой-нибудь сигнал, просто поднимет глаза. Но нет, ничего такого не произошло. Зато повольники суетились вовсю: устанавливали шесты, прикрепляли флажки, вкапывали урны и засыпали в них угли. Зрелище намечалось грандиозное, что еще больше угнетало юношу. Такими темпами скоро предательство станет его второй натурой. Смотри, как говаривали, привыкнешь. Еще одна гирька повисла на совести. Но… он так и не решился примерить доспехи Дон Кихота, а просто побежал догонять остатки своего отряда.

Ведомые Настеной, они пересекли неглубокую полоску низколесья и практически уткнулись в бивуак своих похитителей. Шатры стояли бессистемно, среди деревьев и кустов; если и охранялись, то из рук вон плохо. Потому беглецы решили проверить ближайший. Чтобы выжить, требовались еда, оружие и одежда.

Василько распорол мечом ткань стенки шатра и сунул внутрь голову. То, что он увидел, заставило его тут же вылезти обратно.

– Там росомаха, – произнес блондин ошарашенно.

– Да, точно, росомаха, – подтвердила смуглянка и поднесла ладошку к губам. Что-то прошептала, подождала и приглашающе махнула рукой. Мужчины переглянулись, но никто не спешил залезть в прорезь. Бровь Настены поползла вверх, словно говоря: «Долго ждать? Мне, что ли, за вас всю работу делать?»

Вот он, его выход! Данило раздвинул спутников плечом и, надеясь на способность девушки приговаривать зверей, взял на себя роль сапера. Пусть потом помянет его за стопочкой. Утрет слезу над пыльной фотокарточкой. И бортник протиснулся в шатер.

Росомаха встретила его взглядом убийцы. Внешне она напоминала черного медведя с белесыми полосами по бокам. Тело у неё было приземистое, ноги короткие, хотя задние несколько длиннее передних, из-за чего спина дугообразно изгибалась кверху. Голова – большая, морда – удлинённая, тупой формы. Хвост недлинный, очень пушистый. Ступни лап несоразмерно велики, из них выпячивались крючковатые когти впечатляющих размеров. И это была именно Она – девочка. Во всём ее поведении чувствовалась женственность, пусть и жестокая и беспощадная.

Данило облизал пересохшие губы. Сила силушкой, но что невооруженное мясо может сделать против таких когтей. М-да, без колдовства, видать, не обойтись. Однако росомаха не спешила нападать, она словно кивала ему. И тут до него дошло! Зверюга была привязана к подпорке шатра, как они сами недавно. И она взывала о помощи!

Стараясь не выказывать страха, юноша осмотрелся. Как и предполагал, это был переносной склад: из тюков выглядывали цветастые ткани и одежда, из перевязи – рукояти клинков; в сундуках, должно быть, лежали какие-то ценности, в плетеных корзинах могло находиться все что угодно. Но юноше приглянулся один единственный холщовый сверток. Сработала чуйка бортника или просто интуиция, но он знал: ему нужно было только то, что скрывал в себе этот сверток. Дыша через раз, прошел в опасной близости от росомахи и потянулся к вожделенному предмету. А когда раскрыл его, то едва не присвистнул! Туз к десятке! Пред его очами предстали любимый Бамбино и таинственный меч с рукоятью в виде девы, переплетенной в танце с медведем.

Росомаха нетерпеливо пошевелилась. Да, пора платить по счетам. Ему одного Космы Селикатовича хватило. Между ними случился молчаливый уговор, и Данило его выполнит. Он не даст девочке остаться здесь. Отложив в сторону шестопер, молодой человек на этот раз примерился к мечу, но передумал. Перебить цепь в этом случае недостаточно. Эх, была не была! Приблизился к росомахе, подождал, пока та сама не повернется к нему шеей, просунул клинок меча под ошейник и с силой нажал.

Когда цепь с ошейником опала, животное встряхнулось, обошло его дважды, обнюхало и, косолапо переваливаясь, вышло через вход в шатер. Пока дверная циновка качалась, потревоженная зверем, Данило не решался даже пошевелиться. А потом прозвучал рог. Громко! Надрывно! Ошкуй зарычал!

Витязь подхватил булаву с мечом, наскоро обмотал оружие холстиной и выскочил наружу. Их план снарядиться перед побегом рухнул, но не оставит же он найденное.

Его встретили посуровевшие лица товарищей. Все всё уже поняли, и никто не одарил героя аплодисментами. А могли бы! Ну да ладно, не до того сейчас, опять жопа в огне.

– К реке! – скомандовал Василько и показал всем пример. А что еще оставалось делать? Рог гремел уже и справа, и слева. Среди шатров нарастало оживление. Стаи птиц испуганно вспорхнули в небо. А их коридор вел в одну лишь сторону.

Верба, ива, калина, еще какие-то кусты. И полоска песка перед величественной, слишком широкой Ра-Рекой. Справа солнце почти прижалось к водной глади, слева – спасительная темнота. Тяжелое дыхание, сумасшедший пульс, пот застилает глаза. И этот навязчивый вопль рога. Выключите громкость, а заодно и свет! Здесь люди свои шкурки спасают.

Не успели путники омочить ноги, как из ольхи вылетела, выбивая копытами искры, неуклюжая пародия на лошадь с обрубленным хвостом и порванным левым ухом. Настена остановилась, а осел проделал свой любимый фокус – опрокинул девушку. Та нежданно для самой себя окунулась в речку и вскрикнула от холода. И чего вопить, спрашивается? Как будто кто-то из них сможет избегнуть купания! Юродивый что-то промычал и остановился у кромки воды. Василько с кормчим подхватили Настену под руки и, не дав очухаться, потащили ее дальше в реку. За пигалицей хвостиком последовал непробиваемый ослик. Вот где он пропадал все это время? И почему не мог остаться там навсегда? Данило поудобнее перехватил сверток с оружием, толкнул в спину полоумного и тоже погрузился в воду.

Вскоре гипертрофированная луна сказала им: «Привет!» – и скрылась за облаками. Солнце окончательно выключило свой рубильник. Поднялся ветер, а за ним и рваная волна. Мелкий, противный дождик решил, что пришло его время. На беду усилилось и течение. Плыть в пресной воде и так сложно, а тут стало просто невыносимо. Как это получалось у Василько – в его-то кольчуге, – оставалось только догадываться.

Осла отнесло куда-то в сторону, потом из поля зрения исчез сотник, следом – Дядька Черномор с юродивым. А когда в волнах пропала и Настена, Данило струхнул. Не за себя – что с главным героем станется-то? За нее! Вокруг чернота: темное небо, темная вода, темный горизонт. Он посреди бушующих волн, а ее рядом нет. Неожиданно кольнуло под сердцем – вдруг она нахлебалась воды и потонула? Ведь тонут же люди. Сама эта мысль едва не парализовала. Нет! Он не даст этому случиться! Какими бы не были правила сего виртуального замещения, он не позволит отнять у себя ее улыбку. Пусть смуглянка бывает порой несправедливой, наглой, раздражающей, насмешливой, дерзкой, обидчивой, некрасивой, но… Ему необходимо было знать, что она жива и дышит. А еще лучше, что находится в зоне видимости, на расстоянии вытянутой руки, в перекрестке его взгляда. Он же сын богатыря. И, глубоко вздохнув, Данило нырнул навстречу всем имеющимся здесь омутам.

Вначале ничего толком не увидел. Но то ли зрение у него было особенное, то ли законы здесь такие, однако постепенно видимость стабилизировалась. Тем не менее, как ни метался бортник из стороны в сторону, никого под водой так и не обнаружил. Пришлось вынырнуть, судорожно набрать воздуха и снова уходить на глубину.

Наконец-таки закон жанра сработал: нашел!!! Какое-то синюшное, хвостатое существо вцепилось в Настенины волосы и настойчиво тянуло девушку ко дну. Смуглянка отчаянно махала руками и ногами, но это помогало мало. Навряд ли такое сопротивление могло долго продолжаться. Молодой человек в три гребка поднырнул под них и нанес свертком удар в живот русалкообразной твари. Та широко раскрыла рот и отпустила волосы девушки. Следующий удар отбросил синюшку на приличное расстояние, а третьего и не потребовалось. Русалка крутанула хвостом и дала деру.

Следить за ней времени не было. А вернется – получит по новой. Требовалось срочно спасать Настену. Теперь уже сам Данило схватил утопленницу за волосы и потащил наверх. Как всплыли, он, не выпуская из одной руки девичью голову, а из другой – сверток с оружием, перевернул потерявшую сознание пигалицу на спину и что есть силы поплыл к берегу. Теперь вся надежда была на силушку, так вовремя привалившую к нему. И та не подвела – очень скоро они достигли прибрежной полосы.

Там, подгоняемый адреналином, Данило споро преодолел крутой склон и под широкой сосной положил девушку животом себе на колени, как бы перегнув пополам, – так, что ее голова оказалась ниже груди. И тут же стал хлопать смуглянку по спине. Девичья сорочка задралась, но он не замечал этого. Лишь бы вода начала выходить! Лишь бы не было слишком поздно! И его услышали. Настена закашлялась, выгнулась дугой и принялась отплевываться. Наконец он смог ее отпустить, и она, приподнявшись на локтях, прошептала:

– Мне очень холодно. Пожалуйста, обними меня!

[1] Дикий Билл (Джеймс Хикок) – знаменитый стрелок (ганслингер) эпохи Дикого Запада.

[2] Марти Макфлай – главный герой фантастической приключенческой трилогии «Назад в будущее». В фильмах роль Марти исполнил канадско-американский актёр Майкл Джей Фокс.

Глава 16. По кому поют соловьи

Под сосной было относительно сухо; дождь не проникал сквозь густые, смолистые лапы, только слышался тихий шелест в кроне дерева. Землю устилал толстый слой иголок, от него исходил прелый запах. Настена лежала на животе, придавленная сверху Даниловым торсом, молчаливая, дрожащая, вжимающаяся в него. А он не мог поверить, что между ними всего лишь тонкий кусочек ткани.

Бортник взял ее ладони в свои, она не сопротивлялась. Бедняга никак не могла прийти в себя, пребывая в состоянии мрачной отрешенности. А он едва дышал, зарывшись носом в ее каштановые пряди. Смешанный запах тины и сельдерея исходил от девичьих волос. Запах, который теперь ассоциировался с ней вот такой – беспомощной и раздавленной, зависимой от него, от его тепла.

Он был ее панцирем, скафандром в противостоянии с безжалостной Вселенной. И он благодарил ее за это! За то, что она нуждалась в нем, требовала его защиты, позволяла оберегать себя.

Девушка подвела мужские руки себе под голову и легла на них щекой. Часто задышала в запястья. Когда же зашевелилась, принимая более удобную позу, Данило постарался не выдать своего возбуждения и осторожно перенес вес своего тела на локти. Разрушить их единение было бы для него сейчас большей трагедией, чем потеря близких под Фукусимой или Чернобылем.

Через какое-то время услышал тихий вопрос смуглянки:

– Так ты спас меня?

Молодой человек промолчал. Говорить не хотелось. Пусть темнота липла как са́ван к их телам, пусть столбы сосен и редкого кустарника вокруг казались мертвым кладбищем, она нужна была ему именно такой и именно под этим холодным дождем.

Последнее, что бортник услышал, перед тем как они оба уснули:

– Мог бы и не спасать, подумаешь…

***

Проснулся от звона серебряных колокольчиков над самым ухом. Дождь прекратился, хотя утро туманилось от сырости. Первые солнечные лучи еще путались в густых ветвях, а маленький засранец, сидя на веточке невысоко от земли, сгорбившись и опустив крылья, самозабвенно чередовал свист со щелканьем, нежные звуки с более сильными, радостные нотки – с печальными.

Не обнаружив Настёну рядом, юноша сильно испугался. Вскочил и тут же замер, наткнувшись взглядом на смуглую обнаженную спину. Пигалица, стоя на коленях, прижимала к груди выстиранную сорочку и напряженно вглядывалась из-за дерева во что-то невидимое, происходящее на реке. Недалече был аккуратно сложен валежник, приготовленный для розжига.

Юноша сглотнул. Ямочки на пояснице, впадина меж ягодицами, мышцы бедер, шарики икр и тонкие щиколотки – тут надо либо брать в руки кисточку и акварель, либо расстилать постель, ибо никакой выдержки уже не хватает. Он же не Будда, в нем и так не утихает вожделение.

Смуглянка меж тем подняла руку, призывая к осторожности, и бортник мигом отрезвел, проследя за ее взглядом.

По реке один за другим гребли ушкуи. Дюжина или даже больше плоскодонных лодок под парусами с нарисованным на них рычащим медведем шли неровным строем вдоль берега. На веслах сидели бородатые, уверенные в себе воины, встреча с которыми не сулила ничего хорошего.

Соловей взлетел с ветки. Настена обернулась на звук, увидела Данилу, покраснела и торопливо натянула на себя сорочку. На краткий миг перед юношей мелькнула приподнявшаяся девичья грудь. На коже четко выделялись красные отметины от шишек – память о ночевке под сосной. Ему стало совестно: его-то перина была если не мягче, то намного приятней.

– Уходить нам надо, и уходить как можно скорей, – с интонацией, не терпящей возражения, произнесла девушка; потом быстрым движением обвязала косу вокруг головы и закрепила прическу прутиком. – Пойдем на юг. Если повезет, на тракт выйдем, а там и до Кисте́ней доберемся. А это уже исконная вотчина княгини. В ней нам точно помогут.

– Но разве не следует сначала поискать пропавших товарищей?

Взгляд карих глаз чуть не испепелил его. Привычная Настена возвращалась.

– Понимаю, герои своих не бросают. Но хочу напомнить – у тебя четкий наказ от княгини. У наших спутников своя голова на плечах; они знают, что на западе их ждут непроходимые болота, на севере и востоке рыщут повольники; так что остается один путь – на юг, как раз по направлению к Трындолу.

И пигалица, немного смягчившись, пояснила:

– У повольников хорошие следопыты и зоркие глаза. Будем искать своих – нас перехватят у реки. Прошу, не спорь, доверься мне. Мы с ними обязательно встретимся, но позже.

Ее ладонь неуверенно коснулась черного амулета-ошейника. Когда Данило освобождал Настёну у столба, хотел было сорвать и его, но она воспротивилась этому. Тонкие руки, длинные пальцы – именно хрупкость делала девушку такой дорогой для его сердца. Она казалась легче мыльного пузыря, чей полет запал ему в душу. И как бы девчонка не выпендривалась, не строила из себя железную леди, он боялся за ее такую непрочную стойкость. Поэтому молча поднял с земли сверток с оружием, подошел к попутчице и взял ее за руку. Их пальцы, в который уже раз, переплелись между собой. И она послушно пошла за ним.

***

День выдался жаркий. Парило. Луговые травы, испещренные желтыми звездочками куриной слепоты, были душно нагреты влажным теплом. Над ними низко носились многочисленные стрекозы, вились пчелы, кружились бесцветные мотыльки. Ровная долина сменила прибрежный сосновый бор, и теперь ничто не прятало путников от давящего шара луны и ее падчерицы – мелкого, но жгучего солнца.

В какой-то момент Настена оступилась и вскрикнула. И тут же запрыгала на одной ноге, повернув вторую ступней к себе. Рядом с грязной пяткой проступила кровь. Рано или поздно это должно было случиться – босым по лесостепному бездорожью много не находишь.

Не слушая возражений девушки, Данило подхватил ее на руки и почти бегом ринулся к ближайшему оврагу. Еще сепсиса не хватало! Пробежал с версту и даже не заметил этого. На дне оврага, как он и надеялся, журчал новорожденный ручеек. Так как руки были заняты, пришлось ногами отодвигать в сторону сухой кустарник, а затем таранить своим телом заросли крапивы. Ожоги растения юноша принял с упертостью стоика: заживет, а значит, стерпится. Вместе со своей драгоценной ношей присел у ручья, опустил девичью ступню в воду и сам тщательно промыл ранку.

Их взгляды пересеклись. Реснички девушки колыхнулись: раз, другой, третий. Что… что дальше? Куда уж ближе? Нежно дрогнуло сердце. Вот сейчас… самое время…

В этот момент его желудок сжался и громко заурчал. Настена встрепенулась и озабоченно проворчала:

– Надо срочно придумать какую-нибудь обувку…

С этими словами она отстранилась от Данилы и с интересом уставилась на его сверток.

– Дай-ка мне. Эко! Да тут целое богатство – такая большая холстина. А твои железяки можно и в руках нести. Вставай и бегом вон к тем березкам. И без бересты не возвращайся. Иди уже!

Шанс был упущен…

Горько вздохнув, Данило поплелся в указанном направлении. Поковырялся мечом в коре дерева, отобрал нужное количество и уныло вернулся назад. Неужели она не замечает его чувств? Что за изощренный флирт? Ведь никто же никуда их не гонит. Подождет этот Трындол со всем прочим. Сколько раз у нее явно перехватывало дыхание, сколько раз она замирала от его прикосновений. Как же может сейчас спокойно лежать около ручья и безмятежно рассматривать редкие облака в расплавленном мареве неба?

– Принес?! А теперь смотри и учись. Непригодный ты к жизни. Тебе бы в солдатики играть возле мамкиного подола. Ну да ладно… Исправим…

Смуглянка быстро поднялась, с азартом перебрала все до единого куски коры, отбраковала непригодное и, отобрав у Данилы меч, острым клинком придала материалу нужную форму. Затем тем же мечом расщепила на тонкие волокна найденный заранее длинный корень, а из волокон сплела более толстые нити. Проверив получившуюся веревочку на прочность, хмыкнула и шустро соорудила еще три таких же.

На этом дело не закончилось. Искусница разрезала разложенную холстину на несколько квадратных частей. Эти куски наложила друг на друга, после образовала из них равнобедренный треугольник. Поставила ногу в центр треугольника, загнула прямой угол, за ним – другие. Получившуюся обертку перетянула поверху приготовленной веревочкой и выставила на берестяную подошву. Последним штрихом стало обвязывание подошвы с оберткой. Эту процедуру Настена выполнила с элегантностью опытной путешественницы.

Когда молодые люди встали друг напротив друга и оба одновременно притопнули, девушка счастливо засмеялась и победно вскинула согнутые в локтях руки. Понимая, что больше не выдержит, Данило сделал шаг вперед и попытался поцеловать смуглянку, но та, все еще продолжая смеяться, отвернула лицо. Вместо губ коснулся холодной щеки. Тогда он прижал Настену к себе и постарался поймать ее взгляд. Наконец она перестала смеяться и внимательно посмотрела на него. И бортник, совсем осоловев от ее близости, опять ткнулся в желанные губы. Однако и в этот раз пигалица отвернулась.

– Почему?.. Почему ты отталкиваешь меня? – в отчаянии прошептал Данило.

Обида занозой кольнула сердце, опьянение и похмелье боролись в нем, грозя переродиться в тяжелую форму какой-то неведомой болезни. Казалось невозможным, что [попутчица] совсем недавно просила согреть ее, а теперь безжалостно отвергает.

– Эй, тебе так нужен этот поцелуй? – Девичий голос донесся до него словно из-за стены. – А можешь пообещать, что потом возьмешь себя в руки? Один, только один поцелуй!

Не веря, что это свершилось, он наконец коснулся ее приоткрытых губ. Губ, которые давали себя целовать, но не отвечали взаимностью. Дотронулся кончиком языка до ее зубов. Настена, не закрывая глаз, безучастно смотрела в сторону. А он… Он и хотел бы уже оторваться от нее, но не мог пересилить магнитного притяжения хрупкого тела. Маленький гномик кричал внутри него: «Мое!» – и прыгал в истерике.

И тут [его мучительница] банально захохотала. Данило невольно отступил, а ее прям-таки согнуло от смеха.

Девушка с трудом проговорила сквозь слезы:

– Щекотно. Ты щетиной зарос и жаркий как печка. Такая колючая жаровня. И да, ты очень, прямо очень тяжелый. Ночью всё тело затекло под тобой. А когда попыталась из-под тебя выползти, думала, гору поднимаю. Макошь родная, как же щекотно.

Она смахнула слезы с глаз, вытерла пальцами нос, присела к ручью, вымыла руки и смочила лицо. Потом выпрямилась, кинула взгляд поверх его головы и выдала небольшую речь.

– Помнишь соловья, который разбудил нас. Так вот, Данило, ты – соловей. Знаешь, своими ночными песнями их самцы объявляют, что пока еще не обзавелись второй половинкой. Самки же, озабоченные поиском подходящего друга, совершают экскурсии по окрестностям, от одного певца к другому, пока не сделают свой выбор. Самец, обретший супругу, прекращает ночное пение. Ты понимаешь? Гуляют и выбирают соловьихи, а не соловьи, которые вынуждены сидеть на месте и издавать рулады в ожидании суженой. Ты – тот самец, а я – та самка, которая выбирает. Хочешь такую, как я, – пой громче, иначе тебя не услышат! Но пока ты слишком тихий, твой тенор недостаточно хорош. Подумай, чего тебе не хватает, поработай над техникой, и, глядишь, какая-то самка, может быть, [однажды] да и выберет тебя. Только помни, во время своего пения соловей забывает об опасности и поет так самозабвенно, что враг может подойти к нему почти вплотную…

***

Философия начинается там, где заканчивается любовь.

Можно ли сказать, что он был одинок? Наверное, нет. С момента, как открыл глаза в Безымянке, рядом с ним всё время кто-то был. Ни разу события не встали на паузу, но стремительно увлекали его то в одну, то в другую сторону. Минуты спокойствия столь быстро сменялись часами драйва, что он не успевал ни соскучиться, ни до конца осознать, где, собственно, находится.

И даже если его терзало присутствие Настёны, он был счастлив от того, что его спутница неуклюже шагает рядом в своей самодельной обувке. Оставь она его сейчас, и кто знает, смог бы он окончательно не спутать сон с явью, выдержать бушующую в нем боль и раздирающее на клочки разочарование.

Под вечер, у подножия склона яра, заросшего папоротником, куда они в очередной раз спустились в поиске воды, им неожиданно попалась на пути покинутая людьми хижина. Маленький домик состоял из двух комнатушек. В одной путники обнаружили выложенный камнями очаг, широкий короб с сеном и груду хвороста, покрытую драным тряпьем. В другой повсюду была разбросана разнообразная, непригодная к использованию утварь. Лишь глиняная миска и дуплянка из цельной колоды липового дерева сохранились без сколов и трещин.

– Здесь и переночуем, – утвердительно молвила Настена и кивнула самой себе. – Ты, наверное, жуть как проголодался. Дай-ка мне свой шестопер, а сам попробуй добыть немного меда. Я пока над огнем поколдую, мелочь звериную приворожу, обед приготовлю. Не стоит тебе на это смотреть.

– У тебя кровь над коленом, – заметил Данило и нагнулся, чтобы стереть.

Настена шустро дала ему по руке и отскочила к стене хижины.

– Не смей. Краски у меня. Может, слышал о таком.

Смутившись, бортник смог лишь пробормотать:

– Одной-то не страшно?

– Мне?! Видимо, раз спрашиваешь, тебе без меня и шагу ступить не можется. Постарайся не заблудиться. И это… не играйся с лесной нежитью. Она наивным любит кружить голову.

С этими словами девушка всучила ему дуплянку и выпроводила наружу.

Яр был без ручья и утыкался в смешанный лес. Перед самым лесом разлилась большая лужа, местами заросшая кувшинками, местами осокой. Данило отставил бочонок, воткнул рядом меч, нагнулся и поплескал себе на шею. Из воды на него глянул незнакомец: от бровей через широкий лоб шли две морщинки; волосы были темнее, чем он привык; на лице колючая щетина, в глазах густая синева с черной жирной точкой зрачка посередине.

Бортник так и застыл над лужей. У пигалицы регулы? Ну, что за вопрос, у девушки должны быть месячные, это так естественно. Вот только естественно это там, откуда он прибыл, но никак не здесь. Почему же так сильно оживился окружающий мир? И еще сильнее изменился он сам? Дело не во внешности. По первости голод был для него просто невыносим. А сегодня целый день провел без пищи, и что? Желудок урчит, это да. Но терпеть-то можно!

Данило поднялся, положил меч на правое плечо, к левому боку прижал дуплянку и углубился в лес. Потемнело, хотя до полного заката было еще далеко. К лицу и рукам сразу прилипли комары, ноги начали застревать в корягах, скрытых подо мхом. Вскоре слух привычно выделил знакомое жужжание. В голове одна за другой стали вырисовываться пчелиные воздушные тропки. Их сеть постепенно сходилась к нужной бо́рти. И молодой человек нашел ее в тучном, старом, разросшемся дубе.

Прежде чем взобраться на дерево, обработал мечом подобранный ранее сук, превратив его в деревянный нож. Оставалось решить один маленький вопрос: чем обкурить чужой для него улей? Огнива под рукой не было, добывать огонь путем трения – та еще задачка. Ничего не приходило в голову, кроме одного: если попал в сказочный лес, применяй волшебные способы. И один такой способ бортник знал.

Прикоснулся рукой к дубу, постарался настроиться на Изнанку и позвал. Медленно, очень медленно, но невидимая мелочь отозвалась. Любопытные глазки лесных духов открывались всё ближе и ближе, и вот уже их легковесные лапки защекотали его пальцы. Он заставил себя думать не словами, а образами, вкладывая в них как можно больше ярко окрашенных эмоций. И ему ответили пониманием!

Тогда юноша, оставив меч под деревом, скинул с ног Настёнины самоделы, взял в зубы деревянный нож и полез к борти. Дуплянка мешала, но его руки не знали усталости, и он, пару раз подтянувшись и перепрыгнув с ветки на ветку, приблизился к своей цели. Невидимые помощнички, хихикая, проникли в дупло и начали дурманить пчел. Что-то у них получалось, что-то нет, но Даниле и этого хватило. В какой-то момент он вскрыл борть и аккуратно принялся срезать медовые соты.

Трудно сказать, когда улей понял, что происходит, но часть пчел явно забеспокоились. За первым укусом последовали второй и третий. Волшба барабашек теряла свою силу, и это попахивало трагедией. Сколько бы он ни набрал, пришла пора делать ноги. Данило покрепче перехватил наполненный на треть бочонок, примерился и прыгнул вниз. На земле отпружинил, удачно упал на бок, в последний момент вспомнил про меч и со всей прыти устремился прочь из леса. Чем не забег Винни-Пуха от неправильных пчел?

Лесным духам все это очень понравилось, и они, вместо того чтобы прикрывать его отход, поставили метку, которая маяком указывала на удирающего воришку. Двадцать тысяч истребителей устремились вдогонку. Камикадзе хреновы! Почему их не просветили, что, ужалив человека, они обрекают себя на смерть? Но, как бы там ни было, укусы придавали нужное ускорение, и юноша достаточно быстро добрался до спасительной лужи. Куда со вздохом облегчения и занырнул.

Рассматривая мир из-под воды, можно спокойно подумать о многом. Но как он ни думал, так и не понял, что именно в нем могло оттолкнуть девушку. Почему он не смог стать ее избранником? Ведь так хорошо все складывалось: избушка на краю леса, он – богатырь на пенсии, она – его молодая жена, и они вместе воспитывают тех, кто потом станут могучими волхвами. И зачем ему в этом случае какая-то там дверь? Зачем что-то искать за ней?.. И эти чуждые ему женщины – Прасковья, девушка из наваждений, Любава… Шли бы они со своими наставлениями куда подальше. Выбор, у которого слишком много переменных, – сродни миражу: думаешь получить одно, а когда открываешь коробочку, видишь совсем другое.

Пчелы сменили агрессивный настрой на нейтральный перед самым закатом. Поэтому, когда он заходил в хижину, окончательно стемнело.

Надрывно стрекотали сверчки, цикады и кузнечики. Один оглушительный хор соревновался с не менее громким другим. В довесок откуда-то сверху доносилось глухое уханье филина. По крыше скатился камешек, а может, это протопали чьи-то лапки.

– Смотри-ка, явился не запылился, – встретила добытчика насмешкой Настена. Она так и не распустила волосы, сидела на корточках перед очагом, вытянув длинную шею с черным ошейничком.

– Да тут война и немцы, – пробормотал он, поставил в угол бочонок с медовыми сотами, прислонил меч к шестоперу и уселся рядом.

Девушка кратко обернулась к нему, задержала взгляд на его голых ступнях и продолжила корпеть над огнем. А там, на прутиках от лещины, зажаривались ощипанные пташки, обсыпанные дурманящей травкой. Сладкий запах свежеприготовленного мяса заполнял все пространство, хотя обуглившиеся тушки и не выглядели так уж аппетитно.

– Надеюсь, прожевать сможем, – сказала пигалица, выкладывая их ужин в миску. – Без соли, но с приправой. Чегой-то ты отёкший такой? Жа́ра ночью точно не будет?

– Давай кушать, – пробурчал юноша. Заметила! Какой конфуз – бортника покусали пчелы! Жадно отгрыз кусочек мяса и с трудом проглотил его. Смотреть на девичьи коленки себе запретил. Химия, исходящая от спутницы, и так сводила с ума.

– Запей. – Смуглянка протянула ему лодочку из бересты, в которой плескалась водица.

Молодой человек благодарно кивнул, принял переданное и смочил иссохшее горло.

– Эти женщины, о которых ты говорил у озера, кто они?

От неожиданного вопроса Данило поперхнулся, собеседница перестала нанизывать на прутик очередную порцию птичьих трупиков и постучала ему по спине.

– Они… из прошлой жизни… А кто-то и вовсе литературный персонаж. Пример, приведенный к месту и ко времени.

– Но ты точно уверен, что они из твоего прошлого? Что память не обманывает тебя?

– А такое бывает?

– Более непостоянной субстанции, чем память, в природе не существует! Одно хорошо – не я твоя первая любовь, не из-за меня твое сердце в осколках.

Чтобы как-то сменить опасную тему, Данило спросил:

– А чье это мясо такое жесткое?

– Вообще-то, соловьи считаются несъедобными, в них язычок только и ценится. Но в нашем случае выбирать не приходится, не так ли?