Сергей Челяев

Поле бесов

Глава 1

ЦИКЛ ЗОНЫ ОСОБОГО ВНИМАНИЯ: CRYPTO

Сергей Челяев

Поле бесов

Роман

...Шибздик Курлыка как-то болтал по пьяни, что тот, кто вышел из лодки, встретил на берегу одного кекса. Кекс опустился вконец, жил в гробу и вечно орал по ночам, что твой бешеный ревун. И будто бы человек из лодки сразу разглядел в нем целую кучу бесов — две тыщи! Причем без всякого сканера, навроде того, что у нашего Хакима, прикинь?

Вытащил их всех и засунул в свиней. А свиньи потом просто разбежались по свету.

Байки Поля

Глава 1

Ощущения тела — такая зыбкая штука, что доверяться им не стоит ни в коем случае, покуда за тобой не захлопнется самая последняя из дверей Надежды. Это первая и главная заповедь Поля, самая простая и трудная одновременно.

Именно об этом думал сейчас Игнат Фомичев, еще поутру — ратный властник Северных Хранилищ, а ныне вольноопределяющийся и просто старый человек, до смерти уставший бояться. Крепко сжимая цевье тяжелой штурмовой винтовки, любовно хранимой долгие годы нарочно для такого случая, он мысленно досчитал до десяти и осторожно выглянул из-за укрытия — обломка стены в человеческий рост, последней несущей опоры разгромленной трансформаторной будки. Мерзлую траву и остатки бетонного пола густо усыпали осколки красного кирпича.

— Новолипецкая кладка, — машинально отметил Игнат, задумчиво кровеня стену пальцем и внимательно оглядывая окрестности. — А вот обжиг-то явно подкача-а-ал!

Впереди, в двух десятках метров, среди развороченных пластов мокрой глины застыла гигантским слизнем серая осклизлая туша. Под ней уже вовсю пузырились лужицы, все веселее по мере того, как массивное тело монстра отдавало земле жизненную энергию. Хотя какая у них жизнь, у этих бесов, хмыкнул Фомичев — так, одна лишь видимость.

Видимостью были, очевидно, и горелые остовы деревьев, растопыривших редкие угольные сучья, и оплавленные кучи битых кирпичей вперемешку с бетонной пылью и щебнем, что возвышались по всему периметру третьей линии обороны на месте бывших дотов. Во всяком случае, таким Поле представилось сейчас старому властнику.

Правее слизня с бетонной балки, вывороченной из земли, что называется, с корнем, свисало тело конторского. В безупречном сером костюме-тройке, белоснежной сорочке от Фантагеро, щегольском галстуке тончайшего шелка и лаковых вишневых полуботинках конторский выглядел столь неуместно и нелепо посреди поля бойни, усеянного струйками черного жирного дыма, что Игнат не удержался и сплюнул.

— Три-четыре гада... мешают мне жить, — прошептал он, ни на минуту не ослабляя бдительности, слова древней питерской песенки.— Три-четыре гада!

Третий бес валялся бездыханным на дне котлована, аккурат между двух покореженных свай. Ломаная стальная арматура и проволочные колючки опутали его долговязое костистое тело причудливым железным плющом. Игнат достал беса после получасового скрадывания и добил из своего «штуцера» в ту самую минуту, когда это существо с обезьяньими руками до земли и длиннющим красным языком выкрикивало очередную сальную мерзость про его Анну.

Жены уже давно нет на свете, и ей, конечно, все равно, что там о ней думают или говорят в холодных полях Норда или землях ледяного Пояса Белой Королевы. Но Игнат Фомичев больше никому не позволит прохаживаться на ее счет своим мерзким красным языком, ни на том, ни на этом свете. Здесь же, в Поле старый ветеран уже давно утратил ощущение реальной грани между жизнью и небытием. Подобно другим таким же безумцам, получившим от хакимовского сканера «добро» на Очищение.

— Добро, еще чего... — проворчал Фомичев, косясь на перевернутый строительный вагончик. Тот медленно и беззвучно догорал у самого края злакового поля. Призрачное золото его спелых, налитых колосьев, иллюзорные волны крепких стеблей резко контрастировали с чадящими кострами мусора и старых резиновых покрышек вокруг вагончика. От злаков веяло обманчивым спокойствием и порядком, а от земли — лишь горьким дымом и смертью.

Вдобавок сейчас в вагончике догорало тело четвертого гада. Игнат так и не успел разобрать, как выглядит бес скупости — так он определил для себя этого монстра. Лишь в оконном проеме пару раз мелькнул пылающий силуэт с раскинутыми паучьими лапами-руками, да резко оборвался тонкий истошный визг — вот и все, что открылось Фомичеву на закате его мужской зрелости про скупость человеческую.

Он покатал на ладони ребристые гильзы оставшихся трех зарядов и привычно спрятал в карман, про запас. Скупого беса он одолел, равно как и троицу других, пострашнее. Теперь Игнату больше нечего опасаться.

Властник удовлетворенно вздохнул, поднял глаза и — встретился взглядом с другими, красными, с узкими черными зрачками. Задумчивые и холодные, они пристально смотрели на ветерана.

Самое ужасное, что Игнат даже не мог вспомнить, в какой же миг его штурмовая винтовка оказалась отброшенной далеко в сторону. И когда к нему сумели подобраться эти глаза. Разумеется, у его врага было тело — руки или лапы, морда, может быть, даже хвост. Но властник Фомичев уже не видел больше ничего, кроме этих двух внимательных, задумчивых глаз. И ничто на свете сейчас не заставило бы его отвести взгляд.

— Ты... пятый, — пробормотал он пересохшими, горькими от дыма губами. — Только этого не может быть. Я выбрал лишь четырех. Трех-четырех, самых-самых...

— Ты меня не выбирал. Тебе такое не под силу, — шепотом ответила тьма, гнездившаяся в черных галактиках зрачков, устремленных на него. — Я сам выбрал тебя. Этот Пятый — ты.

Игнат рванулся, но тело напрочь отказалось повиноваться. Тогда он попытался в отчаянии напрячь хоть один мускул руки, однако все его попытки оставались по-прежнему тщетными. Властник словно превратился в кисель, овсяный кисель с молоком, растекающийся по поверхности кирпича и сползающий наземь вязкой пыльной массой. Во всяком случае, это было его самым сильным и последним в жизни ощущением.

А в следующую минуту он умер.

Тонкий палец ковырнул скол красного кирпича, на котором быстро высыхали студенистые капли с алыми прожилками, точно белок давно залежавшегося куриного яйца.

— Липецкая кладка, — прошептала тьма. И беззвучно усмехнулась.

*****

К исходу первой трети XXI столетия планета Земля оказалась на пороге новой реальности, ставшей следствием невиданной прежде интенсивности разработки невидимых пи-волн. Работа над пи-генераторами, первые секретные опыты в области которых были начаты еще в пост-период великой Чернобыльской катастрофы, затронули самые разные направления тогдашней науки и техники, от необычных антигравитационных эффектов до образования межпространственных тоннелей. Это было связано с тем, что пи-волны, в особенности сверхсветовые, были способны воздействовать на метрику пространства и, в зависимости от амплитуды и мощности потоков, могли выступать в широчайше спектре ролей и предназначений, таких как электромагнитные, гравитационные, внутриядерные, что, в свою очередь, порождало в окружающем их макромире самые разные эффекты — левитации, дезинтеграции, преодоления различных твердых сред и материалов, передачи энергии практически без потерь на весьма значительные расстояния.

Наиболее масштабные исследования в этой области велись учеными — представителями так называемого военно-технического клана «Уроборос», испытывающими «The Big One» или Большой Генератор волнового пи-излучения. В планах специалистов агрессивного «Уробороса» первостепенное значение имела полная «перепрошивка» метрики гипертоннелей, уже существовавших на тот момент в результате Больших Взрывов в Пяти Зонах, и создание новых, автономных узловых гиперпространственных коммуникаций. Контроль над главным узлом такого рода коммуникаций путем применения наведенного и управляемого гипершторма сулил его обладателям возможность диктовать свои условия всем постчернобыльским Зонам, открывать и закрывать порталы по своему усмотрению и блокировать пути внутренних сообщений, отдельные локации и даже выходы в большой мир.

Преодолевать в этих случаях на свой страх и риск Барьеры — границы Зон, с уровнями гравитаций, многократно превосходящими все допустимые для обычного человека нормы в разы, — задача непосильная даже для бойцов спецподразделений, оснащенных вживленными имплантатами и иными внешними средствами защиты. К тому же у контролирующего генератор пи-волнового излучения всегда имеется техническая возможность повышать граничную гравитацию дозированными импульсами пи-волн. И в этом случае прохождение любого из таких подконтрольных пи-излучателю Барьеров становится полностью невозможным.

Даже проложенные некогда пространственные тоннели из внешнего мира в Московский институт атомной энергии имени Курчатова вкупе с системами метро двух российских столиц, потеряли свою былую надежность, а некоторые радиальные линии метрополитенов приобрели вид несказанно заброшенный, а содержимое — весьма опасное даже для самых отчаянных сорви-голов-сталкеров, больших любителей подземных приключений.

В результате человечество зависло, а затем опасно забалансировало на шаткой грани старой доброй реальности и мира, где безраздельно властвовали повелители Океана пи-волн — со своими порядками, с новой мировой религией и полным отказом от былой схоластики и ее догм.

Но так продолжалось недолго.

И в России, и в окружающем ее мире существовало несколько пунктов наблюдения, откуда за всеми девиациями хозяев пи-излучения внимательно и круглосуточно следили внимательные глаза новейших электронных приборов. В их числе, безусловно, значился и «Coral House» — Коралловый Дом Московской Зоны, обустроенный под девизом «Ex ungue leonem» — «По когтям узнаем льва» в укромном уголке побережья Химкинского водохранилища, среди нагромождений красочных слоистых утесов органического происхождения. Эту туристическую жемчужину Подмосковья уже не один десяток лет формировали быстро распространявшиеся айзенофоры — редкая для других областей планеты порода наноорганизмов, походившая на колонии земноводных кораллов. Они идеально маскировали Коралловый дом — автоматизированную военно-научную базу системы ITACA (Integrated Terrawatching Accumulative Control Array), самый современный и навороченный в этих краях центр разведывательно-наблюдательной работы, буквально напичканный всевозможными датчиками и заселенный, точно пасеками пчелиными роями, «стаями» дронов-разведчиков.

По названию базировавшейся в нагромождениях слоистых коралловых рифов основной системы инструментальной разведки сталкеры привычно именовали всю базу Итакой, справедливо считая ее кто штаб-квартирой, кто — резиденцией российских разведывательных служб. Однако реальный уровень Итаки был гораздо выше и представительнее: главным куратором Кораллового дома был никто иной, как всесильный «Abnormal Phenomena Committee», подразделение международных служб ООН. В кругу знающих и сведущих он именовался Комитетом Аномальных Явлений, а в их фольклоре давно снискал известность как пресловутый Комитет Судного Дня.

Пристальное наблюдение и неустанный мониторинг всех, даже на первый взгляд несущественных данных и сведений о любых аномалиях и находках необычных артефактов на территориях как Московской и Чернобыльской, так и других Зон Особого Внимания — это было истинной сутью функционирования Итаки. Ее всевидящее око было способно заглянуть как в окрестности Луны, Солнца и далеких планет, а чувствительные датчики — замерить уровни самых различных видов излучения «внеземных маяков» внутри каждой из аномальных зон Земли. Сравнения с эталонными показаниями тех же замеров на аппаратуре нередко давали любопытные и даже необычные результаты, по которым можно было вычислить пробные пуски первых каскадов Большого Генератора клана «Уроборос», впервые зафиксированные в границах первой из аномальных зон — Чернобыльской. Тогда еще никто ни в «Уроборосе», ни тем более в Итаке не мог и предположить, к каким катастрофическим последствиям это может привести в структурах пространственных гипертоннелей.

И тем более никто из безрассудных экспериментаторов и представить себе не мог возможность появления новых, качественно совсем иных, гиперпространственных видов коммуникаций. И первыми из них стали хронологические.

*****

Рейсовый дилижанс уже давно миновал границу Пустошей, за решетками окон нескончаемой чередой уныло тянулись серые и бурые пятна полей Норда, а пассажиры все еще нет-нет, да и поглядывали украдкой на двоих новичков, что устроились в самом центре салона, прямо напротив пневматических дверей. Загорелый мужчина лет сорока и щуплый десятилетний мальчишка, оба в запыленной дорожной одежде, с котомками за плечами, поднялись на борт допотопного восьмиколесного рыдвана еще в Лесных Урочищах. И с тех пор ни один не обронил ни слова.

Первым делом сразу бросалось в глаза, сколь различается внешность новоявленных путешественников.

Дымов тоже заинтересовался странной бледностью мальчишки; казалось, сквозь прозрачную кожу его впалых щек вот-вот проступят черты другого, совсем чужого лица. И это цепляло, магнитило взор, подобно тому, как притягательно порой уродство, порождая вокруг себя новую, искривленную реальность. Здесь же было уродство неявное, сокрытое. Поэтому Дымов подобно другим в салоне также внимательно изучал сквозь полузакрытые ресницы эту странную парочку.

Их сосед, здоровенный детина ковбойского вида, по виду удачливый скотовод из Нового Лангепаса или Кулгалыма, смерил настороженным взглядом новых пассажиров и хмыкнул:

— Это вы, стал-быть, лесами добирались? Ну-ну...

После чего житель равнин неодобрительно покосился на увесистый кожаный кошель, что висел на груди мальчишки.

— И не жалко, стал-быть, пацана по эдаким буеракам с собою валандать, паря? Крысобак не боишься, часом?

Мужчина вежливо наклонил голову, так что стала видна не загоревшая полоска шеи с серебряной цепочкой, и тихо ответил:

— Благодарствую. У меня добрая защита.

— Ишь ты!

Неизвестно, что собирался ответить ему верзила, но внезапно дилижанс остановился. Это рыдван на полном ходу едва не уперся в кучу здоровенных коряг и хвороста, вываленную на тракт чьей-то могучей и трудолюбивой рукой.

Дымов не успел и рта раскрыть, как водитель поспешно распахнул среднюю дверь салона и мрачно пробубнил в микрофон:

— Хотите ехать дальше — расчищайте. Только побыстрее, иначе из графика выбьюсь.

По счастью, дикие холмы по обе стороны тракта были пустынны, и любого, вздумавшего напасть на дилижанс справа или слева, можно заметить издали. Днище же у рыдвана закаленное, стальное, так что ни змеечервь не просочится, ни ядовитый хвощ шипом не пробьет. Что же до крыши...

— Чер-р-рт!!

Бесформенное серое пятно кляксой стекло на ступени трапа, молниеносно обрело твердую форму, распрямилось, — пластика его была потрясающей! — и в следующее мгновение в дверном проеме возникло жуткое существо, словно явившееся из ада босховских полотен. Мощный бочкообразный торс на невероятно тонких, жилистых ногах; далеко вытянутая вперед пасть, разверстая в яростном оскале; огромные бледные глаза, фосфоресцирующие, несмотря на вечный полдень, превалирующий в этих краях уже немало лет. И еще когти на длинных лапах — длинные, загнутые птичьими крючками.

Ими существо с легкостью ухватило первого же добровольца разбирать дорожный завал, так что «чертова кожа» дубленой куртки незадачливого скотовода затрещала точно гнилое сукно проворовавшегося маркитанта.

«Чупа! На крыше ждала, тварь...» — запоздало мелькнул в мозгу Дымова воспаленный мыслеобраз зверя, затаившегося над головой. Он вскочил, судорожно шаря на поясе пистолет, а тварь тем временем уже вытряхнула из рыдвана обезумевшего от страха детину в располосованной куртке — на сладкое! — и быстро мигнула круглыми глазищами, выбирая следующую жертву.

Глава 2

Толстая пожилая дама с корзинкой, набитой разнокалиберными бутербродами и прочей снедью в свертках и пакетах, едва только встретилась глазами с тусклым взором хищницы, в ужасе заорала благим матом и тотчас грузно осела, по несчастью прямо на колени Дымову. Хрипя, чертыхаясь и барахтаясь под тучными телесами и юбками матроны, Дымов с усилием выпростал руку с зажатым пистолетом, безуспешно выцеливая ревущее чудовище. А чупакабра быстро огляделась и мгновенно кинулась на загорелого мужчину из лесного урочища, выбрав себе его в качестве следующей жертвы. Безусловно ее инстинкты работали отменно, в полном соответствии с ее, так сказать, первородной задачей.

В первые десятилетия после начала Великого Проникновения и других Больших Откровений эти существа — плод сомнительных генетических экспериментов земной науки эпохи покорения Ближнего Космоса — неожиданно размножились и стали массово покидать свою родину, глухие дождевые леса Пуэрто-Рико. Подобно гоминоидам и некоторым видам инсектов, нынешние чупакабры тоже обладали определенными зачатками разума, однако столь темного и глубинного, что любые попытки контакта с ними людей всякий раз терпели неудачу. Достигнув же Севера и очень быстро акклиматизировавшись, хищные летучие кровососы немедля включили человека в свою пищевую цепочку, отдавая в ней пальму первенства разве что своей излюбленной еде — домашнему скоту. И между человеком и порожденными им северными чупакабрами сразу развернулась кровавая борьба не на жизнь, а на смерть.

Дымов все же успел выстрелить. Однако тварь поразительно ловко скользнула вниз, легко уходя от смертоносного заряда и одновременно пытаясь ухватить или хотя бы зацепить лесного путника за ноги. Лесовик резко отпрянул, а затем случилось то, чему в первое мгновение не поверили ни Дымов, ни прочие пассажиры рыдвана. Мужчина схватил обеими руками своего мальчишку, сидевшего до той поры на скамье с самым безмятежным видом, и с натугой поднял, точно защищаясь его телом от оскаленной пасти монстра. Общий вопль ужаса и боли сотряс весь дилижанс.

В следующее мгновение два холодных взгляда, глаза мальчишки на бледном лице и сумрачные глаза-блюдца чупакабры, встретились. Точно два ледяных клинка столкнулись в мгновенно возникшем вокруг вакууме.

Дымов тем временем остервенело пихал от себя беззвучно оравшую тетку. Широко разверстые рты десятков пассажиров безмолвно шевелились как в замедленном действии. И лишь две пары глаз яростно горели в салоне дилижанса. А потом случилось уже совсем невероятное.

Холодные трескучие искры молниеносно пробежали по шкуре чудовища, белое пламя охватило голову твари, и она с ревом вспыхнула. Дымову, слабо владевшему сенсингом, просто показалось, что из глаз мальчишки что-то вылетело — изогнутое, стремительное, невидимое, но явственное и сенсорно вполне ощутимое, точно движение рыбы в глубине. Если это и был один из вариантов того силового поля, о котором Дымов не раз слышал от своего наставника Егора Ставрогина, владевшего сразу несколькими видами ментальных психоединоборств, то сейчас его невозможно было классифицировать. Да и некогда!

Чупакабру выбросило из рыдвана точно пробку из бутылки забродившего сидра. Мимо ошеломленного скотовода быстро промелькнули широко и бестолково раскинутые передние лапы чудища, его голенастые ноги, оскаленная пасть и рваные клочки серой шерсти. После чего раздался громкий хлопок, в воздух полетели куски красного, бурого, мокрого, лоскутья кожи и окровавленные ошметки мускулов.

Верзила, заляпанный с ног до головы кровью и слизью, так и застыл в шоке с раззявленным ртом. А мальчишка в руках лесовика судорожно бился в конвульсиях, вперив бессмысленный остекленевший взор в дверной проем, за которым шипело, пузырилось и лопалось розовыми пузырями большое мокрое пятно в сером придорожном песке.

Всю оставшуюся дорогу до Эн Зэ пассажиры подавленно молчали. Поэтому никто даже и не подумал осадить пятерых купцов крайне ушлого вида, что подсели к лесным жителям сразу, едва только дилижанс двинулся дальше. Со свойственной их ремеслу настойчивостью они наперебой принялись уговаривать мужчину отдать им мальчишку.

— Ты ж не отец ему, сразу видать, — больше всех усердствовал белобрысый со шрамом поперек щеки, хищно озираясь по сторонам. Он здорово походил на сытую кошку, которая только что придавила лапой мышь и вовсе не собиралась ни с кем делиться лакомой добычей. — А нам твой парнишка куда как нужен — караваны охранять, оберегать грузы. У него ж сила немеряная, все видели, ей-бо!

И он периодически обводил мрачным взором безмолвный дилижанс, точно призывая перепуганных людей в свидетели.

— Нет. Эта сила от бесов, — качал головою в ответ загорелый лесовик и плотнее запахивал полы куртки своего маленького спутника. А удивительный мальчишка, похоже, и думать забыл о давешнем поединке с адской тварью: его припадок закончился столь же неожиданно, как и начался, и теперь юнец безмятежно спал, привалившись к крепкому мужскому плечу. — Он болен, серьезно болен. И я теперь везу его лечить.

— Вот чудак-человек! Да ведь эдакую «хворь» всяк другой благословлял бы, — убеждал белобрысый, добродушно хлопая лесовика по спине. — А мы уж не обидим, возьмем на себя и содержание, и обиход. И жалованье положим, какое скажешь!

— Между прочим, можешь и сам при нем состоять, — поддакивали компаньоны, — мы и двоих сдюжим. Ну, так что, по рукам?

— Бесы в мальце сидят, — упрямо твердил в ответ лесовик. — И не след торговать этаким. Излечить его хочу, вот что.

Он бережно поправлял одежду на спящем мальчишке, разглаживал волосы, спутанные в прядки от засохшего пота. Но ни в одном из пассажиров не находил сочувствия: встретившись взглядом с лесовиком,каждый в дилижансе поспешно отводил глаза. Лишь Дымов понимающе кивнул в ответ, и обветренные, плотно сжатые губы загорелого лесовика тронула легкая, благодарная улыбка.

Наконец после безуспешных уговоров купцы по капле выжали досуха все свое красноречие, а глаза белобрысого тем временем уже начали разгораться хорошо знакомыми Дымову хищными огоньками. Пора было положить этому конец.

— Ну-ка, негоция, оставьте их в покое, — негромко велел Дымов. — Марш отсюда!

И криво усмехнулся, демонстрируя коммерсам рифленую рукоять.

С самого детства и всю последующую жизнь, сколько Дымов себя помнил, он обожал старинные пистолеты. Его всегда неудержимо влекли их простота и логика технического устройства. Еще пацаном он целыми днями пропадал на заброшенных свалках в поисках разбитых доисторических «мелкашек», после чего в сарае за домом увлеченно пилил ножовкой длинные стволы.

Укоротить ствол точно по размеру, нарезать внешнюю резьбу, отпрессовать обойму, выточить и высверлить револьверный барабан — все это требовало и усидчивости, и постепенно растущего мастерства. А потом — самое сладкое: вырезать части будущего пистолетного механизма из толстого картона, насадить гвоздочками на доску для резки хлеба — «стенд» и затем часами, с упоением, копировать каждую детальку в «нержавейке» напильниками с ножовкой. И шлифовать, бесконечно шлифовать их до полировочного блеска на войлочном кругу, и натирать пастой-«ГОИ», зеленой от оксида хрома, а потом осторожно точить рифлёные пластинки рукояток из старых мыльниц...

Поэтому руки Дымова с младых ногтей были привычны к пистолетам как к столовой ложке, а хороший и уверенный навык на окружающих всегда производит нужное впечатление. Во всяком случае, незадачливые купцы тут же отстали от лесовика и перебрались в конец салона. Там они и затихли, изредка бросая в сторону Дымова угрюмые взгляды.

— Что с парнем? — шепнул Дымов, стараясь избежать в голосе любой нотки сочувствия. В принципе, после истории с чупакаброй это ему далось сравнительно легко.

— Бесы вселились. У нас это нынче обычное дело, — прожал плечами лесовик. И это было сказано таким обыденным тоном, словно речь шла о присосавшемся лесном клеще. — А в Эн Зэ, сказывали, есть знающий человек. Его Хакимом звать. Он такое может излечить, на него и уповаем.

«Замкоменданта по эскулапной службе» — услужливо подсказала Дымову память. Выходит, он еще и экзорцист, что ли?

Но он только хмыкнул. Признаться, странно было слышать в эту смутную пору земной цивилизации, давно лишённой прежних, привычных времен года и былого, внятного календаря, еще и о каких-то бесах. Нынче даже в московском властном Приказе или воеводском доме от паранормов и инков не продохнуть, и всяк там твои мысли норовит прочесть, ты перед ними голенький как на блюдце... А тут пожалуйте — бесы! Мухоморов они объелись в своей глуши, что ли?

— Мой Митька последним из детишков в нашей деревне продержался, — похоже, с затаенной гордостью пробормотал лесовик. — Всю ребятню соседскую эти бесы уже с месяц как... того... обуяли.

— Всех детей? В вашей деревне?

Дымов поморщился, когда дилижанс тряхнуло на мосту. Значит, Хранилища уже близко.

— Ну, кой-кого из взрослых попортили тож, — крякнул лесовик. — К примеру, Сёмку-дурня, что полгода назад с катушек свинтился. Но Сёмка только волосом долог, а умишко в нем куриный. На четыре годика аккурат. Теперь ходит ночами под окнами да орет благим матом — бесы это в нем, вишь, кипят, злятся, наружу просятся.

Лесовик вздохнул, осторожно протянул широкую ладонь.

— Меня Демьяном звать. Нас, Богачевых, почитай, полсела. Вижу, человек ты неплохой, с понятием. Как этих куркулей отшил! А то пристали, понимаешь, ровно банный лист. Виданное ли дело — сыночка им отдать, злыдням?

Если и отец, то неродной, окончательно уверился Дымов, глядя, как прижимает к себе Демьян мальчугана, разметавшегося во сне. Какая-то вина сквозила в этом мужике, обязательство некое или зарок, покуда неисполненный.

Потом Демьян, оказавшийся мужиком словоохотливым, еще долго рассказывал про нехитрый быт его лесной заимки и о «лукавых», свалившихся на их деревеньку невесть откуда. Под его бормотание и мерное покачивание рыдвана Дымов очень скоро задремал в полглаза. В Эн Зэ его ждала работа.

*****

В скором времени пришло время прощаться.

— Постараюсь повидать вас в карантине, — пообещал Дымов. Этот мальчишка, могучий мышонок, занимал его с каждой минутой все сильнее.

— Храни тебя бог, мил человек, — пожал ему руку Демьян, и Митька тоже несмело сунул узкую ладошку.

Рукопожатие было еле ощутимым, но Дымов едва не вздрогнул, когда его рука сжала холодные как лед пальчики пацана.

Демьян с Митькой сошли вместе с остальными пассажирами у громоздкого шлагбаума, в отличие от армейских цвета хаки выкрашенного в традиционную красно-белую полосу. За штангой его стрелы, согласно наспех собранной дымовской информации об Эн Зэ, как раз и размещался карантин, в просторечии именуемый Предбанником. Дальше высился эскулапный корпус, к нему прилепилась сбоку лаборатория в маленьком садике, а потом уже и опытное Поле.

Поле прежде всего интересовало сейчас Дымова. Именно там, по всей видимости, сгинул Фомичев. Значит, туда Дымову и дорога.

Он тут же отметил для себя отсутствие возле шлагбаума армейских часовых. Дальше — больше: за недобрых десять минут, пока рыдван натужно полз по лабиринту хозпостроек, артезианских колодцев и приемных пунктов пищеблока, Дымов опять-таки не увидел ни единой души в полевой форме. Лишь двое с виду пастухов с допотопными рациями «воки-токи» в руках, несколько скотниц, что по-мужски широко вышагивали вдоль асфальтовой дороги в сторону Отстойника, да стайка ребятишек, торопливо месивших пыль в том же направлении.

Спешат поглазеть на приезжих с дилижанса, сообразил Дымов. Очевидно, меновая торговля тут буйно цветет и колосится!

На контрольном пункте армейских вновь не оказалось. Зато у силового барьера откровенно скучали двое в камуфляжной одежде, бородатые, с разбойными цыганскими глазами. Цепко оглядев прибывшего нарочного из метрополии, они с равнодушным видом вернули предъявленный ратный жетон и мигом переправили дымовскую грамоту о полномочиях в окошко регистрации. Там некрасивая девушка в белой блузке, строгом жакете и огромных дымчатых очках, странно вязавшихся с общей официальностью ее костюма, внимательно прочла письмо от ратного властника сталкеров Московской локации.

На удостоверяющий жетон она даже не взглянула, но самого Дымова смерила долгим изучающим взглядом.

Он тут же почувствовал, как под этим бесцеремонным осмотром по коже спины пробегают мурашки, шевелятся волоски на теле, а в висках неприятно покалывает и холодит. Так всегда бывало, когда его сканировали против воли. Однако Дымов не уловил ни малейшего признака пси-вызова.

Незримая ниточка мыслесвязи не связала их даже косвенно. Девушка-регистратор была несомненным интраморфом, причем достаточно высокого уровня: она попросту ментально обследовала Дымова, как опытный врач диагностирует больного, спокойно, обстоятельно, но без малейшей тени эмоции. Очевидно, чтобы не повлиять на чистоту диагноза!

— Северин Дымов, личный дознаватель властника Объединенной Рати локаций Московии и Общин, — неожиданно звучным голосом пропела девица. — Добро пожаловать в Хранилища Норда. У лестницы тебя ждут. Я могу быть еще чем-то полезной?

— Можешь, — кивнул Дымов, забирая грамоту и жетон. — Где тут у вас «уголок радости»?

Всегда цени маленькие естественные радости, потому что большие зачастую придется выстраивать самому, неустанно учил его мастер боя Ставрогин. Кто бы спорил, да еще после многочасовой тряски в треклятом дилижансе, продуваемом всеми сквозняками стылого Норда!

Поэтому первым делом Дымов отправился в нужник — утроба настоятельно требовала своего. Местная уборная оставила ему своеобразный букет естественных запахов и жидкого фруктового мыла неизвестной, но весьма химической породы; смесь, которую Дымов не мог потом вспоминать без содрогания души. По концентрации и основательности стойкая смесь была сродни хлорке отхожих мест в памятном ему «Деле ратных трапезных» и так же норовила надолго угнездиться в ноздрях цепким, неистребимым налетом.

— Вот блин, — кратко ругнулся Дымов.

Недобрая память тут же услужливо подсунула ему светлое воспоминаньице. В молодости Дымову не раз доводилось крепко проштрафиться, и тогда сотник, его старшина учебки, заставлял каждого залетчика вычерпывать нужник посредством консервной банки, насаженной на длинную палку. Банки были узкие, складские, из-под кильки, а желудки новобранцев поначалу всегда хлипкие. Поэтому от тех славных времен Дымов унаследовал стойкую неприязнь к консервам, и теперь, в первые минуты своего пребывания на территории Северных Хранилищ он чувствовал себя слегка не в своей тарелке.

Ставрогин давно уже предлагал избавить его от этой фобии, но Дымов упрямился: всегда предпочитал по возможности горячее питание. А в крайнем случае можно и попоститься, никому еще во вред не пошло.

— Вот и свела судьба, вот и свела судьба на-а-ас, — деловито промурлыкал он себе под нос привычную любимую песенку, заметив у крыльца две начальственных фигуры — одну длинную и худую, другую потучнее, в защитном комбинезоне и за рулем вездехода. И вновь, в который уже раз за свою долгую службу Дымов подивился, насколько мало соответствуют фото из официальных документов и личных дел грубой, но яркой реальности.

Вздумай Гиря Мизин, комендант хранилищ Норда, облачиться в парадный костюм для какой-нибудь ассамблеи, в его пиджак запросто влезли бы еще полтора дюжих ратника. В этом складском Гаргантюа огромным было все — от ручищ до загривка, а массивные ботинки сорок последнего размера типа «говнодав» могли бы, кажется, растоптать и груду кирпичей. Штаны же шириною брючин могли навеки поразить в сердце любого матроса времен революционной смуты в России. Но, судя по заляпанному капоту могучей «Камы», на Эн Зэ приемов и балов не давали. И официальное представление коменданту было по счастью столь же энергичным, сколь и непродолжительным.

У вездехода, прямой как жердь, застыл немым изваянием новый ратный властник Хранилищ Фрол Кукушкин. Его рукопожатие было вялым и безвольным — качество, которое Дымов всегда ненавидел в людях невесть почему.

— Что, непохож? — проницательно усмехнулся Гиря. — Никогда не верь бухгалтерам, бабам и фотокарточкам — врут, собаки. Впрочем, другие тоже врут. Все врут, собаки...

Глава 3

Мизин цыкнул зубом, сплюнул и осклабился.

— Я уже смутно помню времена своего школярства. Но учитель-лингвист частенько твердил нам слова какого-то забавного англичанина. На свете, говорил тот, существуют всего лишь три вида лжи, в самом что ни на есть чистом виде.

И вопросительно глянул на Дымова, однако ответа так и не дождался и равнодушно пожал плечами.

— Во-первых, это ложь по необходимости, значит вынужденная. Она бывает извинительна, тут я, наверное, соглашусь, хотя и — по обстоятельствам.

— Во-вторых, ложь низкая, — кивнул Дымов.

— Ну да, — довольно гоготнул сухопутный левиафан. — Я бы еще добавил — отвратная и мерзопакостная. И для такой уж точно нет и не может быть никакого оправдания. А третья ложь...

Он наставительно поднял толстый круглый мизинец.

— Это статистика. И все, что можно сосчитать.

— Так вот вы чем тут занимаетесь, — без тени улыбки констатировал Дымов.

— Ну да! Садись, — Мизин жестом указал гостю-московиту свободное место на заднем сиденье вездехода. — Можешь звать меня Мизгирем. Мизгирь-старший — меня тут все эдак кличут, так что я уже привык.

— Коли старший — стало быть, есть и младший... — полуутвердительно произнес Дымов.

Некоторое время Мизгирь буровил его пристальным колючим взглядом, после чего медленно наклонил голову.

— Есть... А тебя теперь куда — сразу на Поле? Фомичевские косточки собирать станешь?

— Думаю, они уже все собраны, — пожал плечами Дымов.

— Да не было там ничего, — нахмурился толстяк. — Ну, может, мокрое место, так и то подсохло. Жизнь прожить, паря — что Поле перейти.

Он криво усмехнулся своей сомнительной остроте. Но Дымов не поддержал.

Тем временем молчавший доселе новоиспеченный властник с желчным, изможденным лицом осторожно кашлянул.

Прибывший в Хранилища Норда на смену Фомичеву Кукушкин был знаком Дымову только шапочно. Да и то лишь въедливым характером¸ да еще голосом, более напоминавшим скрип несмазанного тележного колеса. Кукушкин чопорно поклонился Дымову и выразил сочувствие в связи с гибелью, как он выразился, соратника.

— Властник Фомичев как всегда поступил по-своему, — скрипуче произнес капитан. — Впрочем, для того, чтобы отправиться в это Поле и начать там... палить во все стороны, у него, наверное, имелись какие-то свои основания?

— Я не знаю, что именно произошло на опытном поле, — заметил Дымов. — Но думаю, что основания у него были и впрямь... достаточные.

— Что ж, бог ему судья, — презрительно поджал губы Кукушкин.

— Я не в курсе взаимоотношений покойного Фомичева с богом, — холодно заметил Дымов. — Извини, властник, меня ждут дела.

— Когда вы найдете время явиться ко мне? — педантично проскрипел Кукушкин. — Нам необходимо уточнить кое-какие детали этого печального инцидента. После чего вам придется составить по результатам расследования аналитическую записку — ничего не поделаешь, служба есть служба.

Он участливо вздохнул.

— Боюсь, наша встреча не состоится, — спокойно сказал Дымов.

«Являются только черти в аду» — вспомнил он грубовато-насмешливый тон в голосе Ставрыгина, которым тот встретил первый в жизни юного Северина Дымова его служебный доклад. — Я прибыл сюда по личной просьбе властника Рати Московии, и у меня вовсе нет желания составлять для здешней военной администрации протоколы и записки.

После чего кивнул и резко повернулся к Мизину, наблюдавшему этот диалог с большим интересом. Кукушкин же немедля надулся и, сославшись на занятость, заторопился по делам службы. Ну, и черт с ним!

Несколько секунд тянулась томительная пауза, после чего, сдержанно упомянув о своем приватном знакомстве с ратным властником Московии, Мизин выразил столь же сдержанную надежду на успех миссии его личного дознавателя. Кратко и емко:

— Хрена ты тут накопаешь, Дымов. Но чем смогу — помогу. Сказывай!

При этом на физиономии Мизина, человека, способного в одиночку занять, пожалуй, всю переднюю лавку складского вездехода «Кама», была такая кислая мина, ровно он только что отведал незрелого зеленого винограда. Однако он тут же расцвел, едва только Дымов попросил его первым делом показать здешние складские владения.

— Если и есть на свете сказочная страна Эльдорадо то это — Эн Зэ, — убежденно заявил комендант. И любовно прибавил, — Наша Зона!

После чего обладатель столь обширной задницы резко рванул с места вездеход и повез Дымова по ангарам, пакгаузам и продовольственным бункерам подземного базирования, показывая, разъясняя и демонстрируя все местные достопримечательности.

Спустя полчаса Дымов уже привык, что каждый встречный величал Гирю не иначе, как Мизгирем — и сам перешел на это имечко, благо коменданту оно, кажется, даже доставляло удовольствие. Тот, надо отдать ему должное, весьма обстоятельно рассказывал об устройстве Хранилищ, организации складской деятельности и коммерческих отношениях с местными жителями-промысловиками. Даже сама история Эн Зэ из уст ее коменданта была интересна и во многом примечательна.

*****

Специальные подземные хранилища Эн Зэ были сооружены еще в незапамятные времена, согласно местной легенде — с помощью представителей дружественной тогда землянам цивилизации Зоннери. Морфология рептоидов, высочайшая технология коммуникаций при внешне нарочитой архаичности летательных аппаратов, агрессивные проникновения в Глубокий Космос, склонность к демонстративности и внешним эффектам, наконец, откровенное актерство и позерство — все это было характерно для зоннерийцев тех лет. И вместе с тем — покровительственное отношение к земной цивилизации, своеобразный патрон Земли в Ближнем Космосе, ее экономический и военный партнер.

Как никак, первая цивилизация, заключившая договор о сотрудничестве с правительством тогдашних Соединенных Штатов Америки еще в середине двадцатого века Первой космической эры планеты Земля!

Кто-то в это истово верил, кто-то — лишь посмеивался над старинными уфологическими байками. Дымов старался учитывать всё, вплоть до местного фольклора; к тому же в его потаенных файлов имелось два-три доклада такого содержания, что можно было поверить и в Зоннери, и и в Людей в Черном на Черных-Пречерных Вертолетах, и еще вв уйму самых фантатичных вещей. Вон чупакабры-то оказались — реальностью, а уж сколько над ними подшучивали на исходе XX столетия!

Поэтому, в соответствии с теорией инопланетного контакта, нынешняя Эн Зэ в свое время как раз и была секретной базой зоннерийцев, в обширных и разветвленных подземных полостях которой размещалась часть миссии пришельцев. Базу оборудовали в соответствии с соглашениями, достигнутыми цивилизацией Зоннери и правительствами Соединенных Штатов Америки и Советского Союза приблизительно в 1954-55 годах. По негласному договору инопланетяне воздерживались от вмешательства в дела землян. В рамках соглашения цивилизация Зоннери передала СССР и США ряд разработок в области передовых технологий. Однако впоследствии очень скоро выяснилось, что эти могучие сверхдержавы, равно как и любое другое земное государство не располагало на то время ни научно-технической, ни сырьевой базой для освоения технологий подобного рода.

В ответ земляне взяли на себя не менее твердые обязательства построить на собственной территории ряд объектов подземного базирования для инопланетян и минимум два подобных объекта — для совместного использования и углубления технических и научных контактов. Эн Зэ стала одним из таких объектов на территории тогдашнего Советского Союза, причем — самым крупным и технически наиболее оснащенным.

Мизгирь не преминул уверить Дымова, что, помимо этих и без того секретных соглашений между Землей и цивилизацией Зоннери, существовал и ряд дополнительных, особых договоренностей. В их содержание был посвящен еще более ограниченный круг конфиденциальных лиц, исчислявшийся считанными единицами и с той, и с другой стороны.

Согласно этим пунктам зоннерийцы имели право контактировать с «определенным числом гражданских лиц на территории планеты Земля» с целью их последующего медицинского обследования и изучения развития земного ксенотипа. Контакты должны осуществляться строго и исключительно «по взаимной договоренности с контактируемыми».

— Фактически же это была индульгенция инопланетянам на похищение какого-то количества людей нашей планеты, — фыркнул Мизгирь. — При лицемерном «условии», что эти люди якобы никоим образом не пострадают и немедленно будут возвращены туда же, откуда были «изъяты» прежде. А «изучать» их должно исключительно методами гипноза! Но ни в коем случае не хирургическими или какими-то иными, допускающими физическое вмешательство в человеческий организм, — язвительно отметил толстяк.

— Полагаю, у этих подопытных землян впоследствии должны были полностью стереть все воспоминания о том, что с ними произошло в лабораториях инопланетян, — пожал плечами Дымов.

— Угу, — кивнул Мизгирь, притормозив возле огромного металлического ангара. — Ты думаешь, для чего я тебе все это рассказываю? Ларчик просто открывается. Все лаборатории тех лет, где этим бедолагам подтерли память, прекрасно сохранились, и их успешно пользует здешний главный эскулап, Хаким, наше лекарское светило. Вот тут, за этими самыми дверями, между прочим.

Дымов внимательно оглядел строение. С виду оно напоминало армейский склад, а с учетом металлической обшивки внутри должна функционировать недюжинная система терморегуляции — северное солнце щедро на тепло, и нагревается поверхность ангара изрядно. Странно, у них что ли других материалов для ангара не нашлось?

— Этот металлопластик хитрый!

Мизгирь точно прочел мысли Дымова — впрочем, комендант явно интраморф, и к тому же весьма высокого уровня организации.

— Он отменно экранирует кучу всяких излучений, даже проникновение направленного пси-поля, — пояснил Мизгирь. — Наш Хакимушка не очень-то любит, когда суют нос в его дела. Но для нас он сделает исключение. Куда же он запропастился? — озадаченно протянул комендант, по-хозяйски стуча в стальную овальную дверь.

За стенкой что-то потрескивало, тикало, ворочалось с металлическим шелестом.

Мизгирь призадумался на минуту, но тут же буквально просиял.

— Ага, скорее всего, местные промысловики принесли плату за лечение, и он сейчас пристраивает матерьялец. — Хочешь посмотреть? — приятельски подмигнул он Дымову. — Нервишки, надеюсь, у тебя крепкие?

Дымов неопределенно пожал плечами. Тогда Мизгирь поманил его за собой. Они вдвоем быстро обогнули ангар и на торцевой стороне сооружения через неприметную дверцу с кодовым замком вошли внутрь. После чего еще необходимо было спуститься по стальной винтовой лестнице, круто уходившей на дно одного из подземных бункеров хозяйства главного здешнего эскулапа. Там и размещались бывшие лаборатории зоннерийцев, а ныне — ведомство обер-лекаря Эн Зэ.

Эскулап Хаким обладал довольно-таки экзотической внешностью. Более всего он походил на бродячего чародея-дервиша из сказок «Тысячи и одного дня» — маленький, жилистый, с клиновидной головой, темным лицом, крючковатым носом и живыми, блестящими глазами. Он был весьма гостеприимен, любезно угостил Дымова соленым калмыцким чаем с горячим молоком и охотно согласился провести небольшую экскурсию по лабораториям.

— Я рассказывал ему о бывших хозяевах этих подземелий и о гипнозе, — Мизгирь иронически скосил на лекаря по-вороньи блестящий черный глаз.

— А, Зоннери, — кивнул Хаким. — Забавный народец. Особенно если учесть, что в пору строительства этих Хранилищ Грейс и понятия не имели о механизмах гипнотического влияния на живые организмы в его земном понимании. Они, без сомнения, владели некоторыми видами телепатического воздействия, но само понятие «гипноз», возможно, было им попросту неизвестно.

— Вот как? — учтиво удивился Дымов.

— Представьте себе, — Хаким вытер и без того идеально чистые руки мягкой льняной тряпицей. — Поэтому Грейс просто огульно согласились на все, что предложили земляне, дабы их успокоить и усыпить бдительность своих новоиспеченных союзников. Сами же при этом всегда оставались себе на уме. Возможно, тогдашний президент Соединенных Штатов Эйзенхауэр об этом догадывался — он, по слухам, был весьма неглупый дядька. Но сила была не на его стороне, в то время как внешние приличия де-факто соблюдены, и придраться особо вроде не к чему.

— А почему вы называете этих зоннерийцев «серыми»? — осведомился Дымов.

— Так назвали их сами земляне, наши далекие предки, — пожал плечами Хаким. — Долгое время именно так именовались во многих научных источниках пришельцы на Землю вообще и вступающие в контакты с землянами — в особенности. Так называемые близкие контакты третьего рода, по земной терминологии тех лет. А Серые — из-за отсутствия «ярких» частот в цветовом спектре, что характеризует скрытность, склонность к замалчиванию и неискренности. Это нередко свойственно многим цивилизациям, живущим под слишком уж яркими звездами.

— Вы хорошо осведомлены в делах Космоса и его Истории, — отметил Дымов.

— О, Хаким у нас — крупный специалист по всякого рода тайнам и загадкам, — хохотнул Мизгирь. — Как, впрочем, и все в его роду.

— Мой далекий предок — величайший врач на Земле, придворный медик русского царя Николаса, доктор Бадмаев, — бесстрастно пояснил Хаким. — Он был посвящен во многие секреты мироздания и мироустройства. И я все еще пересыпаю в руках крупицы его драгоценных познаний, не в силах найти им правильное применение.

Он церемонно наклонил голову.

— Покажи ему товар с промысла, — усмехнулся Мизгирь. — У нас от властника московской Рати секретов нет.

Дымову показалось, что от этого предложения Хаким, мягко говоря, не пришел в восторг. Однако с готовностью кивнул и тут же принялся набирать код на замке одной из многочисленных дверей, ведущих от маленького кабинета обер-лекаря во все стороны подземного лабораторного корпуса.

— Вы на Эн Зэ все еще доверяете кодовым замкам? — недоверчиво пробормотал Дымов. — Любой карманный коммуникатор за десять минут переберет все нужные сочетания цифр.

— В этих кодах нет цифр, — мягко улыбнулся Хаким. — Только слова.

— Слова? — в недоумении переспросил Дымов.

— Именно. Слово — это удивительное сочетание букв, — ответил Хаким, безмятежно улыбаясь чему-то. — Разные слова, разные языки и буквы — они ведь как миры. Каждый из этих миров по-своему неповторим и подчас непредсказуем. В то время как число для цифр — всего лишь их механическая сумма.

Он сардонически развел руками.

Дверь меж тем отворилась, и Хаким выдал каждому странное устройство, напоминающее респиратор. Дымов почувствовал, как губчатые створки тут же плотно охватили его ноздри подобно причудливому моллюску. С легким щелчком включился сенсор, и дознаватель вдохнул модифицированный воздух — чуть влажный, с легким, еле ощутимым ароматом мяты.

Хаким сделал приглашающий жест. Дымов с Мизгирем вошли в огромный зал, уставленный темными каменными столами. На каждом была помещена длинная плоская кювета длиною в человеческий рост. Изредка в тишине зала, обладавшего прекрасной акустикой, раздавалось глухое чмоканье. Это с подвешенных над столами кулей, обернутых пластиком, что-то капало в кюветы из длинных пластиковых шлангов.

— Тут мы добываем лекарственные препараты из продуктов животного происхождения, — пояснил Хаким, подводя Дымова к одной из кювет. На ее дне оказалась неприятного вида маслянистая лужица буро-зеленого цвета, почти уже загустевшая.

— Вы видите сейчас будущую основу того, что веками хранилось в строжайшей тайне на древнем Востоке, — сообщил Хаким. — Легендарного мумиё.

В его голосе Дымов с удивлением расслышал торжественную, даже благоговейную нотку.

— Технология добычи сала из горных козлов? — с сомнением произнес дознаватель. — А я думал, мумиё — это озокерит, горный воск или, во всяком случае, закристаллизованный помет диких пчел. По-моему, его формула уже давным-давно вычислена и благополучно забыта.

— Ну, разве ж это технология? — улыбнулся Хаким.

В его руке словно сама собою материализовалась информационная пластина.

«Как ему это удается?» — удивился Дымов, озадаченно разглядывая длинные тонкие пальцы лекаря. При всей своей острой наблюдательности он не успел уловить движение фокусника, которым тот материализовывал в руках те или иные предметы. Вот теперь еще и розовая облатка, которую Хаким быстро отправил в рот и принялся деловито посасывать.

— Если взять, к примеру, медицинский трактат из персидского словаря Гиоса, составленный еще на заре земной цивилизации, — сказал эскулап, — то здесь мы прочтем следующее.

Он откашлялся и негромко, но звучно процитировал:

— "Мумиё есть темное вещество, которое бывает только двух видов — природное и искусственное. Для изготовления последнего нужен живой дикий ребенок...

Глава 4

Хаким хмыкнул, покачал своей удивительной головой с острым, прямо-таки клиновидным черепом, словно мысленно дискутируя с древним автором манускрипта.

— ... ребенок с рыжими волосами и красным лицом«.

— Дикий человек? Гоминоид? — недоверчиво пробормотал Дымов.

— Именно, — кивнул обер-лекарь Эн Зэ. — Его всячески откармливают до достижения им тридцати лет. После чего изготовляют каменный хум в рост человека, наполняют его снадобьями, пряностями и сладостями восточными. Туда помещают этого... гм... молодого человека в стоячем положении, после чего закрывают. Через сто двадцать лет открывают, и — вуаля! Все содержимое — и снадобья, и сладости, и собственно сам человек — это и есть искусственное мумиё. Какое место у больного болит, соответствующее место берется из мумиё и прикладывается. Надо сказать, что особенно успешно это снадобье применялось для лечения переломов костей.

Дымов украдкой заглянул в пластину лекаря. В справочном аппарате документа значилось:

«Гиос-Сулугат» (персидский язык), переиздано в Бомбее, 1887 г.«

— Другой средневековый персидский словарь, Бурхони-Котэ, причем Бурхон — псевдоним Маулеви Мухаммеда Хусейна, — невозмутимо продолжил чтение Хаким, — приписывает и название, и способ приготовления искусственного мумиё европейцам. И это представляется мне искусным приемом маскировки истинного рецепта. Мумиё описывается здесь как «вещество, весьма похожее на смолу». Искусственное мумиё (в отличие от природного) по Бурхони-Котэ делается так: «находят ребенка с рыжими волосами, его содержат до тридцати лет, потом изготовляют такой каменный сосуд, чтобы он там поместился, наполняют медом, погружают туда этого человека и прочно закупоривают. Так хранят 120 лет, потом сосуд открывают, после чего все его содержимое и считается мумиё. Полагают, что это мумиё лучше природного» («Бурхони-Котэ» (на персидском языке), переиздано в Нуль-Кащуре, 1888).

Лекарь отхлебнул соленого калмыцкого чая и резюмировал:

— Легко заметить, что именно от этих рецептов и тянутся нити к наиболее привычному для нас употреблению слова «мумия». В смысле — консервации человеческого трупа в течение длительного времени. Однако это лишь побочный смысловой оттенок. История же самого снадобья «мумиё» веками шла своим особенным путем в истории человечества.

— Мда... — озадаченно пробормотал Дымов, косясь на кули и кюветы.

— Вся жизнь — ускользание от тайн земных, но на деле — шествие в их первых рядах, — философски заключил Хаким. — А что вы хотите? Еще в докосмическую эру в Советской России существовал так называемыйВсесоюзный Институт Экспериментальной Ветеринарии. И там с тысяча девятьсот сорок восьмого по сорок девятый годы, кажется, не без успеха, ставились опыты по применению так называемого «медикаментозного препарата Дорохова». Сей препарат — ни что иное, как продукты извлечения некоторых фракций разложения трупов. После Второй мировой войны для мировой медицины это было очень актуально. Для меня же сейчас интересно только направление воздействия такого препарата на живой организм. А именно — интенсивное стимулирование регенерации тех или иных тканей.

Хаким тонко улыбнулся.

— Вся жизнь — ускользание от войн земных, но на деле — шествие в их первых рядах.

Дымов вновь покосился на кули.

— Надеюсь, у вас тут не эти... хумы?

— Конечно же, нет, — поспешил упокоить его эскулап. — Я руководствуюсь описанием процедуры извлечения будущего мумиё из анналов бывшего Института востоковедения Узбекистана, входящего тогда в состав марионеточных республик бывшего Советского Союза. Его оставила некая госпожа Каримова, научный сотрудник института.

С детства Каримова уже знала об этом снадобье и его действии. Дело в том, что ее дед из хаджа — паломничества в святой город Мекку привез «чистое мумиё» — так называемое «мумиё-и-асыль». Его хранили в специальной коробочке красного дерева, и впоследствии она перешла по наследству к отцу Каримовой. Сама Каримова не раз видела содержимое этой коробочки: темные прозрачного вида кусочки какого-то вещества, от которых откалывали небольшие крохи для медицинского врачевания.

— Дорогое? — уточнил Дымов.

— Баснословно дорогое, — кивнул Хаким. — Средство считалось особенно эффективным при переломах. Даже утверждали, что больной каким-то непостижимым образом непосредственно чувствовал, как лекарство проникает ему в самое место перелома и заживляет его!

Хаким снова вытер руки.

— Так вот, теперь о самом главном. О том, как приготовить мумиё, Каримова слышала следующее. Какого-то желтоволосого и мохнатого человека специально откармливают кишмишом. В особо подготовленном, совершенно темном помещении его подвешивают за ноги вниз головой и оставляют висеть длительное время. Кажется, дней тридцать или сорок. То, что с него стекало, попадало в подставленные глиняные тарелки и миски. Расположена посуда была одна над другой таким образом, чтобы служить как бы последовательными фильтрами. Многократно процеженное сквозь них жидкое вещество оседало в нижней тарелке. Каримова утверждала, что этот способ изготовления мумиё и его... эээ... шокирующие детали в высшей степени засекречены соответствующими мусульманскими кругами.

Теперь Дымов совсем иначе взглянул на кули. И тянущиеся от них шланги к кюветам.

— Так это... фильтры?

— Именно, — улыбнулся Хаким и скрестил руки на груди с умиротворенным видом.

— Не забывай, дружище, что Эн Зэ — это склады. Огромные хранилища, где все содержится в гигантских количествах. Даже когда речь идет об уникальных лекарствах, — похлопал Дымова по плечу Мизгирь. — Вот мы и решили наладить, так сказать, производство. В промышленных масштабцах!

— Конечно, технологии у меня совсем иные, тридцать лет ждать не нужно, — добавил Хаким, внимательно глядя на Дымова. — Но принцип по сути тот же, что оставила миру Каримова-апа.

Дымов ошеломленно смотрел на мрачные пластиковые кули, не в силах найти нужных слов.

— Сюда каждый день приходит куча народу покупать лекарства, — пояснил Мизгирь. — Среди них немало промысловиков и охотников. Мы перетерли с Хакимом этот вопросец и выставили промыслам таксу: вы нам туши гоминоидов, мы вам — кредитки. Все равно этих тварей надо давно уже отвадить от Эн Зэ. Так что у нас все взаимовыгодно, общий, так сказать, интерес.

— А что, беспокоят? — Дымов наконец-то обрел дар речи.

— Прежде их стаи нападали на Эн Зэ раз в месяц, — вздохнул Мизгирь. — Порой они объединялись с капаликами, изредка с агхориями, любителями отведать сладкой человечинки, и тогда были особенно опасны. Но нынче на Эн Зэ тишь да гладь — отвадили уродов соваться сюда. Так что теперь они за десять верст обходят Хранилища стороной.

— А охотники-лесовики исправно поставляют нам товар, — подытожил Хаким. И оба деловых человека, комендант и эскулап, понимающе улыбнулись друг другу.

Уж не из диких ли людей был тот воспитанник Демьяна, Митька, шевельнулась в голове Дымова дурацкая, непрошеная мысль. Нет, конечно же, нет. Мальчишка вполне цивилизован и ничем не отличается от своих сверстников. Ну, за исключением... Кстати!

— А хотите, я вам тоже покажу кое-что интересное? Здесь, у вас, в Хранилищах? — предложил Дымов. Ведь обещал же он проведать своих давешних знакомцев!

— Что именно? — лениво сощурил и без того узкие глаза Хаким.

— Заводи «Каму», — без обиняков велел Дымов Мизгирю. — И кстати, где тут у вас карантин?

****

— Эт-ти глаза напротив... Ничего не понимаю!

Дымов озадаченно разглядывал распечатку сведений информатория эскулапного сканирования. Перед ним лежал полный список всех, прошедших диагностическое сканирование за сегодняшние сутки. Тут были купцы, ремесленники, предприниматели, ратники по контракту, районные милиционеры, учащиеся, скотоводы, фермеры, лесовики. И только ничего похожего на давешнюю парочку, Демьяна с Митькой, Дымов по документам так и не обнаружил.

Полчаса назад они объехали на вездеходе всю очередь, выстроившуюся к сканеру карантина на добрых сотню метров. Многие стояли с детьми, видать, и вправду не соврал Демьян, и в округе действительно свирепствовала странная эпидемия. Многие из детей выглядели хуже некуда — плакали, кричали на разные голоса, царапали себе лица как бесноватые; иные напротив — лежали без движения, уставясь в небо остановившимся взором. Но ни Демьяна, ни Митьки среди страждущих не оказалось. Куда же они подевались?

— Бывает, — сочувственно заметил Мизгирь.

— Иной раз человек запишется на сканирование, встанет в очередь, даже документы оформит, а потом, глядишь, и нет его, — пожал плечами Хаким.

Его в карантинной очереди уважали, многие страждущие снимали шапки, подобострастно кланялись. Мизгирю кланялись тоже. На Дымова же косились угрюмо — за версту видать, проверяющий, много их тут шляется, дармоедов столичных, как бы еще не придрался к чему, не остановили сканер-батюшку. И тогда все, тогда конец, пропадут дети, кровиночки, вконец изведут их бесы треклятые...

Пси-поле Дымова настолько переполнили чужие неприязненные мысли и даже откровенно-агрессивные посылы, что немедленно заболел живот, предательски заныл кишечник.

С унылым видом Дымов отпросился у своих провожатых в нужник, и те понимающе закивали.

Одна радость: нужник при карантине оборудован кабинками. Не придется столичному посланцу раскорячиваться на чужих глазах над дыркой, и то радость.

Уже когда Дымов заканчивал свои неотложные дела, по кафелю прошуршали чьи-то легкие шаги. Несколько мгновений в пустом нужнике стояла ватная тишина, а затем тихий шепелявый голос за дверкой кабинки спросил:

— Ты здесь, ратный из Московии?

Дымов на всякий случай промолчал. Мало ли извращенцев на свете, почему же им не быть и в Норде?

— Здесь, спрашиваю? — уже настойчивей повторил незнакомец.

— Ну, здесь, — неохотно подала голос кабинка. — Чего надо?

— Хочешь, скажу про тех, кого ты искал давеча?

Голос был ломкий, басовитый. Не иначе юнец в пору созревания, романтическая натура, мать их за ногу...

— Ну, скажи.

— Кредитку сунь под дверь. Но не открывай — уйду.

Если это и развод, то какой-то уж совсем чумной — в карантинном нужнике, под вечный фирменный запах «абрикотин». Блин...

Дымов сунул под дверку кредитку помельче, чувствуя себя полным идиотом, да еще со спущенными штанами. Та мигом исчезла из поля зрения.

— Мужик и пацан прошли в сканерную еще утром, — пробасил незнакомый доброхот. — И оттуда не вышли.

— И как их очередь пропустила? — недоверчиво спросил Дымов, прикидывая в уме ее длину поутру, когда они только приехали в Норд.

— Мужика — не-а, — ответили за дверкой. — А пацана пропустили. Ну, и мужик, понятное дело, с ним. Пацан что-то такое сделал — и все перед ними расступились. Кое-кто даже убежал со страху, — шмыгнул невидимый парень.

— Что сделал? — уточнил Дымов.

— Я не видел. Ну, бывай.

И не успел дознаватель привести себя в порядок и выскочить из кабинки, как быстрые шаги прошелестели до дверей, и все стихло. Дымов долго озирался по сторонам, но никого, кому бы мог принадлежать этот ломающийся басок, не узрел. Сокрушенно вздохнув, он побрел к вездеходу. Нужно было крепко все обдумать.

****

И во время экскурсии по Складам, и потом, сидя в конторе Мизгиря за чашкой кофе, он старался меньше говорить. Зато внимательно слушал, принимал к сведению, запоминал многие и многие слова, мысли и жесты своего собеседника. Все это время Дымов неустанно и кропотливо сплетал пробную вязь рабочей версии того, что же в действительности случилось с властником Фомичевым и что могло привести его в Поле карантина, дабы сгинуть там навсегда.

Поэтому очень скоро в разговоре наступил крайне неприятный миг, когда Дымов вдруг явственно почувствовал, что Фомичев уже тут, рядом с ним. Безмолвно стоит перед его глазами, окровавленный, страшный, и при этом понемногу вырастает и ширится. Так что теперь Дымов был уже не в силах видеть перед собой ничего иного.

Тогда он прервал коменданта на полуслове, извинился и отпросился спать. Мизгирь сразу все понял, выкликнул провожатого, и все такой же молчаливый тип гражданской наружности с наглыми глазами, как и молодчики у пропускного пункта, проводил Дымова прямиком к дверям комнаты, отведенной ему для отдыха. Дымов поблагодарил, плотно прикрыл за собой дверь, задернул шторы и огляделся.

Комнатка оказалась маленькой, но очень чистой. Дымову даже показалось, что прежде здесь долго жил одинокий и работящий постоялецвесьма пуританских правил. Из мебели ничего лишнего — типовой казенный холодильник в нише у дверей, стол, пара стульев, кресло, овальная кушетка, низенькая тумбочка и кровать, узкая и длинная, покрытая темно-зеленым покрывалом.

Темно-зеленый цвет вообще превалировал тут: и в драпировках кресел, и в тяжелых, перехваченных узорчатыми ленточками шторах. Даже вода в графине мутнелась сквозь зеленоватое стекло. Ковер на полу тоже угораздило цветом бурой болотной травы, разбавленной по всему полю несуразными синими фиалками. У Дымова появилось стойкое предчувствие, что и в кране, косо приваренном над умывальником возле двери, тоже застоялась темная, зеленая вода, и потому он повернул медный вентиль с большой опаской.

Однако в ответ раздалось лишь угрожающее, холостое шипение, которое быстро стихло, и только. Никаких признаков чистой воды, уныло констатировал Дымов.

Впрочем, к бытовым неурядицам такого рода дознаватель Северин Дымов, месяцами не вылезавший из служебных командировок, привык относиться с философским спокойствием. Скинув верхнюю одежду, он с удовольствием переоделся в спортивный костюм, сунул за пояс неразлучный «ствол», подхватил со спинки кровати большое махровое полотенце известного цвета и выглянул в коридор.

— Нажимая педаль горячей воды, подождите несколько секунд, — настоятельно рекомендовала полусонная портье за стойкой. — Насос работает стабильно, но несколько... эээ... консервативно. Сантехнику нам поставляет одна уральская фирма. А те медленно запрягают, зато быстро ездят.

Несмотря на вечно торчащее над горизонтом солнце, вся Эн Зэ уже спала. Это ощущение покоя и умиротворения, которым был насквозь пронизан воздух холодной северной осени, проникло и в крохотную гостиницу по ратному ведомству, куда Дымова определили на постой. Она занимала часть длинного административного здания, но это крыло порядком обветшало, захламилось, а о сколько-нибудь сносном ремонте тут, видимо, и не помышляли.

За несколько минут путешествия по гостинице Дымову кроме портье не попалось навстречу ни единой души, а умывальник он обнаружил лишь в самом дальнем конце коридора. Его с непонятной периодичностью освещали нервные импульсы старинных плазменных светильников. Казалось, один скачок напряжения, и тогда над головою все заискрит; но свет плазмы был такой тусклый и неоново-холодный, что даже в это Дымову верилось с трудом. Вдобавок, чем дальше, тем холоднее становилось в коридоре, и можно было всерьез предположить, что где-то в умывальнике разбито окно, и рама гуляет, разбойничьи хлопая под ветром, точно вставная челюсть.

От недавнего чувства покоя и относительного комфорта у Дымова не осталось и следа. Он даже попенял себе за то, что не удовлетворился умыванием из графина, оставшегося в его комнате. Вдобавок минеральная вода почти стопроцентно должна была обнаружиться в маленьком и компактном встроенном холодильнике — непременном атрибуте всех захудалых гостиниц этого края Земли.

Один из умывальников виновато темнел отколотым краем, к тому же накренился под таким опасным углом, словно на него когда-то облокотился слон. Дымову при виде этой горе-сантехники опять безотчетно захотелось поскорее вернуться в свой номер. Хорошо хоть, вода в душевой была, но притом такая ледяная, что от нее ломило зубы, а руки уже через минуту запылали нестерпимо колючим огнем.

Глава 5

Он уже закончил умываться и ожесточенно растирал лицо махровым полотенцем, слишком мягким, но дающим хоть какую-то иллюзию домашней обстановки, когда за его спиной послышалось уже знакомое шипение. А вслед за тем из соседнего крана хлынула тугая водяная струя. Дымов обернулся.

Это был тот самый кособокий умывальник с обломанным фаянсовым краем. Вода лила в него так, что брызги разбивались о дно и веером летели в разные стороны.

В умывальной комнате никого не было. Дымов с трудом подавил в себе естественное желание всякого цивилизованного человека завернуть кран, чтобы вода не утекала просто так, без назначения и смысла, после чего медленно оглядел санитарный блок.

Туалетные кабинки также пустовали — об этом свидетельствовали гостеприимно распахнутые дверцы. В отличие от полумрака гостиничных коридоров здесь было совсем светло, и в тишине отчетливо вибрировала только пустота, упруго сопротивляясь грому воды. Долгие годы сенсорных практик научили Дымова и слышать, и уметь различать такие вибрации окружающей среды.

Он шагнул к умывальнику, осторожно протянул руку и быстро закрутил кран. Резьба против ожиданий оказалась в порядке, и вода послушно умерла, прощально хлюпнув непокорными пузырями в сливном отверстии. Но в этом веселом пузырении беззаботной воды чуткое ухо дознавателя выхватило еще что-то.

Вороненая рукоять пистолета сама прыгнула ему в ладонь. Дымов замер, одновременно пружиня ноги, и, не поворачивая головы, постоянно фиксируя все еще тянущийся звук, тихо и бесстрастно прошептал:

— Кто?

****

Никто не ответил и не откликнулся. Не вышел бесшумно и неожиданно из-за дверей и даже попросту — не материализовался прямо из воздуха.

Дымов был тут один-одинешенек, и рядом не наблюдалось ни одной сущности, чье незримое присутствие он сумел бы определить, полагаясь на обычные органы чувств. Будь Дымов собакой, он, возможно, смог бы что-то учуять, а змеей — услышать. Но столь высокой планки возможностей у человека нет, будь он даже десять раз интраморф.

Кроме одной, но уникальной способности — ощущения присутствия рядом информации в особенном, чистом виде; может быть, не совсем осязаемой физически, но все же понятной интуитивно. И Дымов сразу догадался, что самопроизвольно заработавший кран — это всего лишь предлог, знак оказанного ему внимания.

«Что ж, если кто-то так сильно возжелал поделиться со мной своими соображениями по поводу затхлого умывальника, к примеру, почему бы и нет?» — машинально подумал Дымов. В душе он не был уверен, что на Эн Зэеще в ходу «воздушные письма». Но попробовать все же стоило.

Он вынул из водонепроницаемого кармашка на поясе узкий персональный коммуникатор, с которым никогда не расставался в командировках, привычно укрепил на запястье, легким нажатием сенсора активизировал и произвел воздушное сканирование. Просто медленно повел рукой, ускоряя поиск.

Коммуникатор немедленно пискнул в знак согласия, как неизменно полагал в такие моменты Дымов, давно и прочно сроднившийся с ним как с домашним животным, после чего ненадолго погас. Затем после короткого раздумья он включил табло крошечного дисплея и высветил строку приема письма.

Дымов покачал головой: вот ведь черти! И придирчиво оглядел сначала потолок, а затем вентиляционные отверстия, забранные решетками, кафельные стены и тумбы под умывальниками.

Он всегда в подобных случаях задавал себе вопрос, зачем это делает. «Воздушное письмо» невозможно увидеть, это чистой воды информация, не имеющая ни формы, ни цвета, а просто «висящая» над определенным местом. Но такая уж у него была привычка. А своим привычкам Дымов всегда безоговорочно доверял.

Поэтому сначала он еще раз удостоверился, что помещение пусто. И лишь потом поднес к глазам маленькое табло и прочитал то, что коммуникатор минуту назад выхватил в буквальном смысле — из воздуха.

Mid-air messaging — «передача сообщений из воздуха» — была весьма древней земной технологией. Первые подобные проекты в тестовом режиме запустили в Британии еще в далеком 2003 году, причем весьма успешно. С тех пор «воздушные письма» стали обыденностью на всей планете.

Отныне любой посетитель, к примеру, трапезной при желании мог оставить предостережение другим клиентам о грубых приказчиках или серьезных кулинарных просчетах местного повара. Привязанное к конкретному месту «сообщение из воздуха» можно было легко принять и прочитать любым устройством, от коммуникатора до банального радиобраслета. Персональная техника позволяла оставить подобное сообщение в любом замкнутом помещении, стены которого при этом играли роль экранирующих компонентов этой хоть и своеобразной, зато стопроцентно статичной ловушки информации.

Техника посерьезнее обеспечивала «навешивание» нужной информации и на открытых пространствах. Mid-air messaging вовсю пользовались пилоты и моряки, оповещая друг друга о дрейфующих мелях, которых в последние столетия стало немало в водах двух последних земных океанов, и прочих подвижных и блуждающих неприятностях. Впрочем, наряду с привязанной к опасному или просто — заслуживающему внимание объекту создатели «воздушных писем» частенько для собственного развлечения норовили привязать картинки фривольного содержания, а при наличии мощной техники — хитрую анимацию и прочие визуальные хитрости. Для поддержки последних, однако, были необходимы вливания ресурсов, постоянных и потому требовавших энергии и бесперебойной сетевой поддержки.

Текст Mid-air послания был краток, но весьма красноречив.

«Убирайся отсюда пока цел!» —

недвусмысленно предлагал кто-то скромному посетителю умывальника в гостиничном ратном крыле здания администрации Хранилищ лесного Норда. Или попросту — Эн Зэ.

Дымов несколько раз прокрутил текст, предполагая, что он будет открываться еще дальше при каждом возврате. Но четыре слова и восклицательно-угрожающий знак оставались неизменными, и больше к ним так ничего и не прибавилось.

Тогда Дымов закрыл табло для чистоты эксперимента и вновь активизировал сканирующий поиск. Он ожидал, что через пару секунд коммуникатор вновь высветит прием письма, но табло оставалось по-прежнему темно и непроницаемо.

Получалось, что письмо Mid-air было одноразовым. Из чего следовало, что кто-то оставил здесь угрожающее послание, адресованное именно ему, Северину Дымову, личному дознавателю властника московской Рати. И причем сделал это совсем недавно, возможно, даже всего несколько часов назад. Водопроводный кран же был только ключом, быть может, вызовом или насмешкой, поскольку дешевая мистика с логикой всегда не в ладу.

Загвоздка в другом, напряженно размышлял Дымов, быстро шагая по коридору в свой номер и утираясь на ходу, потому что от таких писем холодный пот прошибет кого угодно. Вряд ли было целесообразным увязывать в единую информационную систему с подвешенным «письмом» еще и старый, вконец раздолбанный водопроводный кран.

К тому же, заглянув под тумбу умывальника и тщательно там все просканировав, Дымов не обнаружил и следа какой бы то ни было коммуникации. А мысль о радиоуправляемом кране умывальника вызвала у него лишь невеселую усмешку.

Зато мысль о том, что кто-то на Эн Зэ знает код приемного порта его коммуникатора, вовсе не располагала Дымова к иронии. Но об этом он подумает после, как говорится, на досуге.

Дымов вошел в свой номер, запер дверь на замок и защелку от всех нештатных случаев жизни, пребывавшую, правда, на сомнительной совести двух шурупов, и решил произвести последнюю проверку. Он уже вчерне обдумал ее на обратном пути.

Дымов практически был уверен в своей догадке, и когда спустя несколько минут из крана умывальника в его комнате хлестко ударила струя желтоватой воды, он даже не вздрогнул. Конечно, стоило хорошенько поразмыслить о таком необычном гостеприимстве этой гостиницы, но час был и без того уже поздний.

Дымов на миг прикрыл глаза, провел рукой по лбу, массируя виски и поминутно вспоминая давние памятные слова мастера Ставрогина.

«Поэтому запомни раз и навсегда! Рано или поздно ты обязательно поймешь, что и в твоей комнатке, и в чужом мире проблемы всегда одни и те же — трещины, дыры и пауки с тараканами. Но что самую великую проблему, над которой, быть может, безуспешно бьются самые великие умы и стратеги, всегда стоит попытаться предварительно разбить на квадратики».

Есть Дымов не хотел, только выпил стакан яблочного сока, найденного в комнатном холодильнике, после чего улегся на кровать все обмозговать как следует.

Что ж, эрм как всегда прав. И Дымов принялся подгонять свои размышления, мысленно обходя препятствия из отсутствующих фактов и убирая из сознания ненужные эмоции. Ему предстояло разбить свою новую проблему на квадратики бытия.

Если кому-то так уж это необходимо, убраться отсюда он может и завтра. Но утро вечера мудренее, хотя очень часто — и мудрёнее. А до утра ему позарез нужно было попасть в Поле.

****

Огромный флайт, массивный и высокий, с могучими плечами-линиями широких плоскостей стоял у пересохшего фонтана. Он глубоко зарылся опорами посадочных модулей в пыль и рыхлую песочную взвесь. Это был астроплан системы «кондор», Дымов с ходу определил классификацию и тип судна, хотя для своих характеристик флайт выглядел чересчур великоватым.

— Транспортник, — прошептал дознаватель. — Не слишком маневренный, и насчет палубного вооружения еще можно подумать. Зато по вместимости личного состава он, пожалуй, даст сто очков форы десантному «шаттлу».

Больше часа ушло у Дымова на то, чтобы незаметно выскользнуть из административного корпуса и обогнуть Поле карантина. Прячась за деревьями, перебегая от строения к строению, Дымов все же нашел то, что искал. Это оказался маленький сарай с покосившимися стенами и дырявой крышей, давно заброшенный и обросший мхом. Прогнившими оконными проемами сарай выходил как раз на дорогу, ведущую в Поле.

Очевидно, тут и находился выход, благо только что двое давешних молодцов с наглыми глазами вывели из ворот под руки женщину с девочкой лет пяти, мирно спящей у нее на руках. Женщина, казалось, пребывала в состоянии полнейшей прострации. На ее губах застыла напряженная улыбка, она шагала, изредка пошатываясь, и тогда карантинные добры молодцы поддерживали ее под локти.

Они завели пациентов во флайт, но пробыли там недолго. Вернулись к шлагбауму контрольного пункта уже без женщины и ее дитяти. О чем-то перекинулись парой слов, после чего один громко захохотал, и оба молодца скрылись в стеклянной будке.

От них веяло такой будничностью, в каждом их жесте и слове сквозила такая привычка, устоявшаяся как вечное солнце над головой, что Дымову стало не по себе. Может, это и есть бесы, только принявшие материальный облик? И они преданно служат Мизгирю с Хакимом, получая от болезных пришлецов, жаждущих диагноза и лечения, нечто, Дымову пока еще неизвестное?

Сильно дернув себя за ухо, чтобы прогнать идиотские мысли, Дымов перебежками подобрался к будке добрых молодцев и забросил точно в раскрытое оконце крохотный пластиковый пакетик, предварительно надорванный с двух концов. Теперь оставалось только ждать.

Результат не замедлил проявиться во всей красе. Уже через пять минут добры молодцы крепко спали в будке, а Дымов мимо шлагбаума мышью прошмыгнул прямиком к флайту. Там, несколько раз проверившись, дознаватель набрал на дверном пульте кодовое слово.

Странное дело, при этом он был абсолютно уверен в успехе, и даже не удивился, когда пять букв — две «М», «У», «И» и «Ё» — открыли ему путь в темное чрево астроплана. Может быть, виной тому была госпожа-удача, которая сопутствовала Дымову сегодня, а, может — пси-поле одного из молодцев, которое интраморф-дознаватель осторожно, но тщательно осторожно просканировал, пока охранник набирал секретный код двери.

После нескольких минут беглого осмотра флайта Дымов обнаружил внутри полтора десятка тел людей, погруженных в глубокий анабиоз, включая и давешнюю женщину с дочкой на руках. После чего окончательно убедился: фуфло! Флайт был просто пустой коробкой без оснастки, картонной дурилкой-декорацией. Или в лучшем случае, местом для временного складирования всех, только что прошедших Поле.

Однако под этой стальной оболочкой в глубине салона «кондора» скрывалось нечто гораздо более интересное.

А именно — линии управления, слишком хорошо знакомые Дымову по многочисленным описаниям, ориентировкам и технической документации, за которыми в свое время он просидел не одну бессонную ночь. В астроплане был оборудован автономный портал метро!

Дымов тотчас почувствовал, как на лбу крупными каплями выступает холодный пот.

Так-так-так.

Эт-ти глаз-за напротив, калейдоскоп огней...

Теперь необходимо сопоставить факты, прежде чем лезть в Поле на рожон.

Конечно же, никаких бесов тут нет, лихорадочно размышлял дознаватель. А есть просто пункт скрытной транспортировки неких землян в некое место, Дымову покуда неизвестное.

Скорее всего, причиной тому — опять-таки неизвестные способности пациентов, которые выявил сканер на контрольном пункте карантина. И проявил их на опытном Поле. Как бы выразился Мизгирь, заактивировал, так сказать, бесов.

Цель?

Работорговля? Использование человеческих органов на запчасти или снадобья? Ведь химичит же Хаким с благословения коменданта Хранилищ Мизгиря над несчастными гоминоидами, вся «вина» которых — в особенной химии тел!

Нет, это слишком примитивно.

В проблеме гоминоидов Дымова помимо сомнительного морального аспекта по-настоящему интересовало лишь одно обстоятельство: зачем Мизгирю с Хакимом столько препаратов искусственного мумиё?

Если оно, по словам обер-лекаря, наиболее эффективно при переломах — они что, в таком случае, воевать собрались? И теперь вербуют собственную армию, попутно заготавливая для нее целый склад чудодейственных лекарственных препаратов, давно и успешно канувших в земную Лету не без помощи традиционной — и оттого консервативной! — фармакологии!

В тот миг Дымов впервые почувствовал острый укол в сердце. Так нередко случалось, когда он подбирался к истине совсем близко, почти что лицом к лицу. Об этом следовало подумать, но все потом, позже. Сейчас нужно разыскать Демьяна с Митькой. Мальчишка — несомненный интраморф, быть может, даже мегаморф. И коль скоро в астроплане их не оказалось, следовательно, ищи ветра в поле.

В Поле!

Дымов вызвал на ручном коммуникаторе местное время, быстро определился с направлением и зашагал в сторону сосновой чащи неподалеку от контрольного пункта. За нею лежало Поле.

Очень скоро дознаватель-московит убедился, что Поле применительно к карантину Эн Зэ — понятие относительное. И трактовать его имеет смысл, прежде всего, как поле деятельности. Или боя, если угодно.

За сосновой чащей начинался самый обыкновенный лес. Во всяком случае, таким предстало Поле Бесов для Дымова. И действовали тут очень странные физические законы.

Прежде всего, в этом лесу определенно водились призраки. И если они обычно не имели прямой власти над Дымовом при вечном солнечном свете, то здесь, под сенью, так сказать, древес, немедленно принялись лезть в его сознание точно назойливая мошкара. А то, что это призраки, Дымов отлично знал: ни одного их тех людей, кто сейчас стоял между соснами и призывно махал ему рукой, давно уже не было в живых. И сами они были словно из другой жизни, совсем не его — обрывки чьих-то бледных и мертвенных воспоминаний.

Глава 6

Вот у высокого куста дикой малины дремлет старый лис Фабриций.

Человек с густыми соломенными усами, вечно ворчливым голосом и длинным, зазубренным лезвием, торчащим из спины. Его первый и последний охранник, верный друг и телохранитель, принявший на себя предательский удар во время инцидента в миссии Посредников под Качканаром.

Рядом с Фабрицием Дымову шутливо грозит пальчиком Лана Перле.

Отчаянная альпинистка и любительница застольных песен под гитару и горячий грог, с веселым, раскрасневшимся лицом, за минуту до того, как она сорвалась в бездну Тянь-Ци-Бо, Подземную Страну, откуда не возвращаются.

В глубине соснового частокола грустно улыбается маленький во всем кроме души Роберт, переводчик с негуманоидных наречий дымного Вулкана.

Тихий и скромный, мало чего успевший в этой жизни кроме собственной смерти, спасшей жизнь многим и многим его соотечественникам-землянам.

А вон машет огромной ручищей великолепный гигант, прибалт Роландас, сгинувший во влажных лесах Кет-Саля. На месте его последнего привала был найден лишь допотопный цифровой диктофон с записями странных, резких криков, оказавшихся на поверку птичьими, но слишком уж членораздельными на слух.

И совсем уж смутными очертаниями тает как белесое облако Томаш Кмитиц, Толмач. Быть может, отныне он все-таки перестанет заявляться к Дымову по ночам без одной руки и с залитым кровью лицом, старый шутник?

Но все они молчали, чему Дымов был несказанно рад. При виде их сомкнутых навеки губ он испытывал невыразимое облегчение. Перед ним сейчас стояла, кажется, вся его прошлая жизнь, оставшаяся за поворотом, но оттого не менее реальная, почти осязаемая.

Дымов хорошо помнил, как они удили рыбу со старым хитрецом Фабрицием и отважной альпинисткой Ланой Перле в краю горячих источников у подножия Подземной Страны Тянь-Ци-Бо. Туда его увез Фабриций чуть ли не насильно после гибели их переводчика Роберта. Нужно было как-то пережить утрату и хоть чуть-чуть передохнуть.

Но отпуск не получился: поистине смерть вечно тянет за собой старые узелки. Она без жалости унесла в пропасть веселушку Лану, отныне превратив их некогда лихие, буйные застолья в унылое отбывание номера и молчаливую работу челюстей под скупые сводки последних новостей.

А в те долгие, бесконечные дни они самозабвенно рыбачили, молча поглядывая друг на друга, искренне радуясь успехам друзей и тем отогревая стылые сердца. Здоровенные, сильные рыбины вылетали из кипящих студеных водоворотов стремнин, словно звезды, выхваченные из небытия, ослепительно горели на солнце серебром чешуи, звучно шлепались на камни. Вокруг царила атмосфера деловитости и жуткого серьеза, каждый был страшно увлечен размерами собственного улова. И те пойманные рыбы воочию казались Дымову красивыми и заветными словами, которые еще только предстояло произнести, запить ледяной водкой и остаться их заложниками навсегда.

Потому что, сколь бы ни были отчетливы и осязаемы знаки, которые подчас посылает нам провидение в самые трудные минуты, их игра тоже рано или поздно утрачивает легкость и подвижность. И тогда опускается на самое дно души, где оседает темным, лежалым илом дурной памяти.

Еще шаг — и призраки уже остались за поворотом лесного лога. А Дымов тоже остался один.

Он был абсолютно уверен, что где-то рано или поздно в этом Лесу-Поле должна проявиться тропинка. Оставалось только диву даваться: минуло всего-то четверть часа, а он уже сбился с пути и прочно заплутал. Поле тем временем окончательно трансформировалось в светлый сосновый бор, высоко вздымавшийся над густым еловым подлеском.

— Ну и поле, — ворчал себе под нос Дымов, озадаченно озираясь по сторонам. — Чистый лес! А в лесу-то бес.

— Угу, — неожиданно раздался совсем рядом знакомый голос. — Бес тут, вот что. Он и ворожит.

Из-за дерева неслышно вышел человек в уже знакомой Дымову пыльной дорожной куртке.

— Больно ты громко по лесу ходишь, мил-человек, — проворчал он. — За версту слыхать.

— Демьян!

— Он самый.

— А где Митька?

Лесовик указал куда-то вглубь сосновой чащи. Вид у него был расстроенный.

— Говори, что с вами стряслось, — нахмурился Дымов.

— Бесы, — пробормотал Демьян. — Целый вертеп их в Митьке сидел, так сканер прочитал, когда мальца просвечивали. Бесы — они ж завсегда в людях водятся. Ну, в Поле-то они и повыскочили из него. Не нравится бесам это Поле почему-то. И разное оно бывает. Вот для тебя нынче тут лес устроен, а для нас утром тут было поле как поле — колосья прям в пояс ростом.

— Повыскочили? — недоверчиво спросил Дымов. — Это как же так?

— Очень просто, — махнул рукою лесовик. — Только что стоял Митька, потом полыхнуло дымом, и тут же возле него образовался бес. Точь-в-точь как в Писании сказано: тощий, черный, с рогами и хвостищем.

— Ты же говоришь, их несколько появилось, — напомнил Дымов.

— Ну, другие-то иначе выглядели, — почесал в затылке лесовик. — Но все как есть мерзостные, все семеро.

— Говоришь, семь их было? — уточнил дознаватель.

— Ну, теперь-то уж не семь, — крякнул Демьян. — Троих Митька сразу пожег — ты ж видал, какое в нем огневое зелье от бесов было. Видать, трошки еще осталось у него в этом самом... внутре.

— В нутре??

Ага, — подтвердил Демьян. — Ка-ак их только начал крушить мой Митька — просто любо-дорого поглядеть! Ну, и я того... отвел душеньку.

— Что потом? — сухо спросил Дымов. Он глядел на лесовика, а в его голове тонкой иголочкой размеренно билась одна и та же мысль:

«Полиморф! Точно полиморф. Скорее всего, симбиотический организм, способный не только имитировать мысли другого существа в виде фантомов, но и управлять из единого мозга несколькими телами Ах, Мизгирь, ну, Хаким — вот комедианты-то! Только где же они откопали в Норде настоящего полиморфа?»

Демьян опустил голову.

— Последний бес оказался всех сильней, — еле выдавил из себя лесовик. — Ушел, вражина, в лес И Митьку... с собой уволок.

— Ага.

Дознаватель на минуту прикрыл глаза. Теперь он отчетливо увидел внутренним зрением, как нужная картинка стала отчетливо проявлять контуры на клеточках, проступать в них все явственней и отчетливей. И внутренне ужаснулся простоте того, что открывалось сейчас перед ним.

— Показать куда — сможешь?

— Конечно. Отсюда и тропка ведет в его логово, — тут же засуетился лесовик. — Я бы и сам, да только бес не подпускает. Давит чем-то через воздух. Будто невидимая лапа держит тебя и дальше не пускает.

— Это экран, — бросил на ходу Дымов. — Его можно снять. Где мальчик?

— У беса там какой-то каменный чулан — не чулан, погреб — не погреб. Фортеция, одним словом. Туда он Митьку под землю и сунул. Боюсь, не задохся бы мальчонка.

«Точно не отец», — поставил последнюю точку в своих былых предположениях Дымов. Быстро проверил заряды пистолета и хлопнул по плечу приунывшего лесовика.

— Ну, пошли, что ли?

*****

Наконец узкая тропинка вынырнула из кустов, и Демьян маленько приободрился. Однако дорожка часто тонула в топи мягкой хвойной подстилки и сухих мхов, петляла, и не было никакой возможности определить вектор ее очередного виража или петли.

— Никак и впрямь леший путает, — хмыкнул Дымов, имея весьма смутное представление о повадках здешних бесов. Однако в том, что у хозяина этого леса на башке торчат рога, можно было не сомневаться.

Тропинка резко повернула вправо и далее направилась в очередную сосновую чащу. Об этом красноречиво свидетельствовал и индикатор теплового присутствия, и зеленый глазок сканера на ручном коммуникаторе Дымова, который пытливо ощупывал почву все время, покуда его хозяин блуждал по лесу, чертыхаясь и смахивая с потного лба липкую паутину. Пауки тут трудились на славу: даже вдали от своих излюбленных чахлых елей они умудрялись затягивать белесыми сетями широкие пространства между сосен, плохо терпящих близкое соседство чужих и вечно голодных корней.

— Тебе лучше остаться тут, — велел Демьяну дознаватель. — Если только уж совсем жарко станет, тогда придешь... на подмогу. А пока залезь на дерево и — ни гу-гу!

«Если успеешь», — мысленно подрезюмировал Дымов. Но вслух он предпочел только промурлыкать куплет любимой песенки про глаза, которые напротив и, видимо — не против. После чего решительно зашагал в направлении свечения.

Мерцание красных огней Дымов заприметил еще издали. Мягкие сполохи посверкивали в глубине лесного лога, пусть и не зазывно, зато мягко и уютно, точно добрые угли в огромном камине.

Впрочем, долго раздумывать Дымову не пришлось. Оглянувшись, он уже не увидел Демьяна, зато обнаружил те же самые красные сияния позади. Затем свечение появилось и по обе стороны оторопевшего на миг Дымова. Без сомнений, огни обступали его, брали в кольцо, а значит, проявляли интерес к человеку в лесу.

Выбора не оставалось. Дымов перевел в боевое положение предохранитель пистолета, верного спутника, уже не раз выручавшего ему жизнь, и отправился прямо к эпицентру призрачного сияния. Оно исходило из-за стены могучих елей, над которыми висело равнодушное белое солнце, покоясь на подушках серых облаков.

Пару раз Дымову показалось, что кто-то скрытно следует за ним. Несколько минут назад предательски треснул сучок под чьей-то осторожной ногой, а потом почудилось легкое движение в густом кустарнике, здорово смахивающем на бесформенные декорации театра абсурда. Но всякий раз когда Дымов проверялся, то останавливаясь, то резко сворачивая без видимой нужды, то неприметно оглядываясь, ответом ему была только тишина, которую нарушал лишь легкий шепот сосновых гроздей. Тогда он опять шел дальше, все ближе продвигаясь к источнику мерцаний, что приобрели к тому времени темно-багровый оттенок. А шорохи и еле слышные потрескивания кустов за спиной в скором времени оживали вновь.

Наконец он вышел на поляну. Со всех сторон кроме спасительного пути назад, на восток, ее обступили могучие деревья. Сосновые стволы тоже светились, и это весьма впечатляло. В центре же, примерно по пояс человеку среднего роста, из земли поднималась плоская каменная пирамида с основанием треугольной формы.

В центре пирамиды, поджав ноги, сидело в высшей степени безобразное существо. По Демьяну — видимо, бес, с виду — рептоид, нечто среднее между человеком и пресмыкающимся ящером. Можно было подумать, что он молится подобно человеку, коленопреклоненный — его глаза были закрыты, и от морщинистого и кожистого красно-коричневого лица веяло спокойствием и отрешенностью.

Конечно, никаких рогов у человекоящера не было — время иллюзий в этом лесу уже прошло.

Но Дымову было плевать на покой рептоида. Он сразу почувствовал: это и был незримый хозяин Поля Бесов. Тот, из-за кого Дымов сейчас в Эн Зэ.

Дознаватель медленно вынул оружие и поднял его стволом вверх. Переключатель интенсивности заряда уже стоял на максимальной отметке. Теперь стоило лишь смертоносному лучу вырваться из ствола, и он разрежет рептоида пополам вместе с его каменным постаментом.

— Не отдашь мальца — убью как бешеную собаку, — пообещал он, равнодушно прислушиваясь к звукам собственного голоса. В них не было ни ненависти, ни разочарования, только констатация принятого решения. Дымов чуть опустил пистолет, прицелился и медленно повел стволом, одновременно нажимая спуск.

Ничего не произошло. Разве что в воздухе запахло смесью тревожного озона и абсолютно земной, почти что домашней гари от сгоревшей электропроводки. Неужели фантом, голограмма?

Рептоид глубоко вздохнул — во время пальбы он даже не шелохнулся, выдержка железная, конечно, все рассчитал заранее. И открыв глаза, несколько раз мигнул, совсем не по-змеиному, сохранив при этом ледяную неподвижность взгляда.

— Зря стараешься, — проговорил он широким, почти безгубым ртом. — Моя жизнь не в твоей власти, землянин.

В следующее мгновение Дымов залепил ему второй заряд прямо в пасть. Чтобы заткнулся.

И попал бы наверняка, если б не защита. Силовое же поле, как его ни назови, суть не изменится, что бы там ни говорил этот сукин кот. Но при этом, и после повторного выстрела, даже графической траектории, не говоря уже о дымном следе, в воздухе не проявилось. А поле такой интенсивности может поддерживать только весьма могучее существо, хорошо осведомленное о направлениях силовых линий планеты.

— Землянин решил начать охоту на бесов? — бесстрастно произнес рептоид.

— Угу, краснокожий брат, — в тон рептоиду буркнул Дымов. Для него этот бес в пресмыкающемся обличии уже был трупом. И то, что это покуда не свершилось физически, казалось лишь досадным недоразумением, которое нужно поскорее исправить.

— Это печально, — шевельнул короткой и массивной шеей рептоид. Очевидно, у этой инопланетной расы такое движение соответствовало пожатию плечами.

Дымов промолчал.

В эту минуту он решал, как бы ему обойти ящера и попытать огневого счастья с другой стороны. В конце концов, и на старуху должна быть какая-то проруха, и даже в божественном произволе может сыскаться изъян. Как знать, не походит ли это необычайное по прочности силовое поле рептоидов на перевязь одного из мушкетеров из старинного французского романа-авантюры? И если не сзади, то, быть может, сверху?

Он не удержался и поднял глаза. Там были сосновые кроны, вечное солнце и небо в кляксах ползущих туч. И вовсе не исключался еще один невидимый защитный купол!

— Твое оружие бессильно в этом поле против меня, — предупредил ящер. — Это говорю тебе я, Тритон, сын Мугу. Здесь вообще все бессильно для чужаков.

— Тогда чего зря время тратить? — вздохнул Дымов. — Выбирайся из-под своей консервной банки, полиморф, и покончим с этим.

«Стоило вспомнить о французах, и тут же невольно им уподобляешься», — в сердцах мысленно ругнул он себя. — «Тебе бы сейчас палить без продыху, авось и прожжешь полог. А ты разговоры затеял. Объяснения... Он ведь все равно тебе свое имя уже назвал. А значит, живым из леса не выпустит. Вон как расселся, нелюдь. Небось, уже битый час меня поджидает, в медитациях-то! И, похоже, в лесу этот бес живет исключительно один. Значит, вполне уверен в своей силеавось и прожжежшь подобляешьсяв в старинном французском романетней ночью. а. декорации в теа».

К его удивлению, рептоид медленно поднялся с колен. Затем сошел с постамента-пирамиды — Дымов искренне поразился тому, что на месте ящера остался клубиться столбик серого дыма, принявший бугристые контуры его тела! — и остановился напротив, не дойдя до землянина шести дипломатических шагов.

— Я ведь давно мог тебя убить, — бесстрастно произнес Тритон.

На это нечего было возразить. Дымов и не возражал — просто ждал удобного момента для новой атаки.

— Не раньше, чем я убью тебя, — пообещал он в свою очередь. Рукоять пистолета уже нагрелась, и ему было надежно и приятно чувствовать ее тепло.

— Это же всего лишь мальчишка, каких сотни. Разве у землян все еще распространен обычай кровной мести? — удивился рептоид. — Мы считаем его уделом диких народов.

— Значит, мы будем дикими, — сжал зубы Дымов. — Иногда, знаешь ли, впасть ненадолго в дикость — это единственный выход.

Какой-то частью своего существа Дымов понимал, что он сейчас, как всегда, привычно выстраивает разговор, нащупывает подводные рифы и мели в позиции собеседника. А, значит, сам подпитывает и укрепляет ту незримую нить, что неизбежно устанавливается даже между злейшими врагами, когда они не убивают друг друга, а только говорят.

Другая же часть его существа холодно взирала на всю сцену со стороны, терпеливо поджидая момента, когда можно будет в одно мгновение разрушить эту шаткую, тонкую связь. И Дымов, глядя на убийцу Фомичева и похитителя детей, выжидал, зная, что месть сладка, и за ней уже ничего не будет кроме пустоты и горького чувства удовлетворения.

Глава 7

— Месть подобна любви, она занимает тебя полностью, — задумчиво проговорил рептоид, и землянин вздрогнул от этой неожиданной телепатии. Так бывает, когда ты, казалось бы, готов к любой неожиданности, но итог все равно оказывается непредсказуем, и ты поначалу испытываешь легкий шок. А иногда — и тяжелый!

Но этому его и учил древний инстинкт интраморфа — уметь защищаться от неожиданностей и мгновенных проникновений противника сквозь, казалось бы, глухую психическую защиту. Так солдата особого подразделения неустанно учат, что главное — не только хорошо стрелять, скрытно передвигаться по пересеченной местности либо напротив — по песчаным барханам или снежной целине, и стойко переносить, как сказано в гарнизонных и общевойсковых уставах, все тяжести и лишения ратной службы. Однако порой трудней всего случается часами таиться в засаде, не обращать никакого внимания на зловредных кровососущих пиявок, густо облепивших ноги, и суметь не вскрикнуть от неожиданности,когда в самый напряженный миг, за считанные мгновения до решающего броска, тебе на щеку вдруг сядет невесть откуда прилетевший большой и колючий тропический жук.

— Но чего ты добьешься, убив меня? — спросил рептоид. — Разве этим можно воскресить того ратного человека? Это бессмысленно и не имеет никакой рациональной основы.

Простая увертка, и иногда лучший способ не поддаться на нее — задать собственный вопрос, в течение которого можно выиграть драгоценное время.

— Зачем ты убил властника Фомичева? — тихо произнес Дымов. И до боли стиснул рифленую рукоять пистолета.

Похоже, уловка удалась и удар попал в цель: впервые глаза рептоида сверкнули злым, хищным огнем. Но он справился с собой и быстро сдержал эмоции — лишь страшно усмехнулся, широко растянув тонкогубый, серый от копоти рот.

— Он узнал лишнее. Некую тайну. То, что ему не следовало знать. Ни в коем случае. Тебе лучше уйти, пока твое знание не обременено Тайной. Иначе тебя тоже придется убить.

— Тогда не трать зря времени, — отрезал Дымов. — Потому что я видел флайт. И вход в метро.

В следующий миг рептоид сделал быстрый выпад и ловко выхватил что-то из пустоты. Какую-то трубку. Точь-в-точь как давеча Хаким.

Его рука, очевидно, была очень цепкой, с пластичными междупальцевыми перепонками и двумя отростками за запястьем, впрочем, слабо выраженным, как и у его земных пресмыкающихся сородичей. И он обладал отличной реакцией — тонкий и горячий луч из трубки едва не разрезал дознавателя пополам. Тот лишь чудом сумел увернуться, все же вдохнув полную грудь горячего наэлектризованного воздуха.

Теперь нужно было действовать — купол снят, иначе бес не смог бы выстрелить. Поэтому Дымов аккуратно, как на тренировке в динамическом тире, прошил пистолетом пространство перед собой в радиусе пяти метров. И тут же отскочил под неверную защиту кустов и сосен.

Ответ не заставил себя ждать. Тотчас раздалось низкое гудение, очередная упругая волна горячего воздуха прошла над головой Дымова, и на голову ему посыпались обломки веток с целым дождем сгоревшей вонючей хвои. Там, где только что стоял Тритон, было пусто, и лишь обугленный след выстрела из дымовского пистолета прочертил четкую дугу по сосновым стволам над постаментом. Как раз на уровне ящеровой башки.

С бесами шутки плохи, в этом Дымов убедился тотчас же.

Земля возле его ног вспыхнула, как политая смолой, от нее повалил едкий, удушливый дым. Огненная петля мгновенно побежала, норовя охватить ноги дознавателя, грозя сжечь дотла. Дымов отпрыгнул в сторону, еще в прыжке выпалил без прицела, практически не глядя, для острастки. За пирамидой, откуда вылетел клочок огня, что-то вспыхнуло. По камню постамента тут же поползли трещины.

Надо бы поосторожней с этим саркофагом, запоздало напомнил себе дознаватель. Мальчишка, скорее всего, под этой плитой. И пусть покуда там и остается.

Рептоид, похоже, предпочитал выцеливать землянина наверняка, чтобы затем уничтожить одним точным выстрелом. Дымов кое-что знал о тяжелом сканирующем излучении рептоидов и разумно предполагал, что этот помимо своей лучевой трубки может иметь ручное оружие и подобного типа. Но насчет загадочного мальчишки-интраморфа у беса, скорей всего, есть четкие указания Мизгиря!

Значит, Тритон не станет здесь крушить все вокруг и вырывать с корнем деревья.

Понемногу освоившись, Дымов спешно выработал план очередных действий. После чего, не откладывая в долгий ящик, выскочил из-за дерева, в два прыжка пересек половину поляны и легко вспрыгнул на каменный постамент могильной пирамиды. По его расчетам именно за нею сейчас прятался Тритон.

К немалому изумлению он увидел, что сама земля светилась по периметру плоского обелиска. Неизвестная Дымову энергия питала темно-багровые огоньки, в изобилии рассыпанные вокруг, точно горсти пылающей колдовской брусники или лаково блестящей клюквы.

Дымов как заяц метнулся на другую сторону пирамиды, почти физически чувствуя, как сейчас за спиной вот-вот брызнут фонтаны камня после выстрела беса. Однако ящер больше не стрелял и вообще не подавал признаков жизни.

— Затаился, каналья... — прошептал Дымов, как всегда, после экстремальных моментов опасности включая внутренний диалог. — Ну, сейчас мы тебя оттуда выкурим.

Он установил на панели пистолета положение «веерный обзор» и, примерившись, выстрелил вверх, чуть пониже сосновых крон. Небо тотчас разрезала ослепительная вспышка. В нереальном фосфорическом свете стали отчетливо видны и рельефно проявились мельчайшие детали окружающего леса — древесные ветки чуть ли не до каждой хвоинки, чешуйки коры, пучки жухлой бурой травы и осколки кварца, блестящие в камне. Резко сдвинув переключатель, Дымов выпустил два перекрестных веера огня, норовя охватить ими всю поляну. И в тот же миг почувствовал, как сзади его крепко ухватили за шею и стали давить, лишая дыхания и ориентировки в окружающем и стремительно сужающемся пространстве.

Он так и не смог уловить, в какой миг его пистолет оказался выбитым из руки, и когда к нему сумела подобраться эта образина.

Запястные шипы беса елозили по груди Дымова, разрывая прочную ткань куртки, царапая кожу. По счастью они были сравнительно мягкими, как яйцеклад гигантского насекомого, иначе пропороли бы дознавателя насквозь.

Дымов отчаянно крутнулся на месте, однако из-за тяжести повисшего на нем противника не удержал равновесия и рухнул, увлекая рептоида за собой. Теперь бой продолжился уже внизу, в тесном промежутке между каменным ребром постамента и стеной деревьев. Человек катался по земле, силясь освободиться от удушающего захвата, рептоид же все крепче сужал кольцо рук, сжимая противника мертвой хваткой. Дымов чувствовал, что начинает окончательно задыхаться. Тогда он натужно повел шеей, в страшном усилии выпростал руку и наугад ткнул себе за плечо широко растопыренными пальцами.

Тут же раздалось злобное шипение, и сжимавшая его хватка слегка ослабла. Отчаянно ловя ртом воздух, Дымов судорожно лягнул согнутой в колене ногой, мечтая попасть ящеру в пах. И, наконец, чудом освободившись из объятий рептоида, он обессилено повалился на лесную подстилку из хвои и мхов. Сил оставалось только вынуть из кармана и сдернуть с предохранителя второй пистолет. Но позади Дымова оказался только кряжистый ствол дерева, а впереди — пустота.

Странной была эта схватка представителей двух различных рас. Уровень технологий обеих позволял вообще обойтись без рукопашной, достаточно было просто держать противника на почтительном расстоянии с помощью огня или направленного давления пси-поля. По плану рептоида, Дымова, наверное, ожидал выстрел в спину, лучше позвоночник, чтобы моментально обездвижить опасную жертву. Ведь бес, скорее всего, вовсе не собирался убивать человека сразу. Сперва он должен выяснить, не проболтался ли кому лишнему московит-дознаватель, чтобы потом представить этот списочек «проскрипций» своим хозяевам, Мизгирю с Хакимом.

Кроме того, в повадках большинства рептилий есть крайне неприятная привычка заглатывать пищу еще живой. А инопланетные твари в чешуе, пусть даже сто крат разумные, думается, тут совсем не исключение.

Правда, Дымов вовсе не желал умирать. И было еще одно существенное обстоятельство. В рукаве его куртки.

Над головой резко зашипело, вспотевший лоб обдало волной раскаленного воздуха.

За шиворот Дымову вновь насыпало иголок. Это, конечно, была стрельба не на поражение, а тоже для острастки. Рептоид не мог видеть человека, надежно скрытого каменным постаментом, и теперь он лениво, не спеша, пристреливался. В следующий раз он, видимо, будет пытаться зацепить любую конечность!

— Эй ты, жаба! — негромко выкрикнул Дымов. — Показался бы, что ли? Где ты прячешь свое жирное пузо? Высунь его на минуточку — я его хорошенечко продырявлю.

Это, разумеется, была грязной воды клевета: рептоид хоть и выглядел физически весьма сильным существом плотного телосложения, на его теле не имелось ни грамма лишнего жира. Лишь то, что положено природой этим странным гибридам человека и рептилии. Хотя почему — странным?

Рептоиду ведь не менее странными должны казаться и люди — адская разновидность странно разумных обезьян, этих отъявленных любителей корчить рожи, тащить, что плохо лежит, и с завидной меткостью испражняться сверху на головы своим оппонентам, рожденным только ползать.

Тем не менее, Дымов набрал побольше воздуху в легкие и одной длинной фразой ознакомил беса с прошлым его родственников по материнской линии — у ящеров таковых обычно немало, если только не была разрушена кладка яиц.

Однако нервишки у беса были в порядке: ящер вглухую затаился за одним из углов постамента и больше не подавал признаков жизни. Тогда Дымов принялся лихорадочно вспоминать все, что ему известно о морфологии и повадках рептоидов. Склонность к тщательной маскировке пресмыкающимся вроде как свойственна, но можно ли это сказать о двуногих? А что у них еще имеется в ассортименте?

Внезапно он почувствовал, как начинают неметь лицевые мышцы. Ощущение было как в кабинете у дантиста: легкий холод, потеря чувствительности и отчаянное, прямо-таки непреодолимое желание пошевелить языком — ощупать десны, нёбо, облизать мгновенно пересохшие губы.

Вдобавок отчаянно закололо в затылке. В висках тоже зашумело, точно к ушам приставили здоровенные раковины-рапаны, и почему-то стало невероятно трудно поворачивать глаза. Тогда усилием воли Дымов повернул голову и тотчас увидел беса.

Вселенская грусть и космический лед стыли в глазах Тритона. Когда он опять успел и как смог подобраться так близко, Дымов не мог понять. Он лишь сумел с титаническим усилием поднять руку с пистолетом на уровень живота противника, после чего окончательно утонул в маленьких красных глазах человека-ящера — глубоких, холодных, бесстрастных.

«Пси-поле... Или еще проще — гипноз. За столько веков репты таки освоили его в совершенстве», — обреченно прошептала одна шестая его сознания. — «Присущ земным змеям, варанам и прочим гадам. Тварям пресмыкучим! И жабам. Хотя жабы, кажется, земноводные. А саламандрычи, они как? Они да, они тоже... Вот мерзляк, а? Подкрался незаметно, рыбий глаз, и уже оплел. Обволок слизью, обмишурил!»

Мысли дознавателя тяжело ползли, цеплялись одна за другую, сплетались хвостами в клубки, копошились на самой поверхности подсознания. Бес по-прежнему печально смотрел на Дымова остановившимся, немигающим взглядом. Он даже не приблизился ни на миг, хотя мог — Дымову сейчас было не до него.

«Почему — шестая?» — тем временем отчаянно ломал голову Дымов. — «Кто вообще сказал, что за твою свободную волю отвечает одна шестая твоей измотанной и уже, кажется, только полубессмертной души? Чего вы мне тут вклеиваете?»

«Это гипноз, очнись же! Это морок, слышишь!!» — вопило меж тем подсознание, надсаживаясь в немом, бесполезном крике.

— Нет! Нннн-е-е-ет... — прошептал Дымов, еле ворочая деревенеющими челюстями

Багровые, черные и серые при солнечном свете, огни занимались уже по всему периметру поляны. Весело вспрыгивали на постамент пирамиды, пробегали на тоненьких ножках по краю поребриков, вальсировали, кружились во мгле. Дымов почувствовал, как в его сердце тоже закипает музыка, в такт движению света, в ритме пляшущих мерцаний и пульсирующих рождественским сиянием ветвей.

И среди них были два красных огонька. Отчетливо красных, не мигающих и недвижных.

Они качнулись лишь раз, несколько тягучих мгновений назад, а потом медленно поплыли прямо к Дымову, ни на миг не ослабляя свечения, ни на йоту не сбиваясь с курса.

Что-то упало наземь. Это пистолет выскользнул из руки дознавателя. Поднять оружие ему, конечно, не дадут...

«Дымов! Дымов... — уже не кричало, а только стонало подсознание. — Очнись, парень, скорее — он движется к тебе!»

— Да иди ты в жопу! — рявкнул Дымов. — Вот он я! Все ко мне!! Ну?

Красные огоньки приближались, теперь они уже выплыли из хоровода мерцаний и свечений и были от Дымова в пяти шагах.

Красные глаза.

Глаза смерти, остановившейся напротив и взирающей на землянина с холодным, вежливым интересом исследователя-препаратора. Смерть с глазами Хакима, надо же!

Дымов размашисто вытер рукавом лоб и, чувствуя, как его распирает во все стороны безумный, пьяный хмель смертельной опасности, расхохотался:

— Глаза! Ха-ха! Ну, точно — глаза!!

И раскинув руки, будто норовя обхватить и задушить в своих объятиях весь лес, а не только обладателя этих мертвенных черных зрачков в красных белках, он дико заорал благим матом очнувшегося в канаве подгулявшего забулдыги:

— Эти глаза напр-р-ротив! Ка-лей-до-ско-о-о-оп огней!! Эти глаза напр-р-р-ротив... ярче и все... теплей!!

Пара красных огоньков вздрогнула от неожиданности и замерла. Казалось, протяни руку, и можно будет коснуться и почувствовать, так ли они на самом деле холодны, или же излучают явственное, пусть и нездешнее, но все-таки тепло.

— Эти глаза напр-р-ротив... кр-р-расного цве-е-ета, — на ходу сымпровизировал Дымов. И тут же добавил торопливой скороговоркой:

— Эти глаза напротив, что это, что это, что...

Он мерзко хихикнул, точно горсть старых позеленевших медяков просыпал на каменные плиты обелиска.

Потом пьяно пошатнулся, еле удерживая равновесие. Обернулся к огонькам вполоборота и строго погрозил им грязным негнущимся пальцем.

— Вот и свела судьба...

Но тут же запнулся, пробубнил что-то невнятное и кое-как, коряво вывернул:

— ... и свела судьба на-а-ас... Тссс...

И вдруг коротко взмахнул рукой и метнул стремительно прыгнувший из рукава в ладонь тяжелый десантный нож.

Метя чуть пониже двух красных угольков, разом вспыхнувших яростным, злобным огнем.

«Только не подведи, только не подведи, только не отведи глаз», — упорно доигрывала шарманкой в душе навязчивая, дребезжащая мелодия старинной песенки. Поистине, адреналин — лучшая смазка для старых шарманок наших душ.

Дымов тем временем уже насел с разгону на рухнувшего беса. Тактический десантный нож даже при косой траектории попадания способен сломать ребро. При броске же в упор с трех метров крушит грудную клетку «в том числе гуманоидных и морфологически родственных им существ», как сказано в инвентарной памятке бойца космодесанта. И Дымов в бешенстве раз за разом взмахивал ножом и опускал его с отрывистым выдохом.

Грудь рептоида была разворочена, темная кровь густо напитала землю и хвою вокруг уже бездыханного, так и не успевшего выкрикнуть ни слова беса. Но Дымов сумел взять себя в руки лишь после того, как нож стал утопать в чем-то мягком и скользком, и в воздухе отчетливо и смрадно завоняло внутренностями — запах, сходный для всех, в ком есть хоть капля человеческого, независимо от морфологии, обычаев и политических воззрений. Крови, смешанной с горячим дерьмом.

Дымов тяжело встал, вытер нож о костный гребень убитого — и где те рога? — и лишь потом опустошенно закрыл глаза.

А за его спиной Демьян с остервенением толкал каменную плиту, испуганно косясь на поверженного беса.

Глава 8

К счастью, мальчишка оказался цел и невредим. После того, как дознаватель с лесовиком вдвоем не без труда отодвинули тяжелую плиту, Демьян спрыгнул на дно «погреба» и тотчас крепко прижал к себе Митьку. Тот, кажется, совсем не испугался, напротив, сам выбрался наружу. И первым делом с уважением оглядел Дымова с ног до головы, а потом, почти с тем же самым выражением — поверженного беса

— Здорово! Это ты его? А как?

— Это мы вместе. Вместе с твоим отцом, — неожиданно для себя произнес Дымов.

Наступила маленькая пауза.

— Митька-то у меня приемный. Был, — тихо сказал Демьян.

Лицо мальчишки здорово раскраснелось: удивительное дело, но, несмотря на долгое пребывание под землей, в каменном мешке, на нем не осталось и следа былой бледности.

— И песня хорошая. Старая, наверное?

— Ага... давно ее люблю, — только и сумел ответить Дымов. Он попытался перевести наконец-то дух: трижды глубоко вздохнул, после чего резко задержал дыхание, приводя в порядок учащенно бившийся пульс. После чего покосился на мальчишку.

— Значит, явился — не запылился?!

— Нет, совсем чистый, — простодушно откликнулся тот.

Дымову ничего не оставалось, как только в сердцах покачать головой: поистине, иное простодушие бывает подчас крепче самой непробиваемой брони!

Между тем, уверенно ступая по камням, мальчишка несколько раз обошёл тело Тритона, возбужденно раздувая ноздри, сосредоточенно поцокал языком. После чего широко улыбнулся.

— Хорошо, что ты убил его, ратный. Я вот не смог.

— Да, признаться, я и сам рад, — проворчал Дымов.

Он тщательно оглядел место боя.

Выщербленный камень, черная копоть, сквозь которую тонко и колко поблескивают кварцевые льдинки, затухающее свечение сосен, точно умирающие поутру огоньки на морских волнах. И его пистолет, отброшенный в сторону, важный и нелепый одновременно на фоне всего этого безобразия.

— Да, — неожиданно сказал он себе и Полю Бесов — враждебному, притаившемуся вокруг, обступившему Дымова со всех сторон, но уже не таящему в себе неизвестности, этого наихудшего из всех земных зол.

— Да, — повторил Дымов. — Я исполнил свое дело. Человек Рати отмщен. И это справедливо.

Он покосился на Митьку, зачарованно взиравшего на него, открыв рот.

— А ты, парень, теперь совсем что ли... без силы?

— Скажешь тоже, — насмешливо фыркнул тот. И одним движением руки обрушил с постамента тяжелую каменную плиту.

— Хорошая работа. С фантазией, — раздался за спиной дознавателя сиплый голос.

Мизгирь. Ну, еще бы!

Дымов решительно шагнул вперед, заслоняя собой мальчишку. Что же до Демьяна, то лесовик в недоумении взирал на коменданта Хранилищ Норда, удивленный, кажется, в большей мере его тучностью, габаритами и огромным вездеходом, нежели внезапностью появления этого складского Гаргантюа.

— Я тут слегка припоздал, — иронически развел руками Мизгирь. Конечно же, вовсе не для того, дабы продемонстрировать, что он невооружен. — А ты, Дымов, тем временем убил моего зоннерийца. Законного хозяина этих Хранилищ. Между прочим, последнего из оставшихся на этой планете.

— Не на «этой планете», — поправил его Дымов, сурово глядя на человека за пультом вездехода. — На Земле. Смотрю, вы так и не научитесь любить свою бывшую родину, господин Мизин.

— Гм... Так ты, значит, догадался? — брови толстяка озадаченно поползли вверх.

— Просто в свое время долго изучал устройство различных линий метро. В том числе и планетарных, — ответил Дымов, пристально глядя на Мизгиря. — Конечный пункт маршрута вычислил, набрав расстояние от вашего «кондора» до последней станции. Эта информация, кстати, есть в любом терминале метро, независимо от мощности его струн. А сколько световых лет до Геи, знает на Земле каждый школяр. Оставалось просто сложить два и два, как говорится. Вот и все.

— Вуаля. Как, оказывается, всё просто, — разочарованно прошептал толстяк.

Однако Дымов так не считал.

— Значит, все это — лекарственные снадобья из гоминоидов «натурпродукт», дети — потенциальные интраморфы и уже сложившиеся паранормы... Все это для Геи?

Мизгирь молчал. Но теперь все было ясно и без его слов.

Наступила трудная, напряженная пауза.

С северо-запада над Нордом медленно ползли тучные стада и эскадры тяжёлых мрачных облаков. Казалось, само небо Земли сейчас насупилось, сомкнуло густые, мохнатые брови и норовило опуститься на стены лесов, чтобы смять и раздавить непокорные сосны. В этих тучах Дымову отчетливо виделось что-то осмысленное, точно чья-то могучая воля тянула их сейчас невидимой бечевой, и горе той земле и той почве, на которую они прольют океаны воды.

— Что там у вас стряслось? — тихо спросил Дымов. — Зачем все это вам... геянам?

Комендант долго молчал. А дознаватель его не торопил. Спешить ему было уже некуда.

— Война, — одними губами ответил, наконец, Мизгирь. И отвернулся.

Лесовик, помявшись немного для приличия, тоже подошел к вездеходу.

— Он убил беса, — важно сказал Демьян, указывая на Дымова. — Теперь наш Митька здоров. И, думаю, он найдет в себе силы вылечить других детишков нашей деревни. Ему ж дано многое. Верно говорю, Митрий?

— Верно, батя, — важно кивнул мальчишка, сосредоточенно отколупывая широкие и твердые как слюда костяные пластины с загривка мертвого «беса». — И Семку-дурня надобно не позабыть.

— Угу.

Глаза лесовика мигом увлажнились, и он, растроганный, поспешно отвернулся, дабы не «рассиропиться» прямо на глазах у парня.

— Когда? — тихо спросил Дымов.

— Никто не знает в точности, — покачал головой Мизгирь, выглядевший теперь мрачным как туча. — Впрочем, думаю, лет десять у нас в запасе еще есть. Если к тому времени не удастся урегулировать весь этот глобальный конфликт дип-ло-ма-ти-чес-ки...

Он осекся, но по его глазам Дымов прочел:

Нет.

Не урегулировать.

И не надейся.

— Для такого противостояния есть причины?

Комендант посмотрел на дознавателя с сожалением. Небрежно сплюнул под колеса своей «Камы». После чего неожиданно достал самовоспламеняющуюся ароматическую сигариллу и закурил.

— Есть один такой старинный анекдот, Дымов. Будто бы однажды древний русский царь Николас Первый посетил некий заштатный, провинциальный городок. И там его почему-то не встретили троекратным салютом из пушек, что всегда полагалось в таких случаях. На строгий вопрос самодержца, почему же так вышло, городничий ответил: «Ваше Величество! На сей конфуз имеется восемь причин. Первая из них — нет пороха...». «Хватит, не надо дальше, — тотчас перебил его Николас, — мне довольно и первой причины...».

Он вкусно затянулся дымом, пустил белесое колечко, помолчал немного.

— Так что для всякой неприятности, Дымов, при большом желании всегда можно отыскать как минимум восемь причин. Или даже больше, — со значением прибавил Мизгирь.

«Представляешь, Дымов, сколько тогда должно быть причин для нашей с Хакимом... работы?» — в сознание дознавателя пришел безмолвный крик-мыслеобраз.

«Зоннерийцы?» — уточнил Дымов, тоже переходя на ментальное общение.

Мизгирь отрицательно покачал головой.

«Это закрытая информация. Скажу только, что цивилизация, предъявляющая сейчас свои права собственности на Гею, обладает таким военным, технологическим и ментальным потенциалом, что... Одним словом, при неблагоприятном раскладе у нас будут большие потери, Дымов. Очень большие. А значит — еще больше раненых и увечных с переломами и даже отсутствием всего, что только можно сломать человеку. Вплоть до жизни. И будет острая нужда в паранормах. Экстрасенсах. Мегаморфах. Вот как этот парень...»

Мизгирь кивнул на мальчишку, который к тому времени уже порядком раскурочил защитный панцирь бездыханного рептоида и явно не намеревался останавливаться на достигнутом.

«Чистой воды мегаморф. Это показал сканер. Ты, конечно, понимаешь, Дымов, что Хаким — не просто лекарь. И его аппаратура обладает... весьма широкими возможностями. Порой просто уникальными».

— «Эпидемию» среди детей в Норде инициировал Хаким? — в упор спросил Дымов.

Он сделал это вслух. Чтобы слышал Демьян. Или Митька.

На Митьку, честно говоря, Дымов надеялся больше.

— Это был всего лишь тест, — покачал головой толстяк. — Просто тест, замаскированный под древние суеверия этой плане...

Он кашлянул и, косо глянув на дознавателя, поправился:

— Земли, в общем.

Дымов устало закрыл глаза. Перед его мысленным взором тут же возникла людская очередь у карантина. Длинная. Нескончаемая.

Люди в растерянности стояли у закрытых дверей. Заколоченных досками крест-накрест. Как это принято на Земле, когда люди уходят с нажитых мест. Или геяне.

Дымов видел, как за каждым из этих людей — взрослых, детей, стариков — тянулся шлейф будущих жизненных планов и несбывшихся надежд. Тяжелые бурые и коричневые нити бесполезных усилий. Розовые пряди напрасных мечтаний и детских грез. Оборванные, скрученные струны стальных характеров и железных воль. Еще не рожденные дети, не воплощенные в жизнь замыслы, нереализованные планы. Вера, чаяния, любовь и ненависть; сильные и слабые чувства, свитые в цветные жгуты, развязанные и порубленные узлы, распустившаяся пряжа — безвольная, печальная, испуганная.

Впервые Дымов вдруг почувствовал то, чего никак не ожидал от себя. Он вдруг ощутил себя частичкой Эн Зэ.

Песчинкой в придорожной пыли.

Травинкой с Поля Бесов.

Капелькой крови на сосновой коре.

— Почему ваш полиморф убил Фомичева? И похитил мальчишку?

— Он его не убивал, — с болью произнес Мизгирь. — У Игната была травма... душевная. Ты ведь знаешь, он был косвенно повинен в самоубийстве своей жены.

— Мне неизвестны подробности этой истории, — впервые за минувшие сутки на Эн Зэ солгал Дымов. И Мизгирь оценил.

— Мы наняли зоннерийца Тритона как полиморфа — он должен был на опытном Поле карантина всячески имитировать разных там бесов для инициированных паранормов. Между прочим, при желании Тритон мог размножиться в количестве двадцати семи различных организмов. Весьма различных и внешне, и функциями...

Мизгирь с минуту молчал, задумчиво глядя на тело рептоида.

— По-моему, он разглядел в мальчишке нечто такое, чего не способны пока определить ни земляне, ни даже геяне со всей нашей аппаратурой. И решил каким-то образом извлечь из парня его ментальную субстанцию. Поэтому и не отдал его нам. И тогда мы задержали очередную отправку на Гею только что выявленных пассивных паранормов-землян. А тут явился ты и...

Мизгирь замялся.

— Спутал вам все карты?

— Ну, в общем, да, — кивнул толстяк. — Мы даже навесили тебе послание, в гостинице.

Он криво усмехнулся.

— Я ведь с самого начала знал, что Тритон не убивал Игната. В тот день, когда Фомичев окончательно свихнулся и отправился на Поле изгонять собственных бесов, Тритон пребывал в трехдневной спячке. У рептоидов такое случается периодически. А это, выражаясь твоим языком, Дымов, чистой воды алиби.

— Что же тогда убило властника? — задумчиво произнес Дымов.

— Думаю, что он сам.

Толстяк глядел на дознавателя немигающим взором, а Дымову казалось, что Мизгирь сейчас разговаривает как и Фомичев — сам с собою.

— Мы уже никогда не узнаем, что в точности произошло на Поле. Но если тебя интересует как дознавателя мое частное мнение, изволь.

Мизгирь покатал во рту потухшую сигариллу и с отвращением выплюнул.

— Я думаю, что Игната убил бес.

— Бес??

— Именно, — кивнул Мизгирь. — Что бы там ни говорили, но Фомичев, возможно, был человеком, в котором и вправду жил бес. Его собственный. И, быть может, даже не единственный. А когда Игнат выпустил его наружу, то просто не сумел потом обуздать. Так же как в случае с его женой. Вот что я думаю по этому поводу, Северин Дымов, — твердо закончил Мизгирь. И с вызовом посмотрел на дознавателя.

— Знаешь что, Гиря? — впервые Дымов назвал коменданта по имени. — Я не верю ни в бесов, ни в иную чертовщину. Поэтому давай уговоримся: ты мне этого не говорил, а я этого не слышал.

— Как знаешь, — пожал плечами толстяк.

— И последний вопрос, если позволишь, геянин?

Мизгирь выдержал удар, даже не изменившись в лице.

— Говори. Все равно в ближайшие двадцать четыре часа мы демонтируем оборудование и покинем вашу планету. Линия метро будет ликвидирована. Но лучше нас не задерживать, иначе...

Глаза толстяка сверкнули.

— Иначе нам придется прорываться с боем. Не хотелось бы... А теперь можешь спрашивать.

Сначала Дымов хотел перейти на пси-поле. Но ему хотелось не только видеть глаза геянина, но и слышать при этом его голос, когда он будет отвечать.

— Властник московской Рати знает? О вас?

Мизгирь с минуту смотрел на Дымова, точно прикидывая в мыслях, что ответить. Но сказать не решился — просто молча кивнул.

— Ну, вы, как я вижу, уже обо всем договорились, — одобрительно сказал лесовик Демьян, глядя на двух людей, не сводящих друг с друга глаз. — Пожалуй, пора уже и возвращаться нам с Митрием. И тут, конечно, прибраться бы надо.

Демьян Богачев с озадаченным видом оглядел полуразрушенный постамент, обугленные сосновые стволы, выжженную траву.

— А и то сказать, какие ж тут теперича бесы? — развел руками лесовик. — Те же открытых мест не любят, а из чистого поля бегут, что тараканы от кипятку. Им подавай темное да сокрытое. По моему разумению, бесы — они ж завсегда в людях только лишь и водятся. Оттуда их и надо гнать, кипятком да правильным словом. Была бы только на то Божья воля.

Дымов осторожно поднял горсть серого песка с земли, медленно растер в ладонях, остро чувствуя каждую песчинку и стараясь запомнить это ощущение.

— Говорят, в мире всего-то и есть, что три воли, — сказал он. — Божественная, человеческая и бесовская.

— Точно так, — горячо поддержал его Демьян, любовно глядя, как Митька истово ковыряет землю корягой. Не иначе, собираясь закапывать мертвого «беса».

— Вот для меня в этом, пожалуй, и заключается самое главное в жизни, — просто сказал Дымов. — В постоянном ощущении, что ты все-таки не один.

Ветер подхватил его слова, закрутил и рассыпал пылью. На мгновение ошеломленному Дымову показалось, что пыль сложилась в воздухе прихотливым узором слов. Он точно сельский дурачок протянул руку, чтобы забрать себе письмена ветра, но пальцы прошли сквозь пустоту. И он не успел прочитать ни слова.

С минуту Дымов стоял, глупо улыбаясь. А за его спиною неожиданно возник Митька и лукаво глянул на дознавателя:

— Что, не успел прочесть?

— Нет, — виновато развел руками Дымов.

— А я успел, я успел! — весело заорал пацан и затормошил его, приплясывая вокруг, как маленький шкодный бесенок.

— Бог с тобою, Митрий, что ты такое говоришь? — озадаченно пробормотал Демьян.

— Что там было? — пробормотал Дымов. И вдруг сделал страшные-престрашные глаза.

Но Митька не испугался.

Его губы вдруг беззвучно зашевелились. И Дымов, повинуясь Митькиной воле, воле, неизмеримо более мощной, чем его собственная, но никак не божественной и уж точно не бесовской, тоже зашептал. Но уже вслух, следуя в точности за артикуляцией обветренных и искусанных в кровь озорных Митькиных губ:

— Эти глаз-за напротив... калейдо-скоп ог-не-ей...

Тут же взревел мотором вездеход Мизгиря и помчался без дороги и путей — как и положено вездеходам.

Демьян, не на шутку озадаченный, переводил ошеломленный взор то с окровавленного дознавателя в изорванной камуфляжной куртке, то со своего сына, на котором не было ни царапины.

А эти двое мужчин, маленький и большой, дружно и слаженно выводили, самозабвенно запрокинув головы и разводя руками, точно последние идиоты во всем северном Норде:

— Вот и свела судьба, вот и свела судьба, вот и свела судьба на-а-ас!

Только не подведи-и-и, только не подведи-и-и, только не отведи глаз!!

Спасибо за чтение

Вернуться к книге