Полет Беллерофонта. Мегарская псефизма.

Глава 1

«Для человека, что не прочь подумать,

все эти древние истории - лишь сказки».

Еврипид, «Беллерофонт»

Глава 1

От Самоса мы отчалили, как только затихли зимние штормы. Путь домой был недолгим. Гоплитам в морском походе делать нечего, и я четыре дня наслаждался свежим ветром и весенним солнцем лёжа на палубе. Встречать наш флот, а кораблей в нём было почти полторы сотни, собралась, казалось, вся Аттика. Горожане заполнили улицы и пирсы Пирея. Даже облепили крыши домов. Думаю, их ожидания оправдались. В знак победы триерархи украсили борта блестящими на солнце щитами и яркими восточными тканями. Гоплиты начистили и надели свои доспехи, и яркое солнце весело играло на шлемах, слепя глаза. Когда мы заходили в Зейскую бухту, гребцы завели победный пеан, слаженно гребя всеми рядами под звонкие звуки флейт на радость Посейдону и афинянам. Я тоже пел, но чувствовал, что моя радость была не полной. Душа не могла взлететь высоко и свободно вслед за песней. Подраненная птица не может нагнать стаю.

Отец и мать встречали меня в порту в сопровождении Морона и Дромона - двух домашних рабов, принёсших целую гору выпечки. Мать плакала не таясь. Отец улыбался и громко шутил. Я отвечал улыбкой, но от моей улыбки, мне казалось, мать плакала только сильнее, да и отец вскоре перестал балагурить.

- Ты изменился, сынок, - сказал он серьёзно. - Эх, будь проклят Арес.

- Но ты жив, хвала Афине! - добавил уже беззаботно. - И значит, мы будем сегодня пировать! Заколем бычка во славу Зевса и Геры и распечатаем амфору старого критского вина!

Я улыбнулся шире. Мать и отец облегченно вздохнули. Меня повели в город и душу домашним одеялом окутал сонный покой.

Позже, когда прах павших под Самосом воинов был торжественно погребён в самом почётном месте кладбища на Керамике, Перикл произнёс речь, полную гордости за наш полис и веры в его славное будущее. Речь вызвала бурные восторженные овации афинян. Под эти овации стратег, сойдя с кафедры, пробирался сквозь толпу, а знатные нарядные афинянки надевали на него ленты и венки, чествуя, как олимпийца.

Среди них позой исполненной достоинства, выделялась Эльпиника, сестра легендарного Кимона. Эта женщина, давно утратившая молодость, но не гибкость фигуры, завораживала грацией богини. «Наверное, так выглядит Гера», - подумал я тогда, невольно любуясь ее изящными движениями, наблюдая, как она подходила к стратегу. Она не украсила Перикла цветами, а лишь обратилась к нему по- театральному громко, так, чтобы услышали многие:

- Да, Перикл, твои подвиги достойны этих венков. Ведь раньше граждане Афин гибли в войнах с варварами за свободу Эллады, теперь же гибнут при завоевании союзных эллинских городов.

Перикл был в хорошем настроении, давно знал Эльпинику и ее заносчивый характер, поэтому просто отшутился в ответ. Но, как говорят, муха попала в праздничную похлёбку. Думаю, слова Эльпиники достигли своей цели, оставшись маленькими червоточинами сомнения в сознании афинян.

Я услышал эти слова и невольно вздрогнул, на мгновения вспомнив атаку самосцев на наш лагерь, казнь Макара и клятву на баррикадах. «Она права, эта гордая сестра Кимона, - подумал я, - эллины не должны убивать друг друга».

* * *

Странно, но мирная жизнь не принесла мне счастья, хотя, казалось, им был наполнен сам воздух Афин. Поначалу я не мог найти себе места в доме, где всюду натыкался на домашних рабов, и их тусклые взгляды. Я стал иначе воспринимать домочадцев- слуг, которых знал с детства, и это их смущало.

Я уходил за городские стены и долго бродил по окрестным холмам, взяв охотничий лук. Но опасности для лесного зверья я не представлял.

Время лечит. А я как будто болел и долго выздоравливал. Постепенно я стал забывать Самос и то, что там происходило. Вернее, научился не вспоминать. Кошмары, которые ночью терзали меня поначалу, уходили. Отец поручил мне вести хозяйство на виноградниках в Марафоне, и я погрузился в заботы, ища забвения в труде.

Я чаще стал навещать Еврипида, трагика и друга моего детства. И его дом стал моим убежищем. Там, среди свитков стихов и споров о философии, я больше чувствовал себя живым. Еврипид был умён, весел и проницателен.

Однажды, после того как я, не знаю почему, рассказал ему о том, как выл в чулане Мелисса, он сказал:

- Эвриптолем, ты прошёл через то, что рвёт струны. Но знай, твоя кифара еще не умолкла.

- Звук стал таким тихим, что я его почти не слышу, - ответил я с грустной ухмылкой.

- Потому что струны теперь настроены иначе, - заметил он серьёзно. - Это новая гармония. Ищи её, и ты ещё споёшь свою песню.

Я горько усмехнулся тогда, но запомнил его слова. И стал ждать. Ждать звона этих самых струн.

* * *

Это произошло через пять лет, на Больших Дионисиях. Новая трагедия Еврипида была освистана афинской публикой как безнравственная. В ней Федра, жена Тесея, ложно обвиняя юного пасынка царя в изнасиловании, разрывала по сюжету на себе одежды. Актёр Диоген нарушил меру и впал в непристойность, и публика этого не приняла. Еврипида, а он тогда был еще молод, впал в отчаяние после представления, а я пытался его утешить словами поддержки.

Вдруг подошла девушка лет семнадцати. Густые белокурые волосы красиво собраны в простую причёску. Глаза – голубые и бездонные. Высокая и грациозная, как Афина Лемносская. А в лице было что- то до боли знакомое.

- Еврипид, твои стихи прекрасны, - сказала она. Голос её был чистым и сильным. - Но они не для мужских грубых сердец, привыкших лишь слушать про деяния героев. Прости афинян. Но знай, для афинянок ты - сын Диониса.

Еврипид поднял глаза и улыбнулся ей.

- Спасибо тебе, незнакомка. Твои слова - лекарство на рваную рану.

- Меня зовут Хлоя, - улыбнулась девушка.

- Хлоя, - повторил Еврипид задумчиво. - Как прекрасную нимфу весны.

Она засмеялась. Сердце моё вдруг застучало чаще. И струна в моей душе пронзительно зазвенела. Девушка ушла, оставив свой смех и улыбку в моём сердце. Я смотрел ей вслед. Она шла через толпу, а белокурые волосы мелькали среди людей.

- Кто она? - спросил я Еврипида.

- Не знаю. Но если она любит мои стихи, она моя подруга, - ответил он, впервые улыбнувшись после своего провала.

- Я должен увидеть её снова, - прошептал я.

В сердце я слышал мелодичный звон. Звенела ли это струна, о которой говорил Еврипид, или стрела Эрота, о которой пишут поэты, мне было теперь не важно. Но мне хотелось слушать его вечно.

Снова я её встретил летом, в вихре праздника Великих Панафиней. Праздник того года был самым восхитительным из всех, что я видел. Ни до, ни тем более после уже не ощущалось такой искренней связи народного патриотизма и мощи родного полиса.

Последние работы над фризом Парфенона закончились. Все строительные леса, на много лет, казалось, ставшие частью храма, убрали. И по замыслу Фидия афинский акрополь раскрылся во всём своём великолепии, блистая мрамором, золотом и бронзой под ярким летним солнцем, возвышаясь над вечно суетным городом, как Олимп над Элладой.

Городские рабы покрыли улицы цветами, а деревья и статуи украсили тысячами лент. Золотые венки и панафинейские амфоры, наполненные маслом священных маслин Девы Афины, соперничали в престиже с олимпийскими, заманивая зрителей и искателей славы со всей Эллады. И улицы города заполнили нарядные толпы.

Первые три дня великолепный шатёр Одеона сотрясали овации ценителей музыкальных соревнований. Я тоже, впервые после Самоса, решился испытать судьбу, исполнив пеаны Пиндара. Гармония слов и мелодии великого поэта принесла мне четвёртое место среди певцов гимнов. Я гордился и этим, потому что певцы собрались выдающиеся. А фиванец Эдип, которому достался первый венок, должен петь на пирах Олимпа.

Затем последовали соревнования атлетов, где славная афинская школа борьбы забрала все призы. Борьбу всегда страстно любили в Аттике, ведь всем известно, что даже великий Тезей учился борьбе у кентавра Хирона и отцы приводили сыновей на песок палестры раньше, чем отправляли учиться грамоте.

Не обошлось и без человеческой жертвы. Я стоял близко и видел всё. Мальчик лет двенадцати весело бежал через поле, когда другой мальчик метнул копьё. Оно описало дугу в воздухе и вонзилось в грудь несчастному. Мальчик упал на колени, глядя на древко с удивлением. Потом его лицо исказилось, он попытался закричать, но изо рта пошла кровь. Упал на бок и затих.

Я смотрел и не мог отвести глаз. Как будто копьё вонзилось в мою грудь. Боль пронзила моё сердце. И звон затих на время, а тьма, которую он разогнал, стала выползать из уголков души.

Погибший приехал из Фессалии. Суд не мог состояться во время празднований, и по чей вине наступила смерть, долго спорили софисты и риторы на Агоре и симпосиях. Но, думаю, тому мальчику в Аиде было уже не важно. И хотя позже виновным объявили распорядителя соревнований, у мальчика, метнувшего копье, рана в душе осталась на всю его жизнь.

Соревнования продолжались. Четвёрка прекрасных лошадей под управлением Архипа принесла победу моему отцу, славу роду Алкмеонидов и сто сорок амфор священного масла в хранилища нашего дома.

На симпосии, устроенном вечером в нашем доме по поводу этой победы, Алкивиад, наш дальний родственник, ставший потом знаменитым, поднял чашу- килик.

- Хочу выпить за твоих коней, Мегакл. Воистину, эти кони достойны колесниц Посейдона и Гелиоса, - произнёс он тост, торжественно приподнявшись на ложе.

- Не знаю, как насчёт колесниц богов, но в Элладе этим лошадям нет равных, - посмеиваясь, ответил мой отец, отхлебнув вина. - Я отдал за них в Беотии по три тысячи драхм за каждого. Но разве слава, что они приносят в Афины, не стоит таких денег?

- Да, деньги огромные, - сказал Алкивиад задумчиво. - На них можно было купить целую толпу рабов и запустить какую-нибудь мастерскую. Хотя и доход от продажи священного масла будет немалым.

- Я не купец. На плату Хирону мне хватит, - ответил отец с интонацией наставника, взяв вяленый инжир со своего блюда. - Иногда деньги перестают что- либо стоить, а вот почёт и уважение граждан могут тебе помочь.

- Но кони стареют, - не унимался Алкивиад серьёзно. Он обожал споры, особенно с уже зрелыми и состоявшимися людьми вроде моего отца. - Возможно, ты ещё выведешь их на следующую Олимпиаду, но потом они потеряют резвость. Не потеряешь ли и ты тогда славу?

- Путь к славе похож на подъём по лестнице, - ответил отец тем же тоном наставника, повернувшись к Алкивиаду. - Тяжело идти вверх и легко спускаться вниз. Но если вовремя остановиться, ты можешь оставаться на своей ступени довольно долго. А мои кони дадут потомство, которое я или мой сын когда-нибудь выведем на игры.

Сказав это он посчитал, что ответил полностью и отвернулся от Алкивиада.

- Если есть деньги, то такой путь к славе, конечно, самый простой и безопасный, - тихо сказал Алкивиад с лукавой улыбкой.

- Уж не предлагаешь ли ты, Алкивиад, самим владельцам колесниц раскатывать по олимпийскому ипподрому? - заступился я за отца. - Если будет по-твоему, то скоро это прекрасное зрелище станет забыто в Элладе.

- Возможно, Эвриптолем, ты прав. Это слишком опасно. Но такие игры были бы достойны героев, а зрелище было бы достойно богов, - ответил Алкивиад.

- Да, только одного бога - Аида, - хмуро ответил отец, повернувшись опять к Алкивиаду. - Я видел много скачек, и на каждой кто-нибудь погибал или калечился. Оставим это для рабов.

Больше к этой теме в тот вечер мы не возвращались, но ведь зерно, если упадёт в хорошую почву, обязательно прорастет.

Глава 2

На седьмой день праздника состоялись игры для граждан Аттики.

Воинственные пляски Пиррихи и лихие упражнения Эвандрии, угодные Деве Воительнице, пользовались огромным успехом и среди смертных девушек. Главными участниками их были молодые новобранцы-эфебы, которым в ближайшую ночь предстояло принести присягу. И у соревнований всегда было полно зрителей из их родных и соседей. Юноши очень старались, демонстрируя удаль, а восторженные крики юных зрительниц значили для них больше, чем решение судей.

Я наблюдал за юношами, вспоминая себя эфебом. Как недавно эти выступления были для меня тоже очень важны. И с горечью осознавал, что между тем временем и нынешним - чёрный Тартар.

К вечеру эфебы, соревнуясь в факельной эстафете, пронесли огонь, зажжённый у алтаря Прометея в Академии через весь город до Акрополя. С этого момента, как положено со времён первого царя Афин - Эрихтония, молодёжь, съехавшаяся со всей Аттики и её колоний, пошла по улицам города.

Стайки юношей и девушек танцевали и соревновались в пении. Я шёл с парнями из нашей филы. Музы не обидели нашу компанию, и мы слаженно пели, радуя богов и слушателей. В какой- то момент, я увлёкся песней, так, что даже товарищи притихли, и мой голос один зазвучал над улицей, завораживая гуляющих. Вдруг ему ответил другой - девичий, чистый и нежный, и по дикому сильный.

Песня закончилась. Все вокруг молчали в восторге, ожидая продолжения. Я ответил девушке новой песней, она подхватила. Так мы спевались, казалось, целую вечность под ночным небом. Я разглядел певунью, и замер. Это была Хлоя, та девушка, что поддержала Еврипида. Я подошёл к ней ближе и, не прерывая песню, взглянул в её голубые глаза. Она не отвела их. Она пела, глядя мне в глаза, и в этом взгляде не было стыдливости благовоспитанной афинской девушки. Был интерес. И вызов, дикий и необузданный.

Нас прервали овации, которыми толпа приветствовала строй марширующих эфебов. Юноши в доспехах направлялись в святилище Аглавры, чтобы принести гражданскую клятву Афинам. Этот строй отодвинул нас по разные стороны улицы, и вскоре она растворилась в толпе, оставив в моём сердце томную тоску.

На следующее утро, когда ночные танцы и песни плавно перетекли на акрополь, влившись в торжественное шествие всех горожан, я, к своей радости, увидел при свете дня Хлою. Она гордо шла рядом со старой Эльпиникой, на почётном месте процессии, среди нарядно одетых благородных афинянок. В руках женщин были священные корзины с дарами, предназначенными для храма Эрихтейона.

Девушка казалась молодой копией Эльпиники. Обладая теми же тонкими и правильными чертами, достойными стать образцом для скульптора, она была молода, и кожа её сияла свежестью, а вьющиеся белокурые волосы оттеняли седину Эльпиники. Сходство и контраст спутниц завораживали, и многие зрители шествия без стеснения пялились на них. Это льстило женщинам, и ответная любезная улыбка не сходила с их уст.

Когда же и мой взгляд встретился со взглядом ночной певуньи, губы её дрогнули, а глаза засветились радостью, которую невозможно было спрятать или просто приписать торжеству. Звон в сердце, казалось, в тот момент заглушил все звуки вокруг, но это был не шум Ареса, как на Самосе, от которого душа сжимается в комок. А этого звона душа взлетала вверх. И я застыл в шумной толпе полностью отдавшись этому чувству.

А между тем праздник набирал силу. И уже покатился по улицам панафинейский корабль с новым пеплосом- покрывалом для Афины вместо паруса, и погнали стадо в сто голов в жертву богине. Весь город полз на холм акрополя огромной змеёй под уже палящим летним солнцем, ликуя и прославляя покровительницу города.

Не знали мы тогда, что нас ждёт впереди, да и не поверили бы никакому предсказателю, если бы он рассказал. А ведь потом на агоре судачили, что переехала праздничная повозка ползущую по улице домашнюю змею, невесть откуда взявшуюся. И это было очень плохой приметой, так как сам легендарный царь Эрихтоний, был связан со змеями. Но процессию нельзя было ни остановить, ни развернуть. Дары были доставлены, великая жертва принесена, и сотня бычьих туш была разделана и передана на праздничное пиршество, с которого никто не должен был уйти голодным.

Среди гуляющей толпы, ожидающей пиршества, я искал её. Искал долго, бесстыдно разглядывая нарядных женщин. И, наконец, я увидел её снова. Она стояла в тени платана, одна, глядя куда- то вдаль, чуть улыбаясь.

Я подошёл к ней, и на миг мне показалось, что весь шум праздника стих.

- Хайре, - сказала она первой. Даже в этом простом приветствии звучал вызов.

- Хайре, - ответил я, стараясь унять биение сердца. Мы стояли, глядя друг на друга, и не зная, что говорить дальше.

- Ты поёшь, как Орфей, - сказала она, наконец.

- Ты тоже, —ответил я и смутился от своей глупости.

Она засмеялась.

- Где ты научилась так петь? - продолжил я после небольшой паузы.

- Моим учителем был горный ветер, - ответила она, опять засмеявшись. - И моя мать, что пела на чужом здесь языке.

- А откуда твоя мать?

- Из Фракии.

Она отвернулась и посмотрела на толпу. Мы помолчали.

- Меня зовут Эвриптолем, - сказал я. - Из рода Алкмеонидов.

- А меня - Хлоя. Из рода Филаидов, - ответила она серьёзно, слегка нахмурившись.

- Наша родня не любят друг друга. - Она испытующе смотрела мне в глаза. - Но я не знаю, пока, почему должна плохо относиться к тебе.

Мы снова замолчали.

- Я люблю Сафо, - сказала она внезапно. - И Еврипида. Особенно его Алкесту. Ты видел её?

- Конечно. Еврипид - мой друг. Я часто бываю в его доме, - обрадовался я, совсем по- мальчишески, обрадовавшись смене темы.

Глаза её вспыхнули:

- Это правда?

- Правда.

- И почему ты любишь стихи Еврипида? - спросил я.

- Потому что он пишет правду о смертных людях и их чувствах, - ответила она страстно. —И о чувствах женщин тоже.

- Говорят он пишет их глубоко в пещере. Вот бы мне увидеть, как рождаются эти стихи, - прошептала она мечтательно. - Понять, откуда приходят слова, что заставляют плакать.

В этот миг вокруг нас всё завертелось. Шайка молодых повес, заводилой у которых был Алкивиад, этот лесной пан с внешностью Аполлона, завела вокруг нас хоровод и стала выкрикивать глупые шутки. Вскоре появились крепкие парни, родственники Хлои, и если бы не подоспевшие рыжие скифы - городские хранители порядка, всё наверняка закончилось бы хорошей потасовкой.

Товарищи Алкивиада смешались с толпой, а родственники увели Хлою. Я мечтательно смотрел ей вслед, а вскоре подошли Алкивиад и Критий. Мы не виделись с Критем с Самоса. Вернее, виделись - на агоре, на Пниксе, на праздниках. Но не говорили. Не по уговору - просто не хотели.

- Эвриптолем, - сказал Алкивиад, - ты похож на мальчишку, которой только что объелся сладким виноградом. Что случилось?

- Ничего. Я просто смотрел.

- Мы видели, на кого ты смотрел, - произнёс Критий, дружелюбно ухмыляясь куда- то в сторону. - Девица из рода Филаидов. Занятный выбор для Алкмеонида.

Я повернулся к нему:

- Ты знаешь её?

- Я знаю всех, кто стоит внимания в этом городе, - ответил Критий, в своей чуть ленивой манере. - Племянница Эльпиники. Дочь Кимона от фракийской царицы.

- И живёт в доме людей, - добавил Алкивиад, - которые считают твой род проклятым со времён Килона. - Он посмотрел на меня с весёлым сочувствием. - О, Эрот коварен.

- Килонов грех - старая история, - сказал я.

- Старая? - Критий наконец повернулся ко мне. Взгляды наши встретились - первый раз за долгое время, и между нами не было симпатии. Может он и не изменился, но изменился я.

Критий продолжил:

- Фукидид вернулся из изгнания два года назад. Для него это вчерашний день. Мильтиад победил персов при Марафоне - Алкмеониды осудили его. Кимон очищал Эгейское море от варваров и пиратов - Алкмеониды строили свою власть на Пниксе, пока он воевал. Фукидид не забыл ничего. И он вернулся не за примирением.

- Критий прав, - сказал Алкивиад, - хотя я бы добавил: Фукидид не забыл, что именно Перикл отправил его в изгнание. А Перикл - Алкмеонид по матери. Так что ты для старика – родственник врага.

Критий покачал головой.

- Фукидид выше личной мести. Он понимает главное: пока жизнью в городе управляет галдящее собрание, где голос сапожника весит столько же, сколько голос потомка героев, - у таких людей, как мы, нет будущего в собственном полисе.

Он помолчал. Оглянулся и продолжил.

- Перикл открыл этот ящик Пандоры. И теперь оттуда лезет колбасник Клеон. Нам он противен кричит, ругается, машет руками. Но толпа его любит.

Он снова стал смотреть в даль.

- Есть люди в этом городе, которые противятся этому. Те, кто понимает, что полисом должны управлять лучшие. Мы собираемся иногда. И Фукидид бывает там.

- И ты прилагаешь меня туда познакомиться с ним поближе?

- Я просто говорю, что такие места есть, - ответил Критий ровно.

- Нет. - ответил я. - Ты правильно сказал, я- Алкмеонид. Алкмеониды столетие держат этот город не потому, что у нас больше денег или древнее имя. А потому что мы всегда умели договариваться с Пниксом. Отец говорил всегда- рядом с народом неудобно, но без него - недолго.

- Красивые слова, наверное, правильные- негромко сказал Критий.- Но посмотрим, как долго они останутся правильными. Фукидид вернулся, воздух в городе уже другой. Ты это почувствуешь, Эвриптолем. Мы все это почувствуем.

Алкивиад, молчавший всё это время, что само по себе было удивительно, вдруг сказал задумчиво:

- Да, Критий, ты прав. Времена меняются.

И усмехнулся своей обычной усмешкой, за которую его так все любили.

- Что будешь делать с девушкой?

- Не знаю ещё...Для начала, познакомлюсь с Фукидидом.

Алкивиад захохотал, и хлопнул меня по плечу.

- О, Еврипид напишет об этом трагедию.

- Или, наконец, комедию, - тихо сказал Критий, улыбнувшись первый раз за встречу.

Я разозлился на обоих.

- Идите в Тартар. А я пойду прямо сейчас к Фукидиду. Чтобы не говорил Критий, Филаиды и Алкемеониды часто смешивают кровь. Так что шансы у меня есть, пока он совсем не разругался с Периклом.

Алкивиад и Критий захохотали, а я пошёл к праздничному столу, искать Филаидов.

Шёл я не быстро, слыша издевательский хохот за спиной. За десять шагов я успел подумать о том, что Фукидид встретит меня в лучшем случае холодно, что сыновья его здоровее меня. И что всё это плохо, но не имеет ровно никакого значения. Ведь на кон поставлено мое счастье и Эрот шепнет за меня словечко богиням судьбы Мойрам.

Так, ведомый сыном Афродиты, я нашел столы, занятые родом Филаидов.

Фукидид, сидевший на почётном месте, был высоким седым стариком с пронзительными умными глазами. Рядом с ним сидели два его сына - Мелесий и Стефан. Они были моими ровесниками. Оба знаменитые борцы. Именно они затеяли свору с шайкой Алкивиада. Встретили меня очень недружелюбными взглядами. Фукидиду шепнули моё имя, от чего бровь его поднялась вверх.

- Хайре, граждане, - сказал я твёрдо. - Да сохранит Афина наш великий город, даст счастья и благополучия его жителям. Вам же я желаю радости и веселья на этом великолепном празднике. Я пришёл принести свои извинения за то недоразумение, что произошло недавно.

- И ты возрадуйся, Алкмеонид, - сказал Фукидид. - Присаживайся и раздели с нами праздничную трапезу. Мне рассказали о случившемся. Но об этом даже говорить не стоит. Алкивиад - известный прохвост. Что поделать, так его воспитал Перикл.

Я присел за общий стол на освобождённое для меня место напротив Фукидида.

- Пусть Афина даст нам мудрости и сил для процветания нашего города, а богиня мира Эйрена сохранит наше благополучие, - поднял я поднесённый килик.

- Странно слышать об Эйрене от Алкмеонида, - с издёвкой произнёс Мелесий, старший сын Фукидида.

Фукидид с упрёком посмотрел на него.

- Я слышал, что ты побывал на Самосской войне, Эвриптолем. А как ты считаешь, за правое ли дело ты сражался? - спросил Фукидид.

Я вздрогнул, но взял себя в руки.

- Дело воина сражаться, а не рассуждать о причинах войны. Я не поклонник Ареса, но готов ещё сражаться за родину, если понадобится. – ответил я и ему, как можно спокойнее, хотя его вопрос меня задел. Это не укрылось от пронзительного взгляда Фукидида.

- Скажи, Эвриптолем, а что ты ищешь среди Филаидов? - продолжил расспросы Фукидид. - Может быть, тебя послал Перикл? Или, может, наоборот, тебе надоела его беззаконная власть?

- Ни то и ни другое, Фукидид, - ответил я. - Я уже сказал, что ищу примирения.

- А может тебя привела сюда Афродита? – неожиданно, сказала веселым голосом Эльпиника, сидевшая чуть дальше за столом.

Повисла пауза. И мне кажется, я покраснел, как мальчишка.

Первым засмеялся Фукидид. За ним - все остальные. Хохот Филаидов заглушил все звуки вокруг. Сидящие за столом, вдруг, посмотрели в сторонуХлои, отчего та встала из- за стола и гордой походкой ушла в тень стоявшего рядом дерева.

- Его привёл сюда похотливый Потос, - хохотал ей вслед младший сын Фукидида, Стефан. - Ты перепутал, сходи в Пирей, там тебя утешат. Женщины Филаидов - благочестивые аристократки и не путаются с вожаками голодранцев.

- Уходи, иначе я постараюсь, чтобы Афродита тебя больше не беспокоила, - хохотал Мелесий.

- Немного чести нападать большинством на одного, - ответил я им. - А ещё говорят, что Филаиды - род героев. Я вижу здесь только пьяных селян, нападающих на случайного путника.

- Да я сейчас вырву твой наглый язык, Алкмеонид! - недобро зашипел на меня Мелесий.

И Стефан привстал из- за стола. Запахло жареным. Кулаки мои сжались.

- Довольно! Хватит ругаться, как безродные феты, тем более на великом празднике, - властно осадил сыновей Фукидид. - Достойные мужи решают споры на войне или на атлетических состязаниях.

Он повернулся ко мне, испытующе глядя в глаза. Подумал немного и сказал:

- Эвриптолем, через год будут игры Зевса в Олимпии. Мы тоже будем там. Принеси оттуда венок и тогда сватайся к нашим девушкам. Мы всегда рады героям в роду. А иначе, держись от них подальше со своим грехом, полученным по наследству.

Килонов грех - считался проклятием нашего рода. Нашими недругами. Но верёвка, которую привязали к статуе Афины и за которую держались заговорщики, сама развязалась, а значит, богиня отказала им в защите. Кровь моя кипела. Они задели не только мою честь, но и честь Алкмеонидов,

- Хорошо, я буду там, - ответил я твёрдо. - И если богиня удачи Тюхе будет благосклонна, получу венок.

- Он выставит четвёрку скакунов своего отца - Мегакла! - громко сказал Стефан. - Ту четвёрку, что пришла первой на недавних играх. Победа может достаться тебе слишком легко, Алкмеонид. Мы будем заливать песок палестры своим потом, а тебе даже не обязательно выходить из тени, чтобы победить.

В моих висках стучала кровь. Гнев рвался наружу.

Я вспомнил недавний спор Алкивиада с отцом.

- А что вы скажете, если я сам буду управлять лошадьми? - ответил я, с вызовом глядя в глаза Фукидида.

Слова вырвались раньше, чем я успел подумать.

Наступила тишина. Мужчины переглянулись с удивлением.

- Видимо, Потос совсем смутил твой разум, - усмехнулся Стефан. - Какой человек по своей воле пойдёт на это безумие? Это настолько опасно, что ты будешь соревноваться с рабами.

Он сделал паузу и добавил с издёвкой:

- Хотя... Эвриптолем, а правда то, что ты побывал в рабстве?

Слова эти ударили, как палка надсмотрщика Тетерева. Я повёл взглядом в стороны, ища поддержки. И нашёл. Я увидел Хлою, наблюдавшую за всем из тени дерева. Вздохнув, я взял себя в руки.

- Да, правда, - сказал я громко, так чтобы все услышали. - Так Мойры сплели узор моей судьбы. Но они же дали мне снова свободу. Я не стыжусь этого, ведь даже Дионис и Геракл побывали в рабстве.

Я встал, выпрямился и опять посмотрел на Фукидида:

- Я сам поведу колесницу. И принесу венок.

Все смотрели на меня. Сыновья Фукидида - с удивлением и с ухмылкой недоверия. Фукидид - изучающе.

- Достойный ответ, - сказал он наконец медленно. - Ну что ж, Эвриптолем, если ты принесёшь в Афины венок из священных ветвей оливы, ты будешь желанным сватом в нашем доме. А пока иди с миром и продолжи праздник за столом Алкмеонидов. И даже не думай подходить к нашему дому. Спущу на тебя собак, как на вора.

Он отвернулся, показав всем своим видом, что разговор окончен.

Я посмотрел в сторону дерева, где стояла Хлоя. Она кивнула в ответ.

Праздник продолжался. Люди смеялись, пели, танцевали.

А я шёл среди этого ликования и думал: опять сказал то, за что могу расплатиться жизнью. Но я не чувствовал страха. И впервые за годы после Самоса я почувствовал себя живым.

Глава 3

Отец с глубоким вздохом сожаления и глазами, полными гордости за сына, продал мне свою знаменитую четвёрку скакунов за пять оболов - по оболу за коня и ещё обол за колесницу. Тут же он стал главным организатором моего участия в предстоящих играх Зевса в Олимпии. Лошадей он любил всем сердцем и погрузился в хлопоты с головой. Вот только того, что я сам поведу колесницу, он не знал.

В нашем родовом поместье всегда были скаковые лошади. Я с детства был знаком с ними, был всадником и управлял колесницей с парой лошадей, подобной тем, на которых сражались герои Илиады. Но это была четвёрка. И управлять такой упряжкой дано не каждому.

Архип, раб-фракиец отца и лучший возница Эллады, поначалу и слышать не хотел о моём участии. Помню этот разговор.

- Архип, я должен вести эту четвёрку, - сказал я ему твёрдо. - Я дал слово. И теперь от этого зависит моя честь... и жизнь.

- Эвриптолем, что ты говоришь? - Он посмотрел на меня с недоумением. - Если Гермес будет милостив, я принесу тебе олимпийский венок и прославлю на всю Элладу, как твоего отца. Никто из владельцев не ведёт свои упряжки, их жизнь слишком ценна.

- Архип, я именно тот владелец, что сам поведёт четвёрку. А иначе ни моя честь, ни жизнь ничего не будут стоить.

- Да... - Он помолчал. - Я слышал про твой спор с Филаидами, но считал, что это лишь сплетни рабынь про любовные истории хозяев. Одумайся, Эвриптолем, это очень опасно. Каждый год на скачках по всей Элладе гибнут десятки возниц. Не всем это дано. Попробуй себя в другом. Ведь ты поёшь, как Орфей.

- Нет, Архип. Поможешь ты мне или нет, я буду участвовать. Но знай, если ты будешь меня тренировать, я подарю тебе свободу, когда стану твоим хозяином.

Он вздрогнул. Отвернулся, поджав губы. Потом, повернувшись ко мне, произнёс сурово:

- Эвриптолем, твой отец продаст меня в Лаврийские рудники. Это если ты выживешь. Но, скорее всего, ты погибнешь, а хозяин привяжет меня за ноги к хвосту одного из жеребцов. А то, что ты погибнешь, ясно как то, что зимой выпадет снег.

Я начал тренироваться один. Не очень успешно, стыдно вспоминать мои потуги. Лошади не слушались, четвёрка разваливалась на поворотах, а я едва удерживался в корзине колесницы. Каждый вечер, падая на спальное ложе, я думал: это безумие. Это чистое безумие. Но на следующий день снова выгонял колесницу на ипподром.

И я наверняка погиб бы на играх, но этой зимой поля Аттики остались голыми, и снег не выпал. После сельских Дионисий Архип пришёл на мою тренировку. Он ничего не сказал, просто взял вожжи из моих рук и показал, как надо. Потом вернул их мне и молча наблюдал.

Почти полгода под его присмотром я осваивал непростое мастерство управления четвёркой. Ранним утром мы с Архипом выезжали за город на ипподром, где я до головокружения проходил повороты, приноравливаясь к горячим беотийским скакунам. Иногда Архип брал ещё одну упряжку из конюшни отца, и мы отрабатывали опасное сближение колесниц.

Однажды на повороте я выпустил левую вожжу. Четвёрка мгновенно пошла врозь. Я вылетел из корзины и лежал на земле, глядя в небо, пока лошади носились по кругу без меня. Архип с трудом остановил их и долго ругал судьбу.

Позже он научил меня падать на жёсткую землю ипподрома так, чтобы не сломать себе кости, и быстро отскакивать на обочину дороги, чтобы тебя не растоптали.

Всё остальное время после тренировок Архип призывал меня стоять на доске, установленной на круглый камень, держать перед собой на вытянутых руках небольшие гири или в паре с ним тянуть и дёргать вожжи. Было очень тяжело. Мышцы горели, руки дрожали, но я терпел. А Архип повторял: «Тот, кто отпустит руки на скачках, - мертвец».

Я тренировался ежедневно, по много часов, и к весне мне казалось, что я стал с колесницей одним целым.

Уже летом, после одной из таких изнурительных тренировок, мастерски вписавшись в поворот и приняв скупую похвалу от Архипа, я сказал, задыхаясь:

- О, благодарю тебя, Архип! Теперь я готов соревноваться с самими богами!

Он посмотрел на меня долго и серьёзно:

- Я научил тебя лишь немного управлять четвёркой. Молю Гермеса пощадить тебя на первом круге. А там, как решат пряхи.

- Я должен победить, - весело ответил я. - Меня ведёт Афродита.

- На ипподроме правит плут Гермес, - тихо сказал Архип. - От него пощады не жди.

* * *

Я готовился к Олимпиаде, не зная, что над Элладой сгущались тучи пострашнее пыли ипподрома.

Керкира, далёкая колония Коринфа, пошла войной на свою метрополию. Керкирцы решили обратиться к Афинам за помощью, попросившись в Морской союз и обещая в залог свой огромный флот - второй по величине в Элладе. Коринф, узнав об этом, тоже прислал послов в Афины. Коринфские послы напомнили о том, что они уговорили Пелопоннесский союз не вмешиваться в Самосскую войну в очень схожей ситуации. А война с Коринфом, в случае если Афины встанут на сторону Керкиры, однозначно приведёт к нарушению мирного договора с Пелопоннесским союзом, а значит, и к войне со Спартой.

Дебаты на Пниксе длились два дня. Люди слушали то Фукидида, который напоминал о справедливости и опасности войны с мощным Пелопоннесским союзом, то Перикла, говорившего о выгоде союза и о том, что только сила может обеспечить мир.

Я был там оба дня. Стоял в толпе и слушал. Но теперь, я не был целиком на стороне Перикла, хоть он и был моим дядей.

После двухдневных дебатов Пникс принял решение об оборонительном союзе с Керкирой. Чем отличался такой союз от Морского, никто сказать не мог, но Керкира тут же запросила военную помощь, так как Коринф приготовил флот для нападения.

Посылать свой флот на чужую войну никто не хотел, к тому же партия Фукидида выступала против, но доступ к землям Великой Греции, путь к которым шёл через Керкиру, манил надеждами на огромные богатства. Пытаясь хоть формально удовлетворить запрос Керкиры, Перикл предложил послать небольшую эскадру, чтобы обозначить Коринфу свои интересы. Собрание проголосовало за это половинчатое решение с небольшим перевесом.

Возглавить поход вызвался вновь избранный стратег Протей, которого считали ставленником Перикла и который отличался крайне воинственным характером. Тогда Лакедемоний, который тоже был впервые избран стратегом в том году, вызвался разделить с ним руководство, и лично проследить за тем, чтобы ни одним действием афиняне не смогли спровоцировать коринфян. Третьим стратегом собрание назначило опытного и почтенного Диотима, который должен был разрешить возможные споры двух таких разных стратегов.

Фукидид был взбешён, так как посчитал, что Перикл обманул Лакедемония. И он поклялся отомстить Периклу. Применив весь свой ораторский талант, он сумел убедить собрание послать подмогу афинянам - и не просчитался. Вторая афинская эскадра прибыла вовремя и помешала разгрому правого фланга керкирян, не дав битве продолжиться. И хотя после битвы обе стороны поставили победные колонны из трофеев, выиграли битву, по сути, афиняне. Керкира спаслась, стала должником и союзником Афин. Важный порт перед броском через Ионическое море на пути к Великой Греции стал дружественным.

Но с тех пор Коринф стал самым непримиримым врагом Афин.

* * *

За месяц до игр мы с Архипом, взяв двоих конюхов и плотника, выехали в Олимпию представить судьям- элланодикам нашу беотийскую четвёрку и показать её в деле. Лошадей сразу узнали, и мы без проблем были заявлены на соревнования.

Священный олимпийский ипподром был закрыт до игр, поэтому целый месяц я гонял по сельским дорогам Писатиды, не давая жеребцам застояться.

Наконец пришли дни праздника Зевса. Со всей Эллады в маленькую Олимпии стеклись зрители. Тысячи зрителей. И вся долина побелела от их палаток.

С рассветом первого дня игр, атлеты, сопровождаемые толпой болельщиков, отправились в совет судей, чтобы принести Олимпийскую клятву, в которой обещали соревноваться честно и изо всех сил. Судьи-элланодики в свою очередь поклялись честно судить. Затем атлеты удалились в священную оливковую рощу, где молили Зевса о победе.

Я стоял среди участников и тоже пытался молиться. Но вот кому молиться, я долго не мог решить. Зевсу, чтобы даровал победу? Гермесу, чтобы помог на ипподроме? Гере, чтобы сохранила жизнь? Или Афродите, что вела меня? Вспомнил, почему-то, разговоры с Филином в библиотеке Мелисса и помолился всем сразу одной короткой и неясной молитвой.

Далее пришла очередь даров Громовержцу в его храме. Слух о новом чуде света, творении великого Фидия, будоражил всех, кто находился тогда в Олимпии. Толпа желающих увидеть его первыми была огромной. Поэтому, хотя служители пустили за порог далеко не всех, здание было забито людьми до предела.

В прохладном сумраке храма, у дальней его стены, над большим бассейном с играющим бликами маслом возвышалась гора, накрытая белой тканью. Архонт Олимпии вознёс к ней руки, призывая всемогущего Зевса. Покров соскользнул вниз. По храму прокатился благоговейный вздох очарованной толпы.

Грозный Зевс сидел на своём троне в царственной позе, блистая величавой мужской красотой. Все стоящие в тот миг перед ним почувствовали себя маленькими детьми, увидевшими вернувшегося после долгого путешествия отца. Сердца наполнились радостью, руки взметнулись вверх, и люди зашептали молитвы, наполнив зал звуками морского прибоя.

Я смотрел на этот прекрасный образ бога и думал: вот он, Зевс. Справедливый, всевидящий, всемогущий, и в тоже время такой понятный и близкий. Как не похож он на Логос Гераклита и Сущее Мелисса. И может оттого, что он такой, люди всегда будут просить его о помощи, бояться и подносить дары. И я попросил Зевса отдать мне Хлою. Хотя, как утверждал Архип, просить нужно было Гермеса.

Первый день Олимпиады был наполнен песнопениями и торжественными шествиями. Ближе к вечеру, когда все богослужения закончились и жара спала, люди высыпали на улицы небольшого городка, заняв все его площади, улицы и переулки. Эллины общались и обменивались новостями.

Главным местом сборища была площадь перед храмом Пелопа. Здесь мудрецы и чудаки со всей Эллады спешили поведать людям о тайнах мира. Астроном Метон демонстрировал афинскую диковину - свой гномон, деревянную таблицу, копию той, что он установил недавно в Афинах, по которой можно точно определить моменты солнцестояния, столь необходимые для богослужений.

Неподалёку от него, со ступеней храма Геры, известный мудрец из Сицилии - Эмпедокл красноречиво объяснял толпе восхищённых слушателей своё учение о четырёх стихиях, образующих первооснову всего. Говорил он энергично, умно и очень красиво. Несмотря на преклонные лета, выглядел ухоженно и достойно. Я был не чужд философии и остановился послушать.

Первооснову всего сущего составляют вечные стихии, говорил Эмпедокл. Этими стихиями являются Зевс- огонь, Гера- воздух, Нестида- вода и Аид- земля. И каждая вещь или существо состоит из разных частей этих стихий. Смерти, как и рождения, нет, есть лишь соединение и разъединение этих стихий под влиянием Афродиты- Любви и Эриды- Ненависти. Всё сущее представляет собой процесс смешения и разделения смешанного. Любовь и Ненависть сменяют друг друга в бесконечном цикле. Но каждый раз создаются более совершенные формы, лучше приспособленные к выживанию.

Это было похоже на то, о чём писал Гераклит, но в то же время отличалось. Гераклит писал о вечном изменении, Эмпедокл говорил об неизменных стихиях. А ещё о вечности Бытия, как и Парменид.

Эмпедокла, который говорил ещё очень много, перемешивая своё удивительное учение с красивыми образами и острыми шутками, можно было слушать очень долго, но Архип напомнил мне о завтрашнем решающем дне, и я пошёл отдыхать.

Под тихий шёпот молитв и заклинаний Архипа, который, наверное, полночи заговаривал колесницу и лошадей, я погружался в объятия Морфея, вспоминая глаза Хлои. «Гера, помоги мне завтра», - шепнул я тихо в темноту, сжимая талисман матери.

* * *

На следующий день рано утром, пока колесница Гелиоса ещё не обжигала эллинов своими лучами, пришло время конных забегов. Под визг свирелей и грохот барабанов наряженные гирляндами из цветов и яркими лентами роскошные колесницы, запряжённые четвёрками лошадей, проехали к ипподрому под восторженные возгласы толпы.

Опытные конюхи с утра разгорячили лошадей, так что возницы едва сдерживали их. Прекрасные скакуны со всего света, всех пород и мастей, полные рвущейся вперёд бешеной силы, казались толпе вышедшими из мифов. Толпа заводилась всё больше и больше, встречая каждую новую четвёрку нарастающими овациями.

Моя колесница шла десятой. От поднятой пыли было сложно что- то разглядеть впереди, а от стоящего вокруг грохота и криков - что- то услышать. Лошади нервничали, мотали головами, и их приходилось постоянно сдерживать. Во рту пересохло. А каждый камешек, попавший под колесо, отдавал дрожью в коленях.

Наконец моя колесница выехала на ипподром. В этот момент я увидел на зрительских трибунах отца. Он подбадривающе улыбался мне и махал рукой. Думаю, он в тот момент молился за меня Зевсу Спасителю. Я ведь у него был единственным сыном.

Глашатай объявил моё имя два раза, как возничего и владельца лошадей. Ему ответили овации, в них чувствовалась смесь удивления, восторга и осуждения. Весь склон перед ипподромом был занят многотысячной толпой, жаждущей красивого и опасного зрелища. Кроме того, ставки на олимпийских скачках были выше, чем на других играх, и многие зрители молили Гермеса о победе, забывая при этом, что он обманщик.

Мне показали моё место в ряду колесниц. За месяц ожиданий Олимпиады я успел узнать имена всех возниц и их хозяев. Справа от меня стояла колесница фессалийца Гиппократа с гнедыми персидскими конями. Управлял ею сухощавый молодой парень Игнат со злым, красивым и беспокойным лицом. Он с трудом сдерживал озиравшихся на моих жеребцов гнедых, успевая при этом одаривать меня презрительным взглядом.

Слева подъехала роскошно украшенная колесница сицилийцаАристомеда, запряжённая аккуратно постриженными серыми лошадьми знаменитой породы из Великой Греции. Возницей был Пир, высокий лысоватый раб с густой рыжей бородой, одетый в дорогой красный хитон. Выровняв своих коней, он кивнул мне, не изменив своего хмурого выражения лица.

Мы молча ждали старта.

Наконец последняя из двадцати колесниц встала в ряд. Последние приготовления закончились, глашатай громко объявил о начале состязаний, и красная ткань слетела со стойки с двенадцатью бронзовыми дельфинами, дав старт скачкам.

Бешеные возгласы возниц, рёв толпы, стук копыт, свист спиц крутящихся колёс - всё смешалось в тот миг. Лошади рванули вперёд, повинуясь длинному хлысту и своей дикой силе. Ветер скорости засвистел в ушах. Я ухватился за борт колесницы и слегка согнул ноги в коленях, стараясь слиться с дорогой. «Но, но!» - беспрерывно кричал мой голос, пока разум цепенел от ужаса. Через несколько мгновений страх стал уступать место восторгу, потому что ни справа, ни слева уже не было соседей. Я осмелился повертеть головой и увидел лишь три колесницы справа и две слева примерно на одной со мной линии. Кони отца действительно были великолепны. Вскоре слева показался поворотный столб.

Я мчался почти по середине широченной трассы ипподрома и, вспоминая слова Архипа об опасностях первого круга, не стал прижиматься к столбу, а начал его огибать по большой дуге. Наблюдая за столбом, я в последнюю секунду заметил летящую к нему колесницу справа. Я стеганул лошадей, избегая столкновения, и набрал скорость на повороте - там, где необходимо было её сбросить. Дуга у меня получилась такой, что я еле вписался в поворот, оказавшись у самого края дороги. Богиня удачи Тюхе покровительствовала мне в тот момент, потому что у поворотного столба под насмешливые возгласы зрителей произошла обычная для олимпийских игр первая свалка, когда чья- нибудь колесница цеплялась осью за столб или другую колесницу, отчего её резко бросало в сторону, и возница, если не вылетал при этом под копыта лошадей и удерживался в корзине, надолго терял управление. Я же, оглядываясь на сумятицу у столба слева, безумно хлестал коней, стараясь вырваться вперёд.

Но к следующему поворотному столбу мне наперерез неслись те, кто проскочили опасное место. Первой я узнал колесницу Аристона, молодого и отчаянного возницу милетцаАргиреса с драгоценными серыми скакунами восточных пород. Беспрерывно он гнал своих коней, нанося им бесчисленные удары хлыстом. Чтобы избежать столкновения с ним, мне пришлось опять держаться середины дороги. Сразу за ним неслась колесница Атрея, возницы аргосца Арчипоса, запряжённая гнедыми македонскими скакунами. За ним - колесница фиванцаДороса, запряжённая фракийцами. Я прошёл поворот только четвёртым. Когда перевернулся первый дельфин, отмечая пройденный круг, я почувствовал, что дышу. До этого момента, кажется, не дышал вовсе.

Четвёртым я прошёл следующий круг, затем ещё один. Остальные колесницы стали отставать. Но лидеры гонки держали бешеный темп. Руки свело. От поднятой пыли было трудно дышать. Я смотрел, как невыносимо долго падали дельфины. Третий… Четвёртый… Пятый…

На седьмом дельфине колесница Дороса выскочила за ипподром, не вписавшись в поворот. Видимо, дикие фракийцы проявили свой норов. На десятом круге колесницы Аристона и Атрея сцепились на полной скорости и, проскочив поворот, унеслись в поле.

Я целый круг проехал один, никого не видя перед собой. Мелькали радостные мысли, что победа близка, что Зевс услышал меня и Хлоя почти моя, и мне казалось, что не лошади, а я сам бегу по земле ипподрома.

Я уже готов был запеть победный пиан, когда меня вдруг нагнала и тут же ушла вперёд сицилийская колесница под управлением Пира. Скорость лошадей была невероятной, Пир выл, как волк, и работал длинным хлыстом так, что спины их блестели от крови. Я тоже стал понукать своих, но поздно и не так беспощадно, поэтому обогнать колесницу Пира мои кони уже не смогли. Последний дельфин на этот раз упал очень быстро.

Под рёв толпы колесница Пира пересекла черту финиша, а его толстый хозяин сицилиец Аристомед влез на неё и, встав рядом с возницей, заставил Пира проехать ещё один круг, принимая овации толпы. Когда же Пир остановил колесницу, две лошади из его упряжки пали тут же на ипподроме. Осели и повалились на бок, путая дорогие упряжи. Я проехал мимо и с ужасом смотрел на вздрагивающие бока этих прекрасных созданий.

Сдав вожжи и хлыст Архипу, ещё дрожа всем телом, с поникшей головой, скрывая стыд и отчаяние, я принимал слова утешения от родни и друзей.

Отец обнял меня так, как не обнимал уже много лет.

- Скажу тебе, сын: горжусь тобой. Всегда мечтал сам проехать по олимпийскому ипподрому. Но пока я жив, ты больше не вернёшься на него.

Он сказал это охрипшим от крика голосом. Сказал весело, но я видел в его глазах влагу.

Дружески похлопал по плечу Перикл. Подошёл Фукидид с сыновьями.

- Поздравляю тебя, Эвриптолем, достойные скачки, - сказал он спокойным голосом. - Ты сохранил жизнь, лошадей и почти победил. В этой гонке пали пять скакунов и погибло трое возниц.

Дальше он продолжил с легкой инронией:

- Богиня Тюхе бережёт тебя, но вот Ника и Афродита к тебе равнодушны. Ты доказал, что способен на отчаянные поступки, но это не единственное достоинство благородного мужа.

Он помолчал, взглянув на Перикла.

- Но ты не выполнил наш уговор. Венок тебе не достался.

И хотя я понимал в глубине души, что шансы мои на победу были ничтожны, сердце моё наполнилось болью отчаяния. «Я не сдамся», - сказал я себе, глотая подкативший к горлу ком.

Глава 4

Так, с человеческих жертв, начались те Олимпийские игры.

После полудня на стадионе прошли соревнования по пятиборью, где выступали атлеты, безупречное телосложение которых служило образцом гармонии для скульпторов. Пройдя все этапы атлетики, в борцовском финале сошлись Мелиссий, сын Фукидида, и молодой Пантарк из далёкой Элеи, победитель прошлой олимпиады среди подростков, впервые выступивший среди мужчин. Поединок длился недолго, и победа Мелиссия была убедительна. Три броска - и три раза Пантарк оказался лежащим на лопатках, не сумев противостоять могучей силе и борцовскому искусству Мелиссия, обучавшегося у лучших тренеров Эллады.

У храма героя Троянской войны Пелопа, победителя в гонке на божественных колесницах с царём Эномаем, состоялись первые награждения оливковыми венками олимпиоников. Как положено, в их честь хор Олимпии исполнил гимны, написанные лучшими поэтами Эллады для этого события.

Третий день, как повелось, начался с шествия вокруг святынь Олимпии. Процессия во главе с олимпийскими судьями и олимпийским хором, распевавшим гимны богам, проследовала по главной площади от храма Геры к алтарю Зевса. Здесь владыке богов принесли обильную жертву - многочисленных быков, баранов и козлов. Сборные команды поваров начали своё соревнование, готовясь вечером сорвать овации и удивить всех блюдами из жертвенного мяса.

На стадионе, тем временем, прошли древнейшие соревнования бегунов, которые ещё Геракл где-то здесь проводил со своими воинами в честь победы над жадным царём Авгием.

Вечером состоялась обильная трапеза, где от яств из жертвенного мяса, разделённого с Зевсом, ломились столы. Наевшись до отвала, зрители, атлеты и судьи располагались отдыхать на земле, устраивая спонтанные симпосии под открытым небом, прямо на земле, вокруг костров.Благо вечер приносил приятную свежесть после дневной жары. Вина со всех концов Эллады и её колоний были перелиты из мехов в огромные чаши- кратеры и ждали своего часа. Рабы- виночерпии разбавляли вина водой из холодных родников и разносили по рядам поднятых киликов. Перикл пригласил меня и отца к своему костру. И я пил вино килик за киликом, пытаясь залить им пепелище в своей душе.

- Фидий, поднимаю килик за тебя, - начал симпосийПерикл. - Ты великий ваятель. Твой образ Зевса могуч и грозен, но при этом удивительно прекрасен.

- Интересно, что об этом думает сам Зевс? - с иронией сказал ему знаменитый скульптор Мирон, когда все выпили. Годами он был ровесник немолодому Фидию, но выглядел куда более массивно. - По мне, пытаться воспроизвести образ бога в статуе нелепо, так как никто не видел самого бога, и всё, что придумает скульптор, не будет соответствовать действительности. Тот, кто так делает, может оскорбить или насмешить бога… Надеюсь, что последнее, иначе мы бы стали кучкой пепла, когда покрывало слетело со статуи в храме Зевса.

- Мой образ может быть и лишён божественного совершенства, и может быть смешон богам, но он создан для людей, - немного волнуясь, сказал Фидий. - Люди же находят его совершенным и молятся Зевсу в этом образе. Так им легче. А Зевс не может насмехаться над творчеством, как не смеёмся мы над рисунками и поделками из глины своих детей. А ещё мудрецы говорят, что мы часть единого сущего, а значит, и бога, а если так, можно представить, что бог через меня создаёт свой образ для людей.

- То есть ты его избранник? - захохотал Мирон. - Скромность не твоё достоинство, Фидий.

- Мирон, а в чём же, по-твоему, истинное почитание бога? - заступился за Фидия Перикл, видя замешательство своего друга.

- Истинное почитание бога - в попытке изобразить его творения, - ответил Мирон с достоинством. - Найти заложенную в них гармонию и повторить её. Этому познанию гармонии бога через золотое сечение учили наши с Фидием учителя - Агелад и Поликлет.

- Например, в статуе коровы? - захихикал в свою очередь Фидий.

- Да. Или атлета Пантарка, - парировал Мирон.

Слова достигли цели. Фидий примирительно засмеялся, так как был старым другом и одновременно соперником Мирона.

Хорошее вино, хвала Дионису, разгоняло мою тоску, а общество лучших людей Эллады обещало быть интересным.

- Учитель моего учителя - Ксенофан из Колофона- говорил по этому поводу... - статный красавец с тронутой серебром сединой бородой и волосами подхватил беседу.

Он произнёс нараспев:

- «Чёрными мыслят богов и курносыми все эфиопы,

Голубоокими их же и русыми мыслят фракийцы».

- Зенон, а какими же видел богов твой Ксенофан? - громко и с насмешкой ответил ему сухощавый сиракузец,… судя по говору.

Зенон... Я вспомнил это имя. Элеец, философ той же школы, к которой относил себя самосец Мелисс. Я с интересом стал ждать продолжения. И не я один.

- Филолай, он утверждал, что всё сущее едино и есть Бог, - ответил Зенон с достоинством.

- То есть, по его учению, и я, и ты, и какой- нибудь жук, ползущий по дереву сейчас где-нибудь во Фракии, - одно? - с насмешкой спросил Филолай.

- Да. И ещё- мир един и неподвижен.

- Мир был когда-то единым, но стал вдыхать пустоту и оттого стал дробиться и расширяться, - эмоционально ответил Филолай тоном родителя, в очередной раз объясняющего ребёнку простую истину. - Но чтобы мир не разлетелся и остался единым в своём множестве, боги создали гармонию, которая при помощи чисел связывает формы и определяет строение этого мира.

- Это утверждаете вы, последователи Пифагора, - усмехнулся Зенон. - Но я опровергну ваши утверждения здесь, при всех, при помощи геометрии и арифметики, которые вы так боготворите. Я докажу, что расстояние и время не имеют предела, за которым вы видите пустоту.

- Как можно опровергнуть очевидную истину?! - возмущённо воскликнулФилолай.

- Тем не менее... - Зенон вскочил с земли во весь свой немалый рост. - Итак. Представьте, что вот эта чаша должна переместиться к виночерпию. До него шагов пять. Но... сначала она должна преодолеть половину этого расстояния. А для этого она должна преодолеть половину половины этого расстояния. Но и для этого она должна преодолеть половину половины той половины. Эти половины можно делить до следующей Олимпиады, но и тогда чаша останется на месте, а я умру от жажды. Время и движение определяют расстояние. Бытию покорны оба, поэтому оно неподвижно. Мы же часть бытия, а значит, тоже неподвижны.

Зенон торжествующе обвёл взглядом восхищённых зрителей.

- Всё это уловка, - возразил Филолай, и некоторые зрители одобрительно закивали. - Время течёт, как и текло, оно не зависит от какой-то чаши. А для чаши должен быть задан предел, который определит то, что она сдвинулась.

- Я требую вина! - Зенон сделал паузу, дождался, пока виночерпий наполнит его килик, и продолжил: - Ну, а теперь так. Представьте, что вон на том стадионе за тренировкой следят четыре судьи. Мимо них пробегают четыре атлета с одинаковой скоростью, друг за другом. Первый атлет пробегает первого судью за один миг, например, равный по времени морганию глазом, второй за два, а четвёртый - за четыре мига. Представили?

Он обвёл зрителей весёлым взглядом.

- А теперь представьте, что в тот же миг в противоположную сторону от судей пробегают ещё четыре атлета, с такой же скоростью и в таком же порядке. И так же первый атлет второй четвёрки пробегает четвёртого судью за один миг, второй - за два, а четвёртый - за четыре.

Зенон сделал паузу.

- А вот теперь внимание. Разве первый атлет первой четвёрки пробегает первого атлета второй четвёрки за такой же миг? Или же за половину мига? А как эти полмига для атлетов и миг для судей могут быть одним и тем же?

Филолай удивлённо вскинул брови и задумался. Некоторые слушатели, увидев это, начали аплодировать. Спартанский царь Архидам, лежавший рядом с Периклом и Фукидидом, восхищённо захохотал, как ребёнок, увидевший фокус.

- Всё, что вы тут сказали, сложно для понимания, но захватывает дыхание. Славны мудрецы Эллады! Выпьем за это. Виночерпий, вина!

Он поднял свой килик, осушил его и добавил тихо, подмигивая Фукидиду:

- Пока я не дома.

- Эллада полна достойнейших мужей, - продолжал Архидам. - Жаль, что в Спарте не услышать подобных рассуждений, для этого мы слишком молчаливы. Фукидид, а готовы ли твои сыновья порадовать Зевса и нас на завтрашних соревнованиях и прославить Афины?

- Их тренировали лучшие учителя Эллады и Великой Греции, - ответил Фукидид с достоинством. - И в борьбе им нет равных.

В тот момент от соседнего костра послышался насмешливый голос:

- А в панкратионе? Победителей этих соревнований чествуют как богов.

- Кто спрашивает? - Фукидид стал вглядываться в незнакомца.

- Аристей, сын Адиманта из Коринфа.

- Аристей. Панкратион - не борьба. Мои сыновья - борцы, а не кулачные бойцы, калечащие друг друга на потеху зрителям.

- Но всё же, Фукидид. Оттого так чтят панкратион, что он ближе к реальному бою. А значит, в реальном бою афиняне могут проиграть, например, родосцуДорию, - продолжил Аристей.

- Я отвечу так. В спорте, как и на войне, случается разное. И если любой из моих сыновей встретится с кем-нибудь из потомков Диагора, его сил и умения хватит, чтобы выстоять, и если им поможет богиня Тюхе- победить.

- Богиня Тюхе помогает сильнейшим, - произнёс кто- то от костра Аристея. - В сравнении с Дорием твои сыновья - щенки против волка. Он самый сильный из греков. И Зевс его одарит своей милостью, а заодно и благословенный остров Родос, но никак не Афины.

- Дорий выступает в панкратионе, они не встретятся, - сказал Перикл.

Встал Мелиссий, старший сын Фукидида.

- Мне всё равно, как побеждать. Я тоже выступлю в панкратионе и встречусь с Дорием на песке, если выпадет жребий.

Возгласы похвалы были ему ответом.

В свет нашего костра вышел молодой огромный силач. Таких здоровяков я еще никогда не видел. Его тело просто дышало животной силой, как дышит силой тело быка или крупного вепря. И все вокруг притихли. Это был Дорий, представитель родосского панкратиона, сын легендарного Диагора, забравшего не один олимпийский венок, брат олимпиониковАкусилая и Дамагета. Это была его первая олимпиада, но большинство болельщиков уже пророчило ему победу.

- Я буду рад, - сказал он со спокойной ухмылкой, пристально посмотрев в глаза Мелиссию.

Его слова тоже были встречены одобрительными возгласами.

Архидам сказал тогда Мелиссию:

- Достойный ответ, Мелиссий, но вряд ли разумный. Воину нужно держать в оковах Ареса в своём сердце. Хотя олимпийские игры - это не война. Уж лучше решать споры на песке, а не на поле боя.

И добавил, пытаясь снять напряжение:

- Перикл, Фукидид, а что будет, если вы поборетесь?

- Если я уложу его на лопатки, - засмеялся Фукидид, - то он скажет, что упал сам, и заболтает судей так, что победителем объявят его.

Все вокруг рассмеялись. Я тоже. Мне понравилась эта шутка про дядю. Не ожидал ее услышать от его соперника.

- А ты, Архидам, держишь своего Ареса в оковах? –спросил, в свою очередь, Перикл своего проксена-побратима.

Когда- то отец Перикла Ксантипп и дед АрхидамаЛеонтихид, переплыв Эгейское море, разгромили ещё немалые остатки уцелевшего после Саламина персидского флота. В честь той победы Ксантипп и Леонтихид связали свои роды узами гостеприимства.

- В год, когда я только стал царём Спарты, произошло землетрясение, равного которому не было в Элладе испокон веков, - задумчиво сказал Архидам. - Как оказалось, оно скинуло оковы с Ареса. Илоты восстали, увидев наши разрушённые дома и погребённых под ними спартанцев. Потом была война, которая длилась почти двадцать лет. И я, и ты успели состариться на ней. Только когда Арес напился человеческой крови и стал засыпать, его связали мирным договором. Он спит уже десять лет, и, по договору, ему спать ещё хотя бы двадцать. Мы с тобой можем не дожить до этого. И мне нравится сон Ареса. Пусть он и дальше спит, а эллины спорят друг с другом здесь, в Олимпии.

Ему ответил коринфянин Аристей:

- Ты не прав, Архидам. Арес уже пробудился. Вспомни Самос и Керкиру.

* * *

Следующий, четвёртый день Олимпиады был наполнен яростью и болью.

Сначала провели кулачные бои, обильно полив потом и кровью священный песок олимпийского стадиона. Затем пришло время жестокого панкратиона, в котором бойцам позволялись любые удары, приёмы и броски, кроме выдавливания глаз.Бой длился до полной победы, пока кто-нибудь из противников либо не сдастся, либо не сможет сам подняться с песка.

Мелиссий, будучи борцом, сумел найти свою тактику в этих беспощадных схватках. Пробиваясь вплотную к противнику сквозь град ударов, он бросал его на землю и сжимал в железных объятиях, пока тот не поднимал вверх палец или не обмякал в бесчувствии. Такая тактика позволила ему пробиться в финал, где он и встретился с Дорием.

Зрители, помня легендарную династию родосских бойцов, в большинстве своём болели за Дория. Равнодушных не было, и каждое движение бойцов комментировалось и передавалось по многотысячным рядам болельщиков.

Мелиссий стойко переносил мощные и молниеносные удары родосца и даже сумел один раз бросить его, но было видно, что с каждым ударом силы покидали его. Дорий часто наносил удары ногами по ногам, и они были особенно изнуряющими для Мелиссия. Я стоял среди толпы и смотрел, как Дорий бьёт Мелиссия, и каждый удар отдавался в висках. Мелиссий падал и вставал. Недалеко от меня с каменным лицом неподвижно стоял Фукидид. Рядом его младший сын Стефан истошно выкрикивал советы, которых Мелиссий не слышал.

Толпа ревела. Мелиссий снова падал, снова вставал. Пока мог.

В конце концов Дорий мощным выпадом в челюсть опрокинул уже вялого афинянина, и тот замер на окровавленном песке. Стадион взорвался овациями. Я посмотрел на Фукидида. Тот оставался не движим и безучастен ко всему вокруг. И мое сердце сжалось. Странно, ведь Мелиссий еще недавно угрожал мне. Вдруг, каменное лицо Фукидида ожило. На нем, сменяя друг друга замелькали маски отчаяния, боли, и безмерной радости.Мелиссий пошевелился и тихо застонал. Фукидид бросился к нему. Я облегченно вздохнул.

К Дорию пробились его отецДиагор и венценосные братья Акусилай и Дамагет. Не сговариваясь, Дорий и Акусилай подхватили отца на плечи и понесли по стадиону под восторженные приветствия расступившейся толпы.

Архидам, смеясь, крикнул старому приятелю Диагору, когда того проносили мимо:

- Слава тебе, Диагор! Скоро статуя третьего сына встанет рядом с твоей в Олимпии. Выше только Олимп, но живым туда не попасть!

Родосцы несли Диагора на плечах, а я смотрел на лежащего на песке Мелиссия. Никто не кричал его имени. Но поражение Мелиссия было достойным, и отец обнимал его, пряча скупую слезу. Он был жив. Как и я.Мне стало стыдно за свою жалость к себе.

* * *

В заключительный день Олимпиады, после всех награждений, гимнов и шествий, на всеобщем пиру, который длился всю ночь, я случайно встретил своего соперника в гонке - Пира, возницу сицилийцаАристомеда.

Он был сильно пьян, и при этом угрюм. Увидев меня, он отвернулся и попытался уйти.

- Постой, Пир. Я хотел отдать дань уважения олимпионику, - крикнул я ему вслед.

- Олимпионик- мой хозяин. Я лишь возница его колесницы, - хмуро буркнул он, и продолжил свой путь.

- Да, всё так. Но без тебя его колесница не пришла бы первой, - крикнул я ему вслед.

Он остановился, повернулся и довольно ухмыляясь пьяной улыбкой ответил:

- Да. Я всё-таки тебя обставил. Будь у меня такие же кони, как у тебя, я бы обошёл всех на круг. Но ты молодец, что не полез на рожон. С твоим опытом, хозяйский сынок, это самое верное решение.

Он икнул.

- Вот тебе мой совет. Завязывай со скачками. Мне тридцать лет, и я самый старый из возниц. Те, кто начинал со мной, сейчас или калеки, или в Аиде.

Он прислонился к стене и стал неожиданно жаловаться.

- Я так долго шёл к этой победе. Если бы вместо тебя колесницей Мегакла правил опять Архип, богиня Ника не спустилась бы на моё плечо и в этот раз. А вот бог Гермес посмеялся надо мной. Аристомед обещал мне свободу после того, как я принесу ему олимпийский венок. Свободу я получил, но вместе с ней и долг за двух павших коней. Мне нечем его отдавать, поэтому я буду служить Аристомеду ещё десять лет.

Я сказал сочувственно:

- Мне очень жаль, Пир.

Он озлобился:

- Мне твоя жалость не нужна, афинянин. Не будь твои кони так хороши, я бы сохранил своих и не слышал твоего сопливого сочувствия.

И отвернулся.

- Я тоже был рабом, Пир, - сказал я тихо.

Он обернулся, посмотрел щурясь на меня и зло расхохотался:

- Ты? Рабом? Ты даже не знаешь, что это слово значит. Ты поиграл в рабство месяц, может, два, а потом папа тебя выкупил. А я родился рабом. И умру рабом.

Он ударил себя в грудь.

- Да, я раб, но всё равно я лучший среди колесничих. Свободным нет места среди нас, слишком легко можно уехать в Аид на своей колеснице. Иди своей дорогой, афинянин, и не мешай мне пить и праздновать победу.

Пир зло плюнул мне под ноги.

Глава 5

Я вернулся в Афины под чёрным пологом богини печали Ахлис, как мне тогда казалось. И, мне казалась, что та толкала меня к вратам Аида, шаг за шагом.

Стрела Эрота, застрявшая в сердце, жгла его тихой мукой. Я только и думал, как мне отыскать путь к Хлое. Всё это было похоже на плен, но казалось мне во много раз хуже. Осенние хлопоты в поместье на время сгладили терзания, но с наступлением холодов, когда делать стало нечего, я загрустил ещё больше и уже не мог сидеть дома. Каждый день я ходил на Агору, слушал новости и заезжих софистов, посещал все городские события. Я искал её.

И однажды я нашел. Был праздник Адоний. Женщины и девушки в траурных одеждах шли по улицам с горшочками увядших цветов, оплакивая Адониса, возлюбленного Афродиты. Их голоса сливались в печальный гимн о любви, которая не вечна, о красоте, которая увядает. Хлоя шла среди них. В руках - поникший цветок фенхеля, на лице - церемониальная грусть. И в ней, клянусь Афродитой, угадывалась грусть личная.

Наши взгляды встретились.

Её глаза вспыхнули, как молния в грозовом небе. За миг в них промелькнули радость и лёгкий упрёк. Мы смотрели друг на друга под тихое пение, не скрываясь и не отводя взгляда. И в этом взгляде было всё - и её прощение, и моё раскаяние, и что-то ещё, что не загнать в клетки слов. Я улыбнулся ей. Широко, радостно, глупо и совершенно не к месту. Достал из складок хитона яблоко, что так долго носил с собой, и бросил ей.

Она поймала его - охнув от неожиданности и выронив горшочек, с хлопком упавший на землю. Всё это вызвало взрыв весёлого смеха девушек вокруг. Хлоя улыбнулась мне. Искренне и счастливо. Подружки зашушукались. Одна толкнула Хлою локтем и что- то прошептала, отчего та покраснела до корней волос и спрятала яблоко.

Процессия двигалась дальше. Хлоя оглянулась - один раз, второй, даря мне улыбки. И эти улыбки дёргали струны кифары в моей душе, наполняя её нежнейшей мелодией.

В тот же день я пошёл к алтарю Афродиты, принёс ей дары и поклялся богини, что возьму Хлою в жёны или умру.

Спеша в дом Еврипида поделиться своим решением, я, к своему удивлению, столкнулся на улице с Фукидидом и Эльпиникой. Провожавший их Еврипид выглядел озадаченным, но довольным.

- Не круглая ли сумма нашлась для твоей постановки? - спросил я его.

- Да, да, круглая сумма! - Еврипид потёр руки. - Хватит и на две трагедии, и на сатирическую драму. Эльпиника сказала, что её племянница все уши прожужжала о моём таланте. Фукидид станет моим хорегом вне очереди и ещё оплатит декорации.

Еврипид чуть поморщился.

- Правда, поставили условие - в трагедии я должен указать на несправедливость войн, подобных Самосской.

Потом продолжил с энтузиазмом.

- Ты знаешь, а я и сам собирался это сделать. Пора афинским гражданам задуматься, пока они не открыли кувшин Пандоры на очередном народном собрании.

- Не знаю, Еврипид. Конечно, любая война несправедлива к проигравшим, и любая несправедливость может быть наказана богами. Но примут ли эту мысль те, кто проливал кровь и вернулся с победой? И примут ли эту мысль те, кто спустился в Аид на этой войне и чью светлую память хранят их родные? Не усердствуй в осуждении, Еврипид, - предупредил я его тогда, и как оказалось, не зря.

- Трагик порой обязан показывать некрасивую правду, спрятанную в цветах вымысла, - твёрдо ответил он тогда. - Это его долг перед Дионисом.

Но на первой же репетиции новой трагедии, во внутреннем дворе небогатого дома Еврипида, Аристарх, его ведущий актёр, звезда «Алкесты», высокий красавец с аккуратно завитой бородой, устроил скандал.

- Еврипид! - гремел он басом. - Я не участвую в политических играх! Я не пойду на роль в твоей трагедии, коли в ней будет что-то против политики города!

- Подожди, Аристарх, - просил Еврипид. - Эта роль принесёт тебе славу.

- Она принесёт мне конец карьеры, а то и переломанные рёбра от ветеранов Самоса! - отрезал тот и зашагал к выходу.

- Не знал, что ты такой трус, Аристарх! - крикнул ему вслед Еврипид. - Я больше не дам тебе роль! Никогда! А это будет великая трагедия, и ты будешь кусать локти, сидя на месте зрителя!

- Ха- ха! - зло рассмеялся Аристарх, уже на улице. - Я расскажу всем актёрам, что ты задумал! Никто не будет играть в твоей постановке, Еврипид! Ты сам выйдешь на сцену, и тебя закидают огрызками, когда начнёшь путать слова и заикаться!

Еврипид стоял бледный, сжав кулаки. Я видел, как дрожат его губы.

В этот момент в распахнутую дверь заглянули Фукидид, Эльпиника и Хлоя.

Я не верил своим глазам. Сердце моё забилось в отчаянной радости. Она здесь. В доме Еврипида. В трёх шагах от меня.

- Еврипид, хайре! - сказал Фукидид, оглядывая смущённые лица. - Что- то случилось?

Еврипид попытался улыбнуться:

- Хайре. Нет, ничего страшного.

- О, познакомься - это племянница Эльпиники, Хлоя, - сказал Фукидид, указывая на неё. - Она очень хотела увидеть репетицию. Мы решили её проводить. Если ты позволишь, конечно.

- Да, конечно, заходите! Мне кажется, я уже знаю Хлою. Я велю принести вина и фруктов! - засуетился Еврипид, но голос его дрожал.

Раб Еврипида принёс скамейки и поставил их рядом с моей. Вскоре появился столик с тёплым вином, смешанным с мёдом, и сушёными фруктами.

Увидев меня, Фукидид и женщины сухо поздоровались. Хлоя опустила глаза, но я заметил, как порозовели её щёки.

- Так что случилось, Еврипид? - спросил Фукидид, устраиваясь на скамейке.

- Ничего страшного, - суетливо ответил Еврипид. - Аристарху не понравилась роль. Я найду другого актёра.

- Аристарх нравится публике, - покачала головой Эльпиника. - Его голос, движения божественны. Сумеет ли кто другой заменить его с достоинством? Да и кто теперь станет играть, если он сделает то, что обещал?

По лицу Еврипида пробежала тень отчаяния.

- Слова Аристарха пусты. Да и он совсем не подходит на эту роль, - Еврипид встал перед гостями в театральную позу. - Вот, послушайте сюжет. В первой трагедии Сфенебея, жена царя ТиринфаПрета, влюбилась в молодого Беллерофонта, но когда он отверг её, оклеветала его перед мужем. Прет посылает его в Ликию с письмом, в котором приказывает своему тестю Иобату убить Беллерофонта. Но Беллерофонт благополучно избегает смерти и возвращается в Тиринф. Он клянётся в любви Сфенебее, и они бегут на крылатом Пегасе. Но, пролетая над морем, Беллерофонт сбрасывает её вниз.

Еврипид остановился в ожидании.

- Неправда ли, неожиданный и поучительный финал? - посмотрел он на Фукидида. Тот лишь кивнул.

- Во второй трагедии Беллерофонт, видя страдания людей, взлетает на Пегасе к Олимпу, доказывая отцу и себе, что богов нет. Но Зевс карает его за самонадеянность. Пегас сбрасывает его в море. Слепой и хромой, он раскаивается перед смертью. После первой части зрители осудят Беллерофонта за жестокость к влюблённой женщине, а во второй осудят его за богохульство. Эта трагедия о гордыне и вере в богов, а не о политике. - Еврипид посмотрел в небо.

- Но ведь ты написал в ней то, о чём мы договаривались? - спросил Фукидид без тени вежливости.

- Да, Беллерофонт произносит слова о несправедливости. Они должны посеять сомнения в сердцах алчущих войны. И ещё, в сатирической драме я посвятил много стихов гневу богини Немезиды, - ответил Еврипид.

- Звучит неплохо. Зная твой талант, думаю, это будет достойно. Но всё же, Еврипид, тебе нужен хороший актёр. Потому что любую хорошую трагедию может испортить бездарь, - сказала Эльпиника.

Еврипид поник головой, не найдя сразу слова для ответа.

Я увидел страдание на лице Хлои. Она смотрела на Еврипида с такой искренней болью, будто его жизнь теперь была под угрозой. Это было невыносимо и для меня. Я и сам очень хотел помочь другу, ведь я ему многим был обязан.

- Не думаю, что такого человека будет сложно найти. Стихи Еврипида прекрасны. А если бы женщинам позволили играть, я почла бы за счастье выйти на сцену и произнести их. – тихо сказала Хлоя, пытаясь утешить поэта.

И я сделал то, о чём даже помыслить не мог раньше.

- Еврипид, - сказал я, неожиданно для самого себя. - Я могу взять эту роль. Ты ведь звал меня стать твоим актёром? К тому же я воевал на Самосе. Кому, как не мне, проклинать ту войну.

Повисшую в воздухе паузу прогнал хохот Фукидида.

- Вот это поворот! Воистину, Дионис - весёлый бог! - воскликнул он, давясь от смеха.

- О, лучшего актёра не найти! - добавила Эльпиника, еле сдерживая смех. - Я слышала его пение на последних Панафинеях, он прекрасен. Соглашайся, Еврипид!

- Но это же была шутка… - начал Еврипид, глядя на меня с изумлением. - Конечно, у тебя сильный голос, но ты никогда не был актёром…

- Я не раз выступал перед зрителями, - твёрдо ответил я. - И выиграл немало певческих конкурсов в юности. И я не возьму платы за выступление.

- Да, соглашайся, Еврипид! - поддержал Фукидид. - Посмотри, какая стать! Он потомок царя Алкмеона, сражавшегося под Троей. Где ты ещё найдёшь такого актёра на роль героя, победителя Химеры? Публика будет в восторге, узнав, что перед ними аристократ.

Еврипид ещё стоял какое- то время, вопросительно вглядываясь в лица, и наконец сдался.

- Хорошо. Давай попробуем. Сегодня же проведем пробы- сказал он то ли с облегчением, то ли с сомнением.

- Отлично! - воскликнул Фукидид, вставая. - Пойдём, уладим это с архонтом!

Уже в дверях дома, когда все выходили, Хлоя незаметно сунула мне в руку свой платочек. Тонкий, ещё тёплый от её прикосновения.

Старая Эльпиника, словно почувствовав это спиной, засмеялась звонким смехом, заставив меня вздрогнуть и покраснеть, как мальчишку.

- Воистину, не зря Афродита и Дионис - любовники! - проворковала она, явно довольная своей проницательностью.

А я наслаждался мелодией в своём сердце.

* * *

Так я стал актёром. И если бы мне, кто-то сказал об этом раньше, я бы рассмеялся ему в лицо. Но боги любят играть с людьми.

Фукидид нанял хор - двенадцать шумных и весёлых повес, чьим основным занятием было развлечение гостей на симпосиях. Второй актёр определился по жребию архонта из числа желающих. Но так как Аристарх всё же настроил актёров против Еврипида, все они отказывались, и жребий бросали много раз. Наконец к нам присоединился молодой Артемий, обладатель не столько таланта актёра, сколько неиссякаемой энергии и амбиций.

Декорациями занялся художник Филипп, молодой и искусный почитатель Еврипида. Он привёл с собой друга - молодого механика Асопия, который предложил немыслимое: изготовить летающего над сценой деревянного Пегаса.

Когда Еврипид услышал это, он издал радостный вопль, бросился к щуплому Асопию и схватил его за плечи. Трагик был высок ростом, в юности увлекался борьбой, и бедняга Асопий оказался в медвежьих объятиях, из которых тщетно пытался вырваться.

- Да! Да! - кричал Еврипид, не выпуская жертву. - Пегас должен взлететь как можно выше с Беллерофонтом и Сфенебеей! И на самом верху Беллерофонт сбросит Сфенебею! Зрители должны завыть от ужаса!

Не дожидаясь ответа, Еврипид отпустил механика и бросился к Артемию - объяснять тому, как надо вскрикивать при падении. А я посмотрел на Асопия. Тот закусил губу, сдвинул брови в глубоком размышлении. Но, клянусь Дионисом, в его глазах был задор умного ребёнка, которому дали интересную задачу.

До Великих Дионисий оставалось полгода. Репетиции всегда проходили в доме Еврипида, посреди его небольшого внутреннего двора, утоптанного до твёрдости камня. Иногда, во время дождя ходить по нему было очень скользко. Но никого это не смущало.Во дворе всегда было полно народа, так как у Еврипида было множество поклонников, для которых он держал двери своего дома открытыми. Правда, его жена, Хлоирина, часто ворчала на шумных гостей, а иногда устраивала громкие скандалы, особенно, когда будили их малыша - Мнеселоха. Тогда мы покидали его дом и продолжали репетиции на ближайшем пустыре.

Но самым важным было то, что на репетиции приходила Хлоя. Всегда в сопровождении тёти, но приходила.

И мы беседовали в перерывах между репетициями, когда старая Эльпиника задрёмывала в тени большого навеса. О чём именно были эти беседы, казавшиеся тогда столь важными, мужская память не сохранила. Но мне казалось, что я во сне и говорю с самим собой - так похожи были на мои её мысли.

Помню, она любила подтрунивать надо мной.

- Эвриптолем, - говорила она, лукаво улыбаясь, - у тебя неплохо получается. Может, тебе и правда стать актёром? Их славят иногда больше любых политиков. А сколько у них поклонниц...

- Мне не нужна слава, когда рядом ты, Хлоя, - отвечал я с напускной твердостью. - И поклонницы мне не нужны.

- Зачем мне рядом мужчина, который не желает славы? - парировала она.

- Я желаю только тебя... но если нужно, достану хоть венок с головы Зевса.

- Ох!.. - Хлоя смеялась, довольная. - Не гневи богов.

Затем добавляла задумчиво:

- Я шучу. Слава - тяжёлое бремя. Мой отец купался в тёплых лучах славы, но мы, его близкие, всегда были в холодной тени. Я желаю лишь, чтобы ты был рядом.

Однажды, когда репетиция затянулась до вечера, Хлоя задремала, положив голову мне на плечо. Эльпиника видела это, но промолчала, только улыбнулась своей загадочной улыбкой. Богиня Афродита укрывала нас своим покрывалом. Это было счастливое время.

Только сын Афродиты - Фтон, этот демон ревности, терзал меня порой. На репетициях я всё чаще стал замечать, как другие мужчины смотрят на Хлою. Я опасался Артемия, когда тот читал ей Сафо. Я с недовольством видел, как члены хора, обычно шумные и грубоватые, в её присутствии становились учтивыми и галантными. Но больше всех я боялся Еврипида, этого высокого и стройного красавца с задумчивыми глазами. Я видел, как Хлоя слушает его, широко распахнув глаза, забыв обо мне, когда тот декламирует новые стихи своих трагедий. И в такие моменты, наверное, я готов был вырвать его божественный язык. Слава Гере, что он женат, успокаивал я себя. А Фтон - неизменный спутник брата Эрота, рождённый Афродитой, чтобы поддерживать любовный огонь в сердце.

Но тем не менее, это было счастливое время. И если бы я знал тогда, как скоро оно закончится, я бы ценил каждое мгновение ещё сильнее.

Глава 6

Среди гостей Еврипида выделялись два мудреца - Анаксагор и Демокрит, прослышавшие где-то про задумку Асопия.

Демокрит, молодой, но уже знаменитый философ, горячо пытался доказать Анаксагору правоту своих взглядов. Старый мудрец неизменно отвергал их. Когда-то он отверг и самого Демокрита, просившегося к нему в ученики. Спорить при этом они могли бесконечно и на любую тему.

Например, когда Филипп показал первые наброски декораций, их спор о том, как изобразить Олимп, длился с утра и до обеда.

- Олимп должен быть ровно посередине декорации. К его вершине должны стягиваться все линии. Облака по краям декораций должны быть большими, а у Олимпа - маленькими. Начало дороги, ведущей к Олимпу, должно быть широким, а конец сводиться в точку у подножия. Тогда зрителям будет казаться, что Олимп далёкий и огромный. Такими сделал декорации для Эсхила самосский художник Агатарх, и они имели успех, - говорил немолодой Анаксагор, высокий и величавый, как актёр-трагик.

- Я не знаю Агатарха, но знаю природу света. От неё и нужно исходить, - возражал Демокрит, низкий, толстый, вечно смеющийся, похожий на актёра- комедии. - Олимп - это не одинокая гора, стоящая на плоской равнине, это горный массив. Чтобы нарисовать его, нужно горы и холмы, которые мы считаем близкими к зрителю, рисовать чётко и тёмными тонами, а чем дальше они - тем более размытыми и светлыми. Потому что атомов света, прилетевшего от дальних предметов, гораздо меньше, чем от ближних, а значит, и на глаз они воздействуют слабее.

- Атомы? - Анаксагор поморщился, как от кислого вина. - Опять твои атомы! Не существует никаких атомов, Демокрит. Материю можно делить бесконечно!

- А я говорю - нельзя, Анаксагор! - Демокрит встрепенулся, как петух перед дракой. - В конце концов дойдёшь до неделимого, иначе мир рассыпался бы в «ничто»!

- Рассыпался бы? - Анаксагор презрительно усмехнулся. - Нет никакого «ничто»!

- Это просто смешно. Если бы не было этого «ничто» или пустоты, не было бы и движения. Раскрой глаза, Анаксагор. Поверь очевидному. Мир прост и понятен.

- Мир сложен и непознаваем, Демокрит. Весьма самонадеянно утверждать, что ты понял его до конца.

Слушать их можно было очень долго, пребывая в задумчивом восторге от услышанного. Доводы обоих были сильны, и часто они прибегали к красочным сравнениям. Но никогда не соглашались друг с другом.При этом из дома Еврипида они всегда расходились приятелями.

Учение Анаксагора, в котором я узнавал многое от того, что услышал в библиотеке Мелисса, меня притягивало больше. И я искал возможность узнать его глубже. Однажды, когда старый философ сидел на скамье в тени, я решил к нему подойти.

- Анаксагор, - начал я осторожно, - можно задать вопрос?

Анаксагор поднял взгляд.

- Спрашивай, Эвриптолем. Вопросы - ступеньки мудрости.

- Ты говорил о том, что всё есть во всём. То есть всё может рассыпаться и собраться вновь, ничего не потеряв. Что-то похожее я читал у Гераклита. Гераклит учил, что все, в том числе и боги, подчиняются Логосу, гармонии, заложенной в природе мира. А как считаешь ты? Что лежит в основе всего?

- Хм... Хороший вопрос- Он похлопал по скамье рядом с собой. - Садись. Нам есть о чём поговорить.

Внимательно посмотрев на меня, он продолжил:

- Я считаю иначе. Мир слишком сложен, чтобы его можно было описать неизменным законом, каким бы хорошим он ни был. Мир создан и управляется Нусом-Разумом, чистейшей субстанцией, отделённой от материи.

Я вспомнил статую Зевса в олимпийском храме.

- А боги? Зевс, например?

- Это лишь разные имена Нуса. Но неподготовленные люди боятся это осознать и противятся этому. Так что нужно быть осторожнее в спорах об этом. Я уже давно понял, что люди не готовы легко расставаться со своими иллюзиями, тем более что они достались им от отцов, которым они привыкли доверять.

Я вспомнил амулет матери и своей молитве Гере на крепостной стене Самоса. Вспомнил спор Фидия и Мирона. В одном Анаксагор прав, мир очень сложен. И я ответил, как можно мягче:

- Возможно, Анаксагор. Но, наверное, нет ничего дурного в поклонении Нуса-Разуму, о котором ты говоришь, через его воплощения, пока не готов принять его полностью.

Мне показалось, что во взгляде Анаксагора мелькнуло уважение.

- Да, Эвриптолем, Нус бесконечен, как и мир. Ни один смертный не может объять его целиком. Но быть философом - значит не отводить от него взор, даже когда глазам больно от его света.

Я бы добавил, что философ, слепнущий от такого света, не замечает опасности. А как оказалось позже, философия в Афинах становилась опасным делом.

* * *

Незаметно подкатились бесшабашные сельские Дионисии, когда созревшее вино извлекли из хранилищ, и оно разливалось по амфорам, а заодно и киликам пирующих. Счастливое время гончаров, когда детей задаривали глиняными игрушками, и город наполнялся детским смехом. А взрослые дарили друг другу новые килики и кратеры. И пробовали новое вино на вкус, хваля Диониса за его дар.

После разнузданного городского шествия вся труппа Еврипида с огромными кусками жареной жертвенной козлятины и полными мехами молодого вина, конечно, завалилась к нему домой. Начались безудержная пьянка и буйные игры.

Театральные музыканты играли без перерыва для танцующих и горланящих весёлые сельские песни. Скинув зимние шерстяные плащи и подобрав хитоны, пирующие прыгали на кожаные меха с вином и тут же падали под хохот болельщиков.

В разгар веселья в дом явились Эльпиника и Хлоя в сопровождении здоровяка Стефана, который тут же присоединился к играющим. Женщины тоже стали громко хлопать, нисколько не смутившись видом пьяных распоясавшихся актёров, а, наоборот, только подбадривая их.

Хлоя была прекрасна в свете факелов. Волосы её были распущены и падали на плечи золотым водопадом. На плечи была наброшена какая-то шкура. Глаза блестели от возбуждения. Щёки горели румянцем. Она была похожа на менаду, спутницу Диониса и такой дикой я её увидел впервые.

Её появление заметили все.

- Хлоя! - заорал Артемий, размахивая киликом. - Станцуй для нас так, как это делают во Фракии! Покажи нам, как нужно почитать Диониса!

- Да! Да! - подхватил хор. - Танцуй, красавица!

И она тут же пустилась в пляс, подхватив какую-то фривольную сельскую песенку. Ее красивый голос был чист и звонок, как серебряный колокольчик. А движения - дикие и грациозные.

Вокруг неё сразу образовался хоровод хористов. Этот круг отделил меня от неё. А она меня не замечала, отдавшись целиком танцу. И, как мне казалось, купаясь в лучах всеобщего обожания.

Я оглянулся вокруг. Еврипид стоял, опершись о колонну, и смотрел на Хлою с задумчивой улыбкой. Асопий хлопал в ладоши. Артемий оказался внутри хоровода, рядом с Хлоей. Подпевал ей и плясал, обняв за талию. Я поймал внимательный и как будто насмешливый взгляд старой Эльпиники.

Фтон зашептал на ухо, смущая разум: «Ты один из толпы поклонников. Ничем не лучше других».

Не в силах терпеть эту муку, я развернулся и вышел из дома Еврипида, не оглядываясь.

* * *

Улицы Афин были заполнены пьяными компаниями. Повсюду звучали песни, смех, крики. Дионис праздновал свою победу над скукой и порядком, а я шёл куда глаза глядят, не разбирая дороги.

- Эвриптолем! - окликнул меня знакомый голос. - Ты чего трезв? Дионис тебя покарает!

Я обернулся. Алкивиад вёл на подвиги ватагу своих юнцов в козлиных шкурах и масках. Юноши кричали неприличные куплеты и иллюстрировали их непристойными сценками.

- На-ка, выпей вот этого! - Алкивиад протянул мне мех с вином. - Вино обещает стать очень хорошим!

Я припал к меху и пил его, как умирающий от жажды в пустыне. Мир сразу зашумел вокруг меня.

- Вот так- то лучше! - засмеялся Алкивиад, посмотрев мне в лицо. - А теперь пошли с нами! Мы покажем всем, как нужно почитать Диониса!

Мне на голову напялили рогатую маску. Дальше всё пронеслось, как в тумане. Я участвовал в буйстве самой отчаянной ватаги хулиганов Афин.Мы горланили песни, оскорбляли почтенных граждан, толкали рабов с поклажей, пугали женщин, водя вокруг них хороводы.

Это было опьянение не только вином, но и свободой. Свободой от разума и от страха, который он так часто приносит. А я надеялся, что и от Фтона. Но ошибся… ведь страх Фтона не от разума.

На одном из перекрёстков мы лоб в лоб столкнулись с другой толпой - труппой Еврипида. Я узнал шатающегося Артемия. Узнал хор. И узнал её - Хлою, с растрёпанными волосами, смеющуюся, в обнимку с Хлоириной, женой Еврипида.

Я снял маску. Она меня увидела и радостно улыбнулась.

- О, смотри! - неожиданно заорал Артемий, указывая на меня. - Эвриптолем! Почему ты не с нами? Брезгуешь, что ли, обществом актёров?

Он подошел ко мне пьяной кривой походкой, обдал меня кислым дыханием и загородил собой Хлою. Явно нарывался.

- Иди ты в Тартар, Артемий! - заорал я в ответ и толкнул. Он отлетел, толкнув еще кого-то. Началась драка. Вперёд двинулся Стефан с детской радостью в глазах под грозно сдвинутыми бровями. Алкивиад смеялся и кричал, подбадривая своих. Сыпались удары, крики, ругань. В хаосе драки я потерял ориентацию. Били со всех сторон. Я бил в ответ, не разбирая, кто передо мной. Помню, больно ударили в живот, и я согнулся.

- Тихо! - кричал голос Еврипида. - Остановитесь! Сегодня праздник Диониса, а не Ареса!

Он тронул меня за плечо, а я, не думая, развернувшись, ударил его. Он упал.

Вместо него мне ответила Хлоя. Звон пощёчины разлетелся по улице. Её ладонь обожгла мою щёку. Но сильнее обожгли её глаза - полные слёз, ярости и разочарования.

Она опустилась на колени рядом с Еврипидом. Руки её дрожали.

- Как ты посмел! - прошипела она, не поднимая на меня глаз. - Это же Еврипид! Он твой друг! А ты... ты пьян... как животное...

- Довольно! - закричала Эльпиника. И от её властного и высокого голоса все сразу замерли. Даже Стефан, который с сожалением отпустил сразу двоих.

Эльпиника, завернув Хлою в плащ, быстро увела её в сопровождении огромного фракийского раба, её неизменного спутника и телохранителя.

А я стоял, держась за пылающую щёку, и смотрел им вслед.

- Да, недаром бог войны Арес - муж Афродиты, - тихо сказал Еврипид, поднимаясь с земли и вытирая кровь с губы.

- Что же ты, Орфей, портишь праздник. Не знаю, как тебе теперь вымолить прощения у своей Эвридики. Разве что поднести ей главный приз Больших Дионисий, - громко и трагично произнёс Еврипид, и все кругом засмеялись.

Обе ватаги, соединившись, продолжили праздник. Только я остался стоять один. Вновь.

Еврипид оказался прав: к моему горю, Хлоя и Эльпиника перестали ходить на репетиции. А я сильно затосковал без любимых глаз. Ранняя весна поливала землю унылыми дождями, обильно орошая и мою грусть. Афродита сняла с меня своё покрывало, оставив зябнуть на холоде ранней весны.

Глава 7

А между тем в городе стало очень неспокойно.

Фукидид, как и обещал, приступил к активной мести Периклу. Не в силах достать самого Перикла, он решил подкопать пьедестал, на котором тот стоял, взявшись за его окружение. Как жрец и потомок мифического Эака, одного из судей бога Аида, Фукидид решил использовать религиозность простых афинян. Его ставленник, жрец Диопиф, провёл в собрании новый закон, по которому к народному суду привлекались все, кто не поддерживал веру в бессмертных богов Олимпа.

Чрезвычайные собрания пошли одно за другим.

Первый удар пришёлся по музыканту Дамону сразу после сельских Дионисий. Стефан, младший сын Фукидида, ссылаясь на новый закон, предложил изгнать Дамона и вынес вопрос на собрание.

На Пниксе тогда собралась большая толпа. Как же, Дамон был из окружения Перикла, поэтому любопытствующих было немало. Но, мне думается, в толпе были не только зеваки.

Седой Дамон стоял на камне обвиняемых, абсолютно рассеянный и подавленный. Я не раз видел этого тихого и улыбчивого человека в доме Перикла, и никак не мог понять, чем же он не угодил Афинам. Когда ему дали слово, старик заговорил тихо, и его еле слышали в дальних рядах:

- Граждане Афин, моя музыка призвана облагораживать юношей. Музыка воздействует на душу, потому что движение звуков подобно движению чувств. Красивые песни настраивают душу на прекрасные чувства и наоборот. Гармония звуков учит гармонии мыслей.

- Это пифагорейство. Он не признает богов Олимпа! - крикнул кто-то из толпы. Этот крик как будто стал командой для сотен возмущённо заоравших глоток.

Дамон попытался продолжить, но его голос потонул в гуле толпы. Пространными рассуждениями о природе души он только ухудшил своё положение. Голосование было быстрым, и Дамон был изгнан из Афин за непочтение к богам Олимпа и развращение молодёжи.

Еврипид, учившийся у Дамона долгое время и искренне разделявший его подход к миссии творчества, стоял на том собрании рядом со мной. Не дожидаясь конца, он ушёл и ходил где-то там до темноты, а вернувшись, заперся в своей библиотеке на несколько дней. Так что нам пришлось репетировать без него.

Второй удар пришёлся вскоре по Анаксагору. На этот раз его обвинил сам Фукидид. И снова по новому закону.

- Граждане! Я обвиняю метека Анаксагора в поругании олимпийских богов! - кричал Фукидид с подиума, тряся свитком.

- Основание - его книга. Вот она. И что он в ней написал?

Фукидид, взмахнув рукой, развернул свиток и, прищурившись, изобразил чтение. Я невольно ухмыльнулся его актерским способностям.

- О милостивый Зевс! Оказывается, колесница Гелиоса, что согревает нас каждый день своими лучами, - это всего лишь огненная бездушная глыба. А Луна - тоже просто камень, но не раскалённый, а лишь отражающий свет Солнца.

Жрец Диопиф, хмурый сухой старик, пронзительно крикнул: «Богохульство!» Толпа загудела в ответ.

- А где же боги? Может быть, они дальше... Нет! - Фукидид ударил кулаком по трибуне. - Их нет в этой книге. Вместо них - неведомый Нус.

Фукидид бросил свиток на землю.

- Это варварские мифы, и они чужды истинным эллинам, почитающим испокон веков олимпийских богов. И метек Анаксагор - чужак нам!

Фукидида очень активно и неожиданно поддержал лидер народной партии —Клеон, грузный человек с быстрыми глазами.

- Смерть безбожнику! - заревел он, размахивая руками. - Не позволим никому оскорблять бессмертных богов в нашем городе. А тем более заезжему софисту-метеку, развлекающему аристократов. Казнить его!

Крики одобрения всколыхнули Пникс с неведомой ранее силой. У Клеона оказалось очень много сторонников. Хорошо организованных сторонников. Даже Фукидид настороженно смотрел бушующие верхние ряды Пникса. Было ясно, что набрала силу новая партия - многочисленная, горластая и скандальная. И жадная до крови.

Я посмотрел на Анаксагора. Он стоял спокойно, как статуя в храме и слушал обвинения без эмоций и страха. А когда Клеон потребовал смерти, философ лишь покачал головой.

Защищать своего учителя взялся Перикл. Сменив Клеона на трибуне, он поднял руку и, с трудом дождавшись тишины, начал свою речь. Его спокойный, красивый и величавый голос сильно контрастировал с криком Клеона. Я подумал тогда, что старик Дамон был прав. Звуки настраивают душу на разные поступки.

- Я не буду отрицать того, что написал Анаксагор, - голос Перикла был твёрд и ясен. - Он писатель, и свобода его мыслей и фантазий - дар Диониса. За этот дар мы так почитаем поэтов и трагиков. А верить их творениям или нет - ваш выбор, и вы это хорошо знаете. Но почему-то теперь вы хотите покарать человека за то, что он служит Дионису…

Перикл сделал паузу, оглядев притихших сограждан, многие из которых с юности слушали его голос с почтением.

- Я хочу задать вам всего один вопрос, прежде чем сойду с этого камня. Даёт ли моя жизнь какой-нибудь повод к вашим нареканиям?

Перикл опять сделал паузу. Услышав отрицательные ответы своих сторонников, он продолжил:

- А между тем я ученик этого человека и узнал от него много нового. Но я не перестал искренне почитать олимпийских богов.

Его голос стал мягче:

- Молю вас, граждане, не поддавайтесь клевете и не казните безобидного мудреца, а послушайте меня и отпустите его с миром.

Но, в этот раз, слова Перикла похоже не тронули граждан. Прения продолжились. И хотя Фукидид прекратил свои нападки на философа, простых граждан сильно разогревал Клеон. Несмотря на защиту Перикла, афиняне все же осудили Анаксагора, приговорив к крупному штрафу и изгнанию.

Анаксагор вспомнил про давнее приглашение жителей богатого Лампсакаи отправился на север. Провожать его в Пирей пришло много народу. Я заметил Перикла, Демокрита.Мы с Еврипидом тоже были там. Старик Анаксагор обнимался с каждым, находя несколько слов на прощание. Когда он подошёл ко мне и Еврипиду, мы стояли, опустив головы, как провинившиеся мальчишки.

- Анаксагор, прости афинян, - начал Еврипид.

- Не нужно, Еврипид. - Анаксагор грустно усмехнулся. - Мне жаль, что я останусь без афинян. И жаль, что они останутся без меня.

Вздохнув, он продолжил:

- Я сам виноват в случившемся. Но это моя жертва Разуму-Нусу. - Анаксагор улыбнулся. - Помнишь, Эвриптолем, ты сказал: «нет ничего дурного в поклонении Нусу через его воплощения»? Мудрые слова.

- А вам я хочу сказать на прощание, друзья. - Старик обнял Еврмпида, затем меня. - Берегите себя, грядут большие перемены. Но помните: не отводите взор от правды, даже когда глазам больно.

Анаксагора я знал не долго и не считал себя его учеником, но встреча с ним словно очистила мой разум, как свежий ветер очищает комнату от скопившейся пыли. А я его прощальные слова помогли мне не раз принять правильное решение в последующих перипетиях судьбы.

После изгнания Анаксагора Фукидид отстал от Перикла, и партия аристократов больше не мешала ему ни в чём, кроме отношений со Спартой. Возможно, старый Фукидид понял, что на холме Пникс задул новый ветер, несущий беду, через разнузданные обвинения аристократов, лживые обещания богатства и справедливости бедноте.

Вскоре этот ветер стал ураганом для великого скульптора Фидия. Один из его помощников, метек Менон, обвинил скульптора в воровстве золота, выделенного городом на плащ статуи Афины Парфенос. Кроме того, по его словам, Фидий посмел изваять свой портрет, а заодно и портрет Перикла на щите Афины.

Опытный в финансовых спорах с заказчиками Фидий был спокоен на суде. Даже слишком.

- Граждане, - начал он насмешливо, - обвинение в краже золота просто смешно.

Он обвел толпу веселым взглядом. И продолжил в том же тоне.

- Плащ Афины можно снять и взвесить. Я сам предлагаю это сделать. Прямо сейчас. Пойдём в Парфенон, снимем плащ, взвесим. Если не хватит хоть драхмы - казните меня.

На второе обвинение Фидий театрально рассмеялся.

- Это нелепость. Скульптор изображает богов, но позируют ему люди. Так было всегда.

Он держался слишком высокомерно для Пникса.

- Богохульство и дерзость! - заорал какой- то взъерошенный бедняк- фет, когда Фидий собрался уже покинуть трибуну. - Посмотрите, он же смеётся над судом!

Его соседи сразу подняли крик, как по команде. На трибуну, оттолкнув скульптора, спешно и неуклюже взобрался Клеон.

- Граждане! - Клеон говорил зычным и громким голосом. - Кража общественного золота - серьёзное преступление.

Толпа зашумела. Клеон посмотрел на растерявшегося Фидия с ухмылкой.

- Фидий предлагает взвесить плащ? Прекрасно! Но пока назначается комиссия, пока проводятся взвешивания, предлагаю держать Фидия под замком. Чтобы не сбежал.

Толпа загудела одобрительно.

- В тюрьму его! Пусть там посмеётся! - Не унимался взъерошенный фет.

И Фидия, с круглыми от негодования глазами, отвели в тюрьму к ворам и разбойникам. К ужасу многих эллинов, на свет из тюрьмы он не вышел, спустившись в Аид прямо из застенков... Или улетев в Элизиум. Что там случилось, осталось тайной. Может, немолодой уже Фидий не выдержал волнений, а может, его великой душе помогли расстаться со своим телом. Но мне думается, что после его смерти боги, которых он так искусно возвеличивал, отвернулись от Афин.

Кроме Ареса. И жрецом его стал ожесточённый после всего случившегося Перикл. Своей политической волей он провёл в собрании закон о запрете торговли с Мегарой, воспользовавшись подвернувшимся предлогом пограничного конфликта.

Неудивительно, что мегарцы, по которым эта блокада очень сильно ударила, обратились с жалобой в Пелопоннесский союз. И в Афины потянулись послы из Спарты с ультиматумами. Они требовали среди прочего снятия торговой блокады как меры, нарушающей свободы эллинов. Они напоминали народному собранию, между прочим, и о давнем грехе Алкмеонидов, причисляя Перикла к нашему роду.

Но Перикл был непреклонен. И эта непреклонность вносила в сердца людей тревогу. Люди почувствовали упорство и бескомпромиссность неизбежной войны, и это чувство многим афинянам, привыкшим уже к сытой и весёлой мирной жизни, не понравилось.

* * *

Мы продолжали репетиции. В начале одной из них ко мне подошёл Еврипид с очень уставшим видом. Было похоже, что он не спал всю ночь. Еврипид с серьёзным лицом вручил мне свиток.

- Эвриптолем, я переделал один из монологов Беллерофонта. Готовь его к исполнению.

Я взял свиток и пробежался по тексту. Потом ещё раз, внимательно разбирая каждое слово. Душа поползла вниз.

- Еврипид, откуда ты это взял? Ты нас погубишь! Это же богохульство...

Еврипид посмотрел мне в глаза.

- Это правда, о которой говорил Анаксагор. Ты возьмёшься прочитать это со сцены? После всего, что случилось на Пниксе?

Я не сдавался.

- Но нас будут судить! Это похлеще, чем процесс об Анаксагоровых камнях...

Еврипид заговорил быстро и горячо.

- Мы должны бороться. Критий...

Он запнулся. Я все понял.

- Критий?! Так это слова Крития?!

Еврипид отвернулся и уже почти кричал. Хористы поглядывали на нас с тревогой.

- Нет! Это мои слова!! Если не хочешь или боишься, я сам их произнесу. Ты уйдёшь за сцену, а я надену твою маску. Многие зрители и не заметят. Но эти слова должны быть услышаны афинянами.

Я прикусил губу. Опять мойра натянула нить моей судьбы до предела. Что обо мне подумают люди, если я откажусь? И что скажет Хлоя? Ее образ все и решил.

Вздохнув, я сказал:

- Нет, Еврипид. Я сыграю эту роль до конца. Если эти слова должны прозвучать, я их произнесу. Иначе зрители почувствуют фальшь, и всё будет напрасно.

В этот момент в дом Еврипида вошла Эльпиника. Впервые за столько дней. Она была одна, если не считать фракийского телохранителя. Одна! Сердце ёкнуло. Поздоровавшись, она села на своё место под навесом и стала смотреть репетицию, как не в чем не бывало.

А в перерыве, подойдя ко мне, она взглянула в глаза и произнесла своим завораживающим голосом:

- Не буду говорить обиняками, Эвриптолем.

Посмотрев куда-то в небо, она продолжила:

- Ты знаешь, что Хлоя - дочь Кимона, моего брата. Девочке многое пришлось пережить для столь юного возраста. Она родом из Фракии. Отец рано покинул её, и в двенадцать лет она вынуждена была бежать от какой-то распри, вспыхнувшей в царском доме её фракийской матери.

Эльпиника вздохнула.

- Хлоя нашла приют в Афинах, в доме отца. Для меня она стала дочерью, для сыновей Кимона - сестрой. Обрела счастье у нашего очага. А теперь моё сердце разрывается, когда я вижу её страдания.

Эльпиника снова цепко поймала мой взгляд:

- И всему виной Эрот …и ты, Алкмеонид. Скажи мне: любишь ли ты её, Эвриптолем?

Я ответил не задумываясь:

- Я люблю её, как Орфей - Эвридику и готов пойти за ней куда угодно, хоть на край света!

Эльпиника широко улыбнулась, не раскрывая рта.

- О, это прекрасно! Но надеюсь, до этого дело не дойдёт. В Афинах и так почти не осталось аристократов. Я постараюсь сделать всё, чтобы вас соединить...

Взяв меня за руку, она продолжила:

- Но ты должен мне помочь. Передай Периклу нечто важное. Запомни слово в слово: «Первый договор Каллия всё ещё у Эльпиники, и она готова отдать его как свадебный подарок Эвриптолему. Взамен Перикл должен обещать, что снимет блокаду с Мегар и не выдвинется стратегом на следующий год».

Сжав мою руку, она добавила:

- Если это не заинтересует Перикла, я могу отдать договор кому-нибудь другому. Например, Фукидиду.

Повернувшись, она пошла походкой богини к выходу и уже в дверях бросила:

- Встретимся послезавтра. Здесь же.

Глава 8

Тем же вечером я был у Перикла.

- Эвриптолем, хайре! Нечастый ты гость у меня. Как отец? Что- то случилось? - слегка удивился он.

- Хайре, Перикл! С отцом всё в порядке. Я пришёл к тебе не по семейным вопросам.

Мы заперлись в гостиной-адроне, и я передал ему послание Эльпиники.

Выслушав его, Перикл с досадой ударил кулаком по деревянному ложу.

- Они считают, что таким образом можно избежать войны со Спартой! Этот старый зануда Фукидид не видит дальше собственного носа. Он забыл, как мегарцы предали нас пятнадцать лет назад, и как спартанцы стояли под стенами Афин!

Вскочив с ложа, он зашагал по комнате, словно не замечая меня.

- Клеарх уже в Пегах, среди мегарских изгнанников. Ещё чуть-чуть - и народ Мегар восстанет, к власти придут наши люди. Тогда спартанцы в случае войны не дойдут до Аттики, завязнув в Мегариде. Ещё немного...

Затем, остановившись, он посмотрел на меня и добавил, ухмыльнувшись:

- Фукидид, говоришь? Старая плутовка. Опять она лезет в политику. А может, Эльпиника блефует? Нет у неё никакого договора Каллия.

И уже жёстче бросил:

- Передай ей, Эвриптолем: если всё, что она говорит, - правда, пусть покажет договор. А ещё пусть докажет, что это не она распускает грязные слухи об Аспасии.

Добавлю здесь несколько слов об Аспасии- чтобы понятнее стали последние слова Перикла.

Аспасия, подруга Перикла, была родом из Милета. В Афины она приехала с сестрой, вышедшей замуж за знатного афинянина Алкивиада.

С Периклом они познакомились на свадьбе Клиния, сына Алкивиада- старшего, приходившегося родственником обоим. Молодая, красивая Аспасия покорила сердце Перикла блестящим умом и свободой мысли - качествами, столь необычными в среде афинянок, больше всего на свете чтущих добродетель.

Женатый Перикл, обезумев от стрелы Эрота, в сорок пять лет бросил ради неё семью и двоих сыновей. Жениться на Аспасии он не мог, так как сам ранее провёл закон о признании брака только между афинянином и афинянкой.

И, конечно, в среде аристократок, да и не только, Аспасию навсегда заклеймили как гетеру, содержанку. Но умная Аспасия извлекла немало пользы из этого статуса. Она свободно принимала участие в беседах с великими мудрецами Эллады на симпосиях, которые организовывала в доме Перикла. И вскоре, прослыла умнейшей их женщин Афин, на зависть своим клеветницам.

Перед Самосской войной Аспасия подарила Периклу сына. Её стали обвинять в том, что именно она - виновница жёстких решений Перикла. Например, о защите Милета от Самоса.

Перикл опровергал все слухи, хотя - кто знает? - возможно, он действительно советовался с возлюбленной.

На следующий день, как договаривались, я всё рассказал Эльпинике. Она ухмыльнулась и кивнула, словно подтверждая сделку.

А чуть позже вся агора видела, как Эльпиника в сопровождении Хлои подошла к Аспасии и заговорила с ней, как с давней подругой. Затем их заметили в Одеоне, на одном из поэтических чтений. Потом ещё где- то. По городу поползли слухи.

И вскоре Афины потряс новый скандал. Комедиант Гермипп утверждал, что видел, как Аспасия отвела Эльпинику в дом Перикла. Гермипп подал на Аспасию в суд, обвиняя её в том, что она приводит Периклу свободных женщин.

Вынужденный оправдывать перед собранием свою возлюбленную по такому нелепому обвинению, Перикл своими эмоциями вызвал жалость и сочувствие толпы. Многие тогда приняли за проявление слабости и он это понимал.

Как понимал и то, что, на созданную им государственную систему надвигается новая напасть в лице беспощадной и неразборчивой в методах партии Клеона, порождённой этой же системой.

Была ещё одна причина волнений Перикла. И об этом я узнал от Хлои.

Однажды утром, во время репетиции, она ворвалась в дом Еврипида. Выглядела она взволнованной. Едва поздоровавшись со всеми, она направилась ко мне.

Я замер от волнения, не смея ни о чём думать. Взяв меня за руку, она отвела в сторону и взглянула прямо в глаза. Сердце забилось сильнее. Я улыбнулся, не в силах сдержать нахлынувшее счастье. Хлоя лишь на миг ответила на мою улыбку и, став очень серьёзной, сказала:

- Эвриптолем, Перикл в беде. Договор, что Эльпиника передала Периклу, украли. Эльпиника просит тебя помочь. Дело это не требует огласки, но ты уже знаешь про договор... и тебе доверяют - и Перикл, и Эльпиника. - Помоги. Эльпиника очень просит…Я прошу тебя.

Её открытые глаза и эти слова пронзили моё сердце, и я понял, что могу её потерять, если не сделаю это.

- Конечно, любимая, - ответил я ей так же тихо. - Я помогу.

Вскоре я уже был в доме у Перикла. Я застал его в обществе Клеарха- седого сухощавого мужа лет пятидесяти с тяжёлым цепким взглядом. Я видел его на Самосе.

Все знали его как тайного советника Перикла. И именно после его общения с самосцами в своё время я чуть не получил клеймо на память. Перикл и Клеарх встретили меня настороженно.

- Эвриптолем, мне сейчас некогда, - произнёс Перикл чуть раздражённо.

- Перикл, я от Эльпиники, - ответил я быстро.

Мужчины переглянулись.

- Продолжай, - сказал Перикл.

Я подошел поближе.

- Эльпиника не крала договор. И я готов помочь его найти.

- Ты?.. - Перикл на пару мгновений задумался. - Ну что же, раз ты знаешь, попробуй. Помогай Клеарху и делай всё, что он скажет. И добавлю... Считай, что от этого зависит твоя женитьба на этой девчонке из Филаидов.

Перикл обратился к Клеарху:

- Только тихо. Об этом никто не должен знать...

- А что в договоре, Перикл? Кому он мог понадобиться? - спросил я.

- Верно мыслишь, Эвриптолем. У Аспасии со вчерашнего вечера пропали две служанки - сёстры- киприотки. Клеарх, найди их для начала. Возможно, они бежали в Мегары. А ты, Эвриптолем, узнай всё от Эльпиники. Выясни у старой интриганки, не играет ли она опять, и кто мог знать хоть что-то про этот договор...

После чего Перикл добавил задумчиво:

- А в договоре лишь устаревшие соглашения мертвецов. Но эти соглашения наши враги - как внутренние, так и внешние - могут использовать для разжигания большого пожара... Так что лучше сразу уничтожьте этот свиток.

* * *

По моей просьбе Хлоя привела Эльпинику на репетицию.

Та выглядела уставшей, словно груз всех лет вдруг лёг на её плечи. Присев под навесом, она взглянула на меня и грустно улыбнулась.

- Мы крепко сдружились с Аспасией. Она единственная достойная собеседница в Афинах. И она поведала мне, что произошло. Это я попросила Хлою поговорить с тобой.

Эльпиника посмотрела в весеннее хмурое небо.

- Мне жаль, что так всё вышло. Я так надеялась безболезненно и с пользой избавиться от этого мертворождённого ребёнка Ареса и Ники... Положить конец вражде. Старой и новой... Но Гермес - лукавый бог.

Я перебил ее нетерпеливо, так как не был расположен слушать эти архаичные выражения. Но старался, все же быть учтивым:

- Скажи, Эльпиника, что в этом договоре? Кто о нём знал? Кому он мог понадобиться?.

Эльпиника взглянула на меня внимательно и серьёзно.

- Что в договоре? Хорошо, я расскажу... А ты расскажешь эту историю моим внукам, когда придёт время.

И Эльпиника, опять уставившись в небо, раскачиваясь, как рапсод- сказитель, начала свой рассказ:

- У моего отца, Мильтиада, правившего в далёком Херсонесе Фракийском, было два сына и дочь. После того, как Царь Царей победил ионийских эллинов, отец был вынужден бежать из Херсонеса. Но во время побега в плен к персам попал его старший сын и мой брат Метиох. Царю Дарию понравились ум и благородная выдержка брата, и он оставил его при дворе, женив на благородной персиянке. Когда же, благодаря Мильтиаду, афиняне победили персов при Марафоне, Дарий не убил Метиоха, который уже обрёл счастье с персидской женой и детьми от неё, а лишь отправил в изгнание в далёкую Согдиану.

Эльпиника, пригубив из поднесенной рабом чаши, продолжила:

- Много лет спустя эллины нанесли поражение царю Ксерксу, сыну Дария. И среди героев той войны одним из первых был Кимон, мой брат и сын Мильтиада. Посольство афинян во главе с Каллием, сыном Гиппоника, моим мужем на тот момент, поехало ко двору Ксеркса с одним условием от Кимона: «Свободы и мира всем эллинам от Кипра до Понта».

В те времена Персидскую державу сотрясали мятежи сатрапов и страшный голод. Ксеркс, пытаясь удержать свою власть, обвинял во всём придворных и казнил сановников ежедневно. Он без обсуждений подписал договор об окончании войны с эллинами. Но в ту же ночь Ксеркс был убит заговорщиками в своём дворце.

В суматохе мятежа афиняне сумели сбежать из дворца с договором, вернуться в Элладу и были встречены дома с великими почестями. Каллия тогда щедро наградили.

Эльпиника опять перевела дух и продолжила. Я слушал, затаив дыхание.

- Очень скоро победивший в дворцовой междоусобице молодой Артаксеркс, став Царей Царей, решил, что условия договора слишком невыгодны для его великой державы. Он вызвал из изгнания Метиоха и, взяв в заложники его семью, отправил в Афины аннулировать договор с Ксерксом и подготовить новый.

Через много лет разлуки я встретилась с братом. Метиох сказал мне, зачем Царь Царей послал его в Афины. Кимон в то время был изгнан народным собранием и проводил время в охоте у родни во Фракии. А Афины поддержали египтян, восставших против персов, и, по сути, вступили с ними в войну. Было ясно, что мирный договор, что заключил Каллий с Ксерксом, ничего не значит.

И я, видя отчаяние брата, тайно выкрала договор у мужа, тогда ещё важные договоры хранились у ответственных лиц, и попросила своего друга- художника Полигнота сделать копию. С этой копией Метиох на следующий день уехал в Персию.

Эльпиника тихо вздохнула и опустила взгляд на землю.

- Много позже, когда Кимон погиб, а Метиох тайно бежал с семьёй в далёкую Индию, Артаксеркс узнал, что старый договор с Ксерксом, копию которого он публично сжёг, всё ещё существует, а новый договор не заключён. Он посылает тайных послов к Периклу, вставшему тогда у руля Афинского государства.

Перикл, ведущий тяжёлую войну со Спартой и потерпевший катастрофу в Египте, идёт навстречу. Каллий опять едет в Персеполь и, порвав перед Артаксерксом договор с Ксерксом, заключает мир, выгодный Афинам и Персии.

По новому договору персы не должны заходить в Эгейское море, а греческие города на его побережье получали полную автономию, но в подданстве Царя Царей. Афинские же триеры не должны подходить к берегам Кипра и Африки.

Когда договор зачитали на Пниксе, Фукидид обвинил Каллия и Перикла в предательстве дела Кимона и эллинов, живущих на Кипре и Киренике. Каллия отдали под суд и чуть не лишили жизни, но Перикл сумел убедить собрание, что всё было сделано на благо Афин, напомнив особо рьяным патриотам о проигранных недавно битвах и критическом положении полиса.

На этот раз Эльпиника облегчённо вздохнула полной грудью и слегка улыбнулась.

- Наконец- то я сбросила с плеч этот груз. Не осуждай меня, Эвриптолем, за то, что я предала Афины ради родного брата. Я была очень зла на граждан Афин за то, что они изгнали героя Кимона и разорвали мир, который он с такой честью завоевал. Метиох был самым добрым моим братом, и я не могла бросить его. Да и этот договор не принёс бы мира Элладе. Найди его, и пусть Перикл выполнит свои обещания и поступит с ним так, как нужно Афинам. Несмотря ни на что, я доверяю ему. Он честно служит полису.

- Эльпиника, скажи, кто ещё знал про то, что этот договор у тебя? - спросил я, вспомнив, что договор украли.

- Полигнот, но он давно покоится в Аиде.

- И ещё вопрос, Эльпиника. Если Метиох увёз копию договора к Артаксерксу, а Каллий отвёз оригинал, откуда у тебя ещё одна копия? - спросил я, догадываясь об ответе.

Эльпиника улыбнулась полной улыбкой пожилой женщины. Годы наложили свой отпечаток - в складках морщинок проступали остатки белил. Но она была мила в этот момент. Настоящая, живая, умная... и очень женственная.

- Каллий повёз в Персию тоже копию... Это же просто.

Глава 9

В доме Перикла Клеарх выяснил, что пропавшие служанки были сёстрами- киприотками. Звали их Никодема и Калла, и одна из них, Калла, прислуживала за столом, когда Эльпиника передавала договор Периклу.

- Киприотки? - спросил я, вспоминая рассказ Эльпиники о том, как Каллия обвинили в предательстве Кипра.

- Киприотам очень интересен этот договор. Нужно искать связи этих сестёр с соотечественниками, - озвучил я свои мысли Клеарху.

- Я уже всё нашёл, - с ухмылкой сказал Клеарх. - В Пирее у одной из девиц, Каллы, есть жених или любовник. Киприот, рыбак и гребец, по имени Алексий. Пошли, найдём его.

Мы нашли Алексия в рыбацкой бухте Пирея. Он оказался румяным здоровяком с обветренным открытым лицом. Встретил он нас в своей небольшой лодке, которая, похоже, была его домом. Наши допросы он выслушал хмуро, сплюнул в прибрежную пену и спокойно ответил:

- Каллу я видел на прошлой неделе. Почему она сбежала от Аспасии, не знаю. Проблем с хозяйкой у неё не было. Странно, я почти накопил денег на её выкуп. Где её искать, не знаю.

Клеарх внимательно посмотрел в его глаза и сказал, довольно грубо:

- Алексий, ты метек - иноземец. И если выяснится, что ты укрываешь беглых рабов, наказание будет очень суровым.

Алексий ответил в том же тоне:

- Я исправно плачу налог, ничего плохого не сделал и не нужно мне угрожать. У меня никого нет. Ищите сами.

Клеарх тут же вошёл и осмотрел лодку Алексия, как будто ждал приглашения. Убедившись, что под сетями и корзинами никого нет, он сказал Алексию:

- Алексий, я чувствую, что ты что- то скрываешь. Не заставляй меня применять пытку. Твоя Калла ввязалась в очень серьёзную игру. Береги её. За помощью бегите в дом Перикла, вас пустят.

Но предупреждения Клеарха не помогли девушкам. Их бездыханные тела нашли на пустыре у холма, на самой окраине Пирея тем же днём. Нашли случайно в кустах.

Клеарх, который прибыл к месту находки чуть раньше меня, уже обследовал место. Тела спрятали небрежно, лишь убрав с виду. Да и хорошо прятать было бессмысленно. Трава вокруг была чёрного цвета от запёкшейся крови. Несчастные были убиты быстро, умелым ударом по горлу. Девушки лежали рядом и широко раскрытыми удивлёнными глазами смотрели в небо. От вида их бездыханных тел, бледных лиц и чёрных от крови хитонов закружилась голова.

- Фракийский нож. Убийца знал своё дело. А девушки знали убийцу и доверяли ему. Следов пыток или видимой борьбы не видно. Убиты вчера вечером, - тихо сказал Клеарх, нахмурив брови.

Над одним из тел, упав на колени, громко рыдал великан Алексий. Клеарх подошёл к нему. Опустился рядом.

- Алексий, с кем встречалась Калла? Кто её убил? - тихо спросил Клеарх.

Великан прекратил рыдать и вдруг вздрогнул. На лице его отобразились испуг, боль отчаяния, которых вытеснил гнев.

- Гигесистрат, - прошептал он, глядя в глаза Клеарху.

- Кто такой Гигесистрат? - нараспев повторил имя Клеарх.

- Я найду его, - встав с колен, сказал Алексий. - Я вырву его чёрное сердце.

Быстрым шагом он зашагал в сторону улиц Пирея.

- За ним, - кивнул мне Клеарх.

Мы быстро пошли за Алексием, держась от него на небольшом расстоянии. Прямые улицы Пирея позволяли это делать без труда. Поначалу Алексий довольно долго целенаправленно ходил от одного места к другому, разговаривая с разными людьми. Но постепенно его походка стала рваной, а маршрут бесцельным. Наконец он сел на камень мостовой, прислонившись к стене дома, и обхватил руками голову.

- К фуриям, - ругнулся Клеарх, и мы подошли к Алексию.

- Алексий, так кто такой Гигесистрат? - спросил он, когда мы оказались рядом.

- Похоже, я совсем не знаю этого пса, - угрюмо ответил Алексий.

- Но всё же, расскажи. Нам он тоже очень нужен. Калла взяла важный документ. И, похоже, её убили из-за него, - сказал я как можно спокойнее.

Алексий отчаянно завыл.

- Я говорил ей. Предупреждал. А она не слушалась.

Клеарх кивнул мне, мы подняли Алексия с мостовой и отвели в таверну через дорогу, где он сразу осушил поднесённый кувшин неразбавленного вина. Вино его успокоило и развязало язык. И он рассказал нам, кто такой Гигесистрат и почему он считает его убийцей.

Он рассказал, как полгода назад среди киприотов, проживающих в Афинах, появился новый человек. Он представился внуком Онисила, кипрского героя борьбы с персами, и сразу включился в жизнь общины. Люди стали доверять ему, потому что он был добр и очень щедр. А ещё был патриотом Кипра, рассказывая, среди прочего, что афинянин Кимон освободил Кипр от персов, а афинянин Перикл его предал.

Самыми преданными его слушателями были Никодема и Калла, которые родились в рабстве в Афинах, но считали себя киприотками и очень мечтали освободиться и уехать туда. А Гигесистрат был очень учтив и красноречив с ними, рассказывая о красоте и богатстве далёкого острова.

- А вчера Калла прибежала ко мне попрощаться. Она сказала, что Гигесистрат переправляет её и сестру на Кипр. Через Мегары. Мы сильно поругались... О, если бы я знал, чем это кончится... милая...Я не знаю, где найти Гигесистрата. Никто не знает, где он живёт. Пусть его душу каждый день рвут Эринии, - произнёс Алексий и спрятал лицо в своем локте.

- На пристань, - бросил Клеарх. - Алексий, с нами.

Вскоре мы шли от судна к судну, вглядываясь в лица людей, отплывающих из Афин. Навигация ещё не началась, но находились смельчаки, которые пускались в плавание. Но сегодня по приказу Перикла никого не выпускали из города, поэтому шанс найти убийцу ещё оставался.

У одного из торговых судов краснобородый финикиец, разодетый в пёстрые одежды, увидев нас, и возможно приняв за портовых чиновников, вдруг возмущённо закричал:

- Вы, афиняне, оплатите мне убытки? Мой кормчий говорит, что надвигается буря. И если мы не отплывём сейчас, застрянем тут надолго. Опять придётся платить вам за стоянку. Подавитесь своими деньгами!

И, взмахнув рукой, он швырнул перед собой добрую горсть мелочи. Откуда- то появились многочисленные нищие и рабы и бросились их подбирать. Началась свалка.

За спиной у финикийца моё внимание привлёк раб, который двигался не так, как остальные. К своему изумлению, я вдруг увидел знакомые глаза. Глаза принадлежали чумазому рабу со свежеобритой головой. И одновременно с этим совсем другому человеку, далёкому от этого места.

- Гигесистрат! - рявкнул Алексий рядом.

Гигесистрат, перескочив через свалку дерущихся за деньги, увернувшись от скифа-охранника, уже бежал, расталкивая толпу, по широкой площади перед судами. Мы побежали за ним.

Гигесистрат добежал до улиц и свернул за угол одного из домов. Алексий не отставал от него. Я бежал следом, пытаясь не потерять из виду спину Алексия. Мы долго петляли по лабиринту, устроенному зодчим Гипподамом, пока я не услышал короткий крик впереди. Вскрикнул Алексий.

Завернув за угол, я увидел распластанное на мостовой тело великана в луже крови. В тот же миг я ощутил остроту клинка, приставленного к моему горлу. Немногочисленные прохожие, обступив нас, держались на расстоянии. Появился Клеарх и двое скифов с луками наизготовку.

- Гигесистрат, отдай договор, отпусти Эвриптолема - и можешь убираться, - сказал Клеарх, оценив обстановку.

- Я не отдам договор. Он ценен для Афин - как яд, которым ваши лучники могут смазать свои стрелы, направленные против персов,- ответил ему Гигесистрат.

- Этот договор ценен, как ядовитая змея в мешке. Ценен тем, что он в мешке, - парировал Клеарх.

- Согласен. Тогда сожжём его. Неси огонь, - ухмыляясь, сказал Гигесистрат.

Клеарх кивнул, и вскоре один из скифов принёс факел. Гигесистрат свободной рукой поджёг папирус, который быстро занялся и сгорел под нашими удивленными взглядами.

- И пусть Перикл знает - между персами и эллинами мир, - спокойно произнёс Гигесистрат.

После этого Гигесистрат за хитон подтащил меня за угол. Затем шепнул мне:

- Ну вот, Эвриптолем, ты спас мою жизнь, а я сохраню твою...

И я вспомнил этот голос и эти глаза. Это был Гигес – персидский соглядатай, с кем судьба меня свела на Самосе.

Гигес, сильно толкнув меня в сторону Клеарха и скифов, сбил одного из них с ног. И скрылся в переулке. Второй скиф рванул следом.

- Хвала Афине, договор уничтожен, Эвриптолем, - сказал Клеарх, помогая мне подняться. - И теперь мы знаем, кто у нас в Афинах «глаза и уши» Царя Царей.

- Я уже встречался с ним на Самосе, - ответил я.

- Вот как! - по-новому посмотрев на меня, сказал Клеарх. - Расскажешь.

Клеарху не удалось поймать Гигесистрата в тот день. Хотя организованная им погоня длилась до ночи. Но, хвала Афине, договор был уничтожен при свидетелях. Именно такой отчёт дал Клеарх Периклу. И того он вполне устроил.

Глава 10

Наконец пришла весна. Аид отпустил свою жену Персефону, и та на радостях покрыла луга и сады цветным покрывалом. В Афины пришли Великие Дионисии. Началась навигация, и со всей Эллады в Пирей прибывали суда с ежегодным взносом Морского союза.

От свящённого участка возле театра древнюю деревянную статую Диониса торжественным шествием понесли через Афины. Нарядно одетые горожане шли с корзинами полными даров. Хор пел бесчисленные гимны любимому весёлому богу. У алтаря двенадцати богов на агоре жрецы принесли жертву. После все участники шествия, разбились на шумные танцующие и поющие компании. Город гудел, как потревоженный улей. Вино полилось рекой, музыка не смолкала, а танцы продолжались до глубокой ночи.

Следующие два дня в Одеоне состязались молодые и взрослые певцы. В этот раз без меня. Я готовился к одному из самых важных выступлений в своей жизни.

На четвёртый день в театр с утра потянулись люди.

Я стоял за кулисами и смотрел, как заполняется огромная каменная чаша, вырубленная в склоне Акрополя. Театр вмещал четырнадцать тысяч зрителей. Четырнадцать тысяч! Маленький город! Сама мысль об этом кружила голову.

Внизу, в первых рядах, рассаживались аристократы и богачи, одетые в дорогие наряды, обсуждать которые будут ещё несколько недель. За ними располагались зажиточные граждане - те, кто мог позволить себе купить хорошее место. Ещё выше сидел простой народ - ремесленники, торговцы. А на самом верху, на деревянных скамьях под открытым небом, теснились феты, метеки и чужестранцы. Все выглядели нарядно и торжественно. Рядом со сценой уже стояла деревянная статуя главного зрителя - Диониса. В воздухе висело предвкушение чуда. Чуда, которое несёт этот бог людям.

Когда театр наполнился до отказа и стало относительно тихо, началась официальная часть.

На сцену вышли десять афинских стратегов, совершивших жертвенное возлияние вином перед статуей Диониса. Затем под возгласы одобрений и поддержки выходили сыновья граждан, павших за отчизну в прошедшем году. После, союзники пронесли золото и серебро в казну Морского союза. Наградили золотым венком Агазона, победившего в Дельфийских играх.

Наконец в жертву Дионису принесли поросят. Жрецы Диониса собрали кровь в чаши и прошли по рядам зрителей, окропляя ею всё вокруг и раздавая мелкие кусочки сырого мяса. Зрители разрывали эти кусочки и передавали друг другу, пачкая нарядные одежды и губы священной гекатомбой, соединяясь с богом через священную трапезу.

Во время ритуала главный жрец Диониса, Феофил, со сцены торжественно рассказывал миф о рождении бога. Великолепная акустика чётко доносила его слова даже до верхних рядов.

- Слушайте, люди! Когда Семела, смертная мать Диониса, по наущению ревнивой Геры, попросила своего возлюбленного Зевса явиться ей во всём божественном блеске, она невольно сгорела в пламени его огня, - гремел его голос по театру, напоминая зрителям знакомый им с детства миф. - Но Зевс спас её недоношенный плод, зашив его в своё бедро. Дионис родился из бедра Зевса!

На сцене актёры из труппы Софокла стали разыгрывать действие. Жрец продолжал:

- Но ревнивая Гера послала титанов убить младенца. Титаны разорвали Диониса на части и съели его. Лишь Афина успела спасти сердце бога. Зевс проглотил это сердце и возродил Диониса. Так Дионис родился дважды!

Его голос достиг вершины торжественности.

- А титанов, разорвавших его сына, Зевс превратил в пепел. Этот пепел смешался с глиной.

Феофил сделал театральную паузу, обвёл зрителей своим пронзительным взглядом и произнёс:

- Помните, люди! Прометей сделал людей именно из этой глины, а значит, частица Диониса и Зевса в каждом из нас!

Театр тихо загудел. Зрители ждали этого момента. Пришло время театрального действия.

Архонт вызвал хор первого автора. По жребию им был Софокл.

Я стоял за кулисами и наблюдал за его представлением. Сатирическая драма и две трагедии Софокла рассказывали о разрушении Фив эпигонами - сыновьями семерых героев, павших в первом походе.

Аристарх, исполнявший теперь у Софокла главную роль, был великолепен. Голос его то гремел, как весенний гром, то становился тихим, как шёпот летнего ветра. Грациозные движения были выверены до мелочей. Великолепная маска сидела идеально.

Софокл гениален в искусстве создания глубокого и поучительного сюжета. Текст стихов был прекрасен. Музыка - торжественна и возвышенна. Трагедии захватывали, заставляли зрителей плакать и трепетать. Овации гремели после каждого действия. Я слушал эти овации и чувствовал, как сжимается сердце. Софокл был силён. Очень силён. И победить его будет очень непросто.

Наконец последние овации затихли. В театре повисла пауза. Очередь была за нами.

Перед выходом на сцену мы собрались вокруг Еврипида.

- Друзья мои, - сказал он тихо, - надеюсь на вас. Софокл превосходен. Но мы великолепны. Мы не учим, мы заставляем думать. Мы не утешаем, мы тревожим. И пусть некоторым это не понравится. Но те, кто думает, оценят нас как надо.

Он посмотрел на меня.

- Эвриптолем, помни - ты гений. Дионис любит тебя. И она среди зрителей...

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. И только чувствовал, как дрожат мои колени.

В сатирической драме Еврипида хор рассказывал о герое Беллерофонте, убившем родного брата и вынужденном бежать.

Когда зрителям открыли декорации Филиппа, гул удивления прошёлся по театру.

- Посмотрите! - крикнул какой- то малый из среднего ряда. - Это настоящий Олимп! Я был в этом месте!

Публика была в восторге.

Во время первой трагедии любовные терзания молодой Сфенебеи, так эмоционально исполненные Артемием, нашли отклик в сердцах зрительниц. Ведь большинство оваций было от них. Наверное, слова Сфенебеи были им ближе, чем нравоучения Софокла. Я улыбался под тяжелой маской.

А когда деревянный Пегас Асопия со мной и Артемием на спине взлетел над сценой, театр замер.

Четырнадцать тысяч ртов открылись в изумлении.

Мы с Артемием парили над орхестрой на спине крылатого коня. Под нами расстилалась сцена, задрапированная синей материей, которой хор изображал волны моря. Ветер трепал мой хитон. Сердце колотилось от восторга и страха одновременно, как когда- то на таране триеры в самосских водах.

Механизм Асопия работал безукоризненно. Пегас летел плавно, как настоящая птица. Помню, как я произнёс свой последний монолог, и Артемий в роли Сфенебеи упал с Пегаса на огромный мешок с соломой, заранее положенный за декорацией. Хор накрыл его материей, изображая морские волны, поглотившие несчастную.

От неожиданности зрители на верхних рядах повскакали. Кто-то закричал.

И за тем - взрыв. Овации прокатились, как волна, от первых рядов до самого верха.

- Чудо! - кричали одни.

- Как он летит?! - изумлялись другие.

- Это боги помогают! - восклицали третьи.

Даже аристократы в первых рядах аплодировали стоя. Еврипид торжествовал. Казалось, успех был полным.

Но триумф был недолгим. В середине второй трагедии случилось то, чего мы опасались.

Я произносил монолог Беллерофонта- те самые опасные строки, которые Еврипид мне вручил последними:

- Нет Зевса на Олимпе. Для дураков придуманы рассказы.

Театр замер. Тишина стала тяжёлой, гнетущей, как перед грозой. Я чувствовал эту тишину кожей. И продолжал:

- Для человека, что не прочь подумать, все эти древние истории лишь сказки.

Но на верхних рядах послышался ропот.

- Ведь говорят, что справедливы боги, а посмотрите, что творится на земле.

Ропот усилился. Я продолжал:

- Тираны грабят, убивают. Таким звон золотых монет дороже их родных семей. Народы, что, нарушив клятву перед Зевсом, разграбив города слабее, живут счастливее тех, что в благочестии своём усердно молятся.

Кто-то с верхних рядов крикнул:

- Да это он про Самос!

Потом еще:

- Накликает на нас гнев Зевса!

И тут политик Клеон резко поднялся со своего места.

- Довольно! - заорал он так, что голос его разнёсся по всему театру. - Хватит с нас этого богохульства!

В тот же миг верхние ряды взорвались. Люди вскочили со своих мест.

- Богохульники! - кричали одни.

- Покарать их! - вопили другие.

На сцену и в хор полетели остатки перекуса, что они принесли с собой. Хор в ужасе отступил к задней стене. Музыканты перестали играть. Театр наполнился только воплями гнева.

И уже самые рьяные стали спускаться к сцене. Охранники-жрецы как-то пытались их остановить, но были избиты и оттеснены. Музыканты и хористы с воплями ужаса полезли на сцену.

В этот момент на сцену выскочил взволнованный Еврипид.

- Послушайте, друзья! Не гневите Диониса, он наш главный судия. Дайте доиграть трагедию актёрам до конца. Вспомните миф. Беллерофонт хулил богов. Я, Еврипид, обещаю вам, что эта хула будет наказана, - кричал он, пытаясь успокоить бурю.

Но толпа не слушала. Вопли усиливались. Люди продолжали напирать.

В этот миг со своего места встала Хлоя. И громко захлопала. Размеренно, демонстративно. За ней поднялась Эльпиника. А потом встали и зааплодировали аристократы. Первые ряды, где сидели видные люди города, поднялись и начали хлопать в ладоши. Поднялось немало зрителей и в средних рядах.

Но народ с верхних рядов и не думал униматься. Напротив, вопли стали ещё громче:

- Богачи защищают безбожников!

- Опять аристократы против народа!

Эльпиника, сидевшая рядом с Фукидидом, пристально взглянула на Перикла. Перикл, до этого сидевший неподвижно, вздохнул. Встал. Поднял руку. И великолепная акустика театра разнесла его величественный голос по всем рядам:

- Граждане!

И люди начали затихать, прислушиваясь к знакомому голосу, которому привыкли верить. Не сразу, но постепенно.

- Граждане, - повторил Перикл, когда шум немного стих. - Нет оснований не верить Еврипиду. Хула на богов Олимпа будет наказана. Увидим же это. Или кто-то этого не хочет?

Последние слова он произнёс с лёгкой иронией, почти с насмешкой, повернувшись к Клеону. Толпа заколебалась. Кто-то сел обратно. Кто-то продолжал стоять, но уже не кричал.

- А если хула на богов не будет наказана, - продолжал Перикл, - то мы сами позаботимся об этом. Но сейчас - пусть актёры доиграют. Ради Диониса, чей праздник мы сегодня справляем.

Он продолжил пристально смотреть на Клеона. И тот, нехотя сел. После этого, ещё немного пошумев, уже все буяны, ворча, уселись на свои места.

Беллерофонт, как и положено по сюжету, упал с Пегаса. А перед смертью он горько и красноречиво раскаялся за своё богохульство. Но овации зрителей были слабыми. Это был провал.

Театральный день подошёл к концу.

Глава 11

Мы вышли за сцену. Еврипид стоял, убитый горем. Люди из хора расходились молча, не глядя друг другу в глаза. К нам подошли Фукидид и Перикл.

Перикл первым нарушил молчание:

- Еврипид, не печалься. Трагедия прекрасна, а декорации и Пегас выше всяких похвал. Фукидид, ты не зря вложил свои деньги. Думаю, эти стихи и сюжет останутся в веках. Жаль, народ сейчас её не принял.

- Эту трагедию примут те, кто не прочь подумать, как ты сказал, - отозвался Фукидид. - А толпа шумящих оборванцев на верхних рядах - это только часть народа. И чем меньше эта часть, тем сильнее полис.

- Наш полис силён всеми своими гражданами, - возразил Перикл.

Фукидид усмехнулся:

- Может, толпа фетов и сила, но ею трудно управлять. Не удастся приручить волка - всё равно он укусит. Ты, Перикл, как Пандора, открываешь пифос, полный бед для нашего города. И первым оттуда вылезет безродный демагог, этот Клеон, который ненавидит нас, аристократов, и сожрёт наши семьи, как свою колбасу. Ты же уже почувствовал его аппетит?

Перикл глубоко вздохнул:

- Предстоит война со Спартой и Коринфом. Выиграть её мы сможем только на море. А на кораблях нужны гребцы. Где нам их набрать, если не из фетов?

- Война, как Олимпиада, полна непредвиденных случайностей, - ответил Фукидид. - Хотя бы не начинай её сам. Иначе после первой же неудачи станешь виновником всех последующих бед.

- Коринфяне прислали своих добровольцев в осаждаемую нами Потидею, - сказал Перикл. - И они заставят Архидама начать войну. Поэтому, как в кулачном бою, преимущество у того, кто ударит первым.

- На суде считается, что драку затеял тот, кто ударил первым, - возразил Фукидид. - Эта война затронет всю Элладу. Справедливость может быть последним камнем, что ляжет на весы полиса, выбирающего сторону. Причём большим камнем.

Перикл опять вздохнул. Взглянув на верхние ряды, уже пустеющие, он произнёс задумчиво:

- Справедливость... Когда- то я призывал эллинов к общему и справедливому союзу. Союзу мирных городов - ионян, дорян, всех, кто разговаривает на нашем языке. С совместными храмами, жертвами богам и охраной морских путей. Но наши послы вернулись ни с чем. Полисы боялись Спарты, зная, что она никогда не пойдёт на такой союз. Вражда - это стихия Спарты. Только в ней она сильна. И пока Спарта сильна, в Элладе не будет мира. И справедливости.

Он помолчал, глядя на статую Диониса.

- Но ты прав, Фукидид. Я попробую приманить богиню справедливости. Хотя вряд ли она согласится.

Затем Перикл повернулся к Фукидиду и взглянул ему в лицо:

- И ещё хочу сказать: не время нам враждовать в собственном городе на радость врагам. Иначе нам и враги не нужны - мы сами друг друга перебьём. Я предлагаю положить конец вражде между нашими родами. И в знак нашего примирения выполню то, что обещал Эльпинике, и пойду на сделку со Спартой.

Фукидид широко улыбнулся:

- Я тоже готов замириться с тобой, Перикл. Хотя буду жалеть о таком достойном противнике.

И, засмеявшись, вдруг повернулся ко мне. После пережитого на сцене я почти не понимал их диалог. Но то, что он сказал, вмиг сбросило с меня оцепенение.

- Кстати, Эвриптолем. Я сказал, что ты приедешь за Хлоей, только когда твоя упряжка будет лучшей в Элладе. На днях пришла новость, что колесница олимпионика Аристомеда разбилась на Истмийских играх. Все его лошади и возница пали, а от колесницы остались дрова.

Он рассмеялся, довольный своей шуткой и моим ошеломлённым видом.

- Так что теперь ты можешь приезжать за ней.

* * *

Той же весной Хлоя оставила в родовом храме Эака свои детские игрушки и прядь волос, расплела косу, омылась из источника Афины и надела белую тунику с красным покрывалом. Фукидид устроил прощальный обед у домашнего очага, и Филаиды простились со своей дочерью.

Вечером я приехал за ней на освящённой повозке.

Когда я увидел её в свадебном наряде, сердце замерло. Она была прекрасна, как сама Афродита. Эльпиника, стоявшая рядом, улыбнулась мне и тихо сказала:

- Береги её, Эвриптолем. Ты дал мне слово.

- Как свою жизнь, - ответил я.

- Возвращаю твой платок, - сказал я, протянув ей завёрнутые в её подарок золотые серьги.

И, подняв её на руки, перенёс через порог дома Филаидов. Свадебная процессия тронулась под гимны Гименею, хранителю чистоты брака. Впереди повозки, отгоняя злых демонов факелом, зажжённым от домашнего очага Филаидов, шла Эльпиника- величавая и счастливая.

Как положено, перед нашим домом я отбил Хлою от родни, она зажгла огонь нашего очага и вознесла все подобающие почести богине Гере и всем богам- покровителям дома.

Пир, устроенный моим счастливым отцом, получился на славу. Столы ломились от яств и питья. Певцы и танцоры из труппы Еврипида радовали слух пирующих. А сам Еврипид прочёл свадебную эпиталаму, которую сложил специально для нас, так, что гости аплодировали ему стоя. Хлоя, сидевшая рядом со мной, сжала мою руку, и я понял, что счастливее этого дня в моей жизни не было.

Когда веселье было в разгаре, к Периклу подошёл его помощник Клеарх. Я заметил, как лицо первого стратега Афин мгновенно стало каменным. Он поднялся, извинился и ушёл со свадьбы, сославшись на важные государственные дела.

Хлоя встревожено посмотрела на меня.

- Что- то случилось?

- Не знаю, - ответил я. - Но Клеарх никогда не приходит с добрыми вестями.

* * *

Перикл сделал всё, что обещал Эльпинике. На следующий день после свадьбы он вынес на народное собрание проект постановления о справедливом решении мегарского вопроса, позволяющем избежать конфронтации между двумя эллинскими союзами. Партия Фукидида поддержала его, и проект был принят подавляющим большинством голосов.

Тотчас в Спарту был послан глашатай Антемокрит - молодой энергичный аристократ. Ему поручили не только доставить постановление, но и начать переговоры о созыве общеэллинского конгресса для обсуждения мирного сосуществования обоих союзов.

Казалось, вся Эллада облегчённо вздохнула. На агоре говорили о мудрости Перикла. Старики вспоминали былые времена и надеялись на новый золотой век. А я и Хлоя утопали в весеннем счастье медового месяца, клянясь в любви и верности друг другу на всю жизнь.

Только почему- то Перикл был очень угрюм и тревожен в те дни...

* * *

Прошло десять дней. Антемокрит должен был уже вернуться из Спарты. Но вестей от него не было.

Весть пришла на одиннадцатый день. Страшная и чёрная, как бездна Тартара. Где-то на границе с Мегарой паломники, возвращавшиеся из Дельф, нашли бездыханное тело посланного глашатая Антемокрита на пыльной дороге с перерезанным горлом.

Когда тело Антемокрита принесли на Пникс и положили перед народным собранием, осторожные слова о благоразумии и необходимости расследования утонули в воплях гнева.

Требовали немедленной мести. Одни кричали, что это сделали предатели-мегарцы. Другие - что вероломные спартанцы. Клеон, купаясь в этом гневе, взошёл на трибуну и произнёс пламенную речь о долге афинян отомстить за убитого. Его приветствовали как бога. Бога войны. Старый Фукидид пытался призвать к сдержанности и благоразумию, но его освистали.

Я стоял в толпе и смотрел на бездыханное тело молодого человека, которого видел всего две недели назад. Он был полон надежд. Верил в свою миссию. А теперь лежал на холодных земле со страшной раной на горле.

- Знакомый почерк, - угрюмо произнёс стоящий рядом со мной Клеарх. - Фракийский нож. Твой знакомец?

Я не ответил, лишь, развернувшись, пошёл с собрания.

«Опять война. Будь проклят Арес!»- билась мысль в голове.

Всем стало ясно, что Арес порвал свои путы. Время переговоров закончилось. Вновь предстояли лихие годы междоусобной войны в Элладе. Никто тогда и предположить не мог, чем они закончатся для тех афинян, которые переживут эти годы и вновь увидят богиню мира Эйрену.

Вернувшись домой я обнял Хлою и подумал, глядя на очаг: «Мы только зажгли свой огонь. Куда же сморит милостивая Гера? И за что Зевс наказывает нас? Или ему не понравилось, что кто-то стал сомневаться в его власти?»

- Что будет с нами? - тихо спросила Хлоя.

Я обнял ее сильнее и ответил тоже тихо:

- Что бы ни случилось, мы будем вместе. И я буду беречь тебя, как обещал.

Конец 2 части. Продолжение следует…