Михаил Русанов

Полдень в Нью-Йорке

Название

Михаил Русанов

Полдень В Нью-Йорке

французская осень

Аннотация

Дизайн обложки Русанов Михаил

Несколько дней из жизни автора, переполненных воспоминаниями о работе над одной книгой.

Первый план — журналист Олег Розов, основываясь на письмах и архивах, написал книгу о жизни французского поэта Люка Морсена.

Второй план — реальная жизнь Люка Морсена с 1958 г. по 1972 г.

В судьбе Морсена Розов находит параллели со своей жизнью.

Место действия: Россия, Франция, США.

ISBN 978-5-4474-1887-8

1. Розов и компания.

По окнам дней Стекали капли Минут пустых… И мы, Не так ли, Подобно им, Минутам тем, Скользили в тишине По руслу жизни, На быстрине Весло движением руки Побеспокоить не стремясь?

Люк Морсен. 1960 г.

1. Розов и компания.

2000 год

Он не относился к тем людям, чья жизнь — за редким исключением — проходит на одном месте. В одном городе, в одном районе, в одном доме. Видимая основательность, склеенная привычками и пристрастиями, не подверженными изменениям, была ему не свойственна.

Но сегодня он проклинал свой стойкий иммунитет к оседлости.

Необходимость куда-то мчаться посреди ночи по телефонному звонку; томиться часовыми ожиданиями в аэропортах и на вокзалах, — вводные его неспокойной жизни виделись ему сейчас огромными минусами. Изюминка «экстрима», добавляющая бодрящую горчинку жизни, дозы адреналина, разбавленные алкоголем, — все превратилось в жуткое похмелье…

Он посмотрел в иллюминатор. По соседней полосе начинал разбег самолет немецкой Люфт Ганза.

— Вы не поможете мне?

Девушка на соседнем кресле не могла справиться с ремнем безопасности.

— Конечно. Позвольте. Впервые летите?

— Да. — Она покраснела. Откинула со лба длинную челку. Улыбнулась.

— Не волнуйтесь. Почитайте что-нибудь, это отвлечет.

* * *

Звонок Тимура оказался полной неожиданностью. Сколько они не виделись? Лет шесть. Нет, восемь. Восемь лет тишины. Потом приехал Сергей Богданов, проклинающий августовскую жару и упрямство друга. И жизнь снова сделала рывок…

В округе прели торфяники. Неухоженные пляжи утром заполнялись ленивым народом. Днем яблоку негде было упасть. А по вечерам, когда удушливый дым трогал окраины городка сизым туманом, пляжи безлюдно тонули в сумерках. Народ перебирался в питейные заведения, и без того переполненные желающими освежиться холодным пивом.

Главной достопримечательностью городка являлся мужской монастырь XVI века. Былое великолепие храма не истребили многочисленные реставрации.

Но в такую жару, когда душный воздух не располагает к осмотру памятников архитектуры, приоритетным будет не духовное приобщение к прекрасному, а совсем другие потребности.

В частности, кружка холодного пива и вяленый лещ под незатейливый разговор с незнакомым человеком ни о чем. Такое положение вещей не редкость в быту людей, которые в силу обстоятельств живут в местах, где музей, памятники и прочие достопримечательности встречаются прямо-таки на каждом шагу.

Поэтому Сергей после четырех часов пути из Санкт-Петербурга в душном автобусе первым делом выбросил туристический буклет, переполненный плохими фотографиями, в урну.

После осведомился у какого-то мужчины в шортах о расположении ближайшего пивного бара. И тут же отправился по указанному адресу, благо было не далеко — на углу автостанции.

Утолив жажду, Сергей вышел из бара и остановил такси. Назвав адрес, он с наслаждением откинулся на мягкую спинку сиденья.

Город из окна машины казался игрушечным и чистым. Стандартные пятиэтажки, окруженные тополями и березками, небольшие магазинчики, аккуратные школы. На заднем плане высятся девятиэтажные «кораблики».

Через три минуты такси остановилось. Заплатив меньше, чем предполагал, он вышел из машины.

Отыскать квартиру Розова оказалось минутным делом. Только он собрался позвонить в дверь, она открылась сама. На пороге застыла девица лет двадцати пяти, в коротком топике и белых брюках. Сергей отступил на шаг. Девица, не обращая на него внимания, шагнула за порог и крикнула в пустующий за ее спиною коридор:

— Пошел ты! Козел! Не звони мне больше. Знать тебя не хочу!

Она хотела еще что-то добавить, но, заметив Богданова, развязно ему улыбнулась, окинула взглядом с ног до головы и, хихикнув, пошла вниз по лестнице.

Сергей проводил ее аппетитную фигурку долгим взглядом.

— Не смотри ей вслед. А то подумает еще чего и вернется.

Розов прислонился к дверному косяку.

— Кто она? — Спросил Сергей.

— Не важно. Проходи. — Он пропустил его в квартиру, посмотрел вниз и закрыл дверь. — Каким ветром тебя занесло сюда? Впрочем, догадываюсь. Тима звонил?

Прежде чем ответить, Богданов осмотрелся. В квартире царил беспорядок. В дальнем углу коридора он заметил целую кучу пустых бутылок из-под водки и пива. Сам Розов выглядел так, словно пребывал в запое целую неделю.

— Пьешь?

Розов кивнул.

— Проходи. Сейчас что-нибудь организую.

— Мне только сок! — Поспешил уточнить Богданов, снимая туфли.

* * *

— Извините. — Она нечаянно толкнула Розова локтем, доставая из пакета книгу. — Я сегодня такая неуклюжая.

На титуле книги — тиснёное название: «Французская осень».

— Интересно? — Спросил он.

— Что? А, книга… Я прочитала лишь половину. Это о Люке Морсене. Слышали?

— Французский поэт. Плохо писал, жил скверно.

— Вы читали?

— Доводилось. Не очень.

— А мне нравится. — С вызовом ответила она.

Розов отвернулся. Нравится ей! Сказала так, чтоб оправдать себя в бесполезной трате денег на никчемную книгу.

Стюардесса попросила вернуть спинки кресел в вертикальное положение. В иллюминаторе поплыл пейзаж аэродрома. Самолет плавно оторвался от бетонной полосы, и земля ушла вниз.

— Вам действительно не понравилась книга? Не понравился автор или его герои?

— Автор мне нравится, — усмехнулся Розов. — Но его герои… Кажется, автор не совсем понимал, о чем пишет.

— Я так не думаю.

— Вы до этой книги слышали что-нибудь о Люке Морсене? Вот видите.

Ему не хотелось говорить о Морсене. Поиск любых упоминаний о нем, перевод стихов (не очень хороших стихов), десятки вариантов предполагаемых событий, — последний год Розов только этим и жил. Когда книга вышла, он потерял к ней интерес. Сейчас его больше заботило другое…

* * *

Впервые он увидел ее в студии Богданова. Сергей был весь в работе. Три фотоаппарата на треногах являлись центром мира, вокруг которого все вертелось. Богданов требовал от очаровательной девушки принять ту или иную позу, щелкал фотовспышкой, вновь требовал от девушки повернуть голову, присесть, привстать, поправить волосы, улыбнуться, смотреть в сторону или в объектив…

Софиты высвечивали лицо девушки, потом гасли. На небольшой площадке оставался темный силуэт, в котором Богданов видел совсем не то, что виделось Розову.

Розов поймал себя на мысли, что девушка перед фотокамерой интересует его куда больше, чем желание поговорить с другом. Он решил привлечь к себе внимание и сделал это самым простым способом. Закурил. Такое святотатство Богданов в своей студии не терпел. Он тут же прекратил снимать. Увидев Олега, Сергей сделал знак двум помощницам, объявляя краткий перерыв, и прошел в угол, где сел в кресло, приглашая взглядом Розова присоединиться. Гримеры бросились к девушке поправлять макияж и прическу.

— Ты давно здесь? И потуши сигарету.

— Минут пять. Хотел пива попить с тобой.

— Что у тебя за привычка превращать мою студию в бар? Пиво принес?

Розов достал из сумки четыре бутылки чешского пива.

— Я мог бы и не спрашивать. Угощай. Какой повод? Только не говори, что пришел просто так.

— Закончил книгу. Теперь ход за издательством. Вечером идем в ресторан. «Швабский домик». Пришел позвать.

— А позвонить не мог? Знаешь, сотовые телефоны для того и существуют.

— Как модель? — Перебил Розов.

— Новенькая. Симпатичная. Посмотрим, как получатся снимки. Профессионалка. Но с Маринкой ей не сравниться. Кстати, как она?

— Не видел ее неделю. Как зовут?

— Модель? Лена. Вас познакомить?

— Ты меня с Мариной познакомил. Теперь хлопот выше головы.

— Она любит тебя. — Сергей открыл бутылку и налил пиво в стакан.

— Пригласи ее в ресторан.

— Лену?! Приглашу. Ты что задумал?

— Ничего. Скучно мне.

— У тебя всегда так.

— Пригласи Лену.

Так, мимоходом, просто и обычно, они познакомились в ресторане «Швабский домик».

…широкие голубые глаза, вздернутый носик, нервные тонкие губы. Но было в Ленке еще что-то, чему Розов не мог дать определение.

Он с ума сходил, если не видел ее хотя бы день.

Их отношения не походили на те, которые могли бы возникнуть между двумя родственными душами, наполнив гармонией жизнь каждого из них. Нет. Смесь жгучей ревности, взаимных упреков, обиды и нестерпимого желания обладать друг другом, изнуряла обоих. Взрыв, уничтожающий все вокруг, оставляющий после себя пустоту. Часто Розов силился понять — откуда в этом прелестном создании столько вздорности и сарказма? А ее чувство ревности?! Оно не знает границ!

Позже, понимая, что всему есть причины, он думал о Марине. Она по-прежнему звонила ему. Он отвечал. Они встречались. Розов не спешил с окончательным решением.

Два месяца страсти, лжи, угроз, извинений и прощений, — и решение назрело само.

По случаю выхода книги Розова, в фотостудии Богданова была устроена небольшая вечеринка. Ленка не отходила от Розова ни на шаг, и все присутствующие — таких собралось человек пятнадцать, могли наблюдать счастливую пару. Модный писатель и очаровательная фотомодель, чьи перспективы на дальнейшую совместную жизнь ни у кого не вызывают сомнений. Идиллию разрушило появление Марины. Она, как ни в чем не бывало, приняла бокал шампанского от растерявшегося Богданова, и лицо Розова окаменело. Лена сощурила глазки. Богданов не знал, куда деться. Розов молчал.

Скандал вышел огромный. Среди гостей нашлось пару журналистов, чья профессиональная деятельность сводилась к публичному смакованию подобных сцен. Розов не был человеком известным в культурной жизни Санкт-Петербурга, но после данного инцидента его имя мусолилось на страницах нескольких желтых газет в течение двух недель.

Через месяц он уехал из Санкт-Петербурга. Снял квартиру в небольшом городке в области. Несколько раз звонил в Питер Сергею. Пару раз в Ташкент. Однажды Марине…

Маринка приехала сразу. Она готова была простить Розову все, если он вернется к ней.

Олег встретил ее букетом роз. Устроил экскурсию по городку с посещением монастыря и ресторана. Марина светилась счастьем, не понимая, что Розов окончательно решил расстаться с нею. Она наслаждалась его обществом четыре дня. Четыре прекрасных, счастливых дня.

Больше Розов выдержать не мог. Они объяснились. Итог — пощечина. Марина уехала в Санкт-Петербург.

Через два дня позвонила Ленка.

— Скотина! Как ты мог?! Маринка ждет от тебя ребенка! Ублюдок…

Не дослушав, он бросил трубку. Маринка в своем репертуаре. Напела Ленке про какую-то беременность. Когда же это кончится?

Он ни о чем не хотел думать. Ни о прошлом, ни о будущем. Хотелось все забыть и ничего не замечать. Хотелось на белые пески Ибицы…

* * *

Девушка перевернула страницу. Шелест бумаги отвлек Розова от воспоминаний. Самолет набирал высоту.

Какого черта он согласился лететь? Почему летит Сергей, он понимал. Богданов сентиментален. Позвонил Тимур, напомнил, Серёга бросил все дела.

Но почему летит он?

— Вы не находите, что автор слишком много внимания уделяет не жизни героя, а его творческим изысканиям?

Девушка отвлеклась от чтения.

— Как вас зовут? — Спросила она.

— Олег.

— Видите ли, Олег, мне не хочется говорить с вами о книге. Вам она не понравилась. А я прочитала лишь половину. И ваша отрицательная оценка сбивает меня с толку. Не дает сосредоточиться.

— Ваше имя?

— Что, простите?

— Мое имя вы знаете. Теперь ваша очередь представится.

— Татьяна. — Хмыкнула она.

— Хорошо, Татьяна. Раз вы не хотите говорить о книге, может, поговорим о чем-нибудь другом?

— О чем же?

— Ну-у… О воздушных ямах.

— Что это?

— Иногда самолеты попадают в область разряженного воздуха. Плотность в таких местах довольно малая, и самолеты буквально проваливаются вниз. Понимаете?

— Нет. — Она нервно поправила ремень безопасности. — И не хочу понимать

— Почему вы так тихо говорите?

— Мне страшно.

— Странно. Мне показалось, вы сказали «страшно»?

— Да. Страшно. Не могли бы вы говорить о чем-то другом? Я впервые лечу самолетом, и вы, вместо того, чтобы поддержать меня, рассказываете какие-то байки. Воздушных ям не существует!

Самолет вдруг качнуло. Татьяна почувствовала, как ее живот сжался в ужасном спазме. В следующую секунду все прошло.

— Это яма? — Спросила она шепотом.

— Они часто бывают при взлетах. И при посадках.

— Вы жестокий человек. Про посадки могли бы и не говорить.

— Тогда поговорим о книге. Лететь нам долго. Или вы предпочитаете…

— Нет. Поговорим о книге. — Она улыбнулась. — Мне нравится автор. У него свой стиль. Я читала его книги, и осталась довольна.

— Критики съели его живьем. Про другие говорить не будем. А вот про «Французскую осень» поговорим. Вас увлек герой?

— Да.

Розов взглянул в иллюминатор. Облака, облака, облака. Иногда между ними, в прорехах, виднелась темная земля.

— Скучно.

— Что вы сказали?

— Почитайте еще минут десять. Я соберусь с мыслями.

Татьяна пожала плечами. «Какой странный мужчина».

Стараясь не думать о том, что ждет его в Нью-Йорке, Розов стал вспоминать, как давалась ему книга о Морсене. Как капризная стерва, которая много обещает, манит. После говорит — у меня нет настроения!

Ему катастрофически не хватало материала. Попавшие к нему по случаю дневниковые записи Морсена были отрывочны, с нарушенной хронологией. Как они оказались в России, да еще в руках его хороших знакомых, он не знал, и знать не хотел. Они отдали ему записи, благоразумно решив, что так будет лучше.

Несколько месяцев спустя он взял их в руки. И первый вопрос, который у него возник, был о Камю. Состоялась ли встреча Морсена с Камю? О чем они могли говорить?

Розов отчетливо представил себе молодого Морсена. Ему тогда было, наверное, лет 25 — 26. Вот он сидит на краешке стула, весь напряжен и внимателен. Ловит каждое слово мэтра.

О чем они говорили? О статьях Камю?

Может, Морсен интересовался отношениями между Камю и Сартром?

И без того довольно сложные, после получения Камю Нобелевской премии, они и вовсе стали запутанными и скандальным.

Кто сейчас ответит, о чем они на самом деле говорили?

Сам Морсен ничего не сообщает о содержании беседы. Да и состоялась ли она? В его дневнике есть лишь упоминание о том, что Надин собиралась похлопотать по этому поводу. Что из этого получилось, осталось за пределом дневника. По крайней мере, среди бумаг, находящихся в его распоряжении, Розов больше ничего не смог найти на эту тему.

Еще его заинтересовала сама Надин. Надин Сольенж, так называет ее Морсен.

А ведь он ее любил, — решил тогда Розов.

Молодой провинциал, выходец из семьи среднего достатка, Морсен лишь в своем городке мог чувствовать себя повесой. Но в Париже, в этом огромном муравейнике, в котором талант провинциала может достичь всемирной славы или же сгинуть в канаве среди отбросов и пьяни где-нибудь на задворках, Морсен вряд ли чувствовал себя уютно. Огромный город его давил. Лишь чувства к Надин могли его поддержать.

Не случайно он сошелся с ее отцом. Морсен пишет, что Жан-Поль Сольеж имел где-то в провинции неплохую конюшню, и сам был родом откуда-то с севера. Морсен был неплохим наездником, может быть, на этой почве они познакомились, и Жан-Поль имел на него какие-то виды? Не в плане приема его в свою семью. Морсен сообщает — у Надин есть жених. Правда, это обстоятельство не мешало их страсти.

Розов был уверен, такая страсть имела место. И она была обоюдной.

Морсен пишет:

«Надин была восхитительна. Все ею восхищались, но улыбалась она лишь мне…»

Несколько самонадеянно.

Чуть позже уже подробнее:

«Мы целые сутки провели вместе. Не могу выразить, что я чувствовал. За ужином я прочел ей „Прогулку“. Она сказала, что в ней (в „Прогулке“) остро выражено чувство безысходности. Не знаю. Может, она мне просто льстила? Ночь была восхитительна. В Надин больше нежности, чем кажется на первый взгляд… А страсть ее прямо-таки безумна. Это было бесподобно… Оказывается, ее отец знаком с А. К. Меня это поразило. Надин предложила…»

Розов догадался, — речь идет о Камю.

Об этом посещении Надин Морсен больше не упоминает. Но в пользу их страсти говорят строчки, написанные Морсеном в конце декабря 1958 года.

«Ее улыбка… Стихами невозможно сказать, что я чувствую, когда она улыбается. Это за пределами моего понимания. Я могу до мельчайших подробностей описать ее тело. Я изучил его, как художник изучает тело натурщицы. Я могу найти сотни, тысячи слов, чтобы передать нежность ее атласной кожи, прелесть ее груди, которую невозможно не ласкать, соблазн ножек, обещающий такое наслаждение, за которое не жалко и в ад сойти. Но улыбка ее… тут я бессилен».

К этому времени Надин была уже замужем…

Потом был визит в издательство «Перекресток».

Первый, кто столкнулся с ним в коридоре издательства, оказался Виктор Павлович, зам. главного редактора по финансовой части.

— О-о, кого мы видим! — Виктор Павлович, далекий от литературных дел человек, всегда относился к Розову снисходительно. — Олег Петрович, давненько вы к нам не заходили. Уже почти год прошел после вашего, так сказать, стремительного взлета. Да-да, время бежит. С чем нынче пожаловали? Опять книгу написали? Неужели вы так и не поняли, писать — дело неблагодарное. И не денежное, ха-ха.

— Нет, Виктор Павлович, не написал. Но собираюсь.

— Зря. Сегодня каждый десятый пишет. А толку нет.

— Вы все такой же пессимист.

— Я реалист, Олег Петрович. Финансы не терпят ни пессимизма, ни оптимизма. Деньги, как говорится, счет любят. И здесь нужно быть реалистом. Если хотите, — прагматиком.

— Рад за вас. Главный у себя?

— У-у-у. Не советую, не советую. Не поймите меня не правильно, Олег Петрович. Но вам сейчас лучше главному не показываться. Он еще не совсем забыл вас. — Понизив голос, добавил Виктор Павлович.

— Неужели? Это хорошо.

— Это плохо, Олег Петрович. Люди заблуждаются, когда думают, что если их помнят, то это хорошо. Ошибаются. Ведь помнят исключительно плохое.

— Ну, вашему издательству грех на меня жаловаться. Четыре книги, вышедшие за три месяца, принесли вам неплохую прибыль.

— Да, да, деньги, будь они прокляты… Вы ведь тоже тогда хо-о-роший куш получили. Но вот после… Знаете, у главного чуть инфаркт не случился, когда критики накинулись на вас.

— Такова их работа.

— Да, мордовать автора их сам бог велел. Но они подлые, и редактора задели.

— Что вы говорите? — Съехидничал Розов.

— А вы не знали? О-о, это были настоящие газетные баталии. Главный тогда сказал, что если б знал о последствиях, то никогда не связался бы с вами

— Озадачили вы меня. Все так плохо?

— Еще хуже. Ну, не буду вас задерживать. Дела. А вы заходите как-нибудь, чайку попьем, поговорим. А к главному, мой вам совет, не ходите.

Слова Виктора Павловича сулили Розову мало приятного. Все же он направился прямо к кабинету главного редактора.

В приемной его остановила милая секретарша, которую он не знал.

— Вы куда, мужчина?

«Мужчина?! Да-а, мужчина… Будь ты чуть постарше, сказала бы, — молодой человек».

— К главному редактору, — как можно мягче ответил Розов.

— А… у него совещание.

— Когда закончится?

— Не знаю… Может, через час. А вы по какому вопросу? Если по поводу издания рукописи, то вам лучше обратиться к его заместителю. Ольге Николаевне.

— Нет, к Ольге Николаевне мне не хочется. Наша последняя встреча закончилась не очень любезно. Если не возражаете, я подожду.

Он присел в широкое кресло. Секретарша покраснела, но не нашла, что ответить.

Молода, подумал Розов, ничего, со временем будешь чувствовать себя более уверенно, научишься лгать. Тогда-то попляшут вокруг тебя посетители.

Через десять минут, показавшихся Розову непомерно долгими, дверь кабинета резко открылась. Секретарша вздрогнула. На пороге появился главный редактор. Он пропустил двух женщин, которые рассыпались перед ним в любезностях, и обратился к секретарше.

— Наташенька, проводи людей и организуй кофейку.

Тут он заметил Розова. Покраснел. Потом краска схлынула, на бледных скулах его заходили желваки.

— Тебя мне только не хватало! С чем явился? Нет, не говори. Ничего не хочу.

— Валентин Юрьевич, — Розов поднялся. — У меня к вам минутное дело, честное слово.

— Извини, в этот раз ничего не выйдет.

— Не хорошо вы относитесь к талантливым авторам, Валентин Юрьевич.

— У тебя талант?! Не смеши.

— Всего одну минуту. — Клянчил Розов.

Соглашайся, червь книжный! Уж кто-кто, а ты должен знать — с пустыми руками не приду.

— Хорошо, одну минуту, не больше. Наташа, — бросил Валентин Юрьевич секретарше, которая проводила женщин и теперь во все глаза смотрела на Розова. — Две чашечки кофе. Проходи, Олег, но помни — одна минута.

В кабинете он указал Розову на кресло. Сам встал у окна.

— Говори.

— Есть у меня одна идея…

— Так и знал. Я сыт по горло твоими идеями. Последняя из них меня чуть в могилу не свела.

— Ко мне попали удивительные, редкие материалы. Вам что-нибудь говорит имя Люк Морсен?

— Немного. Французский поэт. Неудачник.

— У меня есть его дневники, неопубликованные стихи, письма. Оригиналы.

— Продолжай.

— Может, сначала выпьем кофе?

— Кофе подождет.

— Я собираюсь о нем написать.

Валентин Юрьевич несколько минут смотрел на Розова, обдумывая его слова.

— Чего ты хочешь?

— Всего лишь мелочи…

Наташа подала кофе. Розов закурил и улыбнулся…

* * *

Татьяна увлеклась чтением. Розов бесцеремонно разглядывал ее. Она не производила на него впечатление. С первого взгляда не производила. Конечно, не будь он ограничен временем полета, возможно и удалось бы разглядеть в ней ту изюминку индивидуальности, которая придает каждой женщине эффект неповторимости.

Кому-то хватает этой неповторимости на всю жизнь. Кому-то — на полчаса. Так, проходя мимо полотен художников, останавливаешься возле некоторых на пару минут, привлеченный яркостью красок. Но в памяти после лишь размытые пятна. Другие же полотна, напротив, своей неброскостью скрывают целые вселенные ощущений, чувств, и впечатываются в память навсегда…

— Перестаньте смотреть на меня. Это не прилично.

— А если вы мне нравитесь? — Солгал Розов.

— Не верю.

— Не верите, что можете понравиться?!

— Не цепляйтесь к словам.

— Что вы думаете о Морсене? По-моему, он смешон.

— Он трагичен. Вы плохо читали книгу. Его пьянство — маска. Конечно, его стихи — не бог весть какая поэзия. Но некоторые — просто изумительны.

— Не знаю. Поэзия Морсена до сих пор вызывает споры. Кстати, автор склонен видеть в Морсене философа. Что вы об этом думаете?

— Я ничего не понимаю в философии. Вы летите в Нью-Йорк по делу?

— Как вам сказать… Там должна состояться встреча, о которой я совсем забыл.

— Вы мне кажетесь человеком, у которого все расписано по минутам.

— И вы правы, — Розов лгал без тени смущения. — Просто встреча была назначена очень давно.

— Месяц назад?

Розов позволил себе усмехнуться.

— Для вас месяц слишком большой срок?

— Честно признаться, для меня даже вчера уже слишком давно.

— Встреча назначена восемь лет назад. Странно, не правда ли?

— Странно?! Бросьте, для меня это просто непостижимо!

* * *

Артур буднично сообщил о своем отъезде. Документы на выезд готовы, билеты куплены.

Вечером они собрались в самом шикарном ресторане Ташкента «Заравшан». Все понимали, — такой день когда-нибудь придет, но настроение было подавленное. Тимур пытался развеять атмосферу угрюмости, рассказывал анекдоты. Его никто не слушал.

Под конец Богданов заказал оркестру мелодию Чака Бери «YOU NEVER CAN TELL». Легкая мелодия из другой жизни оказалась бессильной. Потом они отправились в корейский ресторан «Сам Янг».

Простому обывателю попасть в «Сам Янг» почти не представлялось возможным. Высокие цены и необходимость заказывать места как минимум за неделю, превращали корейский ресторан для многих желающих в неприступную твердыню. Но немногим счастливчикам, к числу коих принадлежали Розов и Богданов, места в ресторане находились в любое время дня и ночи. Такое радушие со стороны хозяина ресторана, господина Чена, они заслужили случайным образом. Как-то ночью вступились за симпатичную кореянку, которой досаждали четверо подвыпивших мужиков. Женщина оказалась младшей сестрою господина Чена.

В «Сам Янге» вышколенные официанты определили степень опьянения Розова и компании как высокую. Поэтому столик был накрыт вопреки заказу Тимура, желавшего видеть поджаренную молодую баранину с зеленым горошком и водку. Сначала были выставлены знаменитые корейские пельмени, к которым отдельно был подан бульон с перцем и уксусом, морковь по-корейски, заправленная острым соевым соусом, чимча и молодые побеги бамбука в маринаде. Дополнял все это горячий зеленый чай. Только после того, как поздние посетители одолели половину пельменей, и от перца у них жгло во рту, а на глазах появились слезы, была подана водка. По стеклу бутылок соблазнительно стекали капельки влаги. Водка не лилась в рюмки, — тягуче текла. Пили не в радость…

Следующим утром Артур улетел в Германию.

Навсегда.

В аэропорту, куда приехали за два часа до отлета, была установлена дата встречи в Америке. Тогда они восприняли все как шутку, браваду. Никто из них серьезно не верил в возможность подобной встречи. Но все уверяли друг друга, что так будет. Смешно.

Смешно развела их жизнь. Через год уехал в Санкт-Петербург Богданов. Следом Розов подался в Россию. Оба неплохо устроились в северной столице. Виделись изредка, чаще звонили друг другу.

Однажды, ответив парой дежурных фраз на вопросы Олега, Сергей сообщил ему, что семья Тимура выехала в США на постоянное место жительства…

* * *

— Вы меня совсем не слушаете!

— Что вы сказали?

— Я заказала себе мартини, а вам водку.

— Я не пью водку в самолетах. Поэтому я выпью ваш мартини, а вы закажете себе еще.

— Вы наглый, самоуверенный тип.

— А вы ничего не понимаете в…

— Ну, скажите, скажите, в чем я ничего не понимаю?!

— Не хочу вас расстраивать.

— Я уже расстроена, так что не стесняйтесь, говорите.

— Зачем вы летите в Нью-Йорк?

— Я поругалась со своим женихом.

— Поэтому летите в Америку?! Не обязательно убегать так далеко. Существует риск, что он вас не найдет.

— На это я и рассчитываю.

— Чушь. Вы хотите, что бы он вас нашел. Упал на колени и просил о прощении. Не знаю, за что. Наверное, за что-то все-таки найдется. Я знаю эту игру слишком хорошо.

— Вы случайно не писатель? Я ужас как не люблю писателей. Они всегда все знают наперед.

— Вы говорили, что вам нравится Розов, автор «Французской осени».

— Мне нравится его стиль, нравятся его герои, но…

— Я не писатель.

— У вас есть шанс.

— Понравиться вам?! Не смешите, я вовсе не собираюсь… — Он замолчал, заметив лукавый взгляд Татьяны. — Я старше вас, наверное, лет на десять!

— Самая оптимальная разница. Сколько вам?

— Тридцать три.

— Вы правы, между нами разница почти в десять лет. Видите, как все хорошо складывается!

— Да, было бы здорово…

— И не говорите! Мы бы с вами таких глупостей натворили…

Стюардесса подала напитки. Розов взял мартини. Татьяне пришлось повторить заказ.

— Скажите, что понравилось, а что нет. — Он постучал пальцем по обложке книги. От такого нахального жеста Татьяна опешила. — Только не говорите, что вам все нравится.

— Сейчас Морсен мне больше интересен, чем вы.

— Что ж, не буду мешать.

— Вы обиделись? Я вижу, вы обиделись.

— Как я могу обижаться? Мы почти незнакомы. Ревновать вас к литературному герою смешно. К тому же, на реального Морсена он не похож.

— В предисловии сказано, что книга основана на документальных фактах.

— Это касается лишь хронологии создания Морсеном того или иного произведения. Думаете, автор знал все до мелочей? Все знать никто не может. Автор пишет о встрече Морсена с Камю… Лишь предположение. А отъезд Морсена из Парижа? Сотни причин могли побудить его покинуть город. Автор взял за основу факт — отъезд. Остальное — вымысел.

Он улыбнулся, вспомнив, как долго мучился поиском наиболее возможного хода события. Различные варианты вероятного прошлого вставали перед его мысленным взором. От него зависело, какой будет признан оптимальным. Он выбрал единственно верный, по крайней мере, он так считал, — встреча Морсена с Камю произошла не без помощи Надин…

Да, встреча с Камю произошла не без помощи Надин.

Потом она вышла замуж.

Что Морсен чувствовал при этом?

Создавалось впечатление, что этот период жизни Морсена был не очень удачным. Молодой поэт не встретил ожидаемой поддержки от мэтра. Любимая выходит замуж за другого. От такого удара не скоро оправишься. И хотя отношения между Люком и Надин не прекращались, он, скорее всего, был разочарован. В такие моменты жизни лучше всего найти новую любовницу, вспомнить старых друзей или, что всего вероятнее, начать пить. Не здесь ли кроется начало трагедии Морсена?

Розов сомневался. Чувствовал, здесь что-то не так. Не таким слабым виделся ему Морсен.

Спустя почти девять лет он создает поэму «Ожидание и Рождение» — самое непонятное, самое мощное произведение, чья загруженность философской мыслью вызывает споры. Нет, нельзя говорить о том, что Морсен сдался.

В свое время Розову попалась в руки небольшая подборка стихов Морсена. В ней были опубликованы отрывки из «Ожидания и Рождения». Отредактированные, сглаженные, сокращенные — в таком виде они потрясли Розова. Теперь же в его руках находилась оригинальная версия поэмы.

Перевод стихов Морсена был возможен только в форме верлибра. Верлибр сохранял такт и ритм, передавая глубину мысли. Розов часто думал, что Люк специально пренебрегает СЛОВОМ, стремясь лишь точнее, жестче очертить рамки идеи. Он мыслил образами…

Годы, отделяющие «Прогулку» от «Ожидания и Рождения», виделись Розову не как время пьянства и уныния, а как время сильных переживаний, раздумий.

Об этом времени у Морсена есть лишь отрывочные записи, не передающие масштаба его поисков. Они полны каких-то мелочей, разбросаны, отрывочны, не интересны.

«Вернул долг. Он мне сказал, что больше не даст…»

«Готи зовет к себе. Уезжать из Парижа не хочется. Но Готи настаивает. Может и уеду».

В одном месте Морсен очень подробно описывает сцену, свидетелем которой он стал в каком-то небольшом кафе. Один посетитель не смог заплатить по счету. Хозяин кафе набросился на него с бранью. Морсен пишет, что хозяин ругался минут десять, и таких слов, он, Морсен, никогда в жизни еще не слышал. Закончив ругаться, хозяин посчитал себя удовлетворенным. Улыбнувшись, он простил клиента. А тот в ответ попросил еще вина, сказав, что хозяин может возместить стоимость бутылки вновь таким оригинальным способом, чем вызвал смех у окружающих. Оценив шутку, хозяин выставил ему две бутылки бесплатно.

Это случай, пишет Морсен, напомнил ему о том, что никогда не надо терять чувство собственного достоинства. Что в самые плохие моменты жизни не стоит пребывать в унынии. Самоирония помогает выжить.

Звезда Морсена восходит в 1959 году. В 1960-ом погибает Альбер Камю. После этого, вняв наконец-то зову Готи, Морсен покидает Париж и уезжает в Невер. Здесь он напишет «Ожидание и Рождение»…

Розов помнил, как работа над книгой затягивала его.

Вначале он робко и боязливо перечитывал дневники Морсена.

Мучился от чувства отвращения к тому, что копается в биографии человека, который вряд ли бы одобрил такое поведение, больше похожее на подглядывание в замочную скважину.

После он пытался вникнуть в самые мельчайшие подробности жизни Морсена, отбросив все сомнения в сторону. Он строил версии, разрушал их до основания. Выискивал то, что отвечало реальности с его точки зрения.

Люк Морсен превращался из человека, полного противоречий и недостатков, сложного, не вписывающегося ни в какие рамки, в философа, чья поэзия стала заложницей его философских амбиций.

При этом Розов прекрасно понимал, что мысли и идеи Морсена представляют собой лишь смесь разных философских течений, пропущенных поэтом сквозь призму собственной жизни. Морсен все свои размышления, выкладки из них, примерял к себе. Он стремился жить в шатком здании собственных сентенций.

Розов выискивал лишь те моменты, которые подталкивали Морсена к наиболее ярким творческим успехам. Он спешил. В этой спешке отметалось все, казавшееся ему лишним, не способным дать или хотя бы дополнить нужную ему картину событий.

Но как раз из мелочей складывается полная картина.

Он спешил. Пока не был определен сюжет, все им написанное представляло собою наброски к главной теме.

В двадцать лет Розов был уверен, — мир примет все, что он готов ему предложить.

В двадцать шесть понял, — мир ничего не ждет от него. Мир вокруг самодостаточен.

Тогда он стал думать, что все еще впереди. Время есть и не стоит лезть на рожон.

В двадцать девять вдруг сказалась нехватка времени, и пришел страх. Страх, что многие возможности упущены навсегда. Четыре книги за два года, — итог того страха.

Любая возможность должна быть использована. Ни один шанс не может быть отвергнут только из-за того, что кажется нелепым.

Самое главное, считал Розов, выстроить хронологию. И тогда события стали видеться ему следующим образом:

Морсен появился в Париже где-то в середине 1958 года.

К началу 1959-го на его счету уже несколько книг, вышедших в издательстве Пилена.

За этот небольшой промежуток времени происходит масса событий — Морсен знакомится с Сольежем, встречается с Камю. Завязываются его отношения с Надин Сольеж. Он пишет «Прогулку» и занимается статьями.

Несомненно, этот год был для него удачным.

Что же происходило в 1959-ом, Розову было не совсем ясно.

Зато 1960-й стал переломным. Морсен не мог не знать о смерти Камю. Трагическое событие стало отправной точкой последующей цепи событий, которые приведут его к печальному концу.

К 1960-му году относится довольно интересная запись:

«В Невер, только в Невер. Париж стал слишком гостеприимен. В Невер, к Готи».

Желание Морсена покинуть Париж только на первый взгляд выглядит нелепым. Гостеприимство Парижа оказалось похожим на радушный прием публикой шута.

Морсен уезжает в Невер, к Готи…

* * *

— Почему вы сбежали от жениха?

— Что?

— Вы не любите своего жениха?

Ответ Розову был совершенно не интересен. Но ему необходимо было продолжить разговор с этой девушкой, иначе воспоминания грозили захватить его.

— Почему вы так думаете?

— Вы же сами сказали…

— Я помню, что сказала. Это не значит, что я его не люблю. И вообще, вам то, какое дело?

— Мне показалось странным…

— Ничего странного в этом нет. Мужчины перед свадьбой устраивают мальчишник, а женщины…

— Я понимаю, но…

— У меня не так много друзей. Перспектива провести последний день холостой жизни в каком-нибудь ночном клубе меня не прельщает. Куда интереснее устроить себе маленькое путешествие. Это позволяет лучше понять, что тебе в жизни хочется больше всего, — обручальное колечко на пальчике и все вытекающие отсюда последствия. Или возможность просыпаться каждое утро свободной и ничем не связанной женщиной. Вы так не считаете?

Розов ничего не ответил.

* * *

— Сегодня на вечер есть планы. Так что не собирайся уходить.

Тон Сергея озадачил Розова.

Богданов заставил его приехать в Санкт-Петербург, занялся оформлением документов. Купил билеты в бизнес-класс, по часам расписал все их время. А теперь строил какие-то планы на вечер.

— Какие планы?

Раздался звонок в дверь.

— Сейчас узнаешь. — Сергей пошел открывать дверь.

Олег понял, в чем подвох.

— Негодяй.

Щелкнул замок, и он услышал:

— Привет, Марина. Проходи. Как доехала?

— Быстро. Он здесь?

— Конечно.

— Черт! — Розов пошел встречать Марину. — Привет, давно не виделись… Прекрасно выглядишь. У тебя новая прическа? Она тебе очень идет.

— Ну, мне пора. — Засобирался Богданов.

— Ты куда? — С тревогой спросил Розов.

— У меня тоже есть личная жизнь. Проходи, Марина, проходи. Меня не будет целую ночь. — Он улыбнулся Марине и посмотрел на Розова.

Олег ответил ему мстительным прищуром.

Сергей хлопнул его по плечу и ушел.

— Ты давно в городе?

— Несколько дней. — Розов прошел на кухню. — Чай будешь?

— Я прихватила с собой вино.

— Отлично, — без особой радости сказал Олег, доставая из холодильника готовые отбивные и сыр.

— Не рад меня видеть? — Марина появилась на кухне вслед за ним. Поставила бутылку на стол. Уселась возле окна. Достала сигареты. — Мясо не буду.

— Сладкое ты тоже не ешь. Что же тебе предложить?

— Фрукты есть? — Марина достала сигареты.

— Яблоки. Еще есть персики.

— И яблоки, и персики. Ты не ответил на вопрос.

— Да.

— Не рад?! Я предполагала такой ответ, но все же послушалась Сергея. Дура.

— Он тебе звонил?

— Представляешь, — она закурила, изящно откинула головку назад и взглянула на него.

Он всегда боялся такого взгляда. Зная — это игра, не правда, он все же не мог долго выдержать этот взор.

— Он сказал, что ты каждый час спрашиваешь его обо мне. И не звонишь потому, что чувствуешь свою вину.

Розов усмехнулся ее великолепному мастерству, позволяющему любую ситуацию повернуть в сторону собственной выгоды. Сделать свою маленькую оплошность победой.

— Он был прав? — Допытывалась Марина.

— Почти.

— Ты не думал обо мне?

— Я не чувствую вины.

— Сначала ты выгоняешь меня. Потом не звонишь целых два месяца. А когда я, забыв собственную гордость, сама приезжаю сюда, ты говоришь мне, что не чувствуешь за собой вины?! — Она почти кричала.

— Прекрати. Что ты так вспылила?

— А ты не понимаешь? — Она затушила сигарету и поднялась. — Что я в тебе нашла?!

— Мы будем пить вино?

— Подавись ты этим вином, алкаш несчастный! Запомни, никогда я первой не сделаю шаг навстречу. И передай своему дружку, Богданову, если еще раз он мне солжет, то я…

— Ты прекрасно понимала, что каждое его слово — ложь. Неужели ты меня так плохо знаешь?

— Пошел к черту! Завтра я улетаю в Нью-Йорк на три месяца. Реши за это время как быть!

Она залепила ему пощечину и выскочила из квартиры.

Розов откупорил вино.

2. Люк Морсен.

1958 год

В конце августа в одном из предместий Парижа проходили воскресные скачки. Ипподромная жизнь полна всяких нюансов, которые не понять человеку, здоровому от болезненного пристрастия к бегам. Разговоры, возникающие тут и там в это знаменательное воскресенье на ипподроме, служили самым убедительным доказательством того, что лишь посвященные имели представление о происходящем.

— Я же говорил тебе, не ставь на гнедую…

— …не подвела! Смотри, как она в поворот вошла…

— Черт, я опять все потерял! Где этот сопливый юнец, посоветовавший мне поставить на третий номер?!

— Вы зря слушаете юнцов, мсье. Вот я никогда не ошибаюсь и всего за десять франков дам вам дельный совет, — на какой номер поставить в четвертом заезде.

— Дорогой, мне душно. Зачем ты привел меня сюда? Лошадей я и в деревне видела. Здесь такая давка…

— Я уверен, мне сегодня повезет… Ты посмотри, какой круп! Какие мышцы…

— Делать мне нечего, как только лошадиные задницы разглядывать!

На ипподромах всегда царит атмосфера конюшни. И для многих этот воздух лучше любого парфюма.

В разгар второго забега, когда страсти на трибунах дошли до предела и с кличками гнедых и черных, числившихся сегодня в фаворитах, связывались надежды и чаяния многих и многих, недалеко от ложи богатой публики наблюдал за происходящим молодой человек в неброской, но тщательно отглаженной рубашке. Брюки его тоже ведали тяжесть утюга, хотя и не были новы, а туфли на ногах молодого человека, судя по всему, знали не только чистые мостовые центра Парижа. Он с напряжением следил за тем, что происходило на беговых дорожках, и все время повторял:

— Пятый, только пятый. Я знаю, пятый будет первым.

Тут-то его и приметил Жан-Поль Сольеж. Он только что сделал ставку на третий забег и возвращался на свое место в ложе состоятельных посетителей.

Ударил звон колокола, ипподром вздохнул всей людской толпой, заполнившей его плотной массой от богатых лож до самых ограждений беговых дорожек.

— Пятый! — И ипподром взорвался овациями и криком.

После этого Жан-Поль подошёл к молодому человеку.

— Простите, как вы узнали, что пятый будет первым? Он даже в тройку фаворитов не входил.

Молодой человек улыбнулся.

— Ему примерно года три с половиной. Ноги чуть длиннее, чем у других. И, видимо, ему нравится бегать.

— Но… отсюда не видно, какой длины его ноги, — прищурился Сольеж.

— Вы правы. С утра я побывал на конюшнях ипподрома, тайно конечно. И видел всех сегодняшних претендентов.

— Кто же, по-вашему, победит в третьем заезде? — Обеспокоено спросил Сольеж.

— Седьмой номер. Под ним заявлена кобыла по кличке Алая.

— Да? А я поставил на второй номер.

— Он уступит Алой. — Уверенно заявил молодой человек.

Сольеж закурил.

— Если вы так хорошо разбираетесь, то почему бы вам не сделать ставку?

Молодой человек покраснел.

— У меня остались последние сто франков.

— Но ведь вы так уверены.

— Да, но…

Объявили о начале третьего заезда.

Первой к финишу пришла Алая.

— Я только что потерял полтысячи франков, — вздохнул Сольеж. — На кого посоветуете поставить в четвертом? — Деловито спросил он, и молодой человек оживился.

— Только не на фаворита. Ставки на него высоки, это на руку букмекерам. Поставьте на второй номер.

— Опять?!

— В этом забеге у него нет конкурентов.

Сольеж подумал с минуту.

— Хорошо. — Он отправился к кассам.

Начался четвертый заезд. Молодой человек отметил, что разговаривавший с ним мужчина еще не появился, и больше не думал об этом. Скачки целиком поглотили его внимание.

— Что-то не очень второй рвется к победе, — услышал он за спиной, но не обернулся.

Второй пришел к финишу первым.

— Знаете, молодой человек, я поставил на него две тысячи. Один к десяти. Вы помогли мне выиграть двадцать тысяч франков. Не желаете со мною отобедать?

Молодой человек пожал плечами.

— Не смущайтесь. Часть выигрыша принадлежит вам. Что вы скажите о пяти тысячах? Или ваш совет стоит дороже?

— Пожалуй, пяти тысяч хватит.

— Вот и отлично. — Сольеж хлопнул его по плечу. — Пойдемте, я знаю тут недалеко неплохой ресторан. Не беспокойтесь, платить буду я. Но сначала надо зайти за деньгами. — Он подмигнул.

Получив деньги, Сольеж отсчитал молодому человеку пять тысяч.

— Теперь можно пообедать. Кстати, как вас зовут?

— Люк. Люк Морсен.

— Жан-Поль Сольеж. Владелец компании «Сольеж». Может, слышали?

— Сеть магазинов морских продуктов.

— Именно. И еще два небольших ресторана в Сен-Дени. Чем вы занимаетесь, Морсен? Хотя, можете мне не говорить. У вас оставались последние сто франков, значит, дела ваши не очень хороши.

— Это временно.

— Все в этом мире временно, Люк. Ну ничего, давайте пообедаем, и может быть я смогу вам чем-нибудь помочь.

— Вы и так помогли.

— Это мелочи. Деньги, приобретенные на бегах, шальные деньги. Их надо как можно быстрее спустить.

— Некоторые делают на этом состояния.

— Сказки, Морсен, сказки. Я играю на бегах уже лет восемь. И ни разу не видел крупных выигрышей. Да, кому-то удается оторвать кусок пожирнее. Но проходит неделя, и человек теряет больше, чем получил. Состояния не выигрываются. Они зарабатываются. И чаще всего — умом. Чему вы улыбаетесь?

— Случаю. Если бы второй не пришел первым…

— Ничего страшного. Обедом я бы вас все равно угостил.

За обедом Морсен рассказал Сольежу, откуда он родом и как оказался в Париже.

— Из Фурми?! А мои предки до войны жили в Дуэ. Это же почти рядом. — Сольеж разлил по фужерам вино. — Хоть вы и не сказали мне, кто вы на самом деле, я все же попытаюсь помочь вам. У меня в Мо есть собственная конюшня. Там два племенных жеребца с утра до вечера только и делают, что едят да кобыл покрывают. Если хотите, можете поработать там. От Парижа это недалеко, минут двадцать на машине. Если у вас есть какие-то дела здесь, то работа в Мо не будет вам помехой. Платить буду раз в неделю. Не скажу, что много, но на первое время хватит.

— Вы меня совсем не знаете.

— Мне хватает того, что вы превосходно разбираетесь в лошадях. Официант! Счет! Ну так как, согласны? Правда, есть одно условие. Вы скажите мне, чем занимаетесь на самом деле. Идет?

Из ресторана они вышли почти друзьями.

Люк Морсен, если и не был счастлив сегодняшним днем, то довольным был точно. Два месяца в Париже, в течение которых ему пришлось сменить три работы, пройдя путь от грузчика в мясной лавке до расфасовщика фасоли, убедили его в том, что Париж не очень то похож на рай. Теперь он стал заведующим конюшней. Звучит не бог весть как, но есть хорошая зарплата и немного свободного времени, которое он может использовать для своей творческой работы.

— Писать стихи, — нравоучительно распекал его Сольеж, — дело убыточное. Статейки ваши, Морсен, печатать, конечно же, будут. Особенно, если вы будете писать о лошадях, но большого дохода вам это не принесет, поверьте мне. Бросьте это занятие. Ну какой из вас к черту писатель?!

Через месяц, заполненный хлопотами: конюшню срочно пришлось приводить в порядок, жеребцов гонять по кругу до пены у рта, ибо они заплыли жиром, — Морсен смог, наконец, вздохнуть свободно. Работа была отлажена, конюхи получили должные наставления.

Морсен большую часть времени стал проводить в Париже. Творческие дела не налаживались так быстро, как бытовые. Стихи не принимали ни в одном издательстве. Собственных денег на издание книги он не имел.

Газеты в этот год полнились статьями на политические темы. Была принята конституция пятой республики, дающая больше прав исполнительной власти, и президентом страны стал де Голь. Распалась французская западная Африка…

Нечего было и думать в такой переломный момент о возможности опубликования статьи, в которой и слова нет об важных политических событиях. Но политика Морсена не интересовала. Пару раз он обратился в газеты со статьями, сугубо отвлеченными от реалий времени, и получил оба раза отказ. В конце концов, он написал статью про лошадей, которая была опубликована в каком-то спортивном альманахе, получил небольшой гонорар и больше в газеты не обращался…

В середине сентября в Мо приехал на неделю Жан-Поль с семьей. Это был совсем незнакомый Люку человек. Не крупный делец, а любящий отец и муж. Такая перемена поразила Морсена.

Сольеж не говорил о делах, предаваясь блаженству отдыха в кругу семьи. Но однажды он все-таки завел такой разговор с Морсеном.

— В Западной Африке не спокойно. Мои партнеры по бизнесу, ответственные за поставки продуктов в Париж, уверяют меня, что в скором времени дела будут идти еще хуже. Мы теряем колонии, Морсен. Это обернется большим кризисом.

Морсену было не интересно. А вот что его действительно заинтересовало, так это дочь Сольежа. Надин. Он искал повода с ней познакомиться. Такой случай выдался вечером следующего дня.

Сольеж привел семью взглянуть на жеребцов. Люк, будучи неплохим наездником, сделал несколько кругов, показав, на что способны жеребцы в хороших руках. Сольеж был восхищен. Он не видел в лошадях ни одного изъяна.

— Что ж, если дела обернутся худо, продажа жеребцов принесет хоть какую-то прибыль. Признаюсь, сделать это не легко, но все же придется.

Заявил он жене, которая любовалась грацией животных, и представления не имела о том, что ей говорит муж. Она смогла уловить намек на дополнительную прибыль, что ее вполне устраивало.

Однако это совсем не понравилось дочери Сольежа.

— Неужели ты решишься продать такую красоту? — Спросила его Надин. — Ты же сам говорил, что Морсен подготовил их к скачкам.

— Если все будет так плохо, то… Не беспокойся, они попадут в хорошие руки.

Вечером, на семейный ужин был приглашен Морсен. Жан-Поль официально представил его членам своего семейства.

За ужином Люк во все глаза смотрел на Надин. Она чувствовала его взгляд. Ей было приятно внимание молодого человека. Остроумие, шутки и милые анекдоты Надин про правительство, ходившие тогда среди студенчества, вызывали смех за столом.

После ужина Надин заявила отцу, что хочет вернуться в Париж.

— Мы всего два дня здесь, а тебе уже скучно? — Удивился Сольеж.

— Здесь прекрасно, папа. И жеребцы твои просто прелесть. Но…

— Понимаю, — улыбнулся Сольеж, — среди молодежи не принято сейчас много времени проводить в кругу родителей. Ладно, езжай. Быстро не гони. Как приедешь, сразу позвони мне.

Надин поцеловала отца и ушла переодеваться. Через несколько минут она появилась перед ним в элегантных брюках и легкой кофточке.

— Что это? — Сольеж оторвался от чтения газеты с биржевыми сводками.

— Сейчас так модно, папа, — укоризненно ответила Надин. — Скоро это станет так же привычно, как галстук к костюму.

— Не знаю, — проворчал Сольеж, но во взгляде его светилось восхищение дочерью. — С мамой простилась?

— Нет, она читает сестрам письма Экзюпери. Скукотища. Не хочу им мешать.

Сольеж улыбнулся. Дочь еще раз поцеловала его и умчалась. Сольеж вернулся к изучению газеты.

Морсена Надин нашла в конюшне. Он наблюдал, как пара юных сорванцов обтирает жеребцов сеном.

— Я еду в Париж. Компанию мне не составите? — Предложила она Люку.

— С удовольствием, — быстро пришел в себя Морсен. — Только дам несколько указаний пацанам.

Он посмотрел на юнцов, для которых работа превратилась в забаву.

— Я буду ждать вас в машине.

Надин резко развернулась к выходу. Морсен проводил ее взглядом. Брюки на ней смотрелись очень даже привлекательно.

За время поездки они лишь пару раз обменялись фразами и больше ни о чем не говорили. Молчание становилось неловким.

Собираясь выходить из машины, Морсен предложил:

— Еще не очень поздно. Может, пройдемся? Я видел по дороге недалеко отсюда небольшое кафе. Составите мне компанию за чашкой кофе?

— Я думала, вы никогда не предложите мне чего-то подобного. Только подождите пять минут. Мне надо позвонить отцу, сообщить, что доехала нормально.

Они вышли из машины. Надин поднялась по небольшой широкой лестнице к парадному входу. Через пять минут она появилась, взяла его под руку, и они пешком пошли искать кафе. Теперь оба чувствовали себя довольно свободно и болтали почти всю дорогу. Когда они дошли до кафе, налетел ветерок. Через несколько минут на мостовые Парижа упали капли осеннего дождя. Укрывшись в кафе, они не заметили, как пролетели два часа за их разговором. Обратную дорогу они молчали. Дождь прекратился, оставив мутные лужи, которые они тщательно обходили. При этом Морсен старался поддержать Надин за талию, чему она не сопротивлялась. Около дверей ее дома он удержал ее за руку. Надин испуганно взглянула в его глаза. Он поцеловал ее, сначала нежно и робко. Затем, ощущая ее согласие, смешанное со страхом, смелее, пока она не ответила ему…

Когда за ней захлопнулась дверь, Морсен перевел дыхание. Он знал, что если очень захочет, то дверь для него откроется, и эта ночь станет для Надин откровением. Интуиция подсказывала ему, — она сама желает этого. Ждет от него знака, попытки, которая обречена на успех.

Люк не стал настаивать. Он отпустил ее.

Он решил пешком добираться до своей квартиры, в которой не был уже неделю. Огни ночных кафешантанов манили к себе. Люк оставался безучастным к зовам этой другой, так не похожей на дневную, жизни.

Проходя мимо ярко освещенной витрины одного ночного магазинчика, он заметил небольшую группу людей, столпившихся около входа. Он остановился. Вокруг шла ночная жизнь, в небольшом павильоне напротив продавали американское пиво. В середине толпы, прислонившись спиной к стене, играл на саксофоне немолодой мужчина. Рядом с ним на земле валялась намокшая от дождя фетровая шляпа и стояла недопитая бутылка пива. Он играл какой-то незатейливый джазовый мотив, причем фальшивил убого, вызывая смех у окружающих. Морсен улыбнулся и пошел дальше…

В Мо Морсен появился после обеда следующего дня. Ему сказали, что утром его искал Сольеж, который очень расстроился, узнав об отсутствии Люка.

— Я сегодня уезжаю, — сообщил Жан-Поль Морсену, когда они встретились. — Дела на бирже обстоят не важно.

— Вы играете на бирже? — Без интереса спросил Морсен.

— Нет. Но если на рынке ценных бумаг что-то произойдет, то это скажется и на моем деле. Мои поставщики связаны с судовладельцами, объединенными в большой картель. Акции картеля из-за забастовки марсельских докеров упали вчера на два пункта. Это серьезная проблема, Морсен… Впрочем, вам это не интересно. Знаю, знаю, вы творческий человек, но подумайте о будущем, молодой человек. На что будет жить ваша семья?

Сольеж покинул Мо, оставив Морсена в озабоченности. Почему Сольеж заговорил о семье?

Пожав плечами, он попросил вывести жеребцов. Наступало время ежедневных пробежек…

Вечером уставший Сольеж отдыхал в своем кабинете за рюмкой коньяка. Жан-Поль провел почти весь день в офисе главного магазина «Сольеж», выслушивая доклады управляющих и еженедельный отчет директоров ресторанов, и вовсе не собирался сейчас говорить о чем-то с кем бы то ни было. Но Надин вошла без стука, тихо села в уголок массивного дивана, несколько минут наблюдала за отцом, не говоря ни слова.

— Что ты думаешь о Морсене? — Спросила она неожиданно.

— О Морсене? Ничего.

— Как так, совсем ничего? — Удивилась Надин.

— Ничего хорошего, дорогая. Он никогда не выйдет в люди. У него другой склад ума. Нет стержня, понимаешь?

— Нет, — призналась Надин.

Сольеж наполнил опустевшую рюмку и продолжил:

— Он не в состоянии довести начатое до конца. Я не говорю о лошадях. В них он понимает больше, чем в жизни. Но у него не хватило терпения окончить Рейнский университет. Он, конечно, умный малый, начитанный. Но он не приспособлен к жизни. Таких людей всегда надо поддерживать… Ты знаешь его послужной список? Хотя, откуда тебе знать… Чтобы учиться в университете, ему пришлось работать на производстве шампанских вин. С тех пор он признает только красное сухое. Но потом за его способности ему назначили стипендию. Об оплате учебы можно было не думать. А что делает Морсен? Бросает университет. Почему? Ему это не интересно! Подумать только, бросить университет на последнем году учебы… Что тут сказать, ни-че-го!

— Может у него были причины так поступить?

— Я тоже так думал. Но он уверил меня, что дело именно в скуке. Он приехал в Париж, мечтая о славе писателя. Хорошо, это тоже карьера. Но его не приняли ни в одном издательстве.

— Тебе не кажется, что твое мнение о нем слишком предвзято?

— Я к нему отношусь хорошо, — успокоился Сольеж. — Он неплохой человек. Но этого мало, чтобы добиться успеха. Почему он тебя так интересует?

Вопрос отца застал Надин врасплох.

— Просто так, — она быстро поднялась с дивана. — Мне интересно, что за человек присматривает за твоими лошадьми.

— В лошадях он толк знает, этого у него не отнять.

— Ну что ж, пойду готовиться, через неделю у меня зачет в Сорбонне. Отдыхай, папа, не буду тебе мешать.

Когда она ушла, Сольеж задумался. Что-то давно он не звонил Жозефу Коленну…

Перед Морсен лежали чистые листы. Они раздражали чистой белизной. Он так и не смог привыкнуть к олицетворению пустоты…

За окном, в шуме ночного дождя, слышалось ржание лошадей. Откуда-то из далека доносился глухой рев мчащихся по мокрой дороге автомобилей.

Раздражение достигало предела, заставляя искать повод, чтобы коснуться пустоты черным росчерком. Он закрыл на миг глаза, представил себе Надин, ее взор, в котором испуг и желание, ее красивую фигуру… дождь. Тот дождь, когда они сидели в кафе.

Размытые впечатления стали принимать четкость. Мысль, одетая в слова, легла на бумагу.

Осени дни город пленили

завесой дождя,

и красной листвой

Тротуары устлали,

Людям напомнив

О неизбежности доли своей,

Зная, —

не многим дано

НЕЧТО в природе узреть

и понять,

что

в сущности все

мы белке подобны

в большом колесе…

К утру были готовы три черновых варианта «Прогулки». Морсен долго мучился, выбирая, какой оставить. Два дня ушло на доработку каждого наброска. Морсен искал более точные образы, способные чуть ли не осязаемо передать его мысль. Одни слова заменялись другими. В результате у него остался один вариант (другие сгорели в большой урне, стоявшей на улице у дверей конюшни). Убедив себя в том, что наконец-то добился желаемого, Морсен занялся своими прямыми обязанностями…

«Прогулка» звучала на одном дыхании, в одном ритме, передавая повседневную усталость от фатальности, которую осознаешь. И за пределы которой нет сил выйти. Но даже в этом чувстве, незаконно, не имея на то никаких прав, вспыхивает временами надежда. А после вновь пустота. Мимолетное ощущение одинокого прохожего…

Мо приехала Надин. Она появилась в обед и первым делом побывала на конюшне. Узнав, что Морсен в своем домике, она тут же решительно направилась к нему. Ее что-то расстроило. Всю дорогу до домика Морсена Надин нервничала.

— Как ты здесь оказалась? — Морсен был удивлен, но не более. — Твой отец знает?

Надин расстроилась еще больше и, войдя в дом, громко хлопнула дверью.

— Папе не надо знать о моих делах. Так ему будет спокойнее.

Люк улыбнулся. Надин вдруг бросилась к нему, обняла.

— Зачем… зачем ты тогда ушел?.. Я ждала… А ты не понял, ушел… В дождь ушел. Зачем?

Люк пытался что-то ответить. Надин не дала ему и слова сказать. Ее поцелуй заглушил ответ. Очнувшись, он понял, что раздевает ее. Словно холодный душ обрушился ему на голову.

— Глупый, — прошептала Надин, и сама скинула платье…

За ужином он прочел ей «Прогулку». Стол был накрыт скромно, в пламени камина отблескивало красное вино.

Когда Морсен закончил читать, Надин выглядела шокированной. «Прогулка» показалась ей наполненной безысходной печалью и лиризмом. Она попросила Морсен прочесть еще раз.

— У тебя есть еще что-нибудь в этом роде? — Спросила она, когда Морсен замолчал.

— Фрагменты.

— У них есть название?

— Осколки целого.

— Уже в самом названии заложена тоска.

— Почему?

— Не знаю, — Надин пожала плечами и выпила вино. — Мне так кажется. Почитай мне.

— Они не готовы.

— Прошу тебя. — Настаивала Надин с такой просьбой в голосе, что Морсен расхохотался.

— Тебе трудно отказать, но на сегодня хватит.

Он подошел к ней, подал руку. Она встала из-за стола.

— Ты прав, хватит стихов. Нам есть чем заняться…

Когда Морсен уснул, Надин взяла папку с его стихами и устроилась на кухне.

Утром Люка ждал аппетитный завтрак. Он принял теплый душ. Надин подала ему полотенце, хихикнула, увидев его без одежды, и убежала на кухню, с которой плыл душистый аромат алжирского кофе.

За столом Надин поинтересовалась, что говорят издатели по поводу стихов.

— Ничего хорошего.

— А если бы ты встретился с человеком, чье имя имеет значение для этих книжных червей, ты бы смог его убедить в собственном таланте?

— В таланте не надо убеждать. Это абсурд.

— Значит, такая встреча тебе ничего не даст?

— Не знаю. Хуже, конечно, не будет. Оценка профессионала была бы любопытна.

— У тебя есть такой шанс, — радостно сообщила Надин. — Мой отец знаком с человеком, чье имя сейчас имеет большой авторитет в мире литературы.

— Кто же это? — С легкой иронией спросил Морсен.

— Камю. Альбер Камю.

Морсен поперхнулся.

— Камю? Ты сказала Альбер Камю?! Тот самый?!

— Если ты имеешь в виду мсье Камю, автора цикла «Изнанка и лицо», то да, тот самый. Отец находит его статьи и рассказы очень даже недурными.

— Не думал, что Сольеж читал Камю… Да еще и знаком с ним! — Пробормотал Морсен.

— Они познакомились на каком-то званном обеде. Там были представители деловых кругов, разные профессора. По большему счету все они были скучны. А от беседы с Камю мой отец получил удовольствие. Они даже обменялись парочкой анекдотов. Я попрошу отца устроить вам встречу, думаю, он не откажет.

У Морсена пропал аппетит.

Вечером Надин уехала. Она уговорила Морсена отдать ей стихи. Обещала, что встреча с Камю обязательно состоится…

В первых числах октября Сольеж объявил о свадьбе дочери. Она должна была пройти в небольшой церкви в Мо. На церемонию были приглашены многочисленные друзья семьи.

Надин охватил ужас. Она искала случая незаметно уехать в Мо, хотя бы на пару часов. При этом мучилась, не находя тех слов, которые обязательно скажет Морсену.

Возможность появилась за два дня до свадьбы. Но в Мо всё случилось не так, как она предполагала…

— И не подумаю! — Ответил ей Морсен, чувствуя себя неловко от ее предложения. — Успокойся, Надин. Жозеф любит тебя. Ты тоже испытываешь к нему какие-то чувства. Ты сама так говорила. Поэтому я не стану разговаривать с твоим отцом об отмене свадьбы. Я не могу это сделать.

Надин сидела за столом, вся мрачная, и не смотрела на Морсена, который ходил из угла в угол и курил.

— Но я думала…

— Не имеет значения, что ты думала. С Жан-Полем говорить не буду! Да и что я могу ему сказать?!

— Что любишь меня! Что за тебя я должна выйти, а не за Жозефа!

— Ничего из этого не выйдет. Твой брак с Жозефом, это союз капиталов. Твой отец никогда его не отменит. Его дела пошатнулись, он продал жеребцов, а ты хочешь говорить с ним о каких-то чувствах!

— А ты?

— А что я? Вернусь в провинцию… Только не плачь! Надин, дорогая, пойми, брак для меня сейчас не возможен…

— Хорошо, — уцепилась за соломинку Надин, — не сейчас. Я готова ждать. Год, два…

— Невозможно! — Резко оборвал ее Люк.

Разговор был ему не приятен. Он нервничал, не мог найти должного окончания затянувшейся беседы.

— Ладно, — зло сказала Надин, — я сама все сделаю!

— Что именно? — Забеспокоился Морсен.

— Я все расскажу отцу! — Она вскочила со стула, зло взглянула на Морсена и бросилась к дверям.

Морсен расхохотался. Смех остановил Надин. Люк подошел к ней, схватил за плечи, развернул к себе и стал трясти ее, словно и не человек она, а кукла.

— Дура! Дура! Дура!

Он вдруг отпустил ее, отвернулся.

Надин ненавидела его сейчас больше всего на свете.

Люк закурил. Заметив, что пальцы дрожат, он зло выругался.

— Я на тебе не женюсь. Если ты все расскажешь отцу, это ничего не изменит. Он меня возненавидит, ну и что? Что?!

«Что» как удар хлыста стегануло Надин, отозвалось в ее душе гневом и злобой.

— Подонок, — прошептала она. — Негодяй!.. Конюх!..

Пощечины были многоточием после каждого слова.

Щеки Морсена горели. Он сдержанно проводил её до дверей.

— Прощай, — прошептал он, когда она села в машину…

Надин мчалась в Париж. Ее лихорадила ярость.

Подонок! Боже, какой мерзавец! А она, дура, еще просила отца устроить его судьбу. Хорошо, что встреча с Камю поставила Морсена на место.

Мэтр вежливо дал ему понять, что на сегодня стихи Морсена не представляют интереса. Конечно, есть какие-то находки в форме выражения, да. И некоторые мысли могут, со временем, вырасти в нечто большее. Но… все в будущем.

Отец, присутствуя при разговоре, не раз потом подчеркивал этот факт.

Так этому подлецу и надо! Был конюхом, конюхом и остался!..

Свадьба получилась роскошной. Сольеж пребывал в приподнятом настроении, Луи Коленну, отец жениха, разделял его радость. Молодые светились от счастья.

Не принимая участия в общем веселье, Морсен наблюдал за праздником со стороны. Получив официальное приглашение Сольежа, он чувствовал себя среди гостей не уютно.

Жозеф, будучи старше Надин лет на шесть, был горд и счастлив тем, что от алтаря с ним шла женщина (теперь уже жена), в которой гармонично сочетались обаяние юной девочки и шарм светской львицы. А Надин… Надин улыбалась, думая, что не выдержит, если встретится взглядом с Морсеном.

После свершения обряда, все присутствующие собирались на банкет в огромном доме Сольежа. Жан-Поль разыскал Люка.

— Встреча с Камю не принесла вам ожидаемого. Надеюсь, вы не впали в отчаяние. Я предупреждал Надин, что ничего хорошего из этого не выйдет. Камю в последнее время слишком занят. Его нежелание вникать в тонкости некоторых вещей простительна.

— По крайней мере, на многое я теперь смотрю иначе. В этом заслуга Камю.

— Что вы намерены делать?

— Месяц назад я получил письмо от друга. Он зовет меня к себе, в Невер.

— А как же Париж? В провинции вы либо начнете пить, либо станете хозяином дешевого отеля. Не спешите покидать Париж, Морсен, мой вам совет.

— Я еще вернусь, и тогда…

— Бог вам в помощь, — улыбнулся Сольеж. — Вы поздравили Надин? Нет? Поспешите. Молодые вечером уезжают в Англию. Луи настоял на том, чтобы они совершили свадебное путешествие именно в Англию. Хотя я предпочел бы видеть их на Лазурном берегу. Морсен, давайте сегодня вечером вместе вернемся в Париж, посидим в каком-нибудь ресторане, выпьем вина, поговорим?…

Морсен встретился с Надин, когда начались танцы. Он подошел к новобрачным, улыбнулся Надин, пожал руку Жозефу, поздравил их. Потом спросил:

— Вы уже танцевали? Вы не против, мсье, если я приглашу вашу супругу?

Он вопросительно взглянул на Жозефа. Жозеф пожал плечами.

— Пожалуйста. Дорогая, составь компанию мсье…

— Морсен, — Люк подал руку Надин.

— Морсен? Сольеж говорил мне о вас, но я забыл. Кажется, вы присматривали за его жеребцами?

Мужчины обменялись улыбками, за которыми скрыли мгновенно вспыхнувшую взаимную неприязнь.

Желая быстрее покончить с этим, Надин вцепилась в руку Морсена.

— Не скучай, дорогой, — улыбнулась она мужу.

Завидев невесту, музыканты заиграли медленные ритмы. Публика сразу разбились на пары, которые плавно закружили вокруг Надин и Морсена.

— Что это значит? — Спросила Надин, как только рука Морсена легла ей на талию. — Я думала, у тебя хватит совести не прийти.

— На счет совести не знаю, но наглости присутствовать мне хватило. — Поправил ее Морсен, ведя в танце. — Я пришел выразить свое восхищение невестой. Пожелать приятного свадебного путешествия. Кажется, вы едете в Англию?

— Так захотел отец Жозефа. Зачем ты пришел?

— Однажды ты меня спросила, зачем я не пришел. Тогда я не знал ответа. Не знаю и сейчас.

— Ты лжешь, — улыбнулась Надин. Ее злость на Морсена таяла как лед под жарким солнцем. Уверенная рука Люка так приятно сжимала ее талию, что она обо всем забыла.

— Не прижимайся ко мне слишком сильно, Надин. Это же твоя свадьба!

— Мерзавец, — сквозь улыбку прошептала Надин. — Надеюсь, я увижу тебя после возвращения?

— Ты откровенна. Не знаю, я хотел уехать в Невер.

— Только не это! Я должна тебя увидеть после Англии. Обещай, ты будешь еще в Париже.

— Не могу. — Заметив, как Надин прикусила губы, Люк добавил: — хотя в провинцию мне сейчас не очень охота.

Надин улыбнулась.

— Ты замечательный подонок. Я тебя ненавижу.

— Я тебя тоже обожаю.

После танца он проводил ее до Жозефа, еще раз пожал ему руку и ушел искать Сольежа. В Мо его больше ничто не держало. В Невер не хотелось. Оставался Париж.

Париж, в котором так много всего для жизни поэта, художника или музыканта, что они вынуждены мечтать о всеобщей славе и известности. И если слава не приходит к ним, то гибнут их таланты, разбавленные терпким вкусом вина и любовью многих шлюх.

Париж, который ненавидишь, и перед которым ты бессилен. Ибо видел этот городу тысячу таких как ты. И судьбу каждого кроил на свой лад.

Париж, где женщины всегда милы, а мужчины почти все немного пьяны.

Этот город был способен навсегда влюбить в себя, отравить цинизмом и развратить душу такого человека, как Морсен. Он хорошо это понимал, боялся и все же… Все же он решил остаться.

Как провести время в ожидании Надин, не казалось ему столь уж трудной задачей. Париж полон соблазна. Только ленивому не найдется, чем заняться…

Дни Люк проводил в небольших кафе. По ночам, если его не прельщало желание оказаться в объятиях какой-нибудь расторопной красотки, он полностью отдавался своим идеям.

Мысль передать ощущение мира вокруг себя мимолетными впечатлениями, короткими зарисовками, была столь заманчива, что Морсен прямо-таки заболел ею. Но задачка оказалась на редкость не конкретной, размытой. Он не знал, с чего начать. Метался от одного к другому, вследствие чего «Осколки целого» не могли принять окончательный вид, оставались отрывочными. Проглядывались отдельные куски, отточенные его мыслью, но не дающие общей картины, к которой он стремился. Перед ним словно предстала гигантская мозаика, раздробленная на сотни, тысячи фрагментов, из коих лишь несколько оказалось в его руках.

В двадцать шесть мир действительно кажется мозаичным полотном. Ты, только ты должен вставить в него несколько фрагментов, которые завершат полноту картины. Ощущение этого переполняет твою душу гордостью.

На самом деле, не ты строишь эту мозаику, вовсе не ты. Мало того, ты сам являешься лишь фрагментом этой гигантской картины…

С такой позиции задача Морсена выглядела и вовсе неосуществимой. Песчинка очень много может поведать о песке. Но о пустыне, полной странных законов чужой, непонятной жизни, она ничего не раскроет даже под зорким оком микроскопа.

Так и люди.

Морсен отдавал себе отчет в том, что нехватку знания о других он восполнит воображением, воспользовавшись устоявшимися стереотипами. Но вот о мире, в котором все живут, что он может сказать?

Однажды ночью, когда за окном шумел дождь, он услышал, как за стенкой заныла скрипка. Она не заиграла, не зарыдала, травя душу печалью. Она именно заныла. Тихо, монотонно. И нервы Морсена не выдержали, лопнули. Он швырнул в стенку металлическую пепельницу, а когда все стихло, настежь открыл окно. Холодный сырой воздух тронул шторы. Он подставил руки под дождь…

Утром на его столе лежали исписанные листы, еще хранящие в себе ночную влагу. Чернила расплылись. Он с трудом смог прочесть, проснувшись в обед: «Открыв окно, услышу шум дождя…»

Вечером, сидя в кафе напротив дома, в котором снимал квартиру, Морсен потягивал дешевое сухое вино. Смотрел в окно на спешащих под зонтиком прохожих. И не слушал своего случайного собеседника, который жаловался на рост цен.

— Вы заметили, все дорожает. Куда это нас заведет? Неделю назад пачка этих дрянных сигарет стоила полфранка, а вчера я купил их уже за полтора! Сколько же они будут стоить через месяц, я вас спрашиваю?!

Морсен пожал плечами.

— Вот и я не знаю, — вздохнул его собеседник. — Без них я не могу. Я курить начал на войне. Как только немцы открывали огонь, я закуривал сигарету. Друзья говорили, что это смелость. На самом деле, я закуривал для того, чтобы скрыть, как дрожат мои пальцы и губы от страха и ужаса. Вы даже представить себе не можете паники, которую испытывал я в эти минуты.

— Сейчас не стреляют.

Морсен достал свои сигареты и предложил их собеседнику. Тот отказался.

— Да, сейчас не стреляют.

Они замолчали. Морсен глядел в окно. Его сосед по столику закурил свои сигареты и старался не смотреть на Морсена…

Следующим вечером они опять встретились в кафе. Улыбнулись друг другу как старые знакомые. Но сели за разные столики…

В ту ночь Морсен засиделся за письменным столом до утра. Бесцельность дня, похожесть каждого вечера на предыдущий, монотонная размеренность жизни, отсутствие каких-либо перемен и чувство вины за это, — вот что его беспокоило. Он втискивал в небольшие строчки самые обиходные слова, пытаясь выразить ощущение этой постоянности. Когда был исписан, перечеркнут, скомкан и брошен в мусорное ведро не один десяток листов, он вдруг вспомнил своего случайного собеседника. Немолодое, морщинистое, темное, словно испытало загар огней ада, лицо человека, который курит, скрывая свой ужас и страх. И что-то открылось Морсену. Он взял чистый лист и без единой помарки, на одном дыхании, написал:

Затейливые линии судьбы.

Их не прочесть,

ни заново создать.

У них другой язык,

другое назначенье.

В неведомой нам книге

изреченье,

И книгу ту во век не прочитать!

И те морщинки,

что у глаз легли —

(Печали, горе

или пониманье?

Неведомость дорог,

иль знанье множества путей?

А может просто плоть устала

От бесконечно долгих дней?) —

И есть те линии судьбы.

Морщинки,

что у глаз легли…

Когда была поставлена последняя точка, Люк с наслаждением закурил, наблюдая, как розовый рассвет размывает пасмурное небо над Парижем…

В начале декабря 1958 года Морсен получил письмо от мсье Пилена. Несколько минут Люк пытался вспомнить, где он слышал эту фамилию. Потом вскрыл конверт и с удивлением прочитал о том, что издательский дом мсье Пилена, собирается обсудить с мсье Морсеном условия издания небольшой книги его стихов.

Гром среди ясного неба!

Мсье Пилен просил его о встрече вечером следующего дня.

К назначенной встрече Морсен собрал все свои сильные стихи, которые, по его мнению, могли составить стержень сборника. Он твердо был уверен, — любая строчка может быть написана. Но не любое слово, строчка или стих имеют право быть прочитанными. Он отчетливо видел эту разницу. Ничего лишнего, все строго.

В деловой обстановке мсье Пилен объяснил Морсену, что от него требуется. Какие необходимо принять условия и прочее, прочее, прочее…

На вопрос Люка, откуда мсье Пилен узнал о нём, тот улыбнулся:

— У меня работа такая. Если я не могу отыскать молодого перспективного автора, то мне грош цена как издателю.

— Вы первый, кто считает меня перспективным.

— Не обольщайтесь, Морсен. Я вас таковым не считаю. Но шанс дам.

За три дня мсье Пилен сам отобрал из стихов Морсена те, которые войдут в сборник. Не раз за это время между Морсеном и мсье Пиленом возникали споры. Морсен считал, что отбираются вовсе не самые сильные стихи. Пилен настаивал на том, что не стоит в первой же книге обрушивать на читателя всю импульсивность и экспрессию идей Морсена.

В конце концов, сборник был готов и насчитывал чуть более ста страниц.

— Больше и не надо, — уверял Морсена мсье Пилен, думая о том, что первый пробный выпуск, если все будет отлично, подогреет интерес ко второму выпуску, более масштабному.

Морсен все понимал, спорил, скорее, по привычке, еще не совсем веря в свою удачу. Однако чек, выписанный мсье Пиленом, убедил его в реальности происходящего…

Первые дни после возвращения Надин не покидала новый дом, привыкая к нему, как привыкают к новой одежде. Она ходила из комнаты в комнату везде заставляла прислугу переставлять мебель. Жозеф не возражал.

Через несколько дней Надин заскучала. От Морсена не было вестей. Неизвестность ее раздражала. Не находя себе место, она побывала у родителей.

Сольеж радостно обнял дочь, отметив, что в ней произошли изменения.

— Неужели замужество так повлияло на тебя? Всего какой-то месяц. И тебя уже не узнать.

— Ничего подобного, — парировала Надин. — Это на меня Англия так повлияла.

Сольеж недоверчиво улыбнулся, но продолжать разговор на эту тему не решился.

Надин думала, что стоит ей поинтересоваться Морсеном, как отец тут же все поймет. Да и что он может знать о Люке?

Визит к родителям ничего не дал. Самолюбие Надин было задето. Она и мысли не могла допустить, что Морсен забыл ее.

Ей почему-то не казалось стыдным думать о Морсене, находясь в постели с Жозефом. Впервые такая мысль посетила ее в Англии. Она испугалась. Заметив слезы в уголках глаз жены, Жозеф попытался ее успокоить, чем вызвал у Надин истерический смех. Но когда эта мысль пришла ей на ум раз десятый, она просто улыбнулась и, закрыв глаза, прошептала:

— Милый.

Жозеф был польщен…

За пять дней до Рождества, когда Париж превратился в изумительную декорацию к вечной сказке о любви, в новый дом Надин на ужин пожаловал Жан-Поль. Он поздравил дочь с наступающим праздником, намекнул, что в следующем году неплохо бы было ему обзавестись внуками. Надин при этом жутко покраснела, Жозеф рассмеялся, после чего тактично поинтересовался делами тестя.

— Неплохо. Не так, конечно, как в прошлом году, но вполне сносно. Вы заметили, что многие политические обозреватели в газетах пророчат нам в недалеком будущем еще больший кризис? Но не будем о грустном. Кстати, мы сегодня будем ужинать?

— Прости, папа, — Надин засуетилась, спеша отдать распоряжения.

Сольеж остановил ее.

— У меня есть предложение. Давайте, все вместе сходим куда-нибудь, а? Зачем нам сидеть дома, когда можно превосходно поужинать в ресторане.

Надин приняла идею с восторгом. Но Жозеф отказался.

— Я жду очень важного звонка.

— Понимаю. Ты не будешь возражать, если я все же приглашу Надин?

— Нисколько, — заверил Жозеф тестя, и пожелал приятно провести вечер.

Ресторан выбирала Надин. Это было одно из десятка подобных заведений на де ла Юшет в Латинском квартале, что весьма характерно говорило о вкусах Надин.

— Хороший выбор, — похвально отозвался Сольеж и сделал заказ.

Через несколько минут их столик был сервирован.

— Кстати, — оживился в середине ужина Сольеж, с трудом отвлекшись от шабли, — ты знаешь, Люк Морсен все-таки добился своего.

Надин с трудом удалось скрыть любопытство.

— Да? И как же?

— Он становится популярным. — Сольеж допил вино. — В свет вышли два сборника его стихов и небольшая книга статей. Последняя не всем пришлась по вкусу. Критики бесновались, читатели ликовали. Люк Морсен — писатель, представляешь?!

— Ты следишь за его карьерой?

— Помилуй бог! В лошадях он конечно понимает. Если бы его карьера строилась в этой сфере, я, может быть, интересовался.

— Тогда откуда тебе все это известно?

— У меня много знакомых, Надин.

— Я рада за него.

— Ты всегда была неравнодушна, — Надин затаила дыхание, — к его творчеству.

Она позволила себе слабо улыбнуться.

— Зная это, я приготовил тебе кое-что, — продолжал Сольеж, не замечая волнение дочери. — Вот, возьми.

Он положил на стол небольшую книгу. Надин смотрела на нее со смешанным чувством радости и разочарования. В этом сборнике была «Прогулка». Та самая, которую Морсен читал ей в тот удивительный вечер. Она не могла простить ему это.

23 декабря Надин побывала в издательстве мсье Пилена. После небольшой беседы Пилен любезно сообщил ей адрес Морсена. Она тут же отправилась к нему.

Морсен был растерян, удивлен, но никак не обрадован. Надин — возмущена.

— Негодяй, — кричала она, сгорая со стыда. — Мерзавец! Ты обещал…

— Я ничего не обещал! — Оправдывался Морсен.

— Заткнись! — Пощечина показалась Надин в этот момент очень даже уместной, и она размахнулась.

Морсен остановил ее руку.

— Я ничего не обещал, — повторил он тихо и поцеловал ее.

Надин отшатнулась, отвесила ему пощечину, после чего прижалась к нему…

— Что ты скажешь мужу? — Спросил ее утром Морсен.

— Ты ревнуешь? — Она лежала на постели, укрытая теплым одеялом.

Морсен поставил на столик рядом с кроватью стаканчик кофе. Он был уже одет.

— Не ревную, — ответил Морсен, с интересом наблюдая, как она встаёт с постели.

— Ревнуешь. Как тебе мысль о том, что я лежу в постели с другим? Она тебя не волнует? Только не лги мне.

Морсен улыбнулся.

— Можешь не отвечать. — Надин расчесала волосы. — Тебя можно поздравить, три книги за три месяца, это что-то!

— Деньги. Издательский дом Пилена делает на мне деньги.

— Пусть делают, что хотят. У тебя есть свои читатели. Вот только…

— Что?

— «Прогулку» я тебе никогда не прощу.

— Она больше не будет опубликована.

— Обещаешь?

— Надин, ты наивна… Разочарую тебя, не ты причина.

— Никогда не говори женщине такой глупости. В этом мире все происходит из-за женщин.

— Твое самолюбие не знает границ.

— Так думают все женщины.

— Неужели все? — Ехидно переспросил Морсен и подошел к ней.

Она сидела на кровати, в глазах ее вспыхивала опасная смесь откровенной насмешки над страхом, который она видела в Морсене.

Ничего не будет, убеждал себя Морсен. Он подал Надин руку. Она поднялась, быстро оделась.

— Такое ощущение, будто ты гонишь меня.

— Мне пора уходить.

— Слава зовет? — Зло огрызнулась Надин.

— У меня дела. Ты бы лучше подумала о том, что скажешь мужу.

— Это моя проблема. Надеюсь, ты больше не будешь прятаться от меня?

Морсен отвернулся.

Она долго смотрела на его спину, не понимая.

— Я люблю тебя, Люк.

— Не говори так.

— Ты не понимаешь, — она устало прислонилась к стене. — Не понимаешь. Если бы только захотел, если бы только… Я бы бросила Жозефа сегодня же! И никто, слышишь, никто не остановил бы меня… Он милый человек, но… — Она опустила голову, улыбнулась. — Я знаю, придет время, когда ты будешь меня искать, проклиная себя за свою слабость. И я тебя не прогоню, как ты прогоняешь меня сейчас. До свидания.

Она ушла. Морсен смотрел в окно и думал, что свести женщину с ума — не такая уж трудная задача. Но вот что потом делать с сумасшедшей? И главное, чем бы заткнуть эту дрянную старуху, чей голос способен высушить душу, как жаркое солнце высушивает сочную гроздь винограда. Чем бы заткнуть совесть?!

С Надин он больше не виделся.

В 1959 году, при поддержке издательского дома мсье Пилена, вышли еще два сборника стихов Морсена. Стихи стали жестче. Резкие слова выражали уже не просто чувства. Теперь сферой изысканий Морсена стали мораль, религия, философия. От лирики первых сборников не осталось и следа. Критики с пеной у рта разносили его в пух и прах, что поднимало его популярность среди читателей. Пилен ликовал. Он нашел золотую жилу, которую до него никто не мог разглядеть в творчестве Морсена. Целых два года книги Морсена должны выходить лишь в его издательстве. Таковы условия контракта, которые Люк подписал, не задумываясь.

Сам Морсен не думал о будущем. Его устраивал день сегодняшний.

В сентябре 1959 года у Надин родилась дочь. Все это время она держалась вдалеке от Морсена, со стороны наблюдая за его жизнью, которая с некоторых пор была вся на виду. Желтые газеты наперебой печатали статьи о его разгульном характере, о часто меняющихся любовницах, смакуя самые скандальные факты его беспутной жизни. Где и когда он был груб, в каком кафе он вчера появился с новой девушкой, в каком ресторане напился до беспамятства… Половина этой грязи было откровенной ложью. Но толпа, толпа, для которой доставляет удовольствие смаковать подобное, диктовала свои вкусы. Толпе было необходимо прочитать с утра об очередной выходке Морсена…

В эти годы люди, подобные Морсену, появлялись как грибы после дождя. Общество испытывало потребность в них. Наряду с блистательной Эдит Пиаф, меняющей любовников с изяществом кокотки; с восходящей звездой Ив Монтана, чья жизнь обсасывалась десятками газет без всякого стеснения; с очарованием короля шансона Азнавуром, чей талант не смог его спасти от грязи домыслов некоторых журналистов, — на желтых страницах появлялись десятки Морсенов, кумиры толпы на час.

Кумир на час, — такая правда бесила Морсена. И если днем он закрывался своим вспыльчивым характером, то по ночам, когда душа свободна от рамок обычности, и ей не надо скрываться за маской безразличия и хамства, он писал, оттачивая своё литературное мастерство…

После рождения дочери, Надин вновь предприняла попытку вернуть Морсена. Она не могла смириться с мыслью, что он никогда ей и не принадлежал. Но разве любящая женщина способна разглядеть подобный нюанс?

В 1960 году погиб Камю. Трагедия выбила Морсена из колеи привычной жизни. Он впал в тоску. В творчестве — кризис, оцепенение. Камю многое значил для него как человек, встреча с которым изменила жизнь Люка.

Закончились запои и пьяные выходки, прекратились все знакомства с случайными людьми. Он ограничил круг своих близких и знакомых. Дошел в этом до того, что поссорился с Пиленом, которому скандалы и слухи вокруг Морсена были на руку.

Ещё через месяц Морсен покинул Париж, обещав мсье Пилену готовые к публикации материалы пересылать по почте…

3. Розов и компания.

2000 год

В аэропорту Дж. Кеннеди, среди немногочисленных встречающих рейс их ожидал Тимур.

Розов отметил, что внешне он мало изменился. Жестче стал рисунок лица. Но глаза остались прежними. Легкий акцент Тимура позабавил Богданова. Они пожали друг другу руки, обнялись.

— Артур прилетит завтра, — ответил на вопросительный взгляд Олега Тимур. — Он звонил вчера, просил извиниться. Если помните, встреча назначена на десятое, у нас есть еще три дня.

Из аэропорта Тимур повез друзей в Вестсайд.

— Жена с моими родителями уехала на неделю в Канаду, так что квартира в вашем распоряжении.

— А как же ты? — Спросил Богданов.

— Поживу в квартире отца на Риверсайде.

Богданов присвистнул.

— Да, да, — улыбнулся Тимур, — вот так вот.

— Как отец? — Спросил Розов.

— Все хорошо. Сеть ресторанов здесь, в Штатах. Парочка в Канаде. Узбекская кухня. В Канаде много узбеков.

— Ты работаешь с ним?

— Нет. Какой-то процент я имею в его деле. Но работаю в другой области.

— Все также увлечен телевидением? — Богданов смотрел в окно и спрашивал, не ожидая ответа.

— Увлечен — не то слово. — Усмехнулся Тимур. — В Ташкенте восемь лет назад я был увлечен. Сейчас это работа. Высокооплачиваемая работа.

— Как-то грустно ты говоришь об этом.

— Она занимает все мое время. Как только приехал сюда, ни о каком телевидении не могло быть и речи. Все другое, языка не знаю. Отец ехал на все готовое. Родственники с 1918 года обосновались здесь и в Канаде. Так что… А мне потребовалось два года. Сейчас работаю на одном перспективном телеканале режиссером звукозаписи. Времени не хватает, но не беспокойтесь, четыре дня за свой счет выпросил. Хватит, о делах больше ни слова. Приехали…

Ужинали в небольшом ресторане в Чайна-Тауне. Чувствовали себя скованно. Богданов не знал, как снять неловкость. Его попытка завязать смешной разговор о прошлом успеха не имела. Тимур пару раз улыбнулся. Розов не сказал ни слова.

— Ну что вы, в самом деле, как на поминках, ей-богу! Олег, ну что ты такой кислый?! — Сергей стукнул вилкой по рюмке.

— Неожиданно все. Мыслями я еще в Питере.

— О книге думаешь? Брось. Я заметил твою соседку в самолете. Симпатичная. Вот, Тимур, тайная выгода писательского звания. Тут не знаешь, как с девушкой познакомиться, мучаешься ночами, подыскивая подходящий предлог. А писателю стоит как бы ненароком показать книжицу и бросить так небрежно, — знаете, когда я ее писал, то в главной героине видел именно вас, и все, готово! Ни одна не устоит.

— Книгу я ей не дарил.

— Так я тебе и поверил!

— Это ты-то не можешь найти предлог? — Тимур не верил Богданову. — Наверное, женат был, и развестись успел.

— Только собираюсь.

— Второй раз. — Вставил Олег.

— Правда?!

— Каюсь. Ни в первом, ни во втором браке счастлив не был.

— А ты? — Спросил Тимур Олега.

— Разведен. Уже два года.

— А помнишь, Тим, как мы тебя чуть не женили на Лариске?

— Такое не забудешь. Я любил ее.

— Ты всех своих женщин любил.

— Выпьем за прошлое! — Сергей наполнил рюмки рисовой водкой…

…Я мог бы написать об этом, подумал Розов…

Такси остановилось на Риверсайд, 126.

— Неплохо, — присвистнул Богданов, осматривая из окна такси подъезд под длинным козырьком с фонарями, стеклянные двери и швейцара.

— Да, весь четвертый этаж. — Прокомментировал Тимур. — Отец ни в чем себе не отказывает.

Договорились встретиться в аэропорту Дж. Кеннеди в одиннадцать утра. Простились.

…И я бы написал неплохо…

Зима в Ташкенте — явление странное. В середине декабря на город ночью ложится крупными хлопьями снег. Бывает, что и в ноябре белая пена покрывает улицы и дома. Но через два-три часа снег тает, оставляя лужи и грязь. Настоящий снег в Ташкенте в декабре. Можно встать в шесть часов утра и увидеть в окне сказку — в свете желтых фонарей плавно кружатся крупные снежинки. На земле они образуют ровное бархатное одеяло толщиной не более трех сантиметров. Если поспешить и выскочить из дома наспех одетым часов в семь, когда еще темно и только свет фонарей размытыми пятнами падает на это белое чудо, то можно оставить свои следы на снегу. А потом, поднявшись в свою квартиру, смотреть из окна, как цепочка одиноких следов постепенно исчезает под падающим снегом. Так было в детстве.

С возрастом замечаешь, как зима в Ташкенте из разряда ожидаемых чудес превращается в досадное недоразумение. По календарю вроде как и зима, ночью шел снег, но в полдень на улицах рыжая грязная каша. Когда морозы устойчивы, снег может лежать несколько дней, но потом — опять оттепель. Еще зимою в Ташкенте может пойти дождь. Вот уж где пакость так пакость! Мелкий, нудный, переходящий в мокрый снег, он может породить такую скуку, которую развеет разве что бутылочка водки в компании друзей. Так бывает до конца февраля. В марте уже во всю гуляет весна.

Та зима выдалась как всегда поздней, омерзительной своим мокрым снегом и гриппом, который свалил Розова в канун Нового года. Но запомнилась она ему тем, что именно этой зимой Тимур решил жениться. Друзья встретили это известие на ура.

Лариса. Всего лишь имя. Но… светлые волосы до пояса в изумительной косе, озорной взгляд, непринужденность в общении и, самое главное, тонкий, с хитрецой ум, не могли оставить Тимура равнодушным. Их роман волновал и будоражил два квартала Чилонзара, — 20-й, где жил Тимур и его друзья, и 26-й, где в серенькой пятиэтажке, окруженной яблоневыми садами, жила Лариса.

Вечерами бабушки в невзрачных шубейках и темных пальто под зонтиками (!) сидели на скамеечках возле подъездов, подробно пересказывая друг другу последние слухи о влюбленных. Два квартала Чилонзара целый месяц жили в нервозно-возбужденном состоянии. Кто-то заключал пари на срок свадьбы. Кто-то дулся от злости. Кто-то посмеивался.

Никто не предполагал той развязки, которая была очевидна для Розова.

Отец Тимура, высокопоставленный чиновник в горисполкоме, в штыки принял решение сына. Пока длился роман, он смотрел на все сквозь пальцы. Репутация сына как известного ловеласа была ему лестна. Но когда все стало серьезно, он сказал свое веское «нет».

Тимур не мог пойти поперек слова отца. Он являлся надеждой семьи — старший наследует все. Положение отца позволяло ему смотреть в будущее с перспективой.

Одно дело — отказаться от будущего. Совсем другое — инфаркт мамы, проклятие отца, причитание многочисленной родни, анонимные угрожающие звонки по телефону Ларисе.

Розов, подозревающий о таком финале задолго до его наступления в силу своего хорошего знакомства с отцом Тимура, мучительно искал выход из создавшегося положения. Кончилось тем, что Розов и Артур пошли к отцу Тимура. Разговор ничего не изменил. Все остались при своем мнении.

Во время разговора Розов понял — отец Тимура в чем-то прав. Тимуру здесь жить. О выезде в США тогда и речи не было. Из-за националистических настроений, которые со временем могли перерасти в открытый конфликт, женитьба Тимура на Ларисе приобретала совсем другое значение. Отец Тимура мог потерять все, чего добивался всю жизнь. А добивался он, между прочим, все это для одного человека — для сына.

Тогда Розову пришла в голову совершенно безумная идея.

— А если в ее роду отыщутся мусульманские корни?

Отец Тимура лукаво улыбнулся. Он догадался, куда клонит Розов.

— Ну-у, когда отыщутся, тогда и посмотрим…

— Она — полька, ну откуда у нее мусульманские корни? — Допытывался после Артур.

— Не знаю. Но это идея.

— Ты спятил.

Идея Тимуру понравилась. Богданов тоже нашел, что это выход. Артур скептически молчал. Предстоял разговор с Ларисой.

— Какая я татарка?! Ты посмотри на меня! — Она изумленно смотрела на Розова.

Он чувствовал себя нелепо, но отступать не собирался.

— Что тебе стоит перекраситься в черный цвет? Станешь брюнеткой. Подведешь брови потемнее.

— Ты смеешься? Это обман. Тимур, скажи ему! Да вы что, с ума сошли?!

Все прекрасно понимали, что это конец.

Через полгода семья Ларисы выехала на постоянное место жительства в Израиль. В тот день друзья собрались в «Заравшане». Напились. Никто плохо о Ларисе не говорил. Лишь Тимур как-то удивленно сказал после пятой или шестой рюмки:

— Надо же, полька, — и в Израиле!

Рассмеялись…

…Написал бы, но не напишу.

Нечего прошлое ворошить, кому от этого легче?

Интересно, простил ли Тимур своего отца?…

Ровно в одиннадцать утра были в аэропорту. Тимур пристально выискивал среди пассажиров, прилетевших рейсом из Бона, Артура. Богданов разглядывал проходивших мимо молодых женщин. Красивым кивал головой, милым — улыбался.

— Найдется одна, и пойдешь ты по статье сексуальных домогательств.

Время от времени одергивал его Тимур.

Предупреждение действовало. Ненадолго.

Олег остался на улице.

— Покурю, — сказал он друзьям.

«Волнуется», — подумал Богданов.

«Ему не по себе», — решил Тимур.

…Прилетит Артур, соберемся вместе. Что дальше? У каждого своя жизнь, свои интересы. Дружба? Дружба. Дали друг другу слово, а теперь делаем вид, что все так, как надо! Бред какой-то…

Первые годы дня не проходило, чтобы не вспоминал их лица. Но прошло это, нельзя жить воспоминаниями. Жизнь каждый день меняется. Оставаться прежним глупо. Конечно, подстраиваться под жизнь не стоит. Бесхребетных вокруг хватает. Маются, себя найти не могут. Стержня нет. Но и вздыхать умиленно по ушедшим временам — нет никакого толка…

Кто-то тронул его за плечо. Он обернулся.

— Вы?!

— Да. — В глазах Татьяны блестела смешинка.

— Уже улетаете?

— Глупая шутка. — Фыркнула она.

— Простите.

— А вы?

— Что?

— Уже улетаете? — Передразнила она Розова.

Он засмеялся.

— Нет. Странно, что мы встретились в аэропорту.

— Что вы здесь делаете?

— Встречаю друга. Помните, я вам говорил.

— Да, да, встреча через восемь лет. Вы не похожи на романтика.

— А что вы здесь делаете?

— Только что проводила подругу.

— Я же говорю, все это странно. Я встречаю, вы провожаете. И никак нам не сойтись. Кстати, вы дочитали книгу?

— Да. Эти мужчины не вас ждут?

Розов обернулся. Тимур показывал на часы. Богданов ехидно улыбался. Артур был невозмутим.

— Вы сегодня вечером свободны?

— Что вы хотите?

— Ну, мало ли что хочет мужчина от женщины. Не смущайтесь, я не хотел быть пошлым. Может, поужинаем вместе?

— Пожалуй.

— Отлично. Вот. — Розов достал визитку Тимура. — Позвоните часов в шесть. Если кто другой ответит, спросите Олега. Розова.

Он пошел к друзьям.

«Розов?! Автор „Французской осени“?!» — Она обескуражено смотрела ему вслед.

Встреча с Татьяной напомнила ему о книге. Честно говоря, он не думал о «Французской осени» с момента ее выхода в свет. Теперь мысль о книге не оставляла его в течение всего дня.

Обедая в квартире Тимура, он с интересом поглядывал то на Артура, то на Тимура. Артур сильно изменился. Его невозмутимость, следствие врожденного скептицизма, превратилась с годами в непроницаемую маску.

«Зачем я приехал? Какого черта, мы же совершенно чужие люди…»

Артур поднял рюмку.

— Хочу выпить за тебя.

Розов смутился.

— Я догадываюсь, о чем ты думаешь. — Артур смотрел прямо в глаза. — Зачем я приехал, что я здесь делаю? Не так ли? У тебя все на лице написано. Знаешь, я удивлен, что ты приехал. Тимур не даст солгать. Я был уверен, что ты не прилетишь.

— Обиделись бы?

— Нет. У нас за плечами столько всего… Ничто не сможет это перечеркнуть. Я бы понял. Выпьем за тебя.

— Послушайте. — Богданов поставил пустую рюмку на стол, — хватит говорить чепуху. Восемь лет назад кто в это верил? Никто. Но мы здесь, это главное.

— Перестань! — Вспылил Розов. — Мы могли встретиться раньше! Кто нам мешал?! А сейчас… Наливай!

— Мы сами, — спокойно ответил Артур. — Мы сами виноваты.

— Ты прав, — остыл Розов. — Представляю, чего стоило Тимуру отыскать мой номер телефона.

— Я позвонил в Ташкент, твоей матери.

— Понятно… Кто-нибудь наполнит рюмки или нет? Выпьем за нас…

Тимур и Сергей уехали на такси на Манхеттен. Богданову вздумалось посмотреть на «Эмпайр Стейт Билдинг».

— …Занимаюсь галереей отца. — Рассказывал Артур. — Радуется как ребенок каждой проданной картине. Дело не в деньгах. Его картины так долго пылились в мастерской, что теперь он готов отдавать работы за бесценок.

— Но ты за бесценок их не отдашь.

— Шутишь? Конечно, не отдам. Это моя работа. Галерея полностью висит на мне. Там не только картины отца. Художники Ганновера, Хильдесхайма, Билефельда, даже из Бремена выставляются у нас.

— Сам рисуешь?

Брови Артура дрогнули. Если что-то могло его вывести из себя, так это определение «рисуешь». Розов помнил об этом.

— Для себя. Но не часто. Знаешь, я читал о Морсене.

Розов скучающе посмотрел на опустевшую бутылку водки.

— Он совсем не похож на твоего героя. Настоящий был бабником и алкоголиком. С издателями ругался. Гонорары пропивал. Его поэма «Ожидание и Рождение», о которой ты упоминаешь, является сборником не очень удачных фантазий пьяного воображения. Что человек может написать в пьяном угаре, не мне тебе объяснять… Ведь ты сам не прочь приложиться к бутылке. Написал пару книг, получил гонорар и слинял в кабак! Разве не так? Забился в какую-то глушь…

— Богданов напел?

— Я газеты читаю.

— ?

— Русская периодика есть и в Германии. Они смаковали не твою книгу, а твое поведение.

— Помню. Мне плевать.

— А мне нет. Твой выдуманный Морсен — это ТЫ. Ты видишь себя таким. Это ошибка. Ты на реального Морсена похож больше. Мне так кажется. Также терпишь изменения.

— Хватит…

— Это тебе за «рисуешь». — Артур улыбнулся.

— Пойду приму душ.

Розов прислонился к стенке душевой кабины, закрыл глаза. Душ освежал. Хмель улетучивался. Раздражение на самого себя уходило.

Он мысленно вернулся к дневникам Морсена.

«…ресторан. Пил коньяк. Утром болел. Помогло домашнее вино, которое принес Готи. Надо узнать, где он его берет.»

«…не очень красива, но в постели просто великолепна! Готи обозвал ее проституткой. Она не обиделась…»

«Проклятый Готи! Ругал меня все утро, кричал, что не будет лечить, если со мной что-то случится. А что со мной может случиться?»

«…неплохой хирург, но психолог никудышный. Она готова была идти с ним куда угодно, а он в смущении говорил ей что-то про наркоз… Пить вовсе не умеет…»

«…задолжал. Он держит мясную лавку, там всегда можно отыскать филе молодого барашка. Но долги… Надо написать Пилену, пусть вышлет аванс…»

«…сукин сын, отказал! Вежливо, сладко, но отказал. Просит прислать готовый сборник. Ладно, закончу книжицу за неделю. Все равно они там ничего не понимают. Если бы понимали, если бы только понимали…»

Что понимали?

Розов побывал в Париже. Ему пришлось отыскать издательство Пилена. Времени было в обрез, города он так и не видел…

Мсье Тиженю, зам. главного редактора поведал ему занятную историю.

— Не секрет, что после отъезда Морсен стал пить. Причину тогда мало кто знал, а сейчас это не имеет большого значения. Морсен не тот поэт, которого долго помнят. Видите, даже мне пришлось обратиться в архив… По контракту с нашим издательством в год должны были выходить два сборника его стихов, что и происходило до одного момента. Я точно не помню, почему он перестал посылать Пилену стихи. Однажды вместо них он прислал письмо мсье Пилену, в котором жаловался, что ему надоело видеть в своих книгах слабые стихи. Согласитесь, это довольно странно. Кто другой был бы рад, что все им написанное находит дорогу к читателю. А Морсена, видите ли, это раздражало! Мсье Пилен не мог его понять. То Морсен требует аванс за книгу, которую еще только пишет, то ругает мсье Пилена за то, что он эту книгу издал… Нонсенс!.. Так вот, после получения письма, мсье Пилен поехал к нему в Невер. Между ними состоялся не очень приятный разговор. Можно догадываться об их взаимных претензиях, они всегда существуют между авторами и издателями, не мне вам об этом говорить. Но как бы там ни было, мсье Пилен вернулся в Париж, имея твердое обещание Морсена больше не тревожить издательство подобными письмами. Кроме того, Морсен пообещал в срок закончить очередную книгу. А через неделю мсье Пилен получает от него еще одно письмо, в котором Морсен отказывается от своих обещаний, что повергает мсье Пилена в шок. Кроме того, к письму прилагалось стихотворение, которое мсье Пилен расценил как оскорбление.

— Что за стихотворение? — Поинтересовался Розов.

— Вот, почитайте. — Мсье Тиженю достал из ящика стола стопку листов. Быстро просмотрел ее и, наконец, подал Розову один листок. — Я был уверен, что вас это заинтересует. Это ксерокопия. Стихотворение нигде не публиковалось. Со временем мсье Пилен стал дорожить оригиналом как реликвией. Но вы понимаете, времена быстро меняются. Морсен вышел из моды, стихотворение так и осталось в архиве…

— Я могу взять его? Право на публикацию, конечно же, принадлежит вам, но…

— Ничего страшного, — успокоил его Тиженю. — Вы можете при публикации этого стихотворения сослаться на меня. Надеюсь, я удовлетворил ваше любопытство? Этот период в жизни Морсена был очень насыщен. Он жил в Невере, пил безбожно и писал, писал, писал… Он был человеком фантастической работоспособности…

История Тиженю не вписывалась в представления Розова. Стих он запомнил наизусть.

Вы, не умевшие сказать,

возьмите лист бумаги

и, слов не беспокоя,

нотами все чувства

изложите.

Вы, не сумевшие прочесть,

услышьте в нотах тех,

кто не сумел сказать,

их боль, их смех,

и радость их рассветов.

А те, кто музыки не слышит,

пусть кисточки возьмут

и красками заката

все стены в храмах

разрисуют на века.

Чтоб не умевшие сказать

за ноты взялись.

И тогда

Проснутся те,

Кто видит,

слышит,

говорит…

Мсье Пилен посчитал это оскорблением. Почему? Он не заметил самого простого, Морсен кричал о том, что его творческий потенциал требует самого серьезного подхода. Пора перестать кормить публику «слабыми стихами»…

…Я похож на Морсена? Чем? Пью? Это не довод…

* * *

— Это тебя, — Артур подал ему телефон. — Татьяна.

Розов взглянул на друга.

Лицо Артура ничего не выражало. Розов взял трубку.

— Слушаю. Конечно, я же говорил… Когда? Через час. Где? На Бродвее? Хорошо, я найду. — Он положил трубку, записал адрес. — Рестораны на Бродвее дорогие?

— Дорогие. Я бы посоветовал тебе сходить в театральное кафе. Их на Бродвее множество. Цены умеренные, и в них чувствуешь себя намного раскованнее. Атмосфера располагает. Денег одолжить?

— Не откажусь. Что ты будешь делать? Хочешь, поехали со мной.

— Нет. — Артур усмехнулся. — Я лягу спать. У Сереги скверная привычка все начинать с водки. Завтра попросим Тимура показать нам Нью-Йорк. Я бывал здесь пару раз, но как-то мимоходом, проездом. Дела. Сколько тебе дать? Пять сотен хватит?

— Это много?

— Как тебе сказать. Думаю, достаточно…

— Хорошо. Приду поздно. Увидимся завтра. Обо мне пусть не беспокоятся. Не потеряюсь. — Он имел в виду Тимура и Сергея.

— Конечно, не потеряешься. Не ребёнок. Французским владеешь, английский понимаешь. Может, еще какой выучил? Немецкий, например.

— Нет. Мне хватает этих двух.

— Удачи тебе. Она довольно симпатичная.

— Кто?

— Татьяна.

Бродвей шокировал Розова. Толпы людей, снующих туда-сюда, убеждали в том, что он попал в центр гигантского муравейника. Огромные экраны обрушивали на безразличную толпу рекламу, новости, музыку. Где-то читали проповеди. Рядом уличные музыканты играли джаз…

Розов мучился вопросом — зачем он приехал в Нью-Йорк? Что он здесь забыл? Встреча с давними друзьями?

Вот именно, все это было давно. Стоит ли оборачиваться?…

Настроение портилось с каждой минутой…

Любопытство оказалось сильнее. Розов с интересом разглядывал окружающий мир, имя которому Бродвей. Через десять минут отыскал взглядом приличное кафе. Внутри ощущался аромат дорогого кофе — смесь суматранских зерен с отборным сортом бразильской арабики.

— Тебе не скучно здесь? — Спросил он, как только официант принял заказ.

— Мы уже на «ты»? — Татьяна была серьёзна.

— Тебя это смущает?

— Нет. Милое кафе.

— Я спрашивал про Нью-Йорк.

— Он не может не нравиться. Почему ты не сказал, что являешься автором «Французской осени»? Я выглядела в самолете глупо, да? Боже, что я говорила!

— Что не любишь писателей.

— Я так сказала?! Дура.

— Твой жених тебя не ищет?

— Не знаю. Мне уже все равно. Я в Нью-Йорке, на Бродвее, в компании модного писателя. Что мне еще надо?

— Может сливочное мороженое?

— Ты смеешься. Мне здесь хорошо. Книгу я прочитала. Финал грустный. Ты был в Париже? Я так и думала. И в Невер ездил? Надо же… Значит, ты видел все собственными глазами.

— Даже говорил с Софи.

— Расскажи.

— Не сейчас.

— Хочу сейчас. Если не расскажешь, я… я не знаю, что сделаю!

— Тебе просто придется заплатить.

— Не томи. Или тебе нужна подпись кровью, изверг?!

Она так мило сказала «изверг», что Розов смутился.

— Ладно, слушай. Утро в тот день выдалось пасмурным…

* * *

Утро выдалось пасмурным. Небо заволокло серыми тучами. Природу придавило ожидание дождя…

Дом Морсена Розов отыскал не сразу. Он несколько раз проезжал мимо него, пока не понял своей ошибки. Ему потребовалось еще полчаса, чтобы решиться подойти поближе. В этот момент капли дождя тронули землю…

Здесь Морсен создал «Ожидание и Рождение». Поэма не могла появиться в один день. Подобные умозаключения требовали времени и определенного настроения. Надо было сложить впечатления длинного отрезка собственной жизни, выявить самое ценное и выразить на бумаге. Ход метаморфозы, происходящей с человеком, когда он сталкивается с вопросами, на которые еще не даны ответы. Именно в этом доме происходило то мучительное перевоплощение, в результате которого мир потерял Морсена-поэта и приобрел Морсена-винодела. Равноценный обмен?..

Олег тут же себя остановил. Его мнение по этому поводу мало что значило и ничего не меняло. Важным было решение самого Морсена.

Создать «Ожидание и Рождение» и остаться после этого прежним он не мог. Фальшь он не переносил. Ни в слове, ни в жизни.

Своим перевоплощением он придал собственным выводам видимость истины. Видимость — потому что кроме него никто не видел в них и доли правды, считая поэму детищем его странного воображения.

Непонятное сначала вызывает страх. Потом может стать модным. Но после почти всегда забывается. Кто помнит то, что со временем стало обычным, повседневным? Похоже, Морсен знал о таком исходе…

Розов поднял лицо к небу, потом осмотрелся. На пороге дома, в легком темном плаще появилась женщина лет сорока. Она с интересом уставилась на Розова. Сколько длилось взаимное разглядывание, Розов не мог определить. Когда женщина улыбнулась, он заметил, что стоит под проливным дождем. Она жестом позвала его. Он бегом бросился к дому.

— Здравствуйте, — отряхнув мокрые волосы, он прислонился к дверям. — Простите, я думал, здесь никто не живет.

— Вы русский? — Спросила женщина, заставив Розова посмотреть на свои брюки и туфли.

— Как вы догадались?

— Я ждала вас.

— Вы Софи? — Почему-то шепотом спросил Олег.

— Вы знаете?! Тогда мне не придется вам многое объяснять. Проходите на кухню.

Она закрыла дверь и взяла его за руку.

— Откуда вы узнали? — Розов с нескрываемым интересом осматривал интерьер дома.

— После вашего посещения издательства Пилена мсье Тиженю позвонил мне. Ведь это вы разговаривали с ним? Вы сказали, что собираетесь поехать в Невер. Дальше все просто. Я знала, что рано или поздно вы придете сюда, в этот дом. Поэтому я тут же отправилась в Невер.

— Зачем?

— Об этом я у вас должна спросить. Ведь вы солгали Тиженю про статью.

— Не совсем. Никакой статьи не будет, это верно. Будет книга.

— Вы смеетесь?

— Нисколько. Творчество вашего отца довольно спорно. В этом секрет интереса к нему… Я все сделал не так. Мне надо было с самого начала разыскать вас.

— Это ничего бы не изменило, — прервала Софи. — Вам заварить чай? Вы весь дрожите.

— Да, пожалуйста… Почему вы так считаете?

— Вы думаете, дети обязаны знать все о родителях? Печально, но факт, я почти ничего не знаю об отце. Мой дед, по материнской линии, часто повторял одну фразу: «К чему нам история, если в ней мы не видим себя?» Думаю, он говорил обо мне. — Она улыбнулась.

— Что он имел в виду?

— Не знаю. Мы очень хорошо видим далекое прошлое и часто не можем разглядеть день вчерашний. Я выросла в хорошей семье, но настоящего отца не знала. Я его даже ни разу не видела…

— Какие-то впечатления должны были остаться.

— Впечатления, — да, но не правда. Вы говорите, будет книга? Финал уже известен?

— Почти. Последние годы жизни Морсен провел здесь, в этом доме. Он ничего не писал, словно наказал себя молчанием. Как он жил здесь? Чем занимался? Эти вопросы требуют ответов. Если я их не найду, мне придется просто придумать что-то, выдумать.

— В этом я могу помочь. Придумать ответы не такая уж большая проблема. После смерти Морсена моя мать купила этот домик и виноградники. Они были в отличном состоянии. Многие местные жители до сих пор помнят Морсена как прекрасного знатока лозы и вина. А ведь до него здесь все было запущено. Он навел порядок. Он ничего не писал, но и сложа руки не сидел. В какой бы депрессии он не находился в последние годы, чем бы не объяснялось его молчание, все же он был счастлив здесь. Виноград не терпит дурное настроение. Да я и представить не могу, чтобы Морсен, глядя по утрам на свои виноградники, на янтарных гроздях которых играют солнечные лучи, не испытывал мгновения счастья. Иначе… Иначе зачем все это? Вам с лимоном?

— Нет, спасибо. — Розов, взяв чашку, ощутил приятное тепло в ладонях. — Вам что-нибудь говорит имя Ирэн?

— Мама несколько раз встречалась с ней после смерти Морсена. Ирэн не произвела на нее впечатление. Кажется, она вышла замуж за какого-то газетного магната. Но одно мама отмечала каждый раз, когда речь заходила об Ирэн, — она по-своему все же любила Морсена. Не знаю, у меня совсем другое мнение.

— Я вас огорчил?

— Мне неприятно говорить о ней. Знаете, ваш вывод о молчании Морсена в последние годы неверен. Вот, возьмите.

Она подала Олегу несколько листков.

— К сожалению, оригиналы я вам дать не могу. В достоверности этих копий не сомневайтесь. Я сама их сделала. Морсен умер в мае 1978 года. Эти листки датированы мартом.

Розов уже не слушал. Он жадно читал написанное. В его воображении одна фантасмагория сменялась другой, ярче прежней. «Симфония Смерти». Что-то восточное. Потом шла проза, но какая! Какое жизнеутверждение…

Что надо было чувствовать, предвидеть, знать, чтобы написать такое за месяц до смерти?

* * *

— С тем я и уехал. — Розов закурил.

— Ты ее больше не видел?

— На следующий день я отдал ей все — дневники, рукописи, стихи. Кстати, Софи помогла мне понять, как они попали в Россию. Дом бывшего мера Невера, мсье Торти, был ограблен в 1992 году. Многие вещи отыскались сразу, но записи Морсена как в воду канули.

— А как они к нему попали?

— Разве я не сказал? Странно… Софии, рассказывая мне о похоронах, заметила, что по желанию ее матери весь архив был отдан мсье Торти на хранение… Вот так. Кстати, на похоронах Морсена присутствовали только два человека. Надин и ее дочь. Так устроил мсье Торти. Думаю, его попросила Надин. На другой день на кладбище побывал почти весь город. — Розов замолчал, стряхнул пепел. — Скорее всего, архив Морсена был продан через пару лет в букинистическую лавку. Их в провинции множество. Там эти бумаги случайно попались на глаза моим знакомым. Не говорю, что так было. Но так могло быть.

— Мне ее жаль.

— Софи?

— Да… Что потребуешь в уплату?

— Ну, я не столь категоричен. Воспоминания не доставляют мне удовольствие. Но о свидании с Софи мне было приятно рассказать.

— Ты лжешь. Итак, назови свою цену.

— Ты настаиваешь?

— Я не люблю долгов.

— Поцелуй.

— Что? — Её глаза расширились.

— Твой поцелуй. Если ты считаешь, что цена слишком велика, то…

Начал отступать Розов.

— Почему же? Вполне приемлемая цена.

Она склонилась к нему. Ее зеленые глаза смеялись над ним…

4. Люк Морсен.

1963 — 196… года

— Вы должны на него повлиять. Его поведение повергает всех в ужас. И тут я ничего поделать не могу. Вы, как друг, могли бы поговорить с ним. Не могу же я, в самом деле, арестовать его! Готи, милый вы мой, ну скажите ему, что негоже известному писателю беспорядок устраивать в общественных местах.

Готи скорбно кивал головой, соглашаясь со всем. Как можно не согласиться с мсье Себарту, шефом жандармерии Невера?!

Однако, что бы там ни говорил начальник жандармерии, Морсен не был отъявленным нарушителем спокойствия. В Невере хватало преступников, как, впрочем, в любом городе. Но положение Морсена, известность, делали его поступки более видимыми. Вследствие чего они очень быстро становились известными широкой публике.

— Не беспокойтесь, мсье Себарту, весь ущерб Морсен всегда возмещает. К тому же, о чем еще писать нашим газетам, как не о поведении некоторых горожан. Пусть лучше они пишут о Морсене, чем беспокоят мозги наших обывателей политикой. Согласитесь, сейчас это ни к чему.

— Тут вы правы…

Вслед за большей частью французских колоний в 1962 году независимость получил Алжир. Франция полностью лишалась своего влияния в Африке. Эти события не могли не сказаться на внутриполитической жизни Франции. Почти все парижские газеты только и делали, что строили версии политического расклада в правительстве, что нисколько не способствовало стабилизации в обществе.

— Но все же, поговорите с Морсеном. — Закончил мсье Себарту.

В жизни каждый совершает массу грехов. Кто знает, где проходит та черта, переступив которую, становишься по другую сторону закона?

Готи не находил за собой ничего такого, что позволяло бы начальнику жандармерии смотреть на него с позиции обвинения. Потому был очень удивлен вниманием к собственной персоне. Но как только мсье Себарту, пересев за его столик, упомянул имя Морсена, волнение Готи улеглось.

Он не спеша доел жареную рыбу, превосходно приготовленную шеф-поваром, и только после этого позволил своему возмущению испортить вкус местного вина, которое, в отличие от рыбы, было действительно отвратительным. По дороге в больницу, где его с нетерпением ожидали пациенты, он думал о Морсене.

Дружба с таким человеком, как Морсен, требовала от Готи определенных жертв. Он готов был на них идти. Сказывалось здесь главным образом то, что Готи не мог без содрогания наблюдать, как Морсен деградирует. Все началось с его приезда в Невер. Подыскав Люку неплохую квартиру, которую согласилась сдать за небольшие деньги одна старушка, Готи был уверен, — теперь-то Морсен остепениться, бросит витать в облаках, заживет нормальной жизнью.

Морсен приехал в Невер известным поэтом. Он чувствовал себя победителем. Если бы не печаль, которая часто звучала в голосе, блестела в его карих глазах, можно было подумать, что Морсен считает себя чуть ли не благодетелем городка. Тут-то Готи с ужасом обнаружил в друге черты характера, о которых раньше и не подозревал. Морсен стал груб, циничен. Был резок в оценках окружающих его людей. Почти всегда пьян.

Причиной возмущения Готи послужило понимание невозможности что-либо изменить.

Из больницы он позвонил Морсену.

— Люк, я только что разговаривал с мсье Себарту, и он предупредил…

— Знаю, еще неделю назад я получил его приглашение.

— Ты был в жандармерии? — Удивился Готи, не понимая, зачем же тогда мсье Себарту разговаривал с ним.

— Я и не думал туда ходить.

— Что с тобой происходит? За твое поведение тебя могут арестовать.

— Штраф, вот что мне грозит. Это максимум. Такое уже было.

— Я только хотел тебя предупредить.

— Спасибо. Хорошо что ты позвонил. Я сам собирался заехать к тебе, но твой звонок оказался кстати.

— Что случилось?

— Я получил письмо. Послезавтра приезжает Надин.

— Надин? Кто такая Надин? Ты мне ничего не рассказывал. Ну да ладно… Женщина… Отлично. Будет ужин? Ты нас познакомишь?

— Готи, мне иногда кажется, что человеческая глупость не знает границ… Какой, к чёрту, ужин?! Я не видел ее лет пять. Забыл о ней, а тут письмо!

— Это еще серьезнее, чем я думал.

— Ты смеешься?!

— Почему бы нет? В твоем голосе страх. К тебе приезжает женщина, которую ты не видел пять лет. О которой ты думать забыл. А она, видимо, нет. Если женщина спустя пять лет, ищет встречи с мужчиной, то ее прошлое было намного лучше настоящего. А еще возможно, что это любовь…

— Какая любовь?! У нее, правда, была восхитительная фигурка. А улыбка… Улыбка могла свести с ума.

— Вот видишь.

— Но не меня.

— Ты больной, Люк, понимаешь? К тебе из Парижа едет женщина, а ты ее видеть не хочешь.

— Она замужем.

— Люк, тебя можно поздравить!

— Пошел к черту! — Морсен бросил трубку.

* * *

Он встретил ее на перроне вокзала. День шел на убыль, августовская жара спадала, вечер обещал быть освежающим. Все сомнения были отброшены. Морсен с нетерпением ожидал Надин.

Когда она появилась, он растерялся. Поцеловать ее или ограничиться пожатием руки?

Надин сама разрешила дилемму.

— Ты меня не поцелуешь? Я так изменилась?

— Извини, — он поцеловал ее в щечку. — Пять лет прошло.

— Ты изменился. Раньше ты всегда знал, что делать.

Морсен улыбнулся.

— Ты постарел. — Добавила она резко. — Выглядишь на все сорок. Мы так и будем стоять на перроне?

— Пойдем, у меня здесь недалеко припаркована машина. Это весь багаж? — Он взглянул на дамскую сумочку в ее руках.

— Я не собираюсь оставаться в этом захолустье надолго.

— Хорошо… В смысле… э-э… Как твой муж?

Надин искоса взглянула на него и пошла к зданию вокзала.

— У Жозефа все отлично. А вот у тебя, я слышала, не все так ладно.

— Сплетни. У меня все хорошо. Куда поедем?

— К тебе… Что такое? Тебя это смущает?

— С чего ты взяла? Ерунда. Прошу. — Люк открыл дверцу автомобиля. Потом занял место водителя, повернул ключ зажигания. Машина плавно тронулась с места. — Получив письмо, я был удивлен. Столько лет прошло… Как ты узнала, где я?

— Мсье Пилен сказал. Он тобой недоволен. Поэтому с охотой делится со мною всеми сплетнями о тебе. Говорит, ты совсем ханжой стал. Если бы не твоя страсть к выпивке, то уже давно обитал бы в каком-нибудь монастыре.

— Чушь.

— А еще мне говорили, что теперь ты даже не смотришь на женщин.

— Сплетни.

— Убеди меня в обратном.

Морсен улыбнулся. Надин остался прежней.

— Чему ты улыбаешься? Твоя улыбка вовсе не довод в пользу лживости сплетен. Она говорит только о цинизме… Над чем ты сейчас работаешь?

— Тебя просил узнать об этом Пилен?

— Да. Но мне тоже интересно.

— Над цветом.

— Еще мсье Пилен просил передать тебе, что если ты не бросишь скандалить с ним, то ни одна твоя книга больше не выйдет в его издательстве.

— Это в духе Пилена, — согласился Морсен. — Мне наплевать. Он думает, на нем свет клином сошелся. Ничего подобного.

— Странно, он говорит то же самое про тебя.

— Ну и пусть. Насчет ханжества ты не права. Открой любую местную газету, тут же убедишься в наличии всех смертных грехов за моей душой.

— Газеты врут. Мой отец перестал их читать. Политика и ложь, ложь и политика. Скучно. Он часто вспоминает тебя.

— А я нет.

— Неблагодарный.

— Зачем ты приехала, Надин?

— Я скажу тебе об этом за ужином.

— Надо заказать столик в ресторане…

— Никаких ресторанов. Я хочу поужинать с тобой наедине. Надеюсь, мы не застанем у тебя дома какой-нибудь молоденькой девицы? Я ничего не имею против молоденьких модисток, но, зная тебя, могу предположить, что кровать в твоей спальне будет мала для троих.

— Мне не нравится твой тон. Перспектива провести с тобой ночь меня вовсе не прельщает.

Ответом послужила хлесткая пощечина. Морсен выругался. Он подумал о том, что надо бы отвезти эту вздорную стерву обратно на вокзал. Купить ей билет и отправить в Париж.

— Если ты сейчас развернешь машину в сторону вокзала, я вцеплюсь тебе в лицо. И не смотри на меня так. У тебя все на лице написано, милый…

К ужину готовились оба весьма тщательно. Каждый из них не раз обдумывал возможные варианты разговора.

Морсен ждал от Надин объяснения.

Надин думала о том, как бы заставить Морсена вновь ощутить те чувства, что когда-то кружили их в танце страсти в Мо. Все время, которое не видела его, она по газетам старалась узнать о нем, как можно больше. Но когда он уехал из Парижа, газеты потеряли к нему интерес. Единственным источником сведений стал мсье Пилен. Несколько раз она встречалась с ним. То, что он говорил, ее вовсе не радовало.

— Его нужно спасать. — Именно так сказал мсье Пилен в их последнюю встречу. — Он спивается. Это сказывается на его работе. Последняя книга вообще не похожа на то, что он писал раньше! Критики слюной изошли! И хотя весь тираж раскуплен, издательство теряет определенный статус. Что гораздо проблематичнее, нежели денежная потеря, вы понимаете? Я дам ему последний шанс. Если он не поймет, я откажусь от него. Только посмотрите, что он прислал мне на днях. Какие-то философские статейки! Моё издательство не публикует подобные изыскания в области духа и морали, черт возьми! Если он хочет получать деньги, то должен писать стихи!

— Я где-то прочитала, что какие-то музыканты написали музыку на его слова.

— Я слышал об этом. Вы знаете, где поют эти песни? В дешевых клубах. Поверьте, из него не выйдет автор шансона. Стихи слишком тяжелы…

После этого разговора Надин решилась поехать к Морсену. Она хотела увидеть все, о чем говорил Пилен. Что делать дальше, она понятия не имела. Такой вопрос ей на ум не приходил.

К ужину и Морсен, и Надин были напряжены, взволнованы. На лицах обоих застыли нервные улыбки. Морсен разлил вино по бокалам. Надин не спешила начинать разговор. Она попробовала вино, оценила его вкус, букет и принялась за ужин. Морсен не ел, он курил, ждал.

— Спрашивал меня о причине приезда? Вот она. — Надин указала на конверт, который она положила на стол перед ужином.

— Что это? — Он давно собирался спросить. Но только сейчас появился повод сделать это естественно, не показав своего любопытства.

— Письмо. От мсье Пилена.

— Он мог бы отправить его по почте. Твое письмо я получил вовремя.

— Мог. И лишил бы меня удовольствия повидать тебя. Я долго искала предлог. С некоторых пор меня грызет совесть по отношению к Жозефу. Без предлога я не могла приехать сюда… В последнем разговоре Пилен сообщил мне о письме, которое собирается отправить. Тут меня осенило. Доставить письмо, — чем не предлог увидеть старого друга?

— Убедительно. Это все?

— Не совсем… — Надин прекрасно владела голосом.

Морсен вспомнил слова Готи: «Прошлое женщины иногда может оказаться лучше настоящего».

Неужели она все еще любит?

Морсен расслабился. Сердце Надин забилось чуть чаще.

— Мне кажется, тебе необходима поддержка человека, которого ты знаешь очень давно… И которому ты не безразличен. — С придыханием закончила она, видя, как Морсен все больше и больше попадает под очарование ее голоса.

— Мне не нужна помощь. — Ответил Морсен, пожирая ее взглядом.

Это был еще тот взгляд! Надин купалась в нем, нежилась. Каждое движение ее: будь то поворот головы, или касание рукой локона волос у виска, или как бы невзначай дрогнувшая бровь, взмах длинных ресниц — все служило одному: как можно дольше удержать его взгляд!

— В последнее время у меня был кризис, но сейчас все отлично. Я благодарен тебе за заботу, но… Я не стою такого внимания.

Морсен быстро опомнился. Он понимал, что совесть, о которой тут можно подумать, здесь вовсе не при чем.

Желание, влечение, невозможность контролировать себя — эти неизбежные последствия взаимной симпатии между мужчиной и женщиной, не признают никакой совести. Истинная любовь часто отвергает все попытки совести, которая прямо-таки убеждает — подумай, прежде чем решишься что-то сделать… Подумай о человеке, с которым столько лет прожито вместе. Подумай о чем угодно, только не уходи к другому!

Разве этот шепот в душе, взращенный догмами нравственности в громкий крик способен остановить на пути к возможному счастью с другим, даже если счастье это иллюзорно, придумано тобой самим?!

Приходится признать, что нет. Совесть в такой постановке вопроса вдруг начинает пониматься, как честность перед самим собой. И не важно, что такая «честность» может оказаться гибельной для других, кто к ней вовсе не готов.

Нет однозначного решения. Есть выбор. Окончательный, бесповоротный. В чем и состоит его единственная верность. Все остальное — эмоции…

Надин поняла — она теряет преимущество. И лихорадочно искала повод удержать внимание Морсена на себе.

— Ты не завел себе любовницу? Странно.

— В Невере полно проституток. Так что в этом плане у меня все нормально.

— Любовница — это не только постель. Есть еще определенные обязательства.

— Которые усложняют жизнь.

— До сих пор считаешь себя не готовым к браку?

— Я не готов к длительным отношениям. Брак здесь ни причем.

— Ошибаешься, как раз причем… Что такое брак?

— Спроси себя.

— Хам… Давай посмотрим на это с другой стороны. Ты хочешь иметь детей?

Морсен подавился. Чтобы скрыть смущение, он выпил бокал вина одним глотком.

— Ты сказала «дети»?

— Знаешь, такие маленькие мальчики и девочки. Иногда они бывают очень милы, иногда несносны. Жизнь с ними приобретает совершенно иной смысл. Что бы ты сказал, если вдруг у тебя появились бы дети? Был бы счастлив?

— Скорее озадачен.

— Ты всегда думал только о себе. Скотина.

— У меня нет детей. Да и откуда им взяться?

— Не смеши меня, Люк. Ты не знаешь, откуда берутся дети?!

— Перестань, я прекрасно знаю, откуда! Но у меня их нет, и быть не может.

— Уверен?

— Что ты имеешь в виду? — Испугался Морсен.

— Ничего… Наш разговор похож на ссору супругов. Где ты мне постелешь?

— В спальне. — Заметив улыбку Надин, он поспешил добавить: — я буду спать в своем кабинете, на диване.

— Конечно, — Надин не сомневалась в обратном. — Ты покажешь мне последние работы?

— Нет. — Морсен решил, что не мешало бы теперь поесть, и принялся ужинать.

— Когда-то ты не был столь категоричен.

— Перестань вспоминать прошлое. Мы теперь совершенно другие люди. Я не понимаю, черт возьми, зачем ты приехала, — не выдержал он. — Не понимаю. Мы поставили точку в наших отношениях. И нечего твердить про какие-то чувства! Если же тебя попросил Пилен, то пошли бы вы оба к черту! Что же это за напасть такая на вас всех нашла?! Почему все вдруг стали обо мне беспокоиться?! Что вас так испугало?

— Ты. — Спокойствие Надин не было безграничным. — Ты всех напугал. Объяснить? Ты уезжаешь из Парижа. Перестаешь писать нормальные книги. Начинаешь пить. Разве это не пугает?

— Нормальные книги?! Что это, объясни мне… Я автор, что хочу, то и пишу. Пилена не устраивают новые стихи? Повторяю, черт с ним! Его неспособность взглянуть на некоторые вещи чуть шире обычного давит меня! Да, я задыхаюсь в этом тесном городишке, но в Париж, к Пилену, никогда не вернусь. Так и передай ему при встрече. Спокойной ночи.

Он хотел встать из-за стола. Надин резко остановила его.

— Ты никуда не уйдешь!

Это была другая Надин. Морсен с любопытством смотрел на нее. Перед ним сидела женщина, знающая себе цену, которая никогда не простит нанесенного ей оскорбления.

— Ты никуда не уйдешь, пока не выслушаешь меня. Я любила тебя, это правда. Но ты оказался слабым. Слабым, никчемным мужчиной, который испугался ответственности. Сколько женщин говорили такие слова мужчинам! И ничего не меняется… Самое поразительное, что ничего не происходит! Не гремит с неба гром, не падает на ваши похотливые головы кара небесная, вы не спотыкаетесь, уходя от нас… Вы воспринимаете эти упреки без зазрения совести, словно так и должно быть… Я понимаю, ты мог не любить меня. Но ты не имел права быть со мной жестоким! Ты можешь это понять? Ты, требующий понимания от других, сам способен к пониманию?! Ты знаешь, какая мука убивала мою душу, когда я вынуждена была читать грязные истории про тебя? И при этом мне приходилось улыбаться. Ибо рядом со мной находился человек, который меня боготворит… Я не люблю Жозефа. Но я никогда не брошу его. Страшно жить с человеком, которого не любишь и которого боишься обидеть правдой… Ты можешь это понять?

— Прекрати.

— А эти газеты… Каждую неделю у тебя новая любовница. Все они красивы, свободны. Ты легко бросаешь их, чтобы через пару дней обзавестись другими. Я готова была терпеть, потому что ты был в Париже, рядом. Я каждый день могла видеть тебя. Но ты уехал!

— Прекрати!

— Бросил все! Забился в эту глушь и стал пить! Мне больно видеть тебя счастливым с другими, но невыносимо страшно видеть тебя умирающим!

— Хватит! — Морсен схватил тарелку и запустил ее в стену. Звон разбитой керамики заставил вздрогнуть Надин. — Завтра ты уедешь. Я не хочу тебя больше видеть. И забери этот чертов конверт! Передай Пилену, мне все равно, что он будет делать. Я пишу не для него.

— Конечно, ты пишешь для себя! — Надин бросила в него бокал. Звон был тише, эффект тот же. Морсен вздрогнул. — Ты пишешь их для себя, и это делает их… не съедобными! Самовлюбленный эгоист!

— Дура! Стихи не грибы.

— Конечно, но твои — настоящие мухоморы! — Она встала из-за стола и, громко хлопнув дверью, ушла в спальню.

Морсен остался сидеть за столом.

— Вот и поговорили.

Он закурил, после решил позвонить Готи. Старый друг не откажет ему в гостеприимстве. Оставаться с Надин в одной квартире он не хотел.

Морсен боялся, что если Надин выйдет к нему из спальни в прозрачном белье, то он никуда не уйдет. Сдастся. А потом будет чувствовать себя свиньей. Ибо утром все вернется на круги свои — Надин уедет к мужу, он останется здесь…

Он позвонил Готи, сказал, что приедет к нему ночевать. После этого написал записку Надин, в которой извинялся. Оставил деньги на билет до Парижа на столе и письмо Пилену, в котором объяснял свой отказ посылать ему новые стихи.

Надин слышала, как Люк уходил. Она лежала на постели, уткнувшись в подушку, стараясь не заплакать, не поддаться обиде, которая душила ее. Она хотела остановить его, но оскорбленная гордость камнем придавила к подушке.

Готи не был удивлен звонком Морсена. Впустив позднего гостя, он первым делом предложил ему выпить. Морсен согласился.

— Ни о чем не спрашивай. Надин завтра уезжает в Париж. На этом ставим точку. Честно говоря, я до сих пор не понимаю, зачем она приехала.

— Ты слеп, Люк. Она любит тебя.

— С чего ты взял?

Готи усмехнулся.

— Это странно. — Неуверенно ответил на улыбку друга Морсен. — Брось, не может быть.

— Ты все еще не веришь?

— Это не вопрос веры.

— Понятно. Вы поругались. Что ж, так тому и быть. Переночуешь у меня. Тебе еще что-нибудь нужно?

— Чистые листы бумаги и карандаш.

Готи пожал плечами. Морсена в последнее время трудно понять.

Он дал ему все необходимое, допил вино и ушел спать. Морсен сделал несколько набросков, отложил карандаш в сторону, закурил.

Последние два месяца его не покидало ощущение: он что-то ищет и не может найти. Интуиция подсказывала — есть совокупность каких-то идей, понимание которых позволит ему создать действительно нечто новое и сильное. Эти идеи рядом, надо только их определить, сформулировать. И все встанет на свои места. Уйдет чувство несопричастности к происходящему вокруг. Он перестанет чувствовать себя непохожим на других. И тогда отпадет необходимость прятать свою непохожесть под маской цинизма. Не надо будет заливать ее вином, наблюдая как низменное, порочное прорастает в нем отвратительным хамством. Будет найдено объяснение, и словами выразится суть.

* * *

Он пробыл в пустой квартире четверть часа в надежде отыскать хоть какую-нибудь записку Надин.

Ничего.

Надин уехала первым же поездом. Квартира показалась такой пустой, какой она никогда не бывала. В ней неделями никто не жил, было и такое. Но чувство пустоты, возникшее у Морсена сейчас, еще ни разу не посещало его так откровенно. Не выдержав удар жалости, которая обрушилась на него вслед за осязаемым холодом одиночества, он покинул квартиру и отправился на городской рынок. Морсен часто его посещал, наблюдая, как незнакомые ему люди делают покупки. Простое, в общем-то, занятие позволяло вдоволь посмеяться и обнаружить удивительные находки в области поведения людей. Он видел жажду наживы у торговцев, скупость и щедрость покупателей, озорство детворы, серьезность жандармов.

Люк пришел к выводу, — по тому, как человек выбирает товар, можно определить некоторые черты его характера. А когда настает момент платы, то здесь вообще столько ценнейших сведений по психологии, что посещение рынка должно обязательно стать одним из практикуемых методов обучения будущих психологов.

Существует целая палитра поведения людей в такой момент. Одни тщательно отсчитывают купюры, пересчитывают их несколько раз, мнут в руках и только потом расстаются с деньгами. Провожают долгим задумчивым взглядом, в котором читается вопрос: «зачем мне это надо?» После чего получают со вздохом сдачу, купленный товар и идут дальше, думая о превратностях жизни. «Купил сыр, а зачем? Ведь я его не люблю. Но его любит Жюли. Кто знает, может она сегодня вечерком заглянет ко мне.» Но Жюли не заглянет. Сыр будет лежать на столе незадачливого воздыхателя легкомысленной Жюли и покрываться плесенью. Потом отправится в мусорное ведро.

Мусорное ведро — вполне сносное пристанище многих надежд…

— Люк!

Морсен обернулся. К нему спешил Готи.

— Ты был уже дома? Надин уехала?

— Даже записки не оставила.

— А ты хотел бы, да?

— Нет. Ты чего здесь делаешь?

— У меня сегодня лишь одна операция после обеда. Вот, решил прогуляться.

— Врешь.

— Что ты вечером намерен делать?

— Ничего.

— Отлично. Я хочу тебя познакомить с одной очаровательной девушкой.

— Очередная медсестра, озабоченная сексуальной неудовлетворенностью?

— Не смешно… Значит так, в восемь вечера в ресторане Торти. Договорились?

Готи хлопнул друга по плечу и скрылся в толпе.

Морсен купил бутылку местного красного вина и отправился в редакцию небольшой газеты, где помощником главного редактора работал его приятель. Он обещал Морсену поддержку в случае серьезного столкновения с Пиленом. Люк понимал: местная небольшая газета для Пилена ничего не значит. Если Пилен захочет, то купит эту вшивенькую газетенку со всеми потрохами. Но Морсену было все равно. Главное, чтобы приятель обеспечил ему возможность сохранить лицо в грядущем падении.

То, что падение неминуемо произойдет, Морсен не сомневался. Конфликт с Пиленом из профессионального постепенно становился сугубо личным. Пилен в свое время сделал все, чтобы о Морсене заговорили. Он его открыл. Правда, благодарность Морсена дальше признания этого факта как такового не шла. Люк не позволял себе заискивать перед Пиленом. Пилен это прекрасно видел. Он не воспринимал Морсена как человека своего круга. Потому такое отношение к себе со стороны Люка считал неправомерным. Пилен дулся от злости, когда получал фамильярные письма от Морсена. Сам же Морсен относился ко всему с долей мрачного юмора, что порождало сарказм его писем к издателю. Пилен мстил единственно доступным ему способом, — не пускал в печать новые стихи Морсена, убеждая его перестать заниматься чепухой. Конечно, Морсен мог отправить стихи в другое издательство. Но не спешил с этим. Он ждал. Ждал, когда у Пилена лопнет терпение и он, не выдержав этой жестокой игры, пошлет его куда подальше. Или же когда мсье Пилен наконец-то поймет, о чем пишет Морсен. Одно из двух.

Морсен надеялся на второе. Он рассчитывал на литературное чутье Пилена, сделавшее его богатым издателем.

Но пока дела обстояли не очень хорошо, Морсен готовился к худшему. Если Пилен совсем порвет с ним, ему потребуется очень много времени, чтобы начать сначала. Пилен все представит в столичной прессе в выгодном для себя свете. Тогда Морсену придется забыть о Париже надолго.

Люк понимал: время, когда скандалы были на пользу его карьере, безвозвратно ушло. Но Пилен… Ах, этот Пилен! Он даже читать не хочет новые стихи.

Если Пилен выступит в прессе, репутации Морсена как поэта, будет нанесен удар. К мнению Пилена прислушиваются многие. Морсену снова придется что-то доказывать, убеждать, уговаривать…

Тогда у него останется лишь то, что есть сейчас, — определенное положение в Невере. Этот статус тоже придется отстаивать. Вот тут-то помощь приятеля из газеты окажется просто неоценимой. Конечно, Готи тоже скажет свое веское слово. Мнение лучшего хирурга города что-то да значит для горожан. Но мнение журналиста, пусть не эксперта в поэзии, но все же имеющего некое отношение к литературе, будет более чем значимо…

* * *

— Он всегда опаздывает? — Ирэн взглянула на часы. — Уже половина девятого.

— Он придет. Пунктуальность не его конек, согласен, но он придет. Не спеши думать о нем предвзято. Люк — неплохой человек. Характер скверный, но это скорее похоже на скорлупу ореха. Понимаешь?

Ирэн не ответила. Готи впервые собирался познакомить ее с кем-то из своих знакомых, подтвердив тем самым, как она надеялась, серьезность их отношений. И вот, этот кто-то, явно не спешит появиться в ресторане.

— А вот и он, — Готи улыбнулся, тронув руку Ирэн. — Я же говорил, он обязательно появится.

Морсен быстро отыскал их столик, извинился перед Готи за свое опоздание.

— Ты нас познакомишь? — Наконец спросил он, обратив внимание на спутницу Готи, и тут же представился сам. — Люк Морсен.

— Знаю. — Ирэн постаралась придать своей улыбке максимум обаяния. — А я Ирэн.

— Вот мы и знакомы. Что будем есть?

— Ирэн уже сделала заказ. Доверимся ее выбору. Как прошел день?

— Как всегда, лениво. Теперь надо его как всегда закончить.

— Вы собираетесь пьянствовать?

Готи смутился, с укором взглянув на Ирэн. Морсен улыбнулся.

— Почему же? Хотя такая перспектива есть. И я бы не сказал, что она мне противна. Вот еще что. Мы здесь все свои, так что нет необходимости разговаривать друг с другом на «вы». Согласны?

— Вполне.

Официант подал заказ: запеченную лопатку барашка, сыр и зелень, чей пряный аромат возбуждал аппетит. Заказ дополняла пара бутылок Шато-Левилль из Жиронды.

— Однако, — Морсен оценил выбор Ирэн. — Восхитительно. — Официант разлил вино по бокалам и исчез. — Выпьем за знакомство.

— За знакомство, — повторила Ирэн.

— Ты мне никогда не говорил, что знаком с такой очаровательной девушкой. — Морсен отрезал ломтик баранины, накрыл его кусочком сыра. — Где вы познакомились?

— Это неинтересно. — Ответила Ирэн.

— Наоборот, это занятная история. — Оживился Готи.

— Не надо, Готи!

— Представляешь, мы встретились в морге!

— Люк, скажи ему, чтобы он замолчал. Такие истории за столом не рассказывают.

— Откуда ты знаешь? В ресторане иногда услышишь такое, от чего на голове волосы дыбом встают. Поверь мне. — Морсен вилочкой поддел кусочек мяса и отправил его в рот. Ощутив нежнейший вкус сочной мякоти, он закрыл глаза, секунду молчал, после чего глоток терпкого вина вернул его к реальности. — Значит, в морге… Столь красивому созданию совсем ни к чему смотреть на мертвецов. Может быть, там, на холодном мраморе, лежало тело вашего безвременно ушедшего возлюбленного? Какой сюжет для лирики средневековья…

— Все намного прозаичнее. Она действительно хотела увидеть мертвых.

— Я хотела посмотреть, как лежит мертвое тело, — перебила Ирэн Готи. — Что бы там ни говорили, а спящий человек совсем не похож на мертвеца.

— Зачем? — Удивился Морсен.

— Она художница. — Сказал Готи. — Пишет неплохие картины. Кстати, Люк тоже рисует.

— Правда?

— Ну-у, не совсем рисую. Вообще-то, совсем не рисую.

— А как же твои наброски? Ирэн, он делает наброски к свои стихотворениям. Потом все сжигает.

— Стихи?!

— Наброски.

— Печально. Я прочитала лишь одну твою книгу. Думаю, если бы она была иллюстрирована набросками автора, то…

— Понятно, продолжать не надо. Давайте просто наслаждаться ужином.

— Завтра мсье Торти устраивает выставку местных художников. Люк, ты не согласишься составить мне компанию? Готи отказался. — Голос Ирэн звучал ровно.

— Ты же знаешь, у меня завтра трудный день. Две операции, так что… — Готи пожал плечами.

— К сожалению, я тоже не могу. На завтра у меня другие планы.

— Нет у тебя никаких планов! Ирэн, он просто врет… Соглашайся, Люк. Выставка Торти — целое событие. Да ты сам об этом знаешь.

— Извини, Ирэн, но честное слово, я буду занят…

Проводив Ирэн, они пешком вернулись в ресторан. Морсен решил продолжить так удачно начатый вечер. Готи ничего не оставалось делать, как согласиться с желанием друга выпить.

— Почему ты солгал? У тебя нет никаких дел завтра. Посещение выставки Торти было бы приличным развлечением. Если только не случится того, что произошло на прошлой выставке.

— Это было забавно. Но с Торти хватит, что я частенько бываю в его ресторане. Если я появлюсь на выставке, знаешь, что там начнется? Торти от меня ни на шаг не отойдет. Как только я появился в Невере, он сразу захотел сделать из меня лучшего друга.

— Что в этом плохого? Торти замечательный человек, он многое делает для города.

— Конечно, — перебил друга Морсен. — Куда не взглянешь, везде Торти. Ресторан Торти, выставка Торти, библиотека Торти, загородные конюшни Торти! Он похож на капризного ребенка, который хочет обладать сразу всем.

— Вполне естественное желание богатого человека.

— Думаешь? Не буду спорить. Лучше пойдем и опустошим его погребок. Ночи нам хватит?

— Вряд ли. Вдвоем мы довольно слабая угроза его винным погребам.

— Это мы еще посмотрим. В крайнем случае, перепробуем его лучшие сорта.

— С удовольствием, но не долго. У меня завтра трудный день… Что ты думаешь о Ирэн?

— Она не в моем вкусе.

— Рад это слышать, но я имел в виду другое.

— Готи, мне иногда кажется, что с годами я стал разбираться в женщинах хуже. В двадцать лет я обожал их всех, — красивых и милых, худеньких и полненьких, брюнеток и блондинок. В двадцать восемь у меня была одна Надин. Потом я со счета сбился. Так что ничего я тебе про Ирэн не скажу. Она мила, но не в моем вкусе…

Готи покинул ресторан в час ночи. Морсен пробыл там до четырех утра, разбил три фужера, после чего вынужден был последовать настоятельной просьбе официанта отправиться спать.

Выставка имела в городе статус своеобразного праздника, традицию которого заложил мсье Торти лет семь назад. Что побудило состоятельного бизнесмена предпринять подобный шаг, не было известно никому. Сам Торти теперь вряд ли мог вспомнить, как все начиналось. Одно несомненно, выставка привлекала горожан своей доступностью. Каждый мог подать заявку на участие, будучи уверенным в положительном ответе. С годами выставка стала пользоваться популярностью. Причина такого отношения горожан коренилась, наверное, еще в том, что помимо картин на ней выставлялись лучшие вина местных производителей. Конкурсы, аукционы, бесплатная дегустация — все это делало выставку целым событием в размеренной жизни города.

Морсен не испытывал особого интереса к выставке. Его появление на ней было следствием сомнительного решения. Он понимал, ЧТО может произойти при его появлении. В памяти людей еще были свежи впечатления от скандала годичной давности. Морсен был тогда пьян. В знак своего неодобрения он нагло помочился на одну из картин. Полотно принадлежало кисти хозяина овощного магазинчика и, на беду того, стояла на полу в отдаленном углу. Выполнена она была акварелью. После воздействия определенного количества жидкости холст являл собой нечто фантасмагоричное. Увидев это, автор потерял дар речи. Морсен посоветовал ему использовать полотно в целях рекламы овощного пюре. Когда к автору вернулась речь, он недвусмысленно заявил, что думает по поводу поступка Морсена. Лексика данного заявления произвела на Люка неизгладимое впечатление. Он полностью компенсировал автору стоимость полотна. Однако забирать его не стал.

После происшествия все картины, стоявшие на полу, были тут же убраны, что испортило Морсену настроение. Избыток вина, принятого им непосредственно перед началом праздника, требовал выхода. Подходящего объекта для своей своеобразной критики Морсен больше не наблюдал. Поэтому покидал он выставку глубоко разочарованным, находя утешение лишь в понимании того, что своим уходом доставляет огромное облегчение всем присутствующим.

Естественно, после такого случая мсье Торти, падкий на все эпатажное и выходящее за рамки, еще больше желал видеть в Морсене друга.

Хозяин овощного магазинчика навсегда бросил попытки постичь правила живописи, в чем Морсен видел собственную заслугу. Только вот свежие овощи ему теперь приходилось приобретать исключительно на рынке.

Как ни старался Морсен не привлекать к себе внимание, всё оказалось напрасным. Торти тут же заметил его.

— Мсье Морсен, рад снова видеть вас. Мне сообщили о вчерашнем небольшом недоразумении. Подумать только, какая чепуха! Ну разбились фужеры, что тут поделаешь, на то они и стеклянные, чтобы биться.

— Интересная логика, мсье Торти. Подумайте об этом еще. Я уверен, ваши мысли станут глубже.

— Вы так думаете?

— Несомненно. — Морсен скрыл улыбку. — Я прошу прощения, но мне необходимо отыскать одного человека.

— Конечно, конечно… Какой человек! — Проговорил Торти, когда Морсен в спешке покинул его. — Как мыслит!

Огромный ангар времен войны на окраине города служил постоянным местом выставки. Он был переделан, перекрашен и разделен на несколько секций с широкими проходами. Людская толпа могла без лишних хлопот дрейфовать из одного импровизированного зала в другой. Отыскать в пестрой людской массе нужного человека казалось почти невозможным. Но Морсен искал. Он успел выпить третий стакан вина, когда его плечо тронула рука Ирэн.

— Ты говорил, что будешь сегодня занят. Что-то изменилось в твоих планах?

— Не совсем. Моё присутствие здесь является частью задуманного… Я искал тебя.

— Ты здесь с самого начала?

Морсен отрицательно мотнул головой.

— Торти произнес речь, в которой упомянул твое имя.

— Да?! Надеюсь, ты при этом прослезилась.

— Это вызвало смех.

— Жаль. Я думал, люди будут плакать.

— Почему? — Удивилась Ирэн.

— Пусть лучше оплакивают, нежели делают из меня посмешище.

— Ты полон пессимизма.

— С некоторых пор.

— Из тебя не выйдет прагматика.

— Не делай поспешных выводов. Я пришел сюда не для того, чтобы глазеть на размалеванные куски ткани. При чем заметь, размалеванные в большинстве случаев бездарно. Мне надо поговорить с тобой.

— О чем?

— О цвете… Ты не могла бы показать мне свои картины?

— Ну-у…

— Что тебя останавливает?

— Страх. Вдруг они тебе не понравятся? Я не хочу выслушивать от лучшего друга Готи хулу на свои работы.

— Обещаю, если они мне не понравятся, я буду молчать.

— Нет, так не пойдет.

— Хорошо, я буду все хвалить.

— Договорились. Только лги искренно.

— Это получается у меня лучше всего.

Ирэн взяла его за руку и повела сквозь толпу зевак, привлеченных на выставку отнюдь не желанием приобщиться к прекрасному, а возможностью принять участие в дегустации лучших вин из окрестностей Невера.

— Вот. — Ирэн остановилась около большого полотна. — Одна из моих работ.

Морсен принялся разглядывать картину столь пристально, что вызвал улыбку Ирэн.

— Неплохой пейзаж, — наконец сказал он, отойдя на несколько шагов. — Богатая палитра. Преобладание желтого и красного создает ощущение осени. Крапинки фиолетового напоминают о грядущей грозе. В целом, очень даже неплохо.

Ирэн была польщена.

— Я просто льстил. — Морсен улыбнулся.

— Ах ты, лгун!

— Но как искренно я лгал.

— Не хочу с тобой разговаривать!

— Мы же договорились…

— Все равно. Неужели, картина тебе совсем не понравилась?

— Как тебе сказать…

— Молчи. Не стоило тебя вообще спрашивать.

— Точно. Но в знак примирения я готов выслушать от тебя все о цвете.

— Не понимаю.

— Многие воспринимают цвета ассоциативно. Каждый цвет вызывает у нас какие-то мысли, образы.

— Что тебя интересует конкретно?

— Чувства. Я начну, а ты продолжай. Например, черный. Черный… это всегда скорбь.

— Забавная игра. Но принцип понятен. Значит, ассоциации. Как тебе зеленый?

— Печаль.

— Зеленый с голубым. Печаль бывает светлой… Разлука?

— Может, фиолетовый?

— Согласна. Любовь… Здесь не может быть определенного цвета. Она и радостна, и печальна, и грустна.

— Но все это в светлых тонах.

— Конечно. Скажем так, любовь — все светлое…

— Кроме желтого. Желтый — страх. Страх смерти. — Морсен взглянул на нее.

Она слишком серьезно отнеслась к этой игре.

— А гнев, ненависть, обида?

— Не знаю… Придумай сама.

— Гнев, ненависть… кровь! Цвет крови. Багровый.

— Очень хорошо.

— Должны быть еще вера и надежда… Я бы взяла лазурный.

— Видишь, как все просто.

— Это игра, не более. — Сожалея, сказала Ирэн.

— А твои картины? Не являются ли они результатом игры света и тени, которую порождает не только положение предмета в пространстве, но и твое воображение? А стихи? Набор слов в определенном порядке, с соблюдением правил грамматики, с расстановкой ударных слогов, сохранение размера и еще много чего… Если б не игра мысли, создающая сюжет, то все сводилось бы к простой технике владения языком… И это было бы скучно. Так что, на самом деле, все игра!

— И жизнь?

— К чему милой, симпатичной девушке задаваться такими вопросами? Живи, наслаждаясь самим фактом своего бытия.

— Ты несносен. Тебе чуть больше тридцати, а рассуждаешь, словно жизнь прожил. Может, просто пригласишь меня куда-нибудь?

— Не сегодня. И не завтра. Позвони мне.

— Наглец… Я позвоню.

— Позвони.

— И не смейся, я своё слово держу…

На выходе Морсен снова встретил Торти.

— Мсье Морсен, я хочу обсудить с вами одну идею. Как вы знаете, через три месяца выборы нового мэра. Я решил выставить свою кандидатуру. — Морсен поперхнулся. Торти умолк на секунду, потом продолжил: — я владею большей частью недвижимости в городе. Состою почти во всех местных фондах и советах. Так что, думаю, люди пойдут за мной. Мне хотелось бы и вас привлечь на свою сторону.

— Вас люди засмеют.

— Что вы сказали?

— Я за вас очень рад. Желаю удачи на выборах. И… я подумаю.

Морсен ускорил шаг, оставив мсье Торти с его мечтой о кресле мэра отвечать на вопросы двух журналистов из местной газеты. Торти тут же принялся развивать мысль о своем решении, чем вызвал оживление в глазах журналистов. Им улыбнулась удача первыми услышать о возможной предвыборной борьбе. От скуки не осталось и следа. Вопросы посыпались на Торти с такой скоростью, что он не успевал на них отвечать. Но журналистам это было уже не важно. Все недосказанное Торти они додумывали сами. Результат такого подхода к делу обещал быть просто ошеломляющим!

В обед следующего дня Готи зашел к Морсену и застал его пьяным. Полупустая бутылка коньяка возвышалась над ворохом исписанных листов. Пепельница была полна окурков. Сам Морсен растянулся в беспамятстве на жестком диване.

Видеть такое Готи было не впервой. Он с привычным сожалением принялся наводить порядок на письменном столе друга. Через полчаса, создав видимую иллюзию порядка в этой цитадели хаоса, Готи уселся за чистый письменный стол и стал терпеливо ждать пробуждение друга.

Чтобы хоть как-то занять себя на довольно неопределенное время, Готи пришлось заняться просмотром последних набросков Морсена. Занятие хлопотное. Почерк Морсена был далек от каллиграфического, а множество помарок, приписок, пояснений, сделанных наспех и в сокращенном виде, и вовсе делали его мало понятным. Все же было что-то завораживающее в этом хороводе слов, словосочетаний, сокращений и исправлений. Готи представил, как Морсен подбирает слова, которые должны придать его мысли ясность, иногда респектабельность, а когда просто обозначить ее острые грани, ужасающие своим цинизмом.

Через десять минут Готи имел представление, о чем будет новый стих друга. Он знал, что иногда Морсену хватает двадцати минут для написания лирического стихотворения. И не раз видел, как Морсен в разгар очередной попойки брал вдруг в руки лист бумаги и быстро что-то записывал. Такое случалось с ним в минуты душевного подъема и в минуты самой жуткой хандры. Все написанное на едином дыхании отличалось легкостью восприятия. Но чаще всего Морсен тратил два или три дня на поиски нужной формы стиха, в которой его мысль являлась читателям отточенной, не имея ничего лишнего, но полностью загруженной тем, что Морсен считал необходимым донести до других. Такие стихи давались ему тяжело.

Однажды он признался Готи:

— Словно душу наизнанку выворачиваю…

После пил. Так повторялось каждый раз, снова и снова.

Готи поразила идея передать через разные цвета и их сочетания человеческие чувства. Такой подход, свойственный, прежде всего художникам, у Морсена оборачивался непередаваемой игрой слов, несущих мысль о многообразии палитры жизни. Она существует независимо от нас. Мы можем только дать ей определение, разбить на цвета и любоваться ею. Потом мы уйдем, уступив место другим, которые покроют наши поблекшие краски новыми цветами. Яркими и сочными.

Зазвонил телефон. Морсен даже не пошевелился. Готи пришлось самому снять трубку.

— Люк, это ты? — Женский голос показался Готи знакомым.

— Нет. Он спит. Что вы хотели?

Короткие гудки. Готи удивленно уставился на телефон.

— Морсен! — Он попытался разбудить друга.

Люк сонно отмахнулся.

— Ну, как хочешь… — «Откуда Ирэн знает номер телефона Морсена?!»

Он написал другу записку, забрал коньяк, еще раз попытался разбудить Морсена, но, видя полную бесполезность, пошел к дверям. Тут его остановил еще один телефонный звонок. Готи поспешно взял трубку, надеясь услышать голос Ирэн и разрешить все свои сомнения.

— Это квартира Люка Морсена? — Осведомился какой-то мужчина. — Да? Будьте любезны, позовите его к телефону.

— Мсье, он сейчас не в состоянии говорить с кем бы то ни было.

— Почему-то меня это не удивляет. — Готи догадался, что мужчина улыбается. — Тогда передайте ему, как только он придет в себя, что завтра в полдень мсье Пилен будет ждать его в холле гостиницы.

— Какой?

— В этом городе есть лишь одна приличная гостиница. — Удивился мужчина.

Разговор прервался.

— Мсье Пилен? — Задал Готи себе вопрос и тут же бросился на кухню.

Через минуту он был около спящего Морсена.

— Извини, друг. Но другого способа я не знаю. — Он выплеснул на Морсена стакан воды.

Морсен вскочил с дивана. Ругаясь, он не понимал, что произошло.

— Готи?! Какого черта! Что тебе в голову взбрело?! Ты давно здесь?

— Час. И за это время мне пришлось дважды снимать трубку телефона.

— Понятно. — Морсен перевернул подушку мокрой стороной вниз и снова улегся. Готи смотрел на него с возрастающим раздражением. — Надо было отключить телефон.

— Тебе звонила Ирэн. Откуда она знает твой номер?

— Ирэн?! Понятия не имею. Надо было спросить у нее.

— Я не успел. Она положила трубку.

— Черт!… Кто еще звонил?

— Мсье Пилен.

— Кто?!

— Пилен. Он в городе. Ждет тебя завтра в полдень в гостинице Торти.

— Опять Торти. Вот черт… Ты знаешь, он хочет стать мэром?

— Кто, Пилен?

— При чем тут Пилен?! Торти!

— Неужели? Хотя… Он неплохой коммерсант. Для города это вовсе не так уж плохо. По крайней мере, администратор из него выйдет хороший.

— Он же идиот, Готи! Как ты не видишь этого?! — Морсену пришлось сесть.

— Я вижу совсем другое. У этого идиота, как ты выразился, полгорода в руках. Дела его процветают. Вот тебе и идиот!

— Он… совсем не похож на мэра… — Опешил Морсен от такого ответа.

— Перестань, Морсен. Я слышал, он умеет отстоять свою точку зрения. Сильный человек, прекрасный администратор, толстый кошелек. Что тебе еще надо? Я не удивлюсь, если его изберут. Город давно пора привести в порядок. Железная хватка Торти тут окажется как раз.

— Готи, какая речь! Ты входишь в предвыборный штаб Торти?

— Как тебе сказать… Не скрою, у меня был разговор с ним.

— Я так и думал… Чем он тебя купил?

— Ну почему сразу купил?!

— Поставим вопрос по-другому. Чем он тебя соблазнил? И где, черт возьми, коньяк? У меня голова раскалывается.

— Вот он, — Готи поставил на стол бутылку. — Торти обещал помочь с новым оборудованием для клиники.

— Понятно, — протянул Морсен, наливая себе коньяк. — Так бы и говорил… А то начал тут плести невесть что… Сильный человек, прекрасный администратор! — Передразнил он друга.

— Думай что хочешь, но я действительно считаю его таким.

— Готи!

— Не надо. Я бы на твоем месте думал сейчас совсем о другом.

— Ты не на моем месте. Но в чем-то ты прав… Черт с ним, с Торти. Значит, Пилен в городе… Надо подготовиться. Составишь мне вечером компанию?

— Ты сопьешься. И в этом будет моя вина. — Готи закурил. — Куда мы пойдем?

— Ты настоящий друг. Пойдем в ресторан Торти, куда же еще? Прошлый раз я разбил там три фужера. Думаю, счет надо довести до более солидного числа…

* * *

Мсье Пилен выглядел усталым. Не видя большой необходимости во встрече с Морсеном, он приехал в Невер, вняв просьбе Надин. Дорога утомила. Чувство раздражения увеличивалось с каждым часом его пребывания здесь. Но как только он увидел Морсена, раздражение сменилось брезгливым отвращением. От Морсена разило спиртным, вид его рубашки оставлял желать лучшего, туфли, когда-то темно-коричневые, являли собой образец непростительного пренебрежения к вещам.

Мсье Пилен сухо улыбнулся Морсену. Руки не подал.

— Вы скверно выглядите, — сказал он, когда Морсен тяжело опустился на диван.

— Мы будем здесь разговаривать? — Морсен угрюмым взглядом обвел холл. — Нам не помешают?

— С каких пор вам стали мешать посторонние? В номер я вас не приглашу. Так что поговорим здесь. Знаете, я бы ни за что не приехал сюда. Меня вполне устраивала переписка, а видеть ваше лицо…

— Не продолжайте. Я испытываю к вам схожие чувства.

— Вам грех на меня жаловаться. Я делаю все от меня зависящее.

— Вы делаете деньги.

— Не собираюсь говорить с вами на эту тему. Посмотрите на себя, вы сильно изменились. Пьянство изменило не только вашу внешность. Вы писать стали какую-то… чушь!

— Зачем же вы приехали? — Удивился Морсен.

— Вы отказываетесь соблюдать наши соглашения. Ну и Надин…

— Вас попросила Надин?

— Она выразила свою обеспокоенность по вашему поводу. К тому же, вы не соизволили прочитать мое письмо. В нем я извещал вас о новой политике ведения дел издательством.

— Вы отказываетесь печатать мои книги?

— Если не возьметесь за ум. В противном случае, мы ограничимся лишь переизданием ранних книг.

— Я найду нового издателя.

Мсье Пилен позволил себе улыбнуться.

— Не будьте наивны. Ни один издатель не пойдет вам навстречу.

За словами мсье Пилена Морсен почувствовал реальную угрозу.

— Мсье Пилен, я хочу, чтобы вы уяснили одну простую вещь. Я не принадлежу ни вам, ни вашему издательству. Вы не можете указывать, что мне писать, а что нет.

— Конечно. Но мы решаем, что будет опубликовано. Вы очень обещающий автор. Ваши книги приносили определенный доход, что устраивало нас обоих. Так давайте, оставим все как есть. К чему нам менять что-то? Вы можете обратиться к другому издателю, который, я уверен, с большим интересом отнесется к вашим новым литературным опытам. Только вот существует одно «но». Морсен, именно наш издательский дом представлял вас на книжном рынке все эти годы. Смена партнера в таком бизнесе полна нюансов. В Париже многое изменилось. Каждое издательство является потенциальным конкурентом другого. Но, не смотря на это, существуют негласные паритетные соглашения между крупнейшими издательскими домами. Воспользовавшись этим, я сделаю все, чтобы вы испытали огромные трудности, пытаясь вновь создать себе имя, которого в скором времени лишитесь.

— Я не намерен менять стиль.

— У вас его нет.

— Есть, иначе вы бы так не волновались. Кстати, я тут кое-что принес вам почитать. Не желаете? Может, это вас убедит в обратном.

— Что ж, покажите, — устало согласился мсье Пилен.

Он понял бесполезность своей поездки и желал теперь одного, — скорее вернуться в Париж.

Морсен подал ему пару смятых листов. Мсье Пилен осторожно развернул их. Морсен закурил.

— Не знаю, что вам сказать. — Мсье Пилен, прочитав, сложил листы и отдал Морсену. — Может, вам действительно сменить издателя?

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен. Морсен остался сидеть.

— Может быть, — он кисло улыбнулся. — Передайте Надин, что я благодарен, но в ее заботе не нуждаюсь.

— Вы нуждаетесь в хорошем психиатре.

Вечером Готи нашел друга в кафе-баре около старой пожарной станции. Морсен был пьян ужасно. Смотрел вокруг осоловелым, непонимающим взглядом. Готи тактично поинтересовался итогом встречи.

— Плохо, — коротко ответил Морсен, уронив голову на стойку бара. — Ему не понравилась «Палитра». Он ничего не понимает.

— Тебе надо домой. Я возьму машину.

— Готи, неужели мы должны прозябать в серости? — Пробормотал Морсен и захрапел.

Готи потребовалась помощь бармена, чтобы вывести друга из кафе.

Он отвез его домой, где уложил спать на диван. После поехал к Ирэн. Он хотел задать ей один вопрос, ответ на который для него многое значил. Но Ирэн дома не оказалось. Готи поехал к себе. О Морсене он не беспокоился. Придет в себя, проспится, объявится…

Последующие два дня были для Готи сложными. Ему пришлось отправить двух пациентов в Париж, ибо возможности клиники в их случае были ограничены. Пациенты волновались. Готи пришлось провести около них все свободное время, которого у него было не так уж много, успокаивая и давая последние наставления.

Морсен не давал о себе знать.

Спустя четыре дня они встретились на почте. Готи заканчивал писать телеграмму знакомому профессору, которому адресовал заботу о своих пациентах. Морсен был трезв, выбрит, прилично одет.

— Морсен! Рад видеть тебя в хорошем настроении.

— Привет. Как дела? Слышал, у тебя были проблемы в эти дни.

— Уже все позади. Что ты здесь делаешь?

— Хочу отправить письмо Пилену. Посмотрим, как он это проглотит.

— Если он от тебя откажется, что будешь делать?

— Пойду к тебе санитаром.

— Никогда!

— Вот где начинаешь понимать, кто тебе друг! Ты-то сам, что здесь делаешь?

— Телеграмму отправляю. Профессору Бишорте. Очень сильный хирург. Встретит в Париже моих пациентов.

— Значит, им не о чем беспокоиться. Позвони мне как-нибудь.

— Обещаю. — Готи отдал телеграмму, заплатил и, улыбнувшись Морсену, ушел.

Люк проводил друга взглядом, запечатал конверт и подал его молоденькой девушке. Та быстро наклеила на конверт марку, поставила печать.

— Еще что-нибудь? — Взглянула на Морсена.

Он изобразил улыбку. Девушка смутилась, покраснела.

— Пожалуй, нет. Сколько с меня? Знаете, вы так мило краснеете…

Две недели Морсен держал себя в руках. Не пил, регулярно обедал в ресторане Торти, имел респектабельный вид и изумлял официантов отказом от марочных сортов вин. Он ждал. Ждал ответ от мсье Пилена.

Морсен был уверен, мсье Пилен не сможет проигнорировать его письмо. Ответ расставит все по своим местам.

Но время шло, а терпение Морсена не было железным. По прошествии двух недель, он на все махнул рукой и пошел в загул. За три дня Морсен вновь стал отвечать стандарту прожигателя жизни, которого в нем привыкли видеть окружающие.

В один из вечеров, совершенно бесцельных, когда он пребывал в состоянии осеннего листа, летевшего по воле ветра неведомо куда, в ресторане Торти за его столик присела Ирэн.

— Я тебя искала.

Морсен поднял на нее тяжелый взгляд, в котором не было и тени удивления.

— Я же говорил, позвони.

— Звонила. Трубку снял Готи.

— Что он сказал?

— А можно без издевки? Не будь хуже, чем ты есть на самом деле. Закажи мне вина.

Морсен выполнил ее просьбу.

— Ты давно знакома с Готи?

— Четыре месяца, а что?

— Ничего. Он никогда о тебе не говорил.

— Правильно делал.

— Почему?

Ирэн усмехнулась. Чтобы там не говорили про Морсена, иногда он поражал своей непроходимой тупостью.

— Пригласи меня к себе.

— Когда? — Он рассеянно смотрел в пустой стакан.

— Сейчас.

Морсен подозвал официанта, расплатился.

— Пойдем. Ужинать будем у меня.

Выйдя из ресторана, они пошли в сторону небольшого сквера. Через несколько минут их остановил грубый окрик.

— Эй, Морсен, где такую девку снял? Не по тебе товар. Может, отпустишь ее? Девушка, пойдемте с нами. На что вам этот пьяница, какой с него толк?

Ирэн вздрогнула, с испугом посмотрела на Морсена. Его лицо побледнело. Он медленно обернулся.

— А, это ты, лавочник… А я думаю, откуда так гнилью несет.

Хозяин овощного магазинчика был не один. Несколько подвыпивших молодых парней, чьи лица скалились в злорадных ухмылках, теснились за его спиной.

Идея насолить Морсену, показалась молодым людям приличным делом. Зная, что Морсена всегда можно застать в ресторане Торти, компания туда и направилась. Первоначально предполагалось начать ссору в ресторане. Заметив его на улице в сопровождении девушки, они изменили планы.

Возможность публично унизить кого-то доставляет некоторым удовольствие. В жизни многих бывают моменты, когда испытываешь злорадство при виде униженного недруга.

Исходя из вышеизложенного, не приходится удивляться тому, что лавочник решил отыграться на Морсене за прошлогоднее фиаско на выставке именно сейчас, когда свидетелем его унижения могла стать очаровательная Ирэн.

Морсену было наплевать на оскорбления в свой адрес. Но хамский намек на счет Ирэн разозлил Люка.

— Не обращай внимания, Люк. Пойдем отсюда. — Ирэн пыталась остановить его.

— Ты можешь идти, — грубо ответил Морсен, направляясь к лавочнику. — Что ты говорил обо мне?

И тут же получил удар по лицу. На рассеченной губе выступила кровь. Ее вкус распалил ярость. Он ответил ударом на удар. Ирэн закричала. Морсен заметил, как изменилось лицо лавочника, как оно побелело от страха. Он готов был рассмеяться, когда на его голову обрушился мир. Перед глазами сверкнули искры, и все куда-то поплыло. Морсен упал, не чувствуя, как лавочник бьет его ногами. Один из парней отбросил в сторону осколок разбитой бутылки.

— Надеюсь, я его не убил? — Он сплюнул.

— Не переживай, — лавочник дрожащей рукой достал сигарету. — Такие подонки живучи. Черт, он сломал мне нос! А где его шлюха? Эй, вы не видели, куда подевалась эта потаскуха?!

Он еще раз пнул бесчувственного Морсена.

— Хватит, пора убираться отсюда. Он надолго запомнит этот вечер…

Морсен пришел в себя от звука голоса.

— Вам плохо? Боже, у вас все лицо в крови! Может, позвать жандармов? Мсье, вы слышите меня?

— Только не жандармов. — Морсен с трудом сел. Ноги не держали, что-то кололо в боку. — Я давно здесь лежу?

Пожилой мужчина пожал плечами.

— Не знаю. Я вас уже минут пять пытаюсь привести в чувство. Я бы на вашем месте все же вызвал жандармов. Подонки, которые вас избили, могут вернуться.

— Они не вернутся. Если вам не трудно, остановите какую-нибудь машину. Сам я вряд ли дойду до дома.

— Конечно, — пожилой мужчина был рад чем-то помочь Морсену и поскорее уйти.

Через несколько минут взвизгнули тормоза, и рядом остановилась машина. Выскочил водитель. Помог Морсену подняться.

— Как же тебя так угораздило? Наверное, у какой-нибудь красотки муж оказался слишком ревнив.

— Любовь бывает опасной. — Люк скривил улыбку, с трудом усаживаясь в машину.

— Куда поедем?

— Домой. — Морсен думал о Ирэн. Куда она подевалась? Искать ее сейчас он не имел возможности, ни желания. — Домой. У тебя найдется сигарета?..

* * *

Отпустив машину, Морсен с минуту раздумывал, что же делать. Звонить Готи?

— Люк! Я думала, они тебя убьют!

От неожиданности Морсена качнуло в сторону. Он прислонился спиной к стене дома.

— Как ты здесь оказалась? — Он был растерян. — И… что произошло?

Ирэн подошла к нему. Он заметил, ее бьет нервная дрожь.

— Я испугалась. Я так испугалась, что бросилась бежать, куда глаза глядят. Это было глупо, да? Надо было остаться…

— Ты все сделала правильно. Просто… как ты ЗДЕСЬ оказалась?

— Не знаю. Остановила первую попавшуюся машину и приехала. Потом ждала.

— Долго?

— Ты даже представить себе не можешь, как долго!

— Раз ты здесь, то помоги мне добраться до квартиры. С остальным разберемся потом…

Промыв Морсену ссадину на губе, Ирэн устроилась у него в ногах и стала протирать его бок спиртом. Морсен лежал, закрыв глаза. Он слышал ее взволнованное дыхание, чувствовал, как растекается приятное тепло по телу под ее ладонями. Ничего сейчас не хотелось. Лежать бы так вечность, отдав себя всецело нежности женских рук, наслаждаться приятной истомой, в которой таят все мысли и заботы. Повезло Готи, подумал Морсен, и тут же прогнал эту мысль.

Ее дыхание коснулось щеки, волосы мягким шелком тронули подбородок. Он поцеловал Ирэн, чувствуя страсть ее ответа. Боль ссадины сменила первый порыв желания. Ирэн все поняла.

— Я сама, — шепнула она. Ее поцелуи стали нежнее, заглушив боль.

Пропади все пропадом, думал Морсен, растворяясь в нежной, дурманящей как хмель, чувственности Ирэн. Сейчас, в эту секунду наслаждения друг другом, Ирэн полностью завладела им, подчинив себе его желания и мысли…

Утром позвонил Готи. Сказал, что через два дня едет в Париж. Профессор Бишорте дозвонился, просил лично присутствовать на предстоящей операции. Готи согласился.

Едва проснувшийся Морсен не очень понял, о чем идет речь. Уловив суть, просил друга не уезжать, не поговорив предварительно с ним.

— Надо кое-что обсудить.

— У меня свободен сегодняшний вечер. Я буду в клинике, приходи.

Положив трубку, Морсен задумался. Ирэн куда-то исчезла. Ушла, ничего не сказав.

Морсен застал Готи за сбором каких-то анкет. Ему пришлось ждать минут тридцать, пока друг не освободится от суматохи, свойственной всем отъездам и приездам.

— Извини, — Готи закрыл последнюю папку. — Бишорте позвонил неожиданно, вот, пришлось срочно собираться.

— В Париже зайди к Пилену, — попросил Морсен, сразу переходя к делу.

— Что я ему скажу? — Удивился Готи.

— Ничего. Просто посмотри как он, злится еще на меня или нет.

— Если будет время. Слушай, я хотел тебя вот о чем спросить. Тебе Ирэн не звонила?

— Нет, — Морсен постарался придать своему лицу отсутствующий вид. — Почему она должна была мне звонить? С какой кстати?

— Не знаю. Мне показалось… Я не видел ее уже несколько дней, вот и подумал…

— Напрасно.

— Ладно, не важно. Разберусь… Значит, зайти к Пилену?

— Если будет время.

— Да, если будет. Ну что ж, мне надо еще кое-что подготовить…

— Понял, не буду мешать. До встречи.

Морсен пожал руку Готи и поспешно ушел.

«Почему он меня об этом спросил?» Мысль не давала покоя Люку.

* * *

Он встретил Ирэн в магазине два дня спустя. Она поздоровалась с ним так, словно ничего между ними не было. Выбрав момент, когда они остались наедине, он поинтересовался:

— Куда ты пропала?

— А что? Разве я должна была разбудить тебя, подать кофе в постель, а потом провести с тобой весь день?! У меня, знаешь ли, есть своя жизнь.

— Понятно. Но все же…

— Морсен, чего ты хочешь?

— Готи уехал в Париж. Перед отъездом он спрашивал, не звонила ли ты мне. Почему, не знаешь?

— Догадываюсь. Готи наивен.

— Это не новость. Но почему именно я?

— Он не хотел знакомить меня с тобой. — Морсен от удивления рот открыл. — Догадывался, что ты мне будешь интересен. Вы, мужчины, в этом вопросе как дети. Если вам начинает казаться, что вы обладаете чем-то, то вы стремитесь скрыть свою мнимую собственность от других… Готи допустил ошибку, познакомив нас.

— Не понимаю… У вас с ним все очень серьезно?

— Ты ревнуешь? — Ирэн засмеялась и хлопнула его ладошкой по щеке.

Когда он опомнился, ее не было в магазине. Морсен купил бутылку вина и выбежал на улицу. Ирэн словно сквозь землю провалилась.

— Морсен!

— Только тебя мне не хватало! — Пробормотал Морсен и с натянутой улыбкой пошел навстречу мсье Торти. Тот не спеша шел к нему через дорогу. — Здравствуйте, мсье Торти. Какая неожиданная встреча. Кстати, вы тут не видели девушки…

— Вот он, темперамент истинного поэта! Девушка-то хороша?

— Как вам сказать…

— Не продолжайте. Девушки всегда хороши.

— Вы правы. Знаете, я спешу…

— Вижу, — Торти многозначительно взглянул на бутылку вина. — Я хотел услышать от вас ответ.

— О чем это вы?

— Готовы ли вы поддержать меня на выборах? Я уже оплатил несколько статей в газете. Молодые, перспективные люди составляют мою предвыборную программу. Но во всем этом не хватает вашего шарма… Готи не был столь несговорчив, как вы. Почему бы вам не присоединиться к нему?

— Я не занимаюсь политикой.

— Какая тут политика, Морсен!

— Вы меня разочаровали, мсье Торти. Такой крупный специалист в бизнесе, и не понимаете, что у серьезного шага — участие в выборах, всегда есть политические последствия!

— Я догадывался, — Торти понизил голос. — Вы думаете, это политика?

— Несомненно. Результаты будут известны в Париже, на Елисейских полях.

— Вы меня убедили. Это уже политика. Вот видите, Морсен, как иногда ваши слова могут все изменить. Скажу вам честно, до этого момента я относился к выборам не очень серьезно… Теперь же все изменится. Ну, не буду вас больше задерживать. Приятного вам вечера.

Торти пожал ему руку и пошел прочь своей неспешной походкой вразвалочку. Морсен смотрел ему вслед. Перед его взором уже вырисовывался сюжет истории о великом множестве масок глупости. Потом он подумал о хорошей отбивной на ужин и пошел домой.

В одиннадцать часов вечера Ирэн сама пришла к нему домой. Морсен скрыл удивление. Пригласил поужинать.

— Что у тебя? — Спросила Ирэн, войдя в квартиру.

— Вино, салат, отбивные. На десерт бисквит.

— На десерт у нас будет нечто иное. — Она подарила ему легкий поцелуй.

Морсен закрыл дверь и поплелся на кухню…

Около трех часов ночи, когда ему показалось, что она уснула, он вышел на балкон. Закурил. Он пытался определить, какие у него складываются отношения с Ирэн, и никак не мог придти к очевидному, ясному выводу. Ирэн, как кошка, которая гуляет сама по себе. То появляется у него, поражая страстью, то исчезает невесть куда, оставляя лишь воспоминания и желание увидеться вновь.

— Ты о чем задумался? — Ее шепот заставил вздрогнуть Морсена.

— Так… ни о чем.

— Ложь. — Она прислонилась к его спине. — Помнишь, мы играли в забавную игру на выставке, когда каждому чувству ты стремился дать цвет? Какого цвета мир вокруг тебя сейчас?

— Не знаю… Слишком богатая палитра.

— Так и должно быть. Знаешь, о чем я сейчас подумала? Давай, уедем куда-нибудь. Только не спеши отказываться. Просто помолчи, если не согласен. Уедем туда, где нас никто не найдет.

— Тогда надо ехать очень далеко.

— Ты согласен. — Ирэн еще крепче прижалась к нему. — И вовсе не надо ехать слишком далеко. Я знаю одно превосходное местечко здесь, неподалеку. Представь, вокруг одни виноградники, где-то слышен шум реки. И самое главное, нет городской суеты. Ты не против?

— Когда едем?

— Не будем откладывать. Отправимся утром.

— Тогда стоит выспаться.

— Ты так думаешь? Что-то мне совсем расхотелось спать…

В Париже Готи первым делом побывал в клинике профессора Бишорте. Убедившись, что его пациентам будет оказана вся возможная помощь, он перестал волноваться. Мсье Бишорте заверил его в удачном исходе операции и предложил Готи остановиться в его доме. Готи согласился. До операции оставалось три дня. Готи решил выполнить просьбу Морсена и спросил Бишорте, не знает ли он, где находится издательство мсье Пилена.

— Мсье Пилен? Вы знакомы?

— Нет. Один мой друг просил передать мсье Пилену пару слов.

— Я хорошо знаком с мсье Пиленом. Вот что мы сделаем. Я приглашу его сегодня на ужин. Вы сможете с ним поговорить. Он вам понравится. Еще будет мсье Сольеж. Он тоже неплохой собеседник.

— Похоже, к вам сегодня на ужин придут довольно известные люди. Не будет ли мое присутствие излишним?

— Не говорите чепухи, Готи! Если вы думаете, что эти люди составляют свет Парижа, то вы ошибаетесь. Конечно, они известны, но только в своих кругах. Имя мсье Пилена является не последним в издательском деле. Магазины и рестораны мсье Сольежа также имеют определенную известность. Но эта известность распространяется лишь в пределах их бизнеса. С этой точки зрения, вы, Готи, вполне достойны их. Вы замечательный хирург. Я уже не говорю о том, что вы были одним из лучших моих учеников.

— Вы мне льстите.

— Оставим этот спор. Вы хотели повидать мсье Пилена, не так ли? Сегодня вечером у вас будет такая возможность.

Вечером Готи был представлен друзьям Бишорте. Он никак не мог понять, что же связывает этих столь разных людей. Мсье Сольеж отличался нарочитой простотой, разговаривал с профессором с излишней, как показалось Готи, фамильярностью. Такое мог позволить себе лишь очень близкий друг. Мсье Пилен, наоборот, держался довольно сухо, уделяя особое внимание дочери Сольежа.

После ужина, во время которого за столом царил разговор ни о чем, мсье Сольеж устроился в профессорском кресле и завел спор с Бишорте, из которого Готи стало ясно, у этих двоих есть одно общее — война. Оказывается, они воевали в одном отряде под командованием какого-то майора Детарта, которого вспоминали теперь со смехом.

Дочь Сольежа уединилась в библиотеке профессора. Готи решил, что настал подходящий момент для разговора с мсье Пиленом.

— Знаете, — обратился Готи к мсье Пилену, когда тот, не найдя зажигалки, вопросительно посмотрел на него. — Я довольно много слышал о вас.

Он подал ему зажигалку, с любопытством ожидая реакции на свои слова.

— Да? От кого?

— Вы не догадываетесь? О, извините, — поспешно сказал Готи, заметив удивленный взгляд мсье Пилена. — Мсье Бишорте не сказал вам, откуда я приехал.

— Друзья Бишорте не нуждаются в таком представлении. Достаточно того, что вы друг профессора.

— И все же я скажу. Я из Невера.

Мимолетная тень легла на лицо мсье Пилена. Он усмехнулся.

— Понимаю… Люк Морсен, не так ли?

— Он рассказывал о вас.

— Мне абсолютно не важно, — перебил Пилен, — что вам наболтал Морсен. Могу представить, какие он при этом употреблял слова. Но мне все равно. Знаете, почему? В словах Морсена нет и десятой доли правды.

— Неужели? — Притворно изумился Готи. — Он мне вас хвалил, ставил в пример ваше отношение к нему… Неужели это всё ложь?

— Что вы сказали? — Мсье Пилен недоверчиво посмотрел на Готи.

— Когда?

— Только что.

— О чем?

Мсье Пилен занервничал.

— Вы сказали, что Морсен меня хвалил, так?

— Именно. Ничего другого про вас я от него не слышал. Правда, один раз он обмолвился…

— Вот видите!

— … про какие-то недомолвки между вами. Мол, вы друг друга не понимаете. Но это было один-единственный раз.

— Надо же… а я думал…

— Что?

— Ничего. Мне очень приятно, что мы с вами познакомились. Бишорте очень высокого мнения о вас. Теперь я его понимаю.

— В нем говорит самолюбие. Он считает меня своим лучшим учеником. Когда он хвалит меня, следует понимать, что большая часть этой лести относится на его счет. Он талантливый педагог и сильный хирург.

— В этом нет сомнений… Как там поживает Морсен? Все еще пьет?

— Меньше, чем раньше. Кажется, он стоит сейчас перед чем-то важным. Думаю, скоро он порадует вас своим новым творением.

— Буду ждать с нетерпением… Знаете, вы меня очень успокоили, Готи. Последний разговор с Морсеном дался мне очень трудно и кончился ничем. Мы оба вспылили. Мне следовало помнить, что Морсен чувствительный человек, как, впрочем, все талантливые люди. И некоторые его… — Тут мсье Пилен замялся.

— Выходки. — Подсказал Готи.

— Да, выходки. Мне следовало смотреть на них несколько иначе. Его последние стихи мне не понятны. Но это не значит, что они плохи. Конечно же, нет! Просто таким стихам нужна совершенно иная читающая публика. Вы меня понимаете?

— Конечно.

— Вот и прекрасно. Просто замечательно… Готи, я попрошу вас об одной услуге. Поговорите с Надин.

— Надин? — Имя показалось Готи знакомым. Через секунду он вспомнил. Дочь Сольежа была той самой Надин, которая приезжала к Морсену в Невер.

— Она очень близко принимает любое известие о Морсене. Впрочем, это не моя тайна.

— Но…

Готи растерялся. В его планы не входил разговор с Надин. Он не был готов. Одно дело завести разговор с мсье Пиленом, и совсем другое — говорить с женщиной, которая любит Люка. Готи вообще не предполагал, что встретится с ней.

Мсье Пилен уже спешил в библиотеку. Спустя несколько минут Надин подошла к Готи. Мсье Пилен улыбкой подбодрил его и присоединился к разговору Сольежа и Бишорте.

— Мсье Пилен сказал, что вы знакомы с Морсеном. Как он? Только не лгите мне.

Она пристально взглянула в его глаза. Готи отвел взгляд.

— У него все нормально.

Надин улыбнулась.

— Не смущайтесь, Готи. Меня мало волнуют его любовные связи. Я его знаю достаточно долго. Могу все понять. Но меня интересует другое. Вы понимаете, что такой человек как Люк временами нуждается в поддержке?

— Я бы так не сказал. С некоторых пор он не пьет. Почти.

— Значит, вы его не знаете. Простите, я не хотела говорить резко. Хочу, чтобы вы поняли. Люк мне не безразличен. Наверное, странно слышать такие слова от замужней женщины, но мне уже все равно. Я могу смириться с потерей Морсена как мужчины, хотя это и не легко. Но я никогда не смирюсь с потерей Морсена как поэта. Он талантлив. Это главное достоинство, которое примеряет с его недостатками. Так и передайте ему, Готи.

Она снова улыбнулась. Перед глазами Готи пошли круги. Сердце вдруг замерло на миг. Потом все стало как прежде. Перед ним стояла красивая женщина, которая только что поведала совершенно незнакомому мужчине тайну своей души. Но ни тени сожаления не было на ее лице. Лишь достоинство.

— И еще, милый Готи, — Надин вплотную подошла к нему и шепнула на ухо, — скажите Морсену вот что. До поры можно отказываться от многих вещей. Пребывать при этом в уверенности, что ты счастлив без них. Например — дети. Но со временем понимаешь, жизнь без них теряет очень, очень многое… Намекните ему, он не так уж одинок, как думает. Что же касается ответственности, то… в этом вопросе Морсен всегда походил на ребенка.

Она взглянула пристально в лицо Готи, отчего тот тут же покраснел, и ушла.

Готи проклинал себя за свой язык, мсье Пилена за его идею поговорить с Надин и, конечно же, Морсена за его простую просьбу поговорить с мсье Пиленом. Вот и поговорил, черт возьми!

* * *

Морсен с любопытством смотрел на расстилавшийся за окном мчащейся машины пейзаж. Ирэн не раз говорила ему о том, что места здесь замечательные. Теперь он убеждался в этом сам.

Они отъехали от Невера на каких-то тридцать километров, но местный ландшафт являл собой разительное отличие от предместий города. Морсену казалось, что все здесь: природа, немногочисленные серенькие домики, стройные ряды виноградников, — несет на себе печать вековой неизменчивости.

— Мы остановимся у одного моего знакомого. Я его не предупредила, но думаю, он все же будет рад меня видеть.

— А меня?

— Тебя тоже. И не ревнуй. Он мне в дедушки годится.

— Как ты с ним познакомилась, неужели соблазнила?

— Это мысль! — Ирэн рассмеялась. — Надо будет сказать ему об этом!

— Не вздумай. — Серьезно предупредил Морсен.

— Успокойся. Он был старым другом моего отца. Знает меня с детских лет. А вот и его дом.

Машина остановилась около небольшого двухэтажного коттеджа, окруженного заросшим садом. Неизвестно откуда появилась пара больших рыжих псов. Они угрожающе рычали, приближаясь к машине. Морсен потерял всякую охоту выходить. Громкий окрик остановил собак.

— Гектор! Ахилл! На место! Ах вы, твари неблагодарные, кому сказано, на место!

На пороге коттеджа, опираясь на массивную дубовую трость, появился долговязый старик.

— Он что, Гомера начитался? — Спросил Морсен, все еще не решаясь покинуть машину.

Ирэн открыла дверь.

— Здравствуй, старый Лу! — Крикнула она и, не обращая внимания на псов, побежала к старику.

— Ирэн?! Не ожидал тебя увидеть. — Старик сделал несколько шагов навстречу. — Решила навестить старого Лу, а? Выходите, молодой человек, не бойтесь. Они хоть и рычат, но тронуть вас не посмеют. Слишком уж знакома им эта трость!

Морсен с опаской открыл дверь.

— Смелее, смелее, они только на вид такие грозные.

Стараясь не особо спешить, Морсен пересек пространство от машины до дома. Вблизи старого Лу он перевел дыхание.

— Хорошие собаки.

— Отличные. Только вот старые стали. Здесь все старое. Я. Дом. Псы. Даже виноградники мои, мсье…

— Зови его Морсен, — подсказала Ирэн.

— Виноградники мои, Морсен, тоже старые. Ну, чего вы встали? Проходите в дом, я угощу вас отличным сыром, который делают только здесь, и молодым вином.

— Я так есть хочу, что кажется, съела бы сейчас целого барашка.

— У тебя всегда был отличный аппетит. Ну, беги на кухню, найдешь там все необходимое.

Старый Лу потрепал Ирэн по волосам и подтолкнул в спину.

Морсен закурил.

— Псы так и будут там сидеть?

— Ахилл, Гектор, гулять! — Псы бросились куда-то в сад. — Хорошие собаки. Правда, их навыки здесь не особо нужны. Им бы зайцев гонять в лесу.

— У вас большие виноградники?

— Не очень. Они находятся с другой стороны дома. Тянутся до самой речки. Лет десять назад я хотел их продать. Теперь вряд ли найдется на них покупатель. В последние годы я их запустил. Сил нет следить за всем. Пожалуй, нам стоит поспешить, я слышу, как звенят тарелки и стаканы. Этот звук никогда не оставляет мой желудок в равнодушии…

Ирэн на скорую руку сымпровизировала что-то среднее между плотным завтраком и легким обедом, чем вполне удовлетворила неприхотливый вкус мужчин.

За столом Морсен лучше присмотрелся к хозяину дома, отмечая мельчайшие нюансы в отношении Лу к Ирэн. Старик относился к ней не как к дочери, скорее, их взаимоотношения походили на те, которые часто существуют между дедами и внуками. Дружеские, без тени каких-то условностей, чуть фамильярные, но без налета пошлости. Морсену понравилась такая атмосфера. Опасение, что он будет чувствовать себя неловко и скованно в присутствии старого знакомого Ирэн, оказалось необоснованным.

Перекусив, старый Лу предложил осмотреть его сад и виноградники.

Почти весь день они провели на свежем воздухе, вдыхая ароматы сельской жизни. К ужину Морсену казалось, что он знает Лу целую вечность. Старик оказался словоохотлив, с чувством юмора, что импонировало Морсену. Еще он заметил, как изменилась Ирэн. Из непонятной, интригующей женщины, способной одним движением бровей заставить мужчину желать ее или испить чашу разочарования, она вдруг преобразилась в озорную девчушку, далекую от уловок женской сути. Непосредственность в отношении ко всему по иному осветила Ирэн изнутри.

Поздно вечером, обнимая ее стройное тело, упиваясь ее поцелуями, Морсену чудилось, будто держит он в объятиях богиню, сошедшую на землю ему на погибель. Щемящее чувство быстротечности времени, невозможность все остановить, оставить так как есть; осознание конечности каждого мига, его неповторимость — наполняло его душу невозможной жалостью к этой странной женщине и каким-то безумным желанием наслаждаться ею до отвращения.

Три дня длилась феерия. Если бы не смутное сожаление, нередко посещающее нас посреди развеселого праздника грустной улыбкой понимания, что все это когда-нибудь кончится, Морсен мог бы считать себя счастливым как никогда.

Потом Ирэн неожиданно уехала в Невер. Морсен почувствовал легкую обиду. Он тоже мог бы поехать в Невер, позвонить в больницу, узнать, не вернулся ли Готи…

Готи!..

* * *

С аппетитом позавтракав, Морсен отправился на поиски Лу. Собак он больше не боялся, один раз даже осмелел настолько, что почесал Гектора за ухом. Не то что бы он стал питать к псам некую слабость, но, по крайней мере, не видел теперь в них особой опасности.

Насвистывая незатейливый мотив, он пошел туда, где старого Лу всегда можно было застать, — к виноградникам.

Привычка старика проводить свободное время среди милых его сердцу невысоких и кое-где покосившихся плетей, заросших неухоженной лозой, теперь была известна Морсену не хуже, чем его собственный гардероб.

Лай псов подсказал ему направление. Через несколько минут он увидел высокую, словно жердь, высохшую фигуру Лу. Старик держал в руках кисть винограда, пристально разглядывая ее.

— Доброе утро, — крикнул Морсен, как только Лу заметил его.

— Морсен, чего вам не спится в такую рань? Обычно, вы раньше одиннадцати не встаете. — Лу ехидно усмехнулся. — Или дела какие есть?

— Нет. Вы Ирэн перед отъездом не видели?

— Нахалка испортила мне утро. Сказала, что уезжает в Невер на пару деньков. Она не так часто приезжает ко мне, как хотелось бы. — Лу вдруг замолчал и поднес виноград к своим глазам.

— Что вы там увидели?

— Ничего. Показалось… Лоза как человек. Рождается, живет, умирает. Только сроки у нее чуть другие. Вам известно это? Она как человек. Может заболеть, испытать зной или холод. — Лу печально взглянул на Морсена. — Посмотрите вокруг, что вы видите? С каждым годом урожай все меньше и меньше. А что я могу сделать? Несколько раз в неделю выйти сюда, посмотреть вокруг с досадой, плюнуть под ноги и уйти… Я заметил одну закономерность. Когда мы стареем, то этот процесс происходит не только с нами, но и с вещами, которые нас окружают. Дом, сад, вот эти виноградники. Они состарились со мной. Со мной и умрут.

— Я бы не стал смотреть на все так мрачно. Дом у вас добротный, сад великолепный, и виноградники… Если их привести в порядок, они еще прибыль приносить будут.

— Это-то понятно, но… Как бы вам объяснить… Для вас все здесь полно сил. А для меня… Я не смотрю мрачно на вещи. У молодости и старости разные взгляды. Вы видите хороший дом и сад. А я здесь жизнь прожил. Здесь и помру. И все это тоже умрет… для меня. Вы же не думаете, что смерть это лезвие с односторонней заточкой? Нет, оно обоюдоострое. Если я умру для всего окружающего: меня зароют в эту землю, перестанут видеть возле этих виноградников, со временем забудут, — то и для меня все это умрет в тот миг, когда я перестану дышать.

— Мрачная философия.

— Это жизнь, Морсен.

— Не слишком ли серьезные мысли для такого прекрасного утра? Лучше пойдемте, выпьем вашего вина и забудем на время, что все мы когда-нибудь станем прахом.

Старик улыбнулся, бросил виноград на землю, крикнул псам и пошел к дому. Морсен. пожав плечами, поплелся следом.

* * *

Под вечер старика опять потянуло на серьезные беседы. Причиной тому было вино, а может отсутствие Ирэн, которое оба они, Морсен и Лу, переносили с трудом. Они сидели за поздним ужином, была распечатана не первая бутылка вина. Лу, охмелев, решил продолжить утренний разговор.

— Вот вы утром говорили «мрачная философия»…

— Лу, — перебил его Морсен, — не надо начинать все сначала. У вас было скверное настроение, но это еще не причина для мрачных раздумий. Вы прожили целую жизнь. Уверен, она была интересной. Так о чем сожалеть?

— Я не сожалею. Моя жизнь действительно была интересной. В ней всего хватало: любви, боли, радости и слез. Одна война чего стоит!

— Война кажется вам интересным фрагментом жизни? Лу, вы невероятный человек.

— А что тут удивительного? Да, представьте себе, война. Ну и что? Люди на войне могли жизнь прожить за несколько секунд. Война обостряет чувства, и многие начинают понимать — зачем живут.

— Убить другого, а самому остаться в живых?

— Жестокая правда, но вы сказали ее слишком пошло.

— Простите. Ваши слова требуют объяснений.

— Я не смогу вам объяснить. В одном вы правы. На войне всех людей объединяет одно — все хотят выжить в этой страшной мясорубке. Это естественно. Но многие боятся. Страх, владевший мною в окопах под Дюнкерком, был самым мерзким, отвратительным чувством, которое я когда-либо испытывал.

— Вы боялись смерти?

— Да… А что в этом странного? Все бояться смерти… После одного налета авиации немцев в нашей роте недосчитались двенадцати человек. Среди них был семнадцатилетний мальчишка. Мне тогда пришла в голову глупая мысль, — все, что было до войны, это лишь ожидание, что ли…

— Чего?

— Не знаю… Все изменилось. Этот мальчишка не смог пережить свое ожидание. Его мечты, надежды не воплотились в жизнь… Люк, вы когда-нибудь глядели в лицо умирающего человека? Нет? Некоторые не подозревают, что минуты их сочтены. Потому уходят без сожаления. Но те, кто знает или догадывается… их лица… Невыносимая мука видеть таких. За годы войны ко всему можно привыкнуть. Даже к смерти. Но видеть, как человек, знающий, что умирает, продолжает впитывать надежду, словно губка воду… Ожидание таких напрасно. К такому невозможно привыкнуть. Это невыносимо. На войне я перестал верить в бога. А ведь мне было уже за сорок. — Лу поднес к губам стакан вина. — Выпьем.

Морсен отказался. Пить он больше не хотел.

— Черт бы побрал Ирэн! Уехала, и сразу стало грустно. Заметили, как сразу стало тоскливо? — Захмелевший Лу опустил голову на стол.

Морсену показалось, что он сейчас вот-вот уснет. Прошла минута. Лу молчал. Морсен тихо встал, собираясь выйти на улицу покурить. Лу очнулся.

— Никогда не позволяйте ей так поступать, никогда!

Морсен вздрогнул и, ничего не ответив, вышел на улицу.

Мрачные размышления старика задели его. Прозвучавшее слово «ожидание» камнем, брошенным в воду, растревожило ум. Он уселся в огромное кресло, сплетенное из лозы. Возле его ног тут же улеглись псы, возникшие из темноты.

Ожидание. Мы всегда чего-то ждем. Многое можно взять самим, многое можно отдать. Но еще больше мы ждем. Зимой ждем прихода весны. Весной ждем милых девушек, вечно опаздывающих на свидания. С тревогой ожидаем появления первых морщинок на лице. С радостью ждем появления на свет своих детей. Ждем праздники.

Но некоторые события в жизни происходят независимо от наших ожиданий. За осенью всегда приходит зима, хотим мы того или нет. К каждому из нас когда-нибудь придет смерть. Такого свидания, как бы мы не отпирались, не избежать.

Тогда в чем смысл? Если в мире что-то происходит помимо твоей воли, то, что можешь ты сам? Не являются ли тогда все твои ожидания ошибкой?

Насмешка бога?! Может быть…

Что говорил Лу про того мальчишку, — его ожидание так и осталось ожиданием? Старина Лу, ты слишком близко подошел, но увидеть так и не увидел…

Каждый из нас переживает ожидание, которое должно кончиться рождением. Все мы до поры до времени лишь коконы, внутри которых зреем. Тот парень, окруженный жуткой бойней, надеясь на лучшее, все же пережил свой ожидание. Он умер ЧЕЛОВЕКОМ! Такая смерть — достойный ответ. Ответ, который заставляет бледнеть усмешку бога. Она сползает, превращаясь в кислую мину.

Лу перестал верить в бога. Он думает, бог умер. Факт, не раз провозглашенный с трибуны человеческой гордости. Он не верен. Бог не может умереть сам. Мы не верим в свой разум, зато с фанатической преданностью преклоняемся перед детищами его. Разве такое может умереть само?! Такое можно только УБИТЬ, наблюдая, как улыбку сменяет агония боли…

Ожидание и рождение. У каждого свое ожидание, сугубо личное. Момент рождения тоже не для всех. Кто-то вообще не дождется, ведь далеко не каждый сумеет пережить его как тот мальчишка, — в крови, в боли…

Звон разбитой тарелки заставил Морсена вскочить с кресла. Собаки, напуганные резким движением, подняли лай. Люк бегом бросился в дом.

Старик лежал на полу. Каждый вздох его сопровождался тяжелым хрипом. Вокруг валялись осколки битой посуды.

— Черт, Лу, что с вами?!

Пальца старика сжали рубашку на груди.

— Сейчас, сейчас, — Морсен опустился на колени.

Он приподнял голову старика, подложил полотенце. Потом расстегнул на его груди рубашку. Схватив со стола стакан с вином, брызнул в лицо Лу. Дыхание старика постепенно восстановилось, через минуту он открыл глаза.

— Морсен, — слабым, осипшим голосом попросил Лу, — ничего не говорите Ирэн…

— Вы меня до смерти напугали! Черт с ней, с Ирэн! Вы-то сами как?

— Вроде отлегло. Сердечко кольнуло, и сразу свет померк. Да-а, видать предупредила она меня.

— Кто?

— Смерть.

— Не говорите чепухи!

Он помог Лу подняться, проводил его до кровати. Укрыв старика одеялом, Морсен спросил:

— Лекарства в доме есть?

— В столе посмотрите. Месяца два назад ко мне заезжал знакомый врач. Он оставил какие-то таблетки. Я про них совсем забыл.

Морсен осмотрел все ящики, но ничего не нашел. Вернувшись к Лу, он открыл окно.

— Я ничего не нашел.

— Наверное, я их выкинул.

— Понятно.

— Морсен, у меня все прошло.

— А если станет хуже?

Лу усмехнулся.

— В этом нет ничего страшного… Не лучшее время нашла Ирэн для поездки в Невер, да?

— Она не могла знать, что все так обернется.

— Морсен, если со мной что-то случиться… я могу умереть, вы это понимаете? И не смотрите на меня так! Если что-то произойдет, оставьте меня здесь. Просто сообщите в местный муниципалитет и все. — Морсен не смотрел на старика. — Я понимаю, это довольно странно. Но подумайте сами. Вы не сможете сделать больше этого. И… ничего не говорите Ирэн. Как можно дольше. Я не хочу, чтобы она присутствовала на похоронах.

— Обещаю.

— Хорошо. Вот и поговорили.

— Лу, с вами часто такое случается?

— Это впервые.

— Не лгите. Как же доктор, который оставил лекарства два месяца назад?

— Ничего серьезного не случилось. — Лу отвернулся к стенке.

Морсен пробыл около него еще час, ожидая неизвестно чего.

* * *

Утром Морсен первым делом заглянул к старику. К его ужасу Лу в комнате не было. Проклиная упрямство старика, Морсен побежал на улицу.

Он нашел его в виноградниках. Лу лежал на спине, в левой руке он сжимал гроздь винограда, и сквозь пальцы его сочился сок.

…Я опоздал… Каких-то минут десять… Я опоздал…

Морсен тяжело опустился на землю рядом с телом Лу. Достал сигареты.

…Он знал…

— Ты все знал, Лу… Не так ли?… Ты все отлично знал. Но не сказал… Противный старик! Ты знал уже тогда, когда мы приехали… Знал, когда уезжала Ирэн… И вчера утром, когда говорил со мною здесь, на этом самом месте, знал, черт тебя возьми! Знал, что сегодня утром помрешь вот под этой лозой! — Морсен закурил. — Докурю и отнесу твое костлявое тело в дом. Не думай, что сгниешь здесь, став удобрением для своих любимых виноградников. Может быть, ты так и хотел, но я не позволю…

* * *

Целый день Морсен сидел в углу комнаты и тупо смотрел, как какие-то люди то появляются в доме, то исчезают. Иногда к нему кто-то подходил, спрашивал о чем-то, но, видя его состояние, тут же оставлял в покое.

Морсен думал о Лу. Пережил ли старик свое ожидание? Умер человеком или так, серенькой тенью прошел по жизни?

Нет. Лу был личностью. Многое пережил. А страсть к виноградникам была лишь следствием той непонятной тревоги, которую породила в нем война.

После ожидания мы вынуждены сами ставить себе цели. Создавать смысл своего существования. И забота о виноградниках ничуть не хуже любой другой задачи, да и смыслом полна более многих других дел человеческих…

В шесть вечера он уехал на попутке в Невер.

Полвосьмого появился в ресторане Торти. Ему пришлось долго ждать у стойки бара, пока, наконец, не освободится один из столиков. Заказав ужин, бутылку вина, Морсен уселся за столик и стал пристально осматривать присутствующих. Многих он узнавал и тут же отводил взгляд, чтобы ненароком не вызвать у них желание подойти и поговорить.

— Ты так ешь, словно тебя три дня не кормили.

Морсен поперхнулся, отложил вилку в сторону. Ирэн поцеловала его в щечку.

— Стоило мне уехать, и мужчины растерялись? — Она села напротив.

— Лу умер, — со злостью сказал Морсен. — У него родственники есть?

— Нет… Пойдем к тебе.

— Тебе больше нечего сказать?!

— А что ты хотел?! Чтобы я расплакалась?… Лу был стар. Его смерть меня мало удивляет.

— Послушай, ты… Пошла вон отсюда! Старик помер, а тебе и дела нет!

— А тебе есть? Я хоть не притворяюсь. А ты сидишь тут… и пьешь вино… Не хочешь и не надо! Тебе не удастся испортить мне вечер! — Она вскочила из-за стола.

За истекший час Люк не раз ловил на себе ее взгляды. Когда Ирэн взяла под руку одного солидного мужчину с ранней лысиной и послала ему воздушный поцелуй, он не выдержал. Грязно выругался, чем смутил пожилую пару за соседним столиком, встал и выскочил из ресторана. Вслед ему Ирэн презрительно усмехнулась.

* * *

Переступив порог квартиры, он позвонил Готи, надеясь, что тот уже вернулся из Парижа.

— Морсен! Я тебя вчера всюду искал! Где ты пропадал?

— Не важно. Ты можешь приехать ко мне? Не хочу пить в одиночестве.

— Понятно…

— Приезжай.

Повесив трубку, Морсен достал бутылку коньяка, приобретенную им еще в бытность свою в Париже. Коньяк был отличный, более пятнадцати лет выдержки. Не раз Морсен порывался открыть бутылку, считая, что есть подходящий повод. Но всегда находил какие-то причины не делать этого. Сегодня все сомнения были отброшены. Коньяк будет выпит.

— Мне надо многое тебе рассказать, — начал Готи с порога, но Морсен его остановил.

— Сначала выпьем.

Он наполнил бокалы.

— Выпьем за ожидание.

— Какое ожидание? — Удивился Готи.

— Не важно.

Готи хмыкнул, пригубил коньяк. Морсен осушил бокал до дна.

— Ну, рассказывай, как съездил в Париж? — Спросил он.

Готи уселся на диван, расслабился. Принялся с наслаждением смаковать коньяк, гадая, откуда у Морсена мог оказаться такой превосходный напиток.

— Все прошло успешно.

— Пилен?

— Он произвел на меня впечатление. Думаю, теперь у тебя с ним все будет хорошо.

— Ты ничего лишнего ему не сказал?

— Напротив, наговорил ему кучу комплиментов… Это не главное. Я видел Надин.

Морсен скрыл свое удивление.

— Что ты молчишь? Тебе не интересно?

— Зачем ты с ней виделся?

— Все вышло совершенно случайно. Профессор Бишорте, к которому я ездил, оказывается, очень хорошо знаком с мсье Пиленом и мсье Сольежом. На первом ужине мы были представлены друг другу.

— Вот как?!

— Представь! Как только Пилен узнал о моем знакомстве с тобой, он тут же заставил меня поговорить с Надин. Она очень милая женщина. Красива…

— О чем вы говорили?

— О тебе. И Надин, и Пилен, очень живо интересуются тобой. Их тревогу по поводу тебя я развеял.

— Молодец.

— Это не все. Надин сказала мне удивительную вещь… Ты действительно боишься ответственности?

— О чем ты?

— Она говорила, что в вопросах ответственности ты всегда вел себя как ребенок… Что она имела в виду?

— Не знаю! — Возмутился Морсен. — Никогда не поймешь, что у женщин на уме.

— Ты прав.

— Она еще что-нибудь говорила?

— Что-то про детей… Да, просила передать тебе, что ты не одинок.

— Черт, что это значит?

— Не имею ни малейшего понятия. Это все. Налей мне еще. Превосходный коньяк. Где ты такой раздобыл?

— В Париже. — Морсен наполнил бокал Готи и задумался.

— Тут вот еще что, Морсен. Вчера я видел Ирэн.

— Что ты сказал? — Очнулся Люк.

— Я говорил с Ирэн. Через неделю будет шикарный повод отпраздновать.

— Что именно? — Насторожился Морсен.

— Помолвку.

— Что-о-о?!

— Помолвку, — повторил удивленный Готи. — В следующую субботу мы объявим о помолвке. А через месяц поженимся. Что ты на меня так уставился? Что-то не так?

— Нет, нет, что ты! Я рад за тебя… Значит, ты и Ирэн… Вот это да!

— Я сделал ей предложение. Она согласилась.

— Рад за вас… Мне надо выпить…

* * *

Утром Морсен впервые за последнюю неделю сел за письменный стол. Смутные рассуждения по поводу ожидания и рождения требовали более детального подхода. Он чувствовал — на одном дыхании такую идею воплотить в строчки не удастся. Каждое слово придется обдумывать. Каждую строчку составлять тщательно. Весь замысел ежечасно, ежедневно пересматривать, выискивая слабые места. Дополнять, дополнять, дополнять. При таком подходе к поставленной задаче поэма, Морсен был уверен — это будет поэма, многое потеряет. Лиризм и легкость, рожденные моментальным росчерком пера, к которому после не возвращаешься, уступят место основательной выверености. Объяснение этому лежало на поверхности. Последние разговоры с Лу, сама смерть его натолкнули Морсена на мысль, которую он доселе никак не мог найти, хотя все было очень просто…

…Нет народа, над которым не довлела бы та или иная религия, по-своему объясняющая смысл существования. Все религии в один голос утверждают, — человеку с самого начала существования уготована определенная участь, доля, судьба, миссия.

Морсен не стремился опровергать такие утверждения. У него и в мыслях не было затевать спор с религией. Но все, что он видел в жизни: люди, их желания, поступки, — рождало в нем определённые сомнения…

…Приход маленького существа в мир еще не является моментом возникновения ЛИЧНОСТИ. Личность человека определяется тогда, когда он осознает себя как «творение рук СВОИХ». Вот момент рождения. Все, что было до, обозначается как время ожидания. Многие люди живут полной жизнью. Взрослеют. Радуясь внукам, стареют. Умирают…

Не уйти от вопроса — зачем? Если жизнь удалась, счастье так и бьет через край, зачем что-то менять?! Действительно, зачем?

Есть лишь одно объяснение. Открыв самую популярную книгу всех времен, не составит труда обнаружить забавную фразу — «сотворен по подобию Его». Она объясняет многое. Придумав Бога, мы тут же принялись подражать Ему во всем… Даже в желании создать собственный мир, в центре которого помещаем наше «Я». Так кто сказал, что даже при полном избытке счастья, человек не захочет, или не сможет, создать что-то новое, свое?!

Счастье человека зависит от его удовлетворенности окружающим.

Кто не испытывал истинного умиления при виде разноцветной осенней листвы?

Кто не любовался зеркальной поверхностью озера, отражающего легкие облака?

Не это ли мгновения счастья?

Что тут говорить о взгляде возлюбленной, пробуждающем предвкушение такого наслаждения, что даже ангелы зеленеют от зависти?!

Счастье ли это?

Сто раз да.

Будет ли человек доволен этим?..

Не стоит спешить с ответом. Куда важнее задать другой вопрос — ДОЛГО ЛИ?

Ответ требует хоть какого-то знания жизни и, самое главное, честности. Если эти условия соблюдены, то истина встанет перед вопрошающим во всей своей жуткой обнаженности, нагло показав вечную неудовлетворенность человека. Его способность всем пресыщаться до отвращения. Даже красотой и добродетелью…

С другой стороны, как отражение в зеркале этих размышлений, перед взором Морсена стояла долговязая фигура старика среди виноградников на фоне заходящего солнца…

Мысли теснились, наслаивались одна на одну. Порождали абсолютную нелогичность выводов. Воображаемые образы сменяли друг друга с калейдоскопической яркостью и скоростью.

Он быстро набросал предварительный план поэмы. Получался цикл в два десятка стихов, каждый из которых являлся своеобразным продолжением предыдущего…

Начиналось все с мысли, с ее появления.

Любая, готовая к употреблению разумом, идея, есть лишь последствие ключевой мысли, которая может показать необычное в обычном. С осознанием такого положения вещей, придёт желание что-то изменить.

Робкая попытка определит начало ожидания, наполненного никому не нужным копанием в самом себе. Естественно, вслед за этим последует создание собственного мира, изолированного на первой стадии от реальности окружающего.

В этом скрыт провал, заканчивающийся вопросом к самому себе — сколько можно ждать?!

Найди силы отречься от прошлого.

Используй неудачу как ступень вверх, в этом и есть ее предназначение. Попробуй отбросить все связывающее тебя. Взгляни на мир по-новому. Испытай радость, которую лишь мечтал познать. Ничто не мешает сделать это. Только помни о времени. Все остальное — лишь запреты, через которые можно перешагнуть. Ибо придуманы они людьми, которые сами их и нарушают.

Когда будешь на вершине, не вздумай считать себя одиноким. Посмотри по сторонам — увидишь многих и многих.

Услышав за спиной шаги, пойми — все, сделанное тобой стало лишь ступенькой для того, кто идет вослед. Так было, есть и будет. Главное правило жизни — поколение ныне живущих готовит плацдарм для тех, кто придет на смену…

Далеко за полночь, исписав добрую сотню листов и выстроив, наконец, концепцию поэмы, Морсен откинулся на спинку кресла, испытывая азарт от предстоящей работы. Еще не была написана первая строчка, и листы покрывали наброски в прозе. Он уже предвкушал, какой поднимется шум в издательском мире, когда поэма выйдет в свет…

Он засмеялся, представив себе, как вытянется лицо мсье Пилена.

* * *

Готи с трудом нашел тридцать минут свободного времени для встречи с Морсеном.

— Если бы ты согласился на встречу вечером… Сейчас у меня все расписано по минутам. Если нет операций, то возникают проблемы с новым оборудованием. Если нет проблем с оборудованием, то появляется сам мсье Торти. Со своим волнением по поводу предстоящих выборов он только и делает, что создает невероятный шум. Представляешь? — Распинался Готи.

Морсен улыбнулся.

— Не представляю.

— Ну и хорошо. Голова не будет болеть. Итак, что у тебя? Только не говори ничего про проблемы, ладно? Я их все равно решить не могу.

Они расположились в кабинете на втором этаже больницы. Запах различных лекарств создавал в здании определенную атмосферу, но в кабинете Готи почему-то всегда стоял аромат дорогого одеколона, вызывающий у Морсена желание чихнуть. Что он и сделал, переступив порог святая святых Готи. После коротко поведал о своих планах, поделился идеями. Готи минут пять обдумывал услышанное.

— Интерпретация идеи сверхчеловека. Тебе не кажется, что это несколько запоздало? Такие идеи были в моде в начале века. Сейчас все несколько иначе. По-моему, ты строишь систему философских выводов, ничуть не опираясь на реальность. Что значит рождение личности в твоем понимании? Появление силы собственного «Я». В этом угадывается отголосок идей Ницше. А сам понятия — «ожидание» и «рождение»? Экзистенциализм?! Ты пытаешься построить новую систему?

— Я не собираюсь создавать новую философию. Ты слишком резок, Готи.

— Тогда как тебя понимать? Ты показал мне наброски, а я увидел лишь досужие размышление дилетанта. Извини, но это так.

— Вовсе не так! — Вспылил Морсен. — Я твердо уверен в каждом своем слове!

— Это твое право. Ты поэт. Ты просто обязан верить в написанное тобой. Иначе в твоих стихах не было бы той притягательности, которая рождается искренностью. Но то, что ты рассказал мне сейчас, не поэзия!

— Это мои ощущения жизни. Я считаю, что у каждого человека есть своя философия, включающая в себя определенные моральные и этические постулаты. И никакая другая шкала ценностей не будет принята человеком, кроме собственной. Это — фундамент собственного мира.

— Нацисты тоже строили собственный мир. Коммунисты на востоке до сих пор строят…

— Не надо, вот только не надо путать абсолютно разные вещи! Они навязывают свою волю другим силой оружия и демагогии. Ты стал бы навязывать другим свой образ жизни? Своё пристрастие к медицине, равенство больных перед голосом твоей совести? Не стал бы. Но для тебя самого такой образ жизни единственно возможен. Отними у тебя медицину, твое волнение перед операцией, радость после удачи и разочарование после отрицательного результата, чувство ответственности, которое непомерно выше любого другого, ибо от тебя иной раз зависит жизнь пусть одного, но конкретного человека, — и что тогда станет с тобой? Разрушится весь ТВОЙ мир!

— Такое трудно представить. Но даже если допустить нечто подобное, останется любовь к другому человеку.

— Любовь?! Желание обладать кем-то, так?

— Ты не прав.

— Прав. Если чувство обоюдно, мир каждого что-то приобретает. Если любишь безответно, значит, пытаешься иллюзией скрепить швы… Почему? Да потому, что без собственного мира человек чувствует себя голым! И любовь здесь лишь дополнение интерьера.

— Ну знаешь ли… Я тебя не понимаю. Ты хочешь написать поэму? Хорошо. В основу лягут твои взгляды на жизнь? Отлично. Только ради бога, не превращай поэму в цикл лекций по философии, психологии и еще бог весть чего, что придет тебе в голову… Надеюсь, я буду одним из первых, кто прочтет?

— Ты зря смеешься.

— И не думаю. Морсен, я знаю, если ты что-то задумал, то никто тебя не отговорит. Это первое. А второе заключается в том, что любая твоя строчка есть отражение твоего таланта. — Польстил Готи.

— Ты будешь первым. Обещаю.

— Хорошо… Что ещё?

— Еще один вопрос. Ты серьезно решил поддержать Торти на выборах?

— Как тебе сказать…

— Понятно. Увидимся. Пока. Звони. — Морсен пожал руку Готи и вышел из кабинета.

* * *

Досада, что не сумел все объяснить Готи, под вечер переросла в страх. Морсен испугался поставленной задача. Как он сможет написать поэму, если даже другу не смог внятно растолковать что к чему. Ах, Готи, Готи, умеешь ты все поставить с ног на голову! Да еще эта помолвка…

Звонок телефона отвлек его. Ирэн. Она просила о встрече.

— Когда? — Только и смог спросить Морсен.

— Сейчас. Я сама приду к тебе.

Она повесила трубку, не дав Морсену даже слово сказать. Не успел он опомниться, как раздался звонок в дверь.

— Удивлен? — Ирэн переступила порог. — Я звонила из ближайшего кафе.

— Проходи. — Предложил запоздало Морсен. — Твой визит выглядит довольно странным.

— Ты все еще сердишься из-за Лу?

— Оставь этот тон! Я его знал несколько дней. А ты… Ты же сама говорила, что он тебе как отец.

— Он умер. Помочь ему я уже не могу. Так что перестань обижаться на меня.

— Я на тебя не обижен. Скорее, рад.

— Что так? — Ирэн сама налила себе коньяк. — Не возражаешь?

— Пожалуйста. Ведь есть повод.

Лицо Ирэн мгновенно изменилось. Через секунду она вновь владела собой.

— Ты уже знаешь? Тем лучше.

— Бедный Готи. — Морсен сел в кресло и попытался закурить. От волнения его руки дрожали. — Он не знает, с какой дрянной женщиной собирается связать свою жизнь.

Ирэн тут же оказалась около него и отвесила пощечину. Морсен вскочил. Ирэн спокойно отошла к дивану. Села.

— Согласна. Мы с ним не пара. Вот с тобой у нас могло получиться. Мы одного поля ягоды. Я цинична? Может быть. Надеюсь, ты не считаешь себя высоко нравственным человеком? Ты спал с женщиной лучшего друга, и я не заметила, что бы тебя мучила совесть.

— Я не знал.

— Перестань, Морсен. Не будь как все! Скажи честно, это что-то изменило бы?

Морсен молчал.

— Все вы мужики одинаковы. Покажи вам кусочек полакомнее, и вы тут же обо всем забываете. А потом вините только женщин.

— Перестань, если бы я знал…

— Неужели? — Ирэн презрительно усмехнулась. — Не говори об этом. Иначе я разочаруюсь в тебе. Мне этого так не хочется. Сильные мужчины теперь редкость.

— Зачем ты пришла?

— Хотела увидеть тебя.

— Не верю.

— И правильно делаешь. Что мне в тебе нравится, Люк, так это твоя способность добиваться конкретности.

— Ты смеешься? — Пытаясь скрыть свой гнев, он затянулся дымом сигареты.

— Самую малость. Я хочу, чтобы наши с тобой отношения продолжались.

Морсен поперхнулся. Его схватил сухой кашель. На скулах проступила краска.

— Ты с ума сошла…

— Разве тебе этого не хочется? Посмотри на меня! Обладать мною, чувствовать мое дыхание у своих губ, разве ты способен отказаться от этого?

Она медленно раздевалась. Морсен молча наблюдал за ней. Надо было что-то сказать ей, остановить. Он не мог. Ирэн вызывала в нем к жизни такую страсть, что все тускнело вокруг, и единственным источником света оставалась лишь она…

Потом, стараясь не смотреть, как она встает с постели и начинает одеваться, он нетвердым голосом сказал:

— Это был последний раз.

Ирэн ответила ему улыбкой.

— Я сказал, последний!

— Как это понимать? Теперь ты все знал… — Улыбка сползла с ее губ.

— Моя вина.

— Господи, о чем ты говоришь?! Нам было хорошо, что в этом плохого?

— Ничего. Я больше не хочу тебя видеть! Поняла? Ты мне надоела.

Звонко прозвучала за этот вечер вторая пощечина в квартире Морсена.

— Запомни, я не та женщина, которой можно сказать — «надоела!». Я не проститутка с улицы, которой после всего можно презрительно указать на дверь. Я сама решаю, когда и с кем. Скотина!

— Ты выходишь замуж за моего друга.

— Я могу отказаться.

— Ни в коем случае.

— Ты серьезно поверил, что я откажусь от Готи?! Ну и глупец же ты. Я выйду за Готи потому, что так хочу. И с тобой буду встречаться тоже потому, что так хочу.

— Это невозможно. Ты спятила…

— А что мешает? Совесть? А ты пойди и расскажи все Готи, облегчи свою душу. Что, духу не хватает? — Морсен зло ударил ее. Она упала на диван, ее левая щека покраснела, но она продолжала говорить: — Если ты сейчас откажешься от меня, я такое устрою…

— Уходи.

Ирэн не понимала, кто пред ней, — глупец, идиот, больной?

— Я предупредила.

Услышав щелчок замка входной двери, Морсен перевел дыхание.

Два дня он не выходил из квартиры. Работал над началом поэмы и не желал никого видеть. Несколько раз ему кто-то звонил по телефону. Он не отвечал. Два раза кто-то тревожил его входную дверь. Он не открывал…

* * *

В пятницу Ирэн появилась в больнице. Она столкнулась с Готи на утреннем обходе больных.

— Наконец-то, я думал, что увижу тебя только в субботу. У тебя все нормально, дорогая?

— Просто нервы. — Выглядела Ирэн ужасно.

— Что тебя так расстроили? Впрочем, не важно. Ты сегодня никуда не исчезай. Вечером сходим куда-нибудь.

— Готи, — скрывая волнение, Ирэн достала сигареты. — Мне надо с тобой серьезно поговорить.

— Ты возбуждена. И, дорогая, здесь не курят… Пойдем в мой кабинет.

— Нет, — она положила сигареты обратно в сумочку. — Поговорим здесь… Готи, еще не поздно все остановить.

— О чем ты?

— Ты действительно хочешь на мне жениться?

— Я люблю тебя. По-моему, это веская причина, ты не находишь?

— До знакомства с тобой у меня была бурная жизнь.

— Это меня не касается. Какая разница, что станут болтать?!

— Большая. Что, если тебе сообщат, что у меня… что была связь между мной и Морсеном?

— Что-о-о?

— Понимаешь…

— Я все понимаю. Давай отойдем в сторону.

Они остановились возле окна.

— Что ты говорила о Морсене? — Готи открыл форточку.

— Люди могут сказать, что между мной и Морсеном есть… была связь.

— Успокойся. С чего бы людям такое болтать? Я знаю Морсена. Знаю тебя. Этого достаточно, чтобы не верить. К тому же, я сам вас познакомил, так что о какой связи могут болтать?

— Господи, Готи, ну почему ты такой… размазня!

— Ирэн!

— Послушай, я хочу выйти за тебя замуж. Но я должна сказать тебе кое-что. У меня действительно был роман с Морсеном. Когда ты уехал в Париж, мы провели несколько дней вместе.

Готи побледнел.

— Но… почему ты тогда согласилась?

— Потому, что хочу быть с тобой.

— Не понимаю…

— Тут и понимать нечего… Морсен подлец!

— Не говори о нем так… Ты его не знаешь.

Ирэн истерично рассмеялась.

— Не знаю?! Мы спали вместе столько раз, что я помню все его родинки!

— Зачем ты рассказала мне? — Готи все понял. — Зачем?

— Готи, милый, я хочу, чтобы между нами все было ясно и просто. Ты сказал, что мое прошлое тебя не касается. Я очень рада. Я хочу, чтобы и мое настоящее ты принял также спокойно.

— То есть?

— Ты меня действительно любишь, я это вижу. Но и без Морсена я не могу!

Готи отступил от нее на шаг.

— Ты с ума сошла! Боже, что происходит? Как ты посмела? А Морсен?! Он знал?! Знал и молчал…

Он медленно пошел по коридору. Навстречу ему попались два врача, один из них подал ему какие-то бумаги. Готи взял их машинально, расписался на ходу и, не оборачиваясь, скрылся в дверях палаты.

Ирэн проводила его долгим взглядом. Когда за Готи закрылась дверь, ее раскаяние сменилось довольной усмешкой…

* * *

Всю субботу Морсен ждал звонка от Готи, теряясь в догадках, — состоялась помолвка или нет? Зная Готи, Морсен был уверен в том ответе, который услышит Ирэн, если решится все ему рассказать.

Одно волновало Люка, — как это скажется на нем самом. Захочет ли Готи после всего случившегося разговаривать с ним?

Под вечер, не дождавшись звонка друга, Морсен понял — разговор Ирэн с Готи состоялся. Может, следует самому навестить Готи?

— Морсен, черт тебя возьми, открывай! — Громкий стук в дверь и отборнейшая ругань заставили его отказаться от этой мысли. — Я знаю, ты дома! Открывай…

Пьяный Готи еле перешагнул порог и прислонился к стене.

— Ну и услугу ты мне оказал, — Готи обвиняющее ткнул пальцем в сторону Морсена. — Ты испортил мне жизнь…

Морсен закрыл дверь. Сочувственно посмотрел на друга. Случая, чтобы Готи так напивался, он не помнил. Взяв друга под руку, проводил в комнату, где усадил на диван. Готи не сопротивлялся, лишь с укоризной смотрел на Люка и все пытался что-то сказать.

— Помолвка не состоялась?

— У тебя хватает наглости спрашивать? Налей мне выпить…

— Думаю, тебе не стоит больше пить.

— Ты бы раньше думал… А сейчас налей! И не говори, что у тебя ничего нет. Не поверю!

Морсен наполнил стакан вином. Готи тут же выпил.

— Еще!… Ответь мне, — почему?

— Не знаю, — ответил Морсен. Он снова наполнил стакан вином, но вместо того, чтобы дать Готи, выпил сам. — Честное слово, не знаю.

— И я не знаю… После того, как я сказал тебе о помолвке, ты был с ней?

Морсен молчал.

— Так я и думал.

— Готи…

— Не надо, — отмахнулся Готи, пытаясь встать. — Я хотел тебе морду набить… Но ведь это ничего не изменит, да?… Морсен, мы знакомы черт знает сколько лет! Черт с ней, с Ирэн… Но ты… ты… Я никогда не прощу… Пошел к черту!

Он оттолкнул руку Морсена, который хотел помочь ему.

— Подлец! Не знаю, как ты ее уговорил… Это бесчестно! И не говори мне о любви! — Повысил голос Готи. — Если бы ты ее любил, я бы понял… Но ты никого не любишь, ни-ко-го!

— Переночуй у меня. Утром все обсудим.

— Обсудим?! Ты смеешься надо мной?!… Я любил ее, понимаешь? Любил… Не держи меня! Отпусти! Я сам дойду… Прощай. Я вообще не понимаю, зачем пришел к тебе… Смешно, да? Хотел ударить тебя. Я — тебя, представляешь?!

Морсену было жаль Готи. Надо было что-то сказать. Он промолчал.

Готи, пошатываясь, пошел к дверям…

Головная боль, последствие субботы, терзала Готи целые сутки. Поэтому, побывав с утра на почте, он решил начать понедельник с посещения ресторана Торти. Официант учтиво принял заказ. Готи без интереса смотрел сквозь большие, от пола до потолка, окна на безлюдную улицу. Вскоре к нему подошел сам мсье Торти. Следом появился официант с заказом.

— Вот уж не думал увидеть вас в столь ранний час. — Торти сел за столик, придирчиво осмотрел, как официант расставил на столе заказ. — Как новое оборудование? Надеюсь, мой маленький вклад в заботу о горожанах будет по достоинству оценен ими.

— Конечно. — Готи наполнил два бокала. Ему не хотелось говорить с Торти, но после напоминания КОМУ больница обязана, он не мог не ответить. — Ваша заслуга уже стала достоянием общественности.

— Ну что вы, что вы, я вовсе на это не рассчитывал… Кстати, как поживает Морсен? Давненько я его не видел. Вы бы поговорили с ним, я ведь все замечаю. — Готи насторожился. — Ваше удивление мне понятно. Я знаю, как мсье Морсен относится ко мне. Когда снисходительно, когда с иронией. Такое отношение не совсем мне по душе. Я хочу, что бы мы были друзьями. Когда я стану мэром, — Готи улыбнулся, Торти пришлось поправиться: — если я стану мэром, дружба со мною откроет ему новые возможности. В Париже у меня большие связи, а после удачного исхода выборов они станут еще обширнее.

— Морсен сейчас слишком занят. Но не отчаивайтесь. В нужный момент его голос будет на вашей стороне. Только хочу вас предупредить, Морсен сложный человек. И дружба с ним чаще всего оборачивается неразрешимыми проблемами.

— Неужели? Мне он кажется человеком, с которым довольно легко.

— Совсем наоборот… Вам налить?

— Нет, — отказался Торти, вставая из-за стола. — У меня сегодня много дел. Надо посетить городской совет, побывать в управлении жандармерии, а вечером заседание моего предвыборного штаба. Не хотите присутствовать?

— Вряд ли я смогу.

— Нет так нет. Спасибо за совет, но думаю, что с Морсеном дела обстоят не так уж скверно.

Они простились. Готи посидел еще немного, допил вино, расплатился. В отличие от мсье Торти спешить ему было некуда. Конечно, надо было побывать в больнице и сделать еще массу вещей. Но сейчас он хотел забыть обо всем и думать только о себе.

Еще с полчаса он отрешенно смотрел на улицу, которая стала заполняться прохожими. Время от времени по ней проносились автомобили, сигналя на перекрестках…

* * *

На перекрестке, недалеко от ресторана, мсье Торти столкнулся нос к носу с Морсеном.

— Я только что о вас думал. Странно, не правда ли?

Морсен скривил улыбку, кивнул.

— Что же вам пришло на ум в этот раз?

— Ах, Морсен, Морсен! Ваши друзья высокого мнения о вас, а вы пытаетесь обмануть их надежды.

— Откуда вам знать? Вы даже не знакомы с ними.

— А как же Готи?

— Что Готи?

— Десять минут назад я разговаривал с ним. Он уверял меня, что дружба с вами большое достояние.

— Не может быть.

— Он так и сказал.

— Он обманул вас. Сейчас Готи находится в довольно затруднительном положении…

— Ему нужны деньги?

— При чем тут это?! Разве я сказал, что ему нужны деньги?!

— Нет, но затруднительное положение…

— Это касается личной жизни.

— Понимаю.

— Ничего вы не понимаете. Лучше скажите, как у вас дела с выборами?

— О, тут все замечательно. Вот если бы мне удалось получить еще и вашу поддержку, то…

— Политика мне безразлична.

— Жаль. — Торти посмотрел куда-то ему за спину. Лицо его расплылось в улыбке. — Мне пора. Всегда приятно с вами поговорить.

— Взаимно. — Морсен был озадачен переменой, произошедшей с Торти. Он не удержался, обернулся, взглянув на другую сторону улицы.

Ирэн стояла на краю дороги и очаровательно махала ручкой. Первой реакцией был порыв поднять руку в ответном приветствии, но Морсен вовремя опомнился. Зато Торти сиял от счастья. Дождавшись удобного момента, когда движение автомобилей стало тише, он поспешил к Ирэн, оставив Морсена изумленно взирать на происходящее. Ирэн встретила его поцелуем. Морсен отвернулся и увидел Готи. Тот стоял метрах в двадцати от него. Смотрел, как Ирэн берет под руку мсье Торти.

Морсен сделал шаг в его сторону. Готи остановил его взглядом. Люк замер. Перед его взором, словно в покадровом просмотре кинопленки, одна картинка сменяла другую, а он будто прирос к тротуару, не имея сил двинуться.

Готи отвернулся от него, сделал шаг на дорогу. Его сразу заметила Ирэн…

Холодная улыбка коснулась ее губ… Торти в недоумении перевел взгляд на Морсена, а потом взглянул на Ирэн… В следующую секунду Готи был на середине дороги. Холодная улыбка Ирэн сменилась гримасой ужаса…

Готи успел лишь обернуться, и огромная масса грузовика нависла над ним… Только когда раздался визг тормозов, с Морсена спало оцепенение.

Он бросился к Готи…

Он лежал в нескольких метрах от остановившейся машины. Водитель был уже около него, пытался помочь.

Морсен услышал крик Ирэн. Неподдельный ужас сжал его сердце. Нелепость происходящего породила двойственность восприятия. Он видел мертвого друга, которому уже никто не мог помочь. В то же время он отказывался верить в это.

Не может Готи умереть, оставив его наедине с всепоглощающим чувством вины. Не может…

Кто-то тронул его руку. Он поднял глаза. Ирэн.

— Ты этого хотела?! — Он зло оттолкнул ее. — Этого?!..

5. Розов и компания.

2000 год

Розов вернулся утром. На улыбку Артура махнул рукой и направился в душ. После душа, попивая кофе, он поинтересовался, как Тимур и Сергей съездили на Манхеттен.

— Серый разочарован. — Коротко ответил Тимур, просматривая газеты.

— Здание, конечно, огромное. Но после десяти минут оно надоедает. Зато с крыши вид прекрасен. Город как на ладони. — Богданов курил.

— Где потом были?

— А где тебя носило всю ночь?

— На Бродвее. — Ответил за Олега Артур.

— Слушай, не поверишь, мы с Тимуром встретили Марину! Представляешь, заходим в небольшую пиццерию, а там она! И знаешь, о ком она спросила первым делом?

— Догадываюсь.

— Правильно. О тебе.

— Он пригласил ее составить нам компанию сегодня. — Тимур с любопытством смотрел, как меняется лицо Олега. — Как ты на это смотришь?

Вопрос адресовался Артуру.

— Красивая топ-модель будет кстати. Только вот Олег, видимо, не рад.

— Вы сказали ей, что я в Нью-Йорке?!

— Конечно. Она обрадовалась. Подумала, что ты приехал за ней. Переубеждать ее мы не стали.

— Мило. Значит, Маринка будет с нами? Что ж, должен вас предупредить…

— Не надо. — Артур закурил. — Сергей нам все объяснил.

— Что ты им сказал?

— Что она спит и видит тебя своим мужем. И что вы отличная пара.

— Отличной парой были Тимур и Лариса восемь лет назад. — Повысил голос Розов. — Прости, Тима…

— Ничего… Кто-нибудь еще хочет кофе?

— Если у тебя нет на нее видов, то о чем ты хотел предупредить? — Артур задумчиво разглядывал кофейную гущу.

— С нами будет еще одна женщина.

Все на миг замолчали. Богданов представил себе лицо Маринки при таком обороте дела. Ему вдруг расхотелось куда-то идти вечером.

— Интересно. — Сказал Артур.

— Пожалуй, я с вами не пойду. — Богданов нервно затушил сигарету.

— Нет уж, дорогой, ты пойдешь. И будешь постоянно около Маринки. Я ее знаю. Если за ней не присмотреть, она такое натворит, никто рад не будет.

— Все-таки я налью вам еще кофе. — Тимур с видимым спокойствием ушёл на кухню.

— Что это мы так занервничали? — Артур закурил. Он сделал это с такой аристократичной небрежностью, что все ему тут же позавидовали. — По-моему, дело и цента не стоит. С нами будет две молодые очаровательные женщины. Куда подевались ваши хваленые манеры джентльменов? Что вы раскисли? Я помню, бывало и похлеще. Нас было четверо, а девушек восемь… Но мы не ударили в грязь лицом.

Довод был веский. Действительно, подумаешь, две девушки. Ведь ничего не произойдет, не правда ли? Или…

План Тимура был прост. Он выбрал на свой вкус несколько ресторанов. В каждом предполагалось провести не более двух часов. Начинать следовало с испанского ресторана на Риверсайд, 112. Любимый ресторан отца Тимура. Потом ресторан итальянской кухни. Затем ресторанчик в Чайна-Таун, где им уже довелось побывать. Напоследок следовал русский ресторан на Брайтон бич и ночной клуб на Вестсайде.

— Это же паб-кролл… Думаешь, выдержим? — Усомнился Артур.

— Не сомневаюсь.

* * *

Розов уехал за Татьяной. Остальные поехали в испанский ресторан.

Марина уже была там. Она сидела за столиком, потягивала херес.

Сергей представил ей Артура. Она улыбнулась, но в глазах ее застыл вопрос.

— Он подойдет чуть позже, — успокоил ее Сергей, а сам подумал — провалиться бы тебе, Богданов, сейчас сквозь землю!

Проблему заказа взял на себя Тимур. Никто не возражал. Из карты вин он выбрал французские, чем огорчил кельнера, патриота испанских вин. На столе появились бутылка «Клико» и две бутылки марочного каберне. От мадеры решили воздержаться в силу ее сахарности, но объяснять это обиженному кельнеру никто не собирался. Потом стол украсился мясом птицы под красным соусом, прозрачными ломтиками карбоната, воздушными хлебными булочками.

Появился Розов с Татьяной. Марине хватило нескольких секунд, чтобы оценить ситуацию. Она взглянула на Богданова. Сергей отвел взгляд.

Марина медленно встала из-за стола, поцеловала Розова в щеку.

— Тебя ни на минуту нельзя оставить одного. Знаете, — она улыбнулась Татьяне, — он такой… падкий на молоденьких женщин, что я просто иногда с ума схожу! Хотя я прекрасно понимаю, что все мои тревоги напрасны. Он мне никогда не изменяет.

— Браво. Один ноль в ее пользу. — Шепнул Артур Сергею.

— Это только начало. — Ответил Сергей. — Прошу к столу.

Олег представил Татьяну.

За Мариной ухаживать пришлось Артуру.

— Это твоя жена? — Спросила Татьяна. В голосе ни страха, ни разочарования. Только нотки ехидства.

— Нет… Она хочет ею стать.

— Я ее понимаю.

Первый бокал шампанского выпили за знакомство.

— А когда состоится ваша встреча? — Спросила Татьяна.

— Завтра в полдень. Возле статуи Свободы. — Ответил первым Тимур.

— О чем она спрашивает? — Поинтересовалась Марина у Артура.

— Восемь лет назад мы договорились встретиться в Нью-Йорке десятого сентября 2000 года. В полдень.

— Мило. Вы каждый год встречаетесь? Олег мне ничего не говорил.

— Не каждый год.

— Ну через год, какая разница?

— Большая. Мы не виделись восемь лет.

Марина посмотрела на Артура.

— Серьезно?

— Да.

Марина задумалась.

— Значит, завтра состоится официальная часть. А после?

— Как всегда — обед в ресторане, ужин, ночной клуб.

— А на официальную часть попасть нельзя?… Жаль. Но в клуб я с вами пойду. В силу обстоятельств на приглашение Розова я рассчитывать не могу, так что…

— Понял, не глупый. Приглашаю вас.

— Очень любезно… А чем вы занимаетесь, Артур?

…Розов чувствовал себя нелепо. Иногда он злобно смотрел на Богданова, ухаживающего за Татьяной.

— Вы по делу в Нью-Йорке?

— Сбежала от жениха.

— Вы решили сбежать так далеко?!

— Вы тоже думаете, что если девушка бежит от жениха, то только с единственной мыслью — скорей бы он ее нашел?

— Нет, но…

— Олег думает именно так!

— Олежка иногда бывает жутким тупицей! Все остальное время он гений… Он был бы совсем невыносим, если бы не эти редкие моменты, когда рассудок его теряет ясность…

— …дань уважения вашей дружбе? Вы не находите, что это больше похоже на поминки? Восемь лет… — Марина выпила вино. — Мне хочется что-нибудь покрепче.

— Вы серьезно? — Уголки губ Артура тронула улыбка.

— О чем? О восьми годах?

— Нет, о чем-то более крепком.

— Я пошутила… Вино превосходно.

— Вы изумительная женщина. Вы работаете…

— В агентстве «Ред-Стар». В Нью-Йорке по контракту… Вы не ответили на мой вопрос. Неужели никто из вас не забыл о встрече?

— Олег забыл. Пришлось напомнить. Он не хотел приезжать. Я его понимаю.

— Вы не виделись восемь лет. Ничего друг о друге не слышали все эти годы, так? Тогда объясните мне, что вас связывает?

— Сложно. И долго.

— А вы попробуйте.

— Мы жили в одном дворе.

— Похоже на начало плохого романа.

— Вот видите. Я не буду говорить. — Артур наполнил ее опустевший бокал.

— Чему вы улыбаетесь? Прекратите, слышите, немедленно прекратите смеяться надо мной!

— Я и не думал.

— Продолжайте. Обещаю, больше не прерву вас. Только не смейтесь надо мной. Я понимаю, что выгляжу сейчас полной дурой в вашей компании, но… Продолжайте.

— Нечего продолжать.

— Вы жили в одном дворе, и это все?!

— Ну, была еще масса мелочей.

— Каких?

— Как вам сказать… Тимур с Олегом познакомились благодаря одной девчонке. Они подрались из-за нее. Было им тогда лет по четырнадцать. Сергей учился с Олегом в одном классе и был моим соседом по лестничной площадке. Вот так мы и подружились… Потом были дискотеки, драки, первая сигарета, первый поцелуй девчонки… Все кончилось в один миг. Армия. Попали в Афганистан… Я, Тимур и Сергей служили в одном взводе. Нам повезло. Мы были вместе… Розов попал в разведбатальон другого полка. Встретились мы год спустя, под Кандагаром… Заварушка была, я вам скажу, еще та! В общем, спас тогда нас Розов… Ну, не он один. Он был заместителем командира взвода. Вот его-то взвод и пришел к нам на помощь. Сергея он на себе из-под огня вынес. Потом меня прикрыл. Вернулись в Ташкент, а там все другое… Через три года я уехал в Германию…

— Я же говорила, плохой роман… Жизнь всегда похожа на плохой роман.

— Вам так не везет?!

— Лучше налейте мне вина…

В итальянском ресторане, где им подали настоящее ризотто, Розов заметил, как Артур смотрит на Марину. Это его позабавило…

Татьяна вдруг обнаружила в Богданове дар великолепного рассказчика анекдотов…

Розову пришлось довольствоваться общением с Тимуром…

В китайский ресторан прибыли без Артура и Марины. Артур сказал, что пропускает китайскую кухню, она слишком острая. Поэтому сразу поедет на Брайтон бич. Марина вдруг решила составить ему компанию. При этом так посмотрела на Розова, что он прикусил губы от досады. Он не мог понять, что же его так раздражает и злит — поведение Марины, откровенно флиртующей с Артуром, или непринужденность веселой беседы Татьяны с Богдановым…

В китайском ресторане он ничего не ел, только пил. Тимур смотрел на него с сочувствием. Это злило Розова. Досаду он разбавлял рисовой в таком количестве, что даже Богданов стал поглядывать на него с тревогой…

В русском ресторане на Брайтон бич Артура и Марины не оказалось.

Тимур заказал икру и водку. Потом, посмотрев на Розова пристально, добавил к заказу горячих котлет по-киевски с острой подливой.

— Тебе поесть надо.

— Отстань, я сыт по горло… Наливай!

Артур и Марина так и не появились в «Метелице»…

До ночного клуба на Вестсайде решили прогуляться пешком. Такси остановили за два квартала. Розову был необходим свежий воздух. Он шел рядом с Тимуром. Сергей и Татьяна отстали шагов на десять. Смеялись.

— Странно, я думал, что ты все такой же донжуан… А ты, оказывается… — Розов остановился. Тимур придержал его за руку.

— Я люблю свою жену. — Сказал он спокойно.

Розов грязно выругался…

В ночном клубе, пробиваясь сквозь толпу танцующих, пьющих, целующихся к стойке бара, они потеряли Сергея и Татьяну.

— У нас потери, — заметил Розов. Пьяно рассмеялся, после чего решительно потребовал себе водки…

В час ночи Тимур отвез друга к себе. В квартиру он поднимал его с трудом. Розова шатало из стороны в сторону, он что-то пьяно бормотал, иногда начинал смеяться. На пороге его стошнило.

— Извини, — пробормотал он и сел на пол в коридоре…

* * *

Десятого сентября, в полдень, четверо молодых мужчин сидели на скамейке возле Статуи Свободы. Смотрели на горизонт, где океан касался неба. Початая бутылка водки и пластиковые стаканчики были убраны в кожаную сумку Тимура. Ни о чем не говорили. Слушали шум волн, бьющих в бетон берега и крики чаек. Было хорошо и спокойно.

Скоро осень тронет листву. Океан потемнеет, вобрав в себя палитру осеннего неба, по которому поползут низкие свинцовые тучи…

Но сейчас солнце стояло в зените. Теплый полдень млел над Нью-Йорком…

6. Люк Морсен.

1967 год

Надин была принята мэром сразу. Ей не пришлось ждать и трех минут.

— Здравствуйте, — мсье Торти учтиво улыбнулся. — Извините за беспорядок. Знаете, столько дел, столько дел… Садясь в это кресло, я и не подозревал о таком количестве дел! Но со временем, поверите ли, мне это стало доставлять удовольствие.

— Аппетит приходит во время еды.

— О чем это вы?

— Так, просто к слову пришлось.

— Это шутка, да? Ха-ха. Что ж, может, поговорим о деле?

— Если вы не возражаете.

— Ну что вы! Получив письмо мсье Пилена, я, признаться, не был очень удивлен. Я всегда подозревал, что Морсен когда-нибудь напишет нечто подобное… Но что бы такой успех!.. Говорят, критики сразу набросились на него.

— У них работа такая. Мсье Пилену тоже досталось.

— Да-а, — многозначительно протянул Торти. — Я сообщил обо всем Морсену. Но он отреагировал на мои слова вяло. Похоже, ему было не очень интересно. За последний год Люк очень изменился, да. Я даже не знаю, где искать причину такой метаморфозы. Я бы сказал, что он спивается… Но вернемся к главному. Два года назад он купил дом в тридцати километрах от города. Домик, знаете ли, так себе… Если б не виноградники, прилегающие к дому, я сказал бы, что он неудачно вложил деньги. Теперь он живет там отшельником.

— Поэтому я и приехала.

— Мсье Пилен меня предупредил. Его волнуют творческие планы Морсена. Что ж, желаю удачи. Здесь, — он подал Надин листок бумаги, — адрес. При встрече передайте Люку мои наилучшие пожелания. Еще скажите, что его картина скоро будет висеть в моем доме. Вот только закончится там ремонт…

— Картина?

— Вы не знаете? Ах, да, откуда вам знать! Когда погиб его друг, это произошло три года назад, я, чтобы как-то вывести Морсена из мрачного настроения, заказал ему что-нибудь написать. Я предложил неплохие деньги. Думал, это будут стихи… Он написал картину. Настоящее полотно. Хотите взглянуть?

Торти проводил Надин из кабинета в небольшую комнату.

— Это мои апартаменты. Иногда приходится ночевать в мэрии, так что…

Как только Надин увидела картину, она перестала слушать Торти.

Даже если бы ей не сообщили, что автор полотна Морсен, она все равно бы догадалась. Морсен создавал это полотно так, словно писал стихи. Резкие линии, богатая палитра, глубокие тона, — все указывало на определенное настроение, в котором он находился. Конечно, картина была выполнена не профессионально. Но этот недостаток компенсировался все тем же настроением, которое с полотна передавалось зрителю.

— Вы не хотите ее продать? — Спросила Надин, но, заметив недоуменный взгляд Торти, добавила: — Простите. Я не хотела вас обидеть.

* * *

Дом Морсена ей удалось найти без труда. Ее встретил надрывный лай, на который из дома вышел Морсен. Слабая улыбка мелькнула на его лице.

— Гектор, — крикнул он на пса, — замолчи!

Пес поджал хвост и затих.

— Заходи, — сказал просто Морсен, открывая дверь. — На пса внимания не обращай. Скучно ему. В прошлом году сдох его товарищ, вот он и тоскует.

— Я не надолго. — Надин не зашла в дом. Присела на скамеечку во дворе. — Сегодня надо вернуться в Невер, а завтра в Париж.

— Надо, так надо. — Морсен закурил.

— Я получила твое письмо. Было большой глупостью с твоей стороны написать его. Мой муж ревнив.

— Но ты все-таки приехала.

— Да. Мсье Пилен, узнав, что я получила от тебя весточку, тут же стал уговаривать меня съездить к тебе, узнать, как дела…

— Он хочет знать, не замышляю ли я еще что-нибудь?

— Твоя последняя работа имеет успех. Но он не компенсирует нападки критиков на издательство… Послушай, Морсен, зачем ты написал мне письмо?

— Согласен, это была ошибка.

— У тебя нет совести… Сначала ты умоляешь меня приехать, а теперь говоришь, что это ошибка.

— Я хотел увидеть дочь. — Резко ответил Морсен. — Но ты не взяла ее с собой.

— Кто тебе сказал? — Спокойно спросила Надин.

— Года три назад ты виделась с одним человеком в Париже. Вас представили друг другу на ужине у одного профессора. Вы говорили обо мне. Потом этот человек вернулся в Невер. Он передал мне твои слова о том, что я не одинок… Понадобилось время, чтобы понять… Я читаю газеты, Надин. Неужели, ты думала, что я так ничего и не пойму? Конечно, я не был уверен. Но твоя реакция на мои слова все подтвердила… Она моя дочь?

— Софи твоя дочь. Она об этом не знает. И не узнает никогда.

— Почему?

Надин достала из сумочки потертый конверт. Морсен развернул его. Узнал почерк Готи. Взглянув на дату отправки, он почувствовал, как сердце сжалось от боли. Письмо было датировано днем гибели Готи. В нем он написал Надин обо всем, — про Ирэн, про Морсена, про себя. Он не обвинял друга, просто констатировал факты. Просил Надин принять более живое участие в судьбе Морсена…

Прочитав письмо, Люк медленно сложил его и отдал Надин.

— Он умер в этот день. Я был виноват перед ним. Он думал обо мне слишком хорошо…

Надин поднялась со скамейки.

— Так это правда? Все, что он написал, правда?

— Да.

Она ударила его по лицу.

— Ты никогда не увидишь дочь.

Морсен смотрел, как она уходит, но остановить ее не мог. Не хотел. Все получилось не так, как он предполагал. Но ничего менять не собирался. Все правильно. В жизни всегда приходится платить по долгам, хочешь ты того или нет…

Рядом улегся Гектор. Морсен погладил его за ухом.

— Вот и остались мы одни. — Он затушил сигарету и сплюнул. — Ты, я и виноградники…

Люк Морсен скончался осенью 1972 года от сердечного приступа. По мнению врача, причиной смерти следовало считать изрядное количество спиртного, выпитого Морсеном накануне. В день похорон на кладбище Невера присутствовали трое: женщина в черном плаще и темных очках, мэр города и девочка лет тринадцати.

Девочка озиралась по сторонам и улыбалась. Когда женщина попросила ее бросить горсть земли в могилу, она испугалась. Она не понимала, почему у мамы сегодня такое странное лицо, почему сопровождающий их взрослый дядя украдкой вытирает платком глаза, и почему она, Софи, должна пачкать свои чистые ручки землей?..

Мама сняла очки, строго посмотрела на нее. Тогда Софи быстро схватила горсть земли из рук мамы и бросила. Следом полетел букет роз. Мама купила его утром в цветочной лавке. Еще одно «почему». Цветы были очень красивы…

Спустя секунду внимание Софи привлекла черная птица. Она села на огромный каменный крест в десяти метрах от них. Девочка посмотрела на маму и потихоньку пошла к кресту. Птица что-то противно прокричала, щелкнула клювом и взлетела. Софи проводила ее разочарованным взглядом…

7. Розов и компания.

2000 год

…через два дня Розов улетел…

В день отлета Богданов, отведя взгляд в сторону, сообщил, что Татьяна не сможет проводить Олега. И что он сам остается в Нью-Йорке еще на неделю…

Выпили по рюмке коньяка. Вспомнили, что Розов не любит, когда его провожают. Простились в квартире Тимура.

Обещали перезваниваться.

В аэропорту его ждала Марина.

— Я люблю тебя.

— Знаю. — Он тронул ее волосы рукой. — Знаю. Мы любим. Поэтому делаем столько глупостей. Если хочешь, позвони, когда вернешься…

— Я позвоню. — Ее глаза сияли. То ли от слез, готовых вот-вот появиться, то ли от надежды, которую он ей сейчас подарил.

…я мог бы написать про нас. Какого черта, я напишу об этом, как только прилечу в Питер… Обязательно напишу. Потому что солнце в зените, полдень, и не стоит ждать, пока оно зайдет…

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Послесловие

Стихи Люка Морсена. Перевод О. Розова.

Палитра

Два цвета — чёрный,

белый

Вот негатив,

Нелепый, грубый слепок жизни.

Но ты раскрась его,

и напои

Благоуханием весны и солнцем лета,

Дыханием морозным, бирюзой небес,

И запахом осеннего дождя…

Возьми же скорбь утрат

(так создаётся чёрный цвет)

И кисточкой судьбы

На жизни полотно

Поставь заметный штрих.

Потом добавишь фиолета —

Боль разлуки.

И тогда

Пусть полотно, что светлым было

В себе узнают темноту.

И ты поймёшь, как обретают

Тебе ещё чужие чувства

глубину.

Увидев жёлтую листву,

Которую сжигает смерть,

Сумей постичь какого цвета

В душе твоей живущий страх.

А там

и ненависти тон багровый,

Что ослепляет мудрецов,

Тобой воспримется в холсте

Легко,

без боли, сожаленья…

И кисть не дрогнет, не замрёт.

Она в себя впитает цвет

Отдав холсту лишь часть его…

Но лишь тогда

реальность оживёт,

Когда ты в тёмное добавишь света.

Любви нежнейшие тона

И отблеск розовый улыбки

На жизни холст

положатся слегка.

Тогда и грусть затлеет томно

И ожидания печаль

Зелёно-голубою вязью

Пусть оплетает край холста

Тая надежды цвет лазурный…

Но знай,

цвета не вечны,

Как и чувства…

И каждый день

С палитры радуги небес

Тебе придётся обновлять

Картину жизни.

Прогулка

Осени дни город пленили

завесой дождя.

И красной листвой

тротуары устлали

людям напомнив,

о неизбежности

доли своей,

зная,

не многим дано

нечто в природе узреть

и понять,

что, в сущности, все

мы белке подобны

в большом колесе.

И на ось день за днём

мы время сжимаем

виток за витком,

приближая предел

за которым НИЧТО.

Он думал так,

и улыбался

ему лишь ведомой причине.

А город,

в сумрак облачаясь,

дождём умытый, отдыхал.

покоем полнился,

и тишь

ему казалась беспредельной.

Но тишина вечерняя не вечна.

И можно было различить

шагов спешащих стук

прохожих запоздалых.

Огни витрин

неоном освещали

иллюзию возникшей пустоты.

Их ожиданье затянулось

в преддверии другой,

так не похожей на дневную,

жизни.

И через час исчезла пустота.

И шум горящей автострады

наполнил ночь.

А он искал лишь тишины.

Но нет её,

и не вернётся…

Лишь изредка умолкнет всё,

а после снова —

Город дышит!

Но даже столь ничтожно малый,

возникший словно ниоткуда,

отрезок тишины манящей

заполнят звуки саксофона.

Он чиркнул спичкой

и пожал плечами.

Кому играет музыкант

среди бетона и стекла?

Иль в камне есть душа,

поклонница его таланта?!

А музыкант, присевший у стены,

на тротуар небрежно бросив шляпу,

играл, забыв себя.

Его худые пальцы

из нот плели

невидимую паутину чувств.

А люди проходили мимо…

Ночь, развращённая рекламой

кинотеатров, клубов, ресторанов,

была к нему не менее глуха.

Но понимала —

он есть часть её!

А потому, пускай играет.

И он играл!

Быть может, тем двоим,

Что покупали пиво.

Или тем,

влюблённым,

что смотрят друг на друга

неотрывно.

Он, докурив, монетку кинул.

Саксофонист придёт домой,

нальёт, быть может, кофе,

или водки.

И ляжет спать.

А саксофон,

закованный молчаньем,

вдруг станет, душу потеряв,

блестящей вещью из метала.

И потому, что это так,

что замкнут круг,

и каждому своё,

и что нигде разрыва нет,

а есть лишь цепь

событий, обстоятельств,

ему печально стало.

Грустно

он музыканту подмигнул,

надвинул шляпу на глаза

и, позабыв о том,

что сам,

подобно музыканту, он,

неведомо кому и для чего,

в своей квартире тратит краски

вымазывая серые холсты,

побрёл неспешно прочь,

под капли первые дождя…

Тибетская симфония

(симфония смерти)

Осень дождями стучится в окно.

Листья деревьев дрожат,

жажду свою утоляя!

Но не напиться в преддверии смерти!

Вот желтизна поедает края,

Жизнь выпивая листвы.

После ветер — смерти коса,

Бросит на землю их гнить…

Дождь, влагу дающий листве

Умерщвленной,

сам умирает

В оконном стекле каплей небесной

Слезы.

Только вечер — младенец,

В ночь возмужав,

продолжает

Спешить… до рассвета!

И слышно как время

Тот срок отмеряет…

И всё рождённое стремится к смерти!

И нет возврата в мир живых

Умершим голосам.

Так пусть

Услышат, время разорвав,

Живых дыхание все те,

Невольно в тьму шагнувшие

На грани…

Пусть услышат!

Увядший лист. Засохшая трава.

У смерти много лиц.

И звёзды —

Вселенной свечи, освещают

В зеркальных лужах пустоту

Её глазниц,

которую не тронет

Живых дыхание во век!

Всё поздно!

Жизнь давать

Увядшим листьям,

и растить

Траву засохшую — напрасно!

В стакане высыхает так вода…

Но есть надежда — в глубине

Ночи затеплится лучина.

И тогда

У сердца смерти возродится жизнь!

Так в чреве женщины однажды

Вдруг обретает семя плоть

И жизнь ликует душу обретя…

Так пусть заблудшие невольно

За гранью жизни

Душ живых

Услышат голос.

Пусть узнают

Как ветер воды тёмные рябит

И распускаются цветы…

Так смерть надеждой задыхаясь

Для жизни новой почву удобряет.

И будет так — в покровах снега

Исчезнет осень, став зимой.

Замёрзнут капли у дождя.

И белый цвет, упав на землю

Начнёт войну

С небесным отблеском свинца…

И в битве той

Погибнет белизна, расплавится свинец.

И новый цвет покроет поле брани.

Из смерти возродится жизнь — весна!

И новый ветер,

тёплый,

нежный,

Обнимет молодость.

А после вновь

Послужит смерти поцелуем.

Так

замкнут круг.

Всё умирает

чтоб родиться.

И всё рождённое

Когда–нибудь умрёт.

И осень в зиму

Превратится.

Зима в весну.

И снова лето…

Так пусть за гранью заплутав,

Услышат стон земли.

Она,

Рожая буйный цвет травы

Скрывает шрамы бесконечных битв…

Круговорот… Разрыва нет!

Но всё же пусть услышат

Душ живых дыхание они!

***

В доме моем

Карты брошены нá стол крестом,

И разлито вино на слова

из газетных листов.

А за окном

Кожей засохшей на черепе дряхлом

Желтый пергамент фасадов домов.

И дождь,

обещавший мне радугу.

Не сейчас, но потом….

Но время не ждет,

Не стоит, а идёт…

Плащом лишь касаясь

осенней листвы

Мимо летит и не взглянет туда,

Где серое небо и пустота.

Где замирают слова на устах.

Где не прощают,

где ненависть, страх…

Где брошены карты нá стол крестом

И разлито вино…

А за окном

Только дождь,

обещавший мне радугу.

Не сейчас.

Но потом…

***

Вина бутылка опустела

Блестит ненужное стекло.

Раскрошен хлеб, и сыр порезан.

А в центре —

ржавый нож дугой.

Высокой стелой поднят над столом

Коньяк «Мартель».

И стол —

пространство,

сжатое в углах,

уже не стол.

Он — жизни холст,

В себе хранящий крошки мирозданья.

Средь крошек тех, —

окурок сигареты,

Цинично брошенный в стакан,

Есть отрицание мечты,

которая

Сжигает мягкий воск рассудка!

А над столом висит распятие —

В пыли раздумий, в трещинах надежд.

***

Один маршрут,

От дома до кафе.

В начале —

тишина.

В конце — стаканчик кофе.

За столиком у стенки разговор

С случайным собеседником о том,

Что цены вновь подняли на табак,

На хлеб, на молоко и мясо.

Да, дорожает жизнь.

И средств

Все чаще не хватает…

А потом,

Глотая дым дешевых сигарет

Мы замолчим. И будем думать

Каждый о своем.

Так,

Каждый вечер я листаю

Страницы жизни

На ночь, перед сном…

Без перемен…

Спасибо за чтение

Вернуться к книге