Полет Икара. Часть 2

Глава 1. Последняя тайна Элис Вердан

Сиберия. Сектор Икар

Март 01, 2504 г.

— Он был великим…

Комната выглядела совершенно безликой, хоть и имела все признаки жизни, но не имела уюта. Узкое окно выходило на улицу какого-то яруса (Альберто их не различал), внешний отражённый свет ложился на стекло холодными голубыми бликами. Там за стеклом кипела жизнь, шумел воздух, мелькали силуэты. Но весь этот город, вся огромная, слоистая Сиберия, поделённая на ярусы в толще снега, казался далёким от того пространства, где она сидела сейчас.

Камера стояла на столе, так что женщина целиком помещалась в кадр. Элис не пряталась.

Волосы собраны в простой узел. На плечах тёмно-синий жакет без украшений, только значок члена профсоюза «Завет» в районе сердца. Лицо уставшее, но ясное. Она держалась так, как держатся те, кто уже всё решил.

Запись начиналась с молчания. Долгого, но не нарочитого, было понятно, что она собирается с мыслями, формулирует внутри себя то, что вскоре прозвучит. Тридцать две секунды она просто смотрела прямо, будто проверяла: ты, правда, здесь? ты смотришь? ты готов услышать?

И только потом раздался голос. Он был совершенно спокойным, без ноток истерики, просьба о сочувствии также отсутствовала.

— Если ты смотришь это, Альберто, значит, я не пришла. Завтра не наступило. Точнее, наступило без меня.

Прозвучало просто как констатация, в голосе не было ни сожаления, ни страха.

— Я всегда знала, что на Сиберии не умирают внезапно. Смерть здесь — всегда чья-то воля. И я, кажется, догадываюсь, по чьей воле может произойти моя.

Вновь наступила пауза, но достаточно скоро её прервал тихий вдох.

— Мы не начинаем разговор с самого важного. Никогда. Начинаем с чего-нибудь удобного и безопасного. Долгие годы я рассказывала всем, да и себе в том числе, что просто работаю. Работаю обычным секретарём… помощницей. Я только организую встречи, записываю протоколы и отвечаю на письма.

Её голос стал тише, но не слабее.

— Это была ложь. Работа никогда не была другой, другой была я все эти годы.

Она впервые улыбнулась, но улыбка вышла грустной.

— Я влюбилась в него с первого взгляда.

Элис не произнесла имя, это было лишним.

— Наверное, он не любил меня. Ну, или не так, как я его. Но он видел моё тепло и поддержку, а я просто была рядом всё это время.

Она посмотрела куда-то в сторону, подбирая слова.

— Когда-то он основал «Завет», — это слово она произнесла с особой интонацией. Так, матери говорят о своём ребёнке. — чтобы дать надежду, тем, кто отчаялся. Но по-настоящему «Завет» появился для преодоления несправедливости.

Тонкие пальцы Элис сплелись в замок.

— На нашей планете несправедливостью веет даже от снега. Каждый ярус у нас выглядит иначе: чем выше к поверхности, тем более свежий воздух, а жизнь комфортнее. И наоборот, внизу тесно и сыро. Люди, живущие там, внизу, смотрят на тех, кто сверху, как на богов. А те, в свою очередь, считают нас эдаким механизмом, который выдаёт продукцию по расписанию и не требует ничего взамен.

Тихий, глубокий вдох.

— Морозов хотел это исправить. Но при этом не перевернуть мир и не уничтожить власть. Просто вернуть ей связь с народом, чтобы человек вверху и человек внизу снова смогли услышать друг друга.

Элис потёрла пальцы, будто от холода.

— Но связь — это чьи-то интересы, а интересы всегда опираются на деньги.

Она, судя по жестам, открыла записную книжку в своём профиле, чтобы посмотреть заметки. Опытный секретарь, несомненно, умела это делать внешне незаметно, но Элис в очередной раз продемонстрировала, что устала прятаться и уже ничего не боится.

— Начало всему положила встреча с олимпийцем.

Фраза прозвучала совершенно неожиданно и заставила Альберто превратиться в слух.

— Это произошло в тот год… 2496. Мы прилетели в сектор Сол. Не в Столицу, нет. Нас приняли на огромной яхте, где был построен целый атмосферный купол, а внутри роскошный сад… я никогда не видела подобной красоты!

Мечтательный взгляд на несколько мгновений осветил бесстрастное лицо Элис.

— Они умеют покупать верность и время людей. То, что нельзя объявить вслух, но можно написать в договоре. Это случилось там, во дворце посреди прекрасного сада, пока я смотрела на цветы и деревья.

Пауза.

— Я не знаю, о чём был разговор. Но Владислав вернулся невероятно возбуждённым, в тот вечер он впервые посмотрел на меня как на женщину.

Слезинка блеснула в уголке глаз, но Элис смахнула её быстрым движением руки.

— На следующий день мы купили билеты до станции Баккара[1], в сектор Хель. И там его как будто подменили! Владислав никогда не был азартным, холодный расчёт и плавное сближение позиций — вот его стиль. Но там он сорил деньгами, азартно делая ставки в рулетку, покер, блек-джек, — девушка замерла, прежде чем признаться, — он и меня заставлял играть, впрочем, я не отказывалась. Я была по-настоящему счастлива.

Вторая в этой записи улыбка подтверждала воспоминания лучших дней жизни без всяких слов.

— На третий день он сотворил форменное безумие — поставил все деньги разом. Всё, что было. И выиграл! Более 12 миллионов за один раз.

На этом моменте Альберто даже остановил запись. История казалась абсолютно нереальной, поэтому он решил уточнить подробности. В местное бюро #StarVoice на Баккаре ушло письмо, с распоряжением поискать детали тех событий.

— И на этом мой личный рай закончился. Влад снова стал Владиславом. Мы сохранили… (долгая пауза) близкие отношения… надеюсь, вы понимаете, о чём я. Но такого безумия более не повторялось. Никогда.

Репортёр усмехнулся. Выигрыш столь огромной суммы вполне соответствовал термину «безумие». Многие теряли голову и от более скромных подарков судьбы. Однако подобное всегда бывает следствием, а в её рассказе всё наоборот: после выигрыша вернулся прежний Владислав.

«Морозов: потеря головы — причина удачи?»

— Эти деньги вложили в «Завет». В те его части, что были на виду. Образовательные программы, кассы взаимопомощи… и в исследования.

Медленным движением руки она перелистнула страницу в профиле, который был невидим на записи.

— Их было очень много. В течение 5 лет ассоциация наняла более сотни кораблей для изыскательских миссий. Нельзя было не заметить очевидного: корабли летали явно не туда…, а иногда и вовсе никуда не летали. Но я оформляла и регистрировала результаты так, будто ничего не замечала. Нанимались аудиторские организации, которые проверяли и перепроверяли результаты миссий. И я знаю, что им платили гораздо выше стандартных расценок, чтобы подтверждающие печати ставились без лишних вопросов. Тогда… тогда меня гораздо больше занимал он… я очень хотела, чтобы безумие повторилось. И оно повторилось! Не так, как я мечтала, но хоть что-то.

В глазах Элис зажёгся огонёк, но быстро погас.

— Примерно через год, Влад вновь полетел на Марс, со мной. Никаких важных встреч не планировалось, мы снова проводили время в казино. Только в этот раз, Гранд Палас в куполе Угги. И снова мы выигрывали, постоянно. Там 10 тысяч, здесь 25, затем 300 в автомате, а потом ещё 120 в рулетке. Ночью он вываливал фишки на кровать, и мы предавались любви прямо поверх них… Весь третий день я пересчитывала фишки до самого вечера. Там было 7 миллионов 321 тысяча кредитов. Я не задавала вопросов, но Влад… он очень гордился этим. Считал себя удачливым.

Перелистнув, ещё несколько невидимых страниц, Элис продолжила рассказ:

— В этот раз весь выигрыш был разбит на небольшие суммы и отправлялся как пожертвования на счета наших профсоюзов и сторонников Влада. Марсианская лимита сделает что угодно за четверть кредита.

Элис усмехнулась.

— Затем история с казино повторялась ещё два раза. Мы летали на Флостон и Новую Селену. Каждый раз суммы росли: 11 и 17 миллионов, в виде множества небольших выигрышей. На Флостоне мы раздали деньги нашим сторонникам, прибывшим на рабочую вахту. С Новой Селены увезли прямо в виде фишек, их было четыре чемодана.

Альберто аж присвистнул от удивления. Одиннадцать миллионов — это годовой бюджет небольшой планеты! И как они таможню пересекали с таким багажом?

— Но были и другие переводы. Десятки картелей и корпораций переводили деньги под разные программы нового «Завета».

Элис слегка вздрогнула, как от неприятного воспоминания.

— Эти взносы никуда не тратились. Они копились на счетах, открытых через третьи и четвёртые лица. Я даже не помню все названия: фонд поддержки партийных инициатив, ассоциация модернизации лесопарковых зон, касса взаимопомощи металлургов, программа стажировки одарённых детей Сиберии и Либанзы, и многие другие. Но эти проекты никогда не начинались.

Она пристально посмотрела прямо в камеру.

— Потому что деньги уходили в Хель.

Наступила тишина, и Альберто услышал собственный удивлённый возглас.

— В секторе Хель возможно всё. Там нет законов и нет границ, даже само пространство не стабильно, барханы метрики перетекают, как им вздумается. Ну, так рассказывали в моей школе. Если ты живёшь в Хель, то и думаешь иначе: во Вселенной нет ничего стабильного, кроме греха и сделки.

Элис подняла палец вверх, собираясь сказать что-то важное.

— А ещё там есть кристаллы.

Теперь голос стал очень-очень тихим.

— Нет, не те, что продают для рядовых безлитерных искинов. Другие. Без маркировки, но огромные, с внутренними структурами, которые не совпадают с нашими, выращенными искусственно. С записями, которые невозможно прочитать стандартными методами. Мы думали, что это следы иной цивилизации.

Элис посмотрела в потолок.

— А потом мы поняли. Нет, не мы — он понял. Там была память, но не человеческая.

Она сделала долгую паузу.

— И ради возможности контролировать эту память придумано это всё, включая новый «Завет».

Опять пауза.

— Твердынин не создавал контрабанду, а просто сделал её невидимой. Он создал финансовый коридор, сотни и тысячи грантов направлялись в Хель. Взамен, оттуда и ещё от оортиан приходило колоссальное количество грузов. По документам это было оборудование для освоения: купола, станции, строительная техника. То, для чего и создавался «Завет», ради программы глубокого освоения сектора Икар.

Она закрыла глаза.

— Владислав закрывал на это глаза, хотя постоянно спорил с Твердыниным. Ему не нравились такие махинации, он хотел делать всё честно. Честность — это единственное, что невозможно простить в политике.

Взгляд стал острым, даже жёстким.

— В 2499 году открыли исследование нового сектора: Эос. Базу освоения разместили в системе 61 Лебедя. И все запасы, купленные на выигрыши в казино, все пожертвования, накопленные за годы пропаганды освоения Икара, которые мы вели, не переставая…

Элис продолжала пристально смотреть прямо в камеру.

— … всё ушло туда. Вольный флот получал сотни заказов на отправку грузов в различные системы Икара, но… Куда летает Вольный флот — знает только сам Вольный флот. Идеальный способ сокрыть все детали, если надо доставить груз совершенно не туда.

Альберто открыл карту прыжковой навигации: в систему Росс 128 можно прыгнуть от Луман-16, что не удивительно. Далее, бархан метрики у Сиберии открывал «дорогу» сразу в несколько систем, главные из них Лаланд 21185 и Вольф 359. Но были и другие, в том числе Леонис-30, а оттуда с естественного бархана можно было прыгнуть в Леонис-135[2]. Из той системы, в свою очередь появлялась тропинка в совершенно иную сторону — двойная система Гумбридж-34, между звёздами которой надо делать ещё один прыжок. А уже оттуда можно попасть в 61 Лебедя. По любым меркам, это ОЧЕНЬ далеко.

— В последние годы нарастала напряжённость. Сначала это были споры, а затем и ругань. Я неоднократно видела, как сторонники Владислава выбегали из его кабинета в гневе, — взгляд женщины вновь стал задумчивым, как будто она переживала эти размолвки вновь. — Значительная часть была на стороне Твердынина, и считали, что ради Великой цели любые средства хороши. Но Влад был твёрд… необычно твёрд. Настолько, что я иногда не узнавала его. Во времена старого «Завета» разговоры с соратниками были совсем не такими. Спокойные. Одухотворённые и вежливые.

Пауза.

— Большие деньги — большие печали. Денег становилось всё больше и больше, а теневые операции всё масштабнее и масштабнее. И знаете, что?

Элис подняла голову, как будто ожидала ответа своего собеседника.

— КБС постоянно пытался поймать нас на горячем. Арестовывали корабли, грузы, даже похищали людей. Влада это волновало, а вот Твердынина совершенно нет. Дела продолжали идти с прежним размахом, аресты оспаривали в суде, а где не получалось — снимали их за взятки. Несколько раз даже отбивали силой, или выкрадывали со складов министерства.

Альберто усмехнулся: в последнем виделся подчерк Смита и Кузнецова.

— Я была уверена, что Владислав уволит Твердынина, но нет. Тот стал его правой рукой, и усилиями партии продвигался в правительстве сектора… хотя споры становились все яростнее и яростнее.

Элис нервно вздохнула.

— И вот наконец, пришло приглашение на Савойскую конференцию. Как я умоляла его взять меня с собой! Хотя, что я бы сделала? Закрыла своим телом от выстрела?

Она наклонила голову.

— Я говорю всё это не для того, чтобы победить в суде или в новостях. Я хочу мести. Я хочу, чтобы те, кто стоит за смертью моего Влада, тоже пострадали. Пострадали сильно! Упали на лёд и замёрзли.

Тонкие губы дрогнули, явив хищную улыбку.

— Господин Херейро, ты умеешь выяснять истину. Ты умеешь смотреть, видеть и находить скрытое.

Пальцы сделали жест остановки записи, но она не остановилась.

Последние слова она сказала шёпотом:

— Там в контрабанде было не оборудование. Там были кристаллы. Много. Миллионы!

Экран погас.

***

Альберто погрузился в задумчивость.

К письму прилагался архив документов, подтверждающие слова Элис. Репортёр переслал их в редакцию, чтобы искин #StarVoice проанализировал содержимое, а также добавил просьбу провести проверку и собрать дополнительную информацию.

«Миллионы кристаллов».

Для работы искинов требовались кристаллы. Очень много кристаллов. И чем мощнее мы хотим создать искусственный разум — тем больше их потребуется. Самыми мощными были искины-альфа. Их, на всё человечество, имелось ровно четыре штуки: Аристарх Арес — в университете им. Кларка; Фемида — верховный контролёр правительства, на Ганимеде. И ещё два у корпораций: Центральный — на Деймосе у USC, Спайдер Малибу — верховный контролёр Амальгамы, на Флостоне.

Особенностью использования искинов было то, что их нельзя перевозить через варп, как, впрочем, и любые электронные приборы в активном состоянии. А значит, требовалось строить сразу там, где он будет взрослеть и работать. Кирпичиками такой стройки являлись эти самые кристаллы. Вначале их выращивали искусственно, что было долго, дорого: выход годных менее одного процента.

Для создания Аристарх Арес потребовалось сотни миллионов таковых кирпичиков, затем его мощность много раз расширяли, и сейчас имелось более полутора миллиардов. Он работает на старых кристаллах, выращенных искусственно.

Всё поменялась более века назад, при освоении сектора Хель: одна из команд исследователей нашла природные залежи кристаллов. Попадались даже настолько крупные, что невозможно вырастить искусственно. Это положило бум созданию искинов, развитию сферы, освоению сектора и… контрабанде. Кристаллы из Хель стали настоящим стратегическим товаром, как золото в древних эпохах Земли.

«Миллионы кристаллов. Можно построить искин-альфа».

Альберто вновь открыл в профиле блокнот и медленно написал:

«Завет был создан не для борьбы, а для контрабанды».

Участие кого-то из олимпийцев, резко осложняло расследование. Местных чиновников и подконтрольные им кланы репортёр совершенно не опасался, эти могут тявкать или попытаться куснуть, но и только. Херейро им точно не по зубам.

Возможности же марсианского высшего света серьёзно превосходили местные. Для многих из тех людей — и он, и весь #StarVoice — не более чем досадная помеха, которую можно устранить одним щелчком.

Впервые за долгое время он почувствовал реальную опасность за свою жизнь.

А ещё он понял, личность покойного была гораздо более яркой, чем представлялось ранее. Организовать столь масштабную аферу мало кому под силу. Альберто пометил в своём блокноте: необходимо детально изучить карьеру Морозова начиная с самого раннего эпизода. Того, который потом назовут Большая забастовка.

_____

[1] Баккара — станция Вольного флота, известная своими игорными заведениями. Подробнее см. Энциклопедию https://author.today/reader/442564/4104249

[2] Звёздные системы Леонис-30 и Леонис-135 — ранее называлась AD и EE Льва

Глава 2. Фактор справедливости

Сиберия. Сектор Икар

2491 год

Иван Долохов часто вспоминал то время, когда, как ему казалось, он переродился из юноши в мужчину. Позже, эти события назовут Большой забастовкой.

Стоило только устать, закрыть глаза и начинала звучать сирена, а мир превращался в бесконечный глубинный цех, где внизу металл, а десять километров вверх — плотный, твёрдый снег, он безжалостно давит всей своей массой.

В тот день ему было всего лишь семнадцать. И он ещё не знал, что именно этот звук разделит всю его жизнь на «до» и «после».

Глубинный завод на Сиберии никогда не был тихим. Тихо — это когда что-то сломалось, а нормальная жизнь означала гул и скрежет: тяжёлые контейнеры с рудой поднимались из обогатительной установки и катились по рельсам в следующий цех, где их ожидала первичная переплавка, глухо вибрировали насосы, где-то внизу ревели установки производства кислорода. Воздух в цехах никогда не был свежим, в нем всегда летала пыль и запахи производства. Освещение только искусственное: бесконечные ряды панелей, дающих ровный холодный белый свет. Красносолнышко светило где-то там, высоко над многокилометровыми толщами снега и льда, но до людей в глубине оно не доходило никогда.

Иван стоял вместе с отцом у платформы, гружёной титановой губкой. Рядом — штабель контейнеров, каждый со своей электронной биркой, вписанный в план смены. Отец держал в руке старый планшет, куда заносил номер каждой партии после проверки результатов анализа. Иван помогал: записывал в память бирки, в какой цех должна пойти эта руда, считывал коды, громко выкрикивал цифры.

— Двадцать три… двадцать четыре… — он прищуривался, потому что панели над головой иногда мигали, и дополненная реальность сферы мигала вместе с ними, — двадцать пять…

— Не торопись, — отозвался отец, чуть отвлекаясь от планшета. — Когда нашёл ошибку — ты герой. А когда её не нашёл — ты крайний.

Он сказал это спокойно, с привычной усмешкой. Семён Долохов всю жизнь проработал в глубине и знал, как здесь всё устроено: кто виноват всегда, а кто никогда.

Всегда виноваты рабочие. Никогда — владельцы.

Было жарко, несмотря на то, что где-то выше, за многокилометровым слоем снега царил адский мороз. Ивана это всегда поражало: планета замёрзла почти целиком, а здесь, под землёй, люди ходят в расстёгнутых куртках и потеют.

— Пап… — начал он задавать какой-то глупый вопрос, какой именно — уже и не помнил за давностью лет.

Он не успел.

Земля дрогнула.

Не сильно, вначале был еле заметный толчок, как будто кто-то очень большой снаружи толкнул гигантскую железную банку, в которой они живут. Мелкая пыль из-под ног взлетела вверх. Такая же полетела сверху и вообще отовсюду, а световые панели мигнули, на секунду погасли, но потом вспыхнули снова.

Завыла сирена.

Этот звук ни с чем нельзя перепутать. На Сиберии были десятки сигнальных режимов, но аварийная сирена отличалась от всех: низкий, вывернутый скрип, который поднимался по позвоночнику, как ледяная волна.

— ДВЕНАДЦАТЫЙ СЕКТОР! — орал громкоговоритель, но его было плохо слышно сквозь вой сирены, — НАРУШЕНИЕ ЦЕЛОСТНОСТИ ОПОРНОГО КОЛЬЦА! ВСЕМ БРИГАДАМ…

Фраза оборвалась. Сначала с глухим звуком надломилась где-то вдалеке одна из силовых ферм. Ударная волна пошла по металлу, как по струне. Платформа, на которой стояли Иван и отец, дрогнула. Потом что-то вгрызлось в стену справа — и часть бетонно-металлической конструкции медленно-медленно поехала в их сторону.

Иван не успел даже закричать, платформа вздыбилась и его отбросило назад. Он ударился спиной и затылком о край контейнера, воздух выбило из лёгких. На секунду отключился слух, только сердце глухо билось в груди.

Когда тот вернулся, его обдало чужими криками, хрипами, скрежетом металла и треском разрушающихся конструкций. Громкоговорители захлёбывались, сирена выла, не переставая.

Иван попытался встать. Ноги не держали, он упал на колени, ладони тут же содрало, пол был усыпан пористой титановой губкой, но не чувствовал боли, слишком много всего происходило сразу.

— Папа? — закричал Иван.

Он почти ничего не видел, хотя пыль понемногу оседала. Сквозь белёсое марево проступали искажённые силуэты, рваные тени, обломки. Чьи-то ноги торчали из-под поваленного стеллажа. Кто-то ползал, задыхаясь, с тревожным писком метался дроид-погрузчик.

Иван увидел огромную секцию опорной фермы, она только что возвышалась ввысь, а сейчас рухнула прямо поперёк цеха. И за её краем виднелся торс человека.

Он узнал отца не по лицу, его не было видно, а по руке. Та самая рука с обломанным ногтем на среднем пальце, Семён недавно им зацепился, ремонтируя воздушный насос.

Эта деталь врезалась в память настолько сильно, что вытеснила всё остальное.

Иван рванулся вперёд, пальцы сами легли на холодный металл фермы, он попытался поддеть её, хотя разум уже понимал, это бессмысленно. Но ему было всё равно.

Он подставил плечо, упёрся ногами, ощущая, как скользят подошвы по металлическому полу, но ферма не сдвинулась ни на сантиметр.

— Папа! — хрипло кричал Иван, — Папа, держись!

Слёзы застилали глаза юноши, он не видел кошмара, наступившего в цеху. Весь мир для него сузился до этой фермы и до человека под ней.

Отец открыл глаза.

— Ваня… — голос звучал глухо, будто издалека, — слушай…

— Молчи! — выкрикнул Иван и даже сам удивившись, насколько резко это прозвучало, — не говори! Сейчас вытащим! Сейчас придут!

Он сам понимал, что лжёт, но не мог сказать по-другому.

— Ваня… — повторил отец. — Слушай. Если… я умру…

— Ты не умрёшь! — голос Ивана сорвался от крика, — слышишь? Не смей так говорить!

— Ты… в ответе… за мать… — каждое слово отца давалось ему с усилием, — и за Ладушку… Сделай всё… чтобы у них… было хорошо…

Ладонь отца крепко сжала его руку. Всего на секунду, и тут же обмякла.

Иван пальцами почувствовал смерть… смерть своего отца.

Кажется, он кричал, и сирена завыла ещё громче, присоединяясь к его горю.

Потом всё смешалось. Весь цех был наполнен ранеными и погибшими, другие рабочие оказывали помощь, вытаскивали тела. Грохот обвалов, крики о помощи, стоны умирающих были лишь фоном его трагедии. Появились люди, они грубо схватили Ивана и потащили прочь от тела. Он слышал их слова про угрозу второго обрушения, про эвакуацию, всё это проходило мимо сознания как в тумане. Хотя на Сиберии не бывает туманов… бывают обвалы.

Иван не мог вспомнить, как попал домой.

Их маленькая квартира выглядела точно так же, как и всегда. В профиле виднелась книга, какая-то классическая фантастика, её читал отец по вечерам, он смеялся и говорил: вот раньше умели писать про космос, а не этот рекламный мусор от Автор.Сегодня.

Теперь здесь ощущалось горе, оно висело в воздухе невидимым, но ощутимым грузом. Мать сидела на стуле, ухватившись за край стола, словно боялась упасть. Её лицо было серое, а глаза пустые, отсутствующие, она молчала, даже не плакала. Пришло экстренное сообщение от её метаболического импланта, картридж почти исчерпан, нужно срочно заменить на новый.

Старшая сестра Лада стояла у стены, прижавшись к ней плечом, словно стен могла дать опору, которой больше не было. В руках она теребила старую отцовскую шерстяную шапочку.

— Что? — спросила мать, и голос её был потусторонним, как у мертвеца, — что сказали?

Иван открыл рот. Закрыл. Попробовал ещё раз и снова слова не пошли, он только покачал головой.

Лада всхлипнула, а мать не плакала, она ещё сильнее вцепилась в стол.

В профиль упало уведомление от компании. Официальный бланк, сухой текст, правильно оформленный и без единой ошибки. «В связи с несчастным случаем… выражаем соболезнования… сумма компенсации… 300 кредитов». Всё предельно корректно.

Только отца это не вернёт.

Триста кредитов, столько стоит медпак для матери, с картриджами на две недели. Или одна поездка наверх, в биоцентр, которого они всё равно не могли себе позволить. Или месячная страховка для богатых.

На Сиберии цены считались не в товарах, а в отрезках человеческой жизни.

Мать вскоре слегла. Нужно было заправлять имплант расходниками, а ещё платить за квартиру, воздух, еду и воду. Да, на этой планете имелся квинтильон (миллиард миллиардов) тонн воды…, но она стоила денег. Всё стоило денег, которых у них практически не было.

Работу Иван потерял вместе с отцом, завод закрыли на ремонт, некоторых людей временно перевели, а большую часть уволили «по производственной необходимости», что на сиберийском языке означало «излишний».

Сестра ходила, как привидение. Исчезла её прежняя весёлая, живая, иногда даже язвительная манера говорить.

Однажды вечером она пришла домой позже обычного. Дверь открылась тихо, она пыталась не издать ни звука, а глаза у неё были красные.

— Лада, где ты была? — спросил Иван.

Она отвела взгляд.

— Я… кажется… — губы дрогнули, — я нашла… выход.

Это было сказано таким тоном, что он почувствовал, как комок поднимается к горлу.

— Что за выход? Что ты нашла?

Она замялась и чуть прикусила губу, а руки сжала, даже пальцы побелели.

— Так надо, Иван. У нас будут деньги… для мамы. А ты закончишь учёбу, — голос был тихий, но такой, как будто она убеждала саму себя. — Я… устроилась на работу, через месяц мне надо будет уехать… на год или два.

— Что это за работа? Куда ты устроилась? Зачем тебе уезжать? — Иван ничего не понимал, но видел, что сестра сильно взволнована.

Она села на самый край дивана, долго смотрела в угол и молчала. Иван продолжал смотреть на неё, подозревая что-то нехорошее. В конце концов, что может быть такого в обычной работе? Он и сам работал с раннего детства, собирал ягоды в вертикальных фермах, а год назад устроился учеником технолога на завод отца. Любая работа считалась уважаемой на их планете. Почему же Лада молчит?

Наконец, сестра подняла взгляд.

— Я устроилась работать в картель Писко.

Эти слова прозвучали как приговор.

На Сиберии не нужно было объяснять, что такое картель Писко. Любой знал, что это публичные дома, сети развлекательных салонов и эскорт-услуги для «особо уважаемых гостей». Заведения картеля работали на всех станциях и планетах Федерации.

Это был доступный способ для нищих девушек из бедных семей получить деньги ценой того, что считается хуже смерти.

Иван открыл рот, чтобы вдохнуть воздух, но дыхание перехватило.

— Ты… что сделала?

— Нам нужны деньги, Ваня, — прошептала Лада и закрыла лицо руками, — ты же видишь, что маме всё хуже и хуже, нужны лекарства. Я не могу просто так сидеть и смотреть, как она угасает, — в голосе сёстры послышались едва сдерживаемые рыдания, — если она умрёт, это будет моя вина. Понимаешь? Моя!

Она заплакала, тихо и беззвучно, только плечи дрожали.

Иван смотрел на неё и молчал. На Сиберии не было большего позора, чем тот, на который обрекала себя его сестра. Семьи, в которых такое случалось, проклинали свою дочь и официально считали её мёртвой. Но он не произнёс ни одного грубого слова, не назвал шлюхой, как сделали бы многие. Просто потому, что не мог, каждый упрёк в её адрес отозвался бы эхом внутри него самого.

Голос отца в его памяти звучал, как приговор: «Ты в ответе за мать и за Ладушку».

Он не выполнил его наказ, не смог защитить. Это он должен найти другой выхода, но не нашёл. Выход нашла сестра… так, как умела. Имел ли он право упрекать её за это?

В ту ночь он не спал, сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в темноту как в космос. Вот только в его космосе не было звёзд, только одна тьма. На Сиберии звёзд не видно, они живут под толщей вечной снега.

Он думал о том, сколько ещё таких решений придётся принять его семье. Выдержит ли он подобное?

***

Через несколько дней, забастовка, тлевшая по всей планете в виде отдельных акций протеста, вспыхнула в полный рост. Рабочие массово прекратили работу и вышли на всеобщую стачку. Картинки с демонстрациями показали даже федеральные новостные каналы.

Прекратили работу не только предприятия кораблестроительного комплекса, но и шахтёры, металлурги, а также многочисленные смежники. Колонны людей шли по тоннелям разных уровней, неся самодельные плакаты и выкрикивая лозунги. Многие участники повязывали на шею красные платки, как символ борьбы за справедливые условия труда. Звучали слова, которые раньше считались почти крамолой: справедливость, компенсация, ответственность и даже долой коррупцию. Профсоюз «Завет» объявил бессрочную забастовку.

Милиция сектора вначале пыталась протест подавить. В одних местах, с помощью переговоров и попытками успокоить. А в других не стеснялась применять силу, в людей летели шоковые иглы и залпы парализаторов.

Первые задержания на этом фоне прошли незаметно. Потом число арестованных стало настолько большим, что об этом заговорили везде. Местами проходили массовые драки протестующих с милицией.

Иван следил за новостями со смешанным чувством, в происходящем он видел трагедию общую, которая давала проекцию на его личную трагедию. Кажется, он понял, кто виноват в смерти отца.

В тот же день он пошёл в местный штаб «Завета».

Он не был уверен, что найдёт его, профсоюз формально считался нелегальной структурой, его офисы постоянно искала милиция, пытаясь арестовать всех его членов. Но слухи в глубинных городах распространялись по неофициальным каналам. Ближайшая же группа протестующих подсказала, куда идти.

— В следующем блоке под двадцатым тоннелем есть заброшенный склад, там спроси наших, — сказали ему и дали красный платок.

Внутри склад оказался совсем не заброшенным, было светло и многолюдно. Люди сидели прямо на ящиках, разговаривали, ужинали или даже спали в проходах. Кто-то переносил контейнеры с водой и продовольствием, кто-то разбирал какие-то списки.

На юношу вначале никто не обратил внимания. Тогда он собрал всю решимость в кулак, и, взобравшись на ящик, как на трибуну, заговорил.

— Пожалуйста, послушайте. Я расскажу про своего отца.

Разговоры вокруг постепенно стихли. Они смотрели не на него, а на сына Семёна Долохова. Его отца знали, он был технологом с огромным опытом, некоторые из присутствующих у него учились. Он часто ругался с начальством, требуя соблюдать правила безопасности. Именно поэтому люди слушали Ивана иначе, чем слушали бы его ровесника с соседней улицы.

Иван говорил сбивчиво, иногда перескакивая, и сам удивлялся тому, как много боли может поместиться в этот небольшой рассказ.

— Я… — он тяжело вздохнул, — я не знаю, что делать…, но так нельзя.

Какое-то время все молчали. Затем к Ивану подошёл мужчина в серой рабочей куртке, с угловатым лицом и трёхдневной щетиной. В его глазах горел огонь, который нельзя встретить на их ледяной планете.

— Значит, ты сын Семена? — спросил он, — а я Джон. Джон Смит.

Иван знал это имя, так звали координатора «Завета» в их секторе. Неизвестно, было ли оно настоящим, но это и неважно. Для всех присутствующих он был просто Джон.

— Ты сказал, что ради семьи готов на всё, — продолжил он, — это не пустой звук? Ты уверен?

Джон пристально смотрел Ивану прямо в глаза, но юноша выдержал этот взгляд. Перед его взором моментально всплыло сразу всё, отцовская рука под рухнувшей фермой, потухший взгляд матери и слезы Лады, когда она говорила про работу.

— Да, — ответил он твёрдо, — готов.

И повязал красный платок себе на шею.

Джон похлопал его по плечу, показывая всем, что парень теперь с нами.

— Тогда слушай, наших людей арестовали. Тех, громче всех говорил про справедливость, а за это у нас полагается камера в участке милиции. Мы не можем просто так смотреть на такое и планируем их вытащить. Это риск… очень большой риск.

Иван слушал, но его сердце уже знало ответ.

— В «Завете» есть касса взаимопомощи, — продолжил Джон, — чудес не обещаю, но деньги на лечение твоей матери ты получишь, столько, сколько надо. И даже немного больше, чтобы твоей сестре не пришлось пойти в проститутки. Если мы всё сделаем правильно.

Это был нечестный договор, он содержал немного шантажа и много надежды, чтобы пойти на преступление. Но нельзя взывать к честности человека, у которого ничего не осталось.

— Я пойду с вами, — просто ответил Иван.

***

Впоследствии налёт на участок милиции в его памяти смешался с десятками других боёв, которые Иван увидит потом, будучи офицером Флота. Но у первого в жизни боя всегда есть особый оттенок, вкус настоящего страха, который навсегда отпечатается в душе.

Отряд Смита двигался по боковому тоннелю, их было не так много, чуть больше двух десятков. Света в этом проходе было меньше, чем на центральных улицах, осветительные панели висели редко, их давно никто не менял. Джон уверенно шёл вперёд, он провёл в этих коридорах всю жизнь и прекрасно знал маршрут. За ним шло пятеро опытных боевиков, с игольными винтовками. Далее, вразнобой двигались полтора десятка рабочих, вооружённых кто чем. Двое из них такие же молодые, как и Иван, шли с горящими глазами. Иван двигался сразу за командиром, ему дали парализатор, но он не знал, сможет ли выстрелить в человека?

— Не думай, — бросил через плечо Джон, когда заметил, как парень сам себя накручивает, — в бою нельзя думать, что правильно, а что нет, от этого станет только страшней. Делай, как мы скажем, выполняй команды.

Выполняй команды — такие слова странным образом успокаивали. Это было понятно, так же как и на заводе, есть инструкции и начальник смены. Есть своя зона ответственности. Только цена ошибки здесь может быть выше.

Отряд подошёл к улице, где располагался участок. Они должны выскочить, и, пользуясь эффектом неожиданности, бежать к входу, чтобы успеть проникнуть внутрь, прежде чем милиция сообразит запереть двери.

— Готовы? — спросил Джон, — проверьте заряды, иглы должны быть паралитические. Тогда, скорее всего, мы никого не убьём, а только вырубим. Стреляйте, не раздумывая, в любого, даже если внутри будут штатские, нам не нужны сюрпризы. Всё понятно?

Ветераны проверяли оружие и снаряжение тихо, без слов. Остальные ругались вполголоса, что-то требовали от соседа и вообще, вели себя шумно. Иван почувствовал, как его пальцы сжимаются и разжимаются сами собой. Он нервничал, как перед бурей… вот только никто на Сиберии бурю не видел.

— Пошли, — скомандовал Джон.

Они вывалились в освещённый сектор колонной по два. Сначала всё шло по плану, в полной тишине резкий рывок к двери, попытка использовать фактор неожиданности.

Но фактор неожиданности оказался не на их стороне.

Свет вспыхнул ярче, и двери участка распахнулась настежь, и из неё точно так же бегом высыпались люди в милицейской форме.

— Лежать! — заорал кто-то из них. — Всем лечь на пол!

Вместо ответа взвизгнули игольники, и загудели парализаторы. До этого момента Иван видел перестрелки только в новостях. В жизни оказалось всё куда неприятнее, бело-голубые разряды срывались с металлических дужек парализаторов и били по людям, заставляя их тела дёргаться, как куклы. Сразу же запахло озоном и палёной одеждой.

Активисты «Завета» не остались в долгу и сразу же ответили огнём. Град игл летел в милицию, но многие из них просто отскакивать от шлемов и кирас.

И тут Иван заорал что есть силы: — Стрелять в сочленения! Мы их не пробиваем!

Много лет спустя, уже будучи офицером, Иван видел подобный эффект многократно, в опасной ситуации люди инстинктивно выполняют приказы лидера. Того, кто не растерялся, быстро понял, что происходит, и дал правильное распоряжение.

Это сработало, фигуры противника стали падать на пол. Никто из них не умирал, нейроблокиратор всего лишь заставлял забыть человека о способности двигаться.

— В укрытие! Прячьтесь за колоннами, это спасёт от парализаторов!

Бой был странным, никто никого не убивал, но каждый хотел вывести из строя как можно больше бойцов противника. И от этого он становился ещё страшнее, в смертельной схватке есть ясность: или ты, или тебя. Здесь её не было, творился сущий хаос.

Иван вновь окинул поле боя. Всё происходило слишком быстро, люди падали, кричали, потом их голоса обрывались. Один из активистов, получив множество разрядов подряд, начал биться в припадке.

— Стреляйте! — орал кто-то из рабочих.

— Вытаскивайте своих!

— Держать линию! — кричали из милиции.

Ситуация мгновенно стала патовой. Милиция под шквалом игл не могла приблизиться к нападающим, но и те, в свою очередь, не могли высунуться из-за колонн. Время было не на стороне «Завета», скоро подойдут подкрепления и их всех повяжут. Похоже, именно такой план был у милиции, поэтому они навязали встречный бой вместо того, чтобы запереться внутри.

В этот момент Иван увидел вентиляционный люк. Он был прямо на стене напротив, у самого пола. Его закрывала металлическая решётка, она крепилась на четыре болта. Туннель был достаточно узким, взрослый туда не пролезет. Туда мог попасть только воздух… или подросток, если он худой. Иван был худым.

Он понял, что можно незаметно попасть внутрь, и во всём отряде только он способен пролезть туда.

— Иван! — Джон, заметив его движение, попытался остановить, — не лезь туда, слышишь? Там решётка!

Но в этот момент прилетел заряд парализатора. Разряд попал в колонну, голубая дуга прошла по ней, посыпались искры, а Иван, тем временем, уже сорвал решётку и залез внутрь.

Металл внутри был ржавым, что чувствовалось даже сквозь слой пыли. Сзади продолжались крики и перестрелки, а у Ивана в голове был только один звук, гул крови в ушах.

Он полз вперёд, толкаясь ногами и подтягиваясь на руках. Туннель оказался уже, чем локти и колени не сшибались, приходилось ползти змейкой. В какой-то момент он чуть не застрял, таз не проходил. Пришлось дёргаться всем телом, оставив кусок одежды, он выбрался дальше.

Казалось, что воздух кончается. Нет, не потому, что его не было в шахте, просто нарастала клаустрофобия. Ещё чуть-чуть и она могла превратиться в панику.

«Вперёд, — приказал он себе, — ты справишься, ради Ладушки».

Когда он, наконец, увидел тусклый свет впереди, ему показалось, что он сходит с ума. Но свет был реальным, ещё несколько рывков и произошло то, о чём пытался предупредить Джон — он уткнулся носом в решётку. За ней уже был участок, узкая комната с металлическими шкафами, столами и дверью, ведущей дальше. В помещении никого не было.

Иван схватился за решётку и потянул на себя. Ничего не вышло. Потянул сильнее, но та даже не шелохнулась. Что же делать?

Тогда он попробовал толкать вперёд. Есть! Решётка заметно шаталась. Пришлось упираться ногами в стенки туннеля, и бить кулаками по ней изо всех сил. Брызнула кровь, но металл скрипел, и юноша, закусив губу, чтобы не заорать от боли, колотил по ней.

Ещё раз! Ещё!

Наконец, одну скобу вырвало вместе с куском корпуса. Решётка повисла, он, наконец, выбил её и вывалился в комнату как мешок.

И сразу вскочил на ноги, готовый к тому, что кто-то войдёт и направят на него парализатор. Тишина. Подошёл к двери, приоткрыл на миллиметр, далее виднелся коридор, глухая стена с одной стороны, а с другой — ещё одна дверь. Из-за неё доносились голоса и глухой удар, будто кто-то пнул ногой стену.

Иван понял, они там.

Дверь была заперта на электронный замок, рядом находилась небольшая панель. В обычной жизни замом открывался командой через сферу, но Иван не знал нужной её, но зато у него был опыт ремонта таких замков.

Он сорвал крышку, под ней оказался стандартный набор элементов: блок питания, три сигнальных линии, простенький контроллер. Он знал, что надо сделать, чтобы разблокировать замок. Достаточно обесточить один контур, а затем замкнуть другой.

Руки дрожали, провода казались слишком короткими и постоянно выскальзывали из пальцев. Но Иван сделал всё правильно, замок щёлкнул, дверь открылась.

Внутри было четверо, один с разбитой губой, другой с распухшим глазом.

— Быстро, — громко сказал Иван, — вставайте, у нас мало времени.

— Ты кто такой? — хрипло спросил один из арестованных.

— Потом, — отрезал Иван, удивившись, насколько твёрдо это прозвучало, — сейчас надо помочь нашим, на улице идёт бой!

Взрослые мужчины беспрекословно подчинились мальчишке. На пятерых было два игольника, ещё один парализатор нашли в ящике стола. Остальные вооружились чем попало.

Это потом, много позже, они будут вспоминать, что он появился, как чёрт из вентиляции, а командовал так, будто за ним целая армия.

Милиция совершенно не ожидала удара в тыл. Ближайших удалось вырубить ударами тяжёлых предметов, остальные падали от прицельного огня из трёх стволов.

Джон Смит быстро понял, какой произошёл анабасис, и поднял людей в атаку.

Потом они убегали со всех ног, а когда добежали до безопасного сектора, один из освобождённых мужчин — широкоплечий, с седеющими висками — остановился и вдруг схватил Ивана за плечо.

— Ты понимаешь, что ты сейчас сделал? — спросил он.

— Я просто не мог по-другому, — ответил Иван.

Джон Смит нашёл его на следующий день. Хотя, на самом деле, Иван сам пришёл в штаб «Завета».

— Смотри, — сказал Джон, и в профиль упала крупная сумма кредитов, — здесь достаточно, чтобы твоя мать получила полный курс лечения. И чтобы у вашей семьи была подушка на несколько месяцев. Конечно, на роскошную жизнь не хватит, но хотя бы не будете смотреть в тарелку с пустым супом.

— Спасибо, — голос Ивана прозвучал растроганно, а на глаза навернулись слёзы.

Его душа ликовала, он позаботился! Он смог!

— Это мы должны сказать спасибо, — хмыкнул кто-то сбоку, — мальчик, ты вытащил четырёх человек прямо из застенков.

Неожиданно все собравшиеся принялись аплодировать. Джон поднял руку, призывая к тишине.

— Деньги — это не всё, — добавил он, — Есть ещё кое-что. С тобой хочет встретиться один человек. Важный человек.

— Начальник штаба? — догадался Иван.

Джон усмехнулся.

— Начальник, но не штаба. Другой начальник. Тот, кто задумал и организовал наш протест.

У Ивана внутри проснулось странное любопытство. Кто же это мог быть?

— Пошли, — сказал Джон, — путь не близкий.

***

Они пришли на другой ярус, это был не склад и не производственное посещение, а настоящий офис. В нём находились красиво одетые люди, они аккуратно делали свою работу, это можно было понять по характерной жестикуляции.

Ивана проводили в просторный кабинет, где находился низкий металлический стол, несколько чашек, чайник, стулья. На стене висела картина с красивым пейзажем, и такого Иван никогда не видел: пальмы, пляж, фиолетовое небо и огромная, как блюдце, звезда касалась краем горизонта, оставляя рубиновую дорожку на морской глади.

За столом сидел мужчина среднего роста, с самым обычным лицом, вот только глаза выдавали в нём настоящего лидера. Они смотрели внимательно, словно измеряли человека и назначали ему роль в каком-то глобальном плане. Глаза, которым хотелось подчиняться.

— Иван Долохов, — сказал он, не вставая, — присаживайся.

Иван сел, как перед директором школы, спина выпрямилась сама, а ладони лежат на коленях, чтобы не дрожали.

— Я знаю, что случилось с твоим отцом, — спокойно продолжил собеседник, — и твоей помощи в спасении наших людей, тоже знаю.

Он говорил спокойно, однако возникало ощущение, что за его словами стояли судьбы многих.

— Я не привык разбрасываться словом «герой», — продолжал он, — на нашей планете слишком многие заслужили это звание, но никогда его не услышат… как твой отец.

Иван внутренне согласился с этим.

— Но, то, что ты сделал, очень важно. Не только для нас, но и для тебя самого.

Иван молча кивнул, с этим он тоже согласен.

— Как ты думаешь, Иван, — мужчина чуть наклонил голову, — чего бы ты хотел?

Как ответить на этот простой вопрос? Он хотел много чего. Хотел, чтобы отец не погиб, а вернулся с ночной смены, с усталым, но живым взглядом и привычной руганью в адрес начальства. Хотел, чтобы мама снова улыбалась. А ещё, чтобы Лада работала где-нибудь в нормальном месте, и снова бросала ему язвительные шуточки.

— Хочу… восстание! Чтобы это, — неожиданно сказал Иван, — больше не повторялось. Ни с нами, ни с кем другим.

Мужчина кивнул так, будто именно такого ответа и ждал.

— Восстание не решит этой проблемы, — сказал он, — взрывы, массовые столкновения с милицией, перестрелки — это красиво в роликах и выгодно тем, кто хочет сделать быструю карьеру на чужом горе. Но после бури остаётся только грязь и обломки, и нам придётся жить среди этого.

— Но ведь, — от волнения Иван даже сжал кулаки, — власть нас не слышит. Владельцам корпораций на нас наплевать. Разве их можно заставить иначе?

— Можно, — спокойно ответил мужчина, — но для этого нужно действовать более тонко, не только нападать на милицию. Необходимо менять систему изнутри, так чтобы это выглядело как естественный процесс. Это очень сложно, и для этого требуются люди, которые умеют думать дальше своей боли.

Это прозвучало даже обидно. «Дальше своей боли» — получается его личная трагедия была чем-то мелким, ничтожным. Но в глубине он понимал, именно так и есть, лично для него смерть отца Трагедия, с большой буквы. Но сколько таких трагедий вокруг?

— Но ведь у вас есть какой-то план, да? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Что вы предлагаете?

Мужчина едва заметно улыбнулся.

— Джон сказал, что ты быстро соображаешь. У тебя есть смелость и, что важнее, способность думать, принимать решения и брать на себя ответственность за результат. Эти качества редко встречаются вместе, и нам очень нужны такие люди, как ты. Но не здесь, — он обвёл взглядом комнату, как бы показывая, — не в подпольных штабах и не на баррикадах. Нужны там, где принимаются настоящие решения.

Он поднял палец вверх.

— Там, где звёзды, планеты и флот. Не здесь решают, кому лететь, что строить, а когда стрелять. Решают там, и в этой структуре должны быть наши люди.

— Вы хотите, чтобы я, — Иван удивился собственной смелости произнести это вслух, — стал офицером Военного флота?

— Да, — просто ответил мужчина, — я хочу, чтобы ты поступил в Военную академию, и прожили жизнь так, чтобы в конце за неё было не стыдно. И однажды оказавшись перед выбором, ты не допустишь того, чтобы тысячи людей оказались под упавшими фермами.

Он помолчал и добавил:

— А ещё я хочу, чтобы однажды ты мне помог.

После этих слов в комнате стало необычайно тихо. Иван смотрел на своего собеседника широко открытыми глазами, он пытался представить свою жизнь не так, как он её видел последние годы. Жизнь, в которой нет цехов и вагонеток с рудой, а есть полёты на космических кораблях, которые сделаны из того самого титана и золота, что сейчас добывают такие, как он.

И звёзды! Творец всемогущий, как же он хотел увидеть звёзды!

— Но если я стану таким же, как они, — тихо спросил Иван, сам удивившись, что рискнул высказать эту мысль, — что, если я забуду, откуда я?

Мужчина усмехнулся и посмотрел ему прямо в глаза.

— Зависит только от тебя, — ответил он, — система может сломать только малодушных и слабохарактерных. Сломает ли она тебя?

Эти слова запали глубоко в душу Ивана.

— Однако, если есть память о личной боли и обеты, данные близким… таких не купит никакая система. Я в этом уверен.

Он сделал паузу, что подчернить важность своих слов.

— Да, риск есть. И я не предлагаю тебе лёгкой дороги.

Иван задумался. Что будет, если он откажется и останется здесь? Он пойдёт работать на глубинный завод, как и отец, и проведёт там все годы жизни, до самой смерти, или до такой же аварии. И тогда его семье придёт компенсация на 300 кредитов…

А может быть, он ещё раньше сопьётся и закончит жизнь в бессмысленной драке где-нибудь в закоулке. Ладушка пойдёт продавать своё тело, потому что никакой альтернативы для неё нет, а мать тихо угаснет, оставив после себя лишь табличку на кладбищенской стене.

— Я согласен, — ответил Иван. — Но… смогу ли поступить? Я, конечно, окончил школу с отличием. Но… в Военную академию хотят попасть многие.

Мужчина махнул рукой.

— Я оплачу курсы для подготовки. Тебя включат в планетарную квоту.

Иван обрадовался, но мужчина ещё не закончил.

— Но дальше… дальше ты должен сделать всё сам. Стать лучшим офицером, а может, даже и адмиралом. Это важно для нашей великой цели. Справишься?

Иван не сказал ни слова. Только кивнул головой. Тогда мужчина поднялся из-за стола и протянул ему руку. Иван тоже встал, их ладони соприкоснулись в крепком мужском рукопожатии.

— Как вас зовут? — спросил Иван.

Мужчина улыбнулся и назвал своё имя.

Далее была учёба, где Иван грыз предметы как твёрдый снег, чтобы стать лучшим и получить повышенную стипендию. Её он целиком отправлял матери. Сестра вышла замуж, когда он получил звание лейтенанта, она очень гордилась своим братом-офицером. Был первый корабль, на котором началась служба, первые военные походы и даже боевые действия. Затем новые звания и карьерный рост.

Но всё началось тогда.

С рукопожатия человека по имени Владислав Морозов.