Покойник

Пролог

Вступление

Ю. И.

Притча.

Часть 1.

На неизвестном холме лежал Покойник. Покойник был смертным. Он прятал голову под шлемом, а грудь и спину - под кольчужной рубахой. Чуть ниже рубахи Покойника пробегал ручей, а рядом - цвели нарциссы, которые брезгливо расходились, делая вид, что их каким-то образом задевает гниющая плоть смертного.

Над Покойником нависали семеро богов. Они были удивлены, неожиданно увидев друг друга. Как так вышло? Что их привело сюда? Эти вопросы казались логичными, ведь их встречу не скреплял договор, их земные дела редко пересекались, но почему-то, несмотря на это, они стояли именно тут, на холме - возле тела смертного, что медленно проливал кровь и упирал голову в выступающий из ручья камень.

Столетиями боги видели, как погибают люди. Столетиями память богов занимали сцены убийств, людского варварства и завоеваний. Но ни в одном из столетий память богов не трогала гримаса убитого или улыбка завоевателя. Их памяти было слишком много, чтобы запоминать. А люди стремились так сильно выделиться, так часто меняли обличия, что запоминать их попросту не хотелось.

Всё, что поняли боги сейчас, нависая над очередным смертным, это то, что привёл их сюда Всеотец. Он отдал приказ - прибыть на холм, в одиночестве. И повода заподозрить обман в наказе Всеотца у богов не было.

Все семеро начали ждать. Что же произойдёт? Что должен показать или рассказать убитый у них под ногами смертный? Однако, даже спустя полдня и полночи, ничего не происходило. Перед ними просто лежал Покойник. И только ручей под его кольчужной рубахой был раздражён, что его ровному беглому потоку зачем-то мешают.

Прошёл день. Один из богов не выдержал. Он выдвинулся к телу смертного и наклонился: голова втянута, руки распластаны, ноги убедительно изображали, что их занимал побег. В общем, обыкновенная смерть человека, который пошёл на другого человека войной. Только вот мысли Покойника вдруг отчего-то заговорили. Заговорили эхом чьего-то голоса. Довольно знакомого. Всеотец молвил, а значит - и молвил Покойник: “Присмотрись. Начни искать. Тебя ждёт чувство. Оно держит человека в узде, а нам представляется слабостью. Но это не так. Это чувство вины. Испытай его. Позволь им тобой завладеть. Позволишь - тебя ждёт прощение. А если попробуешь побороть, то…”. И мысли Покойника смолкли.

Наказ Всеотца. Послание, которое услышал только один из богов. Он повернулся к братьям, чтобы поделиться.

Но те не ждали. Они услышали начало послания и повторили хором всё то, что следовало из человеческих мыслей.

Вот! Вот что сказал Всеотец каждому! Вот какими словами он проводил каждого из них на этот холм!

Глаза всех семерых опустились под ноги.

Покойник. Тот же шлем и всё та же кольчужная рубаха. Отныне за ними прятались не только голова или грудь. Отныне за ними скрывался смысл. И всё, что предстояло делать богам - это тревожить память. Да, ту самую память, которой совершенно не было дела до человека и уж тем более до человеческой вины.

Конец 1 части.

Пролог

***

Мы празднуем “День первого поселенца”. Каждые пять лет - “Юбилей нового Восхода”. Наши дальние предки придумали “Урожайную ночь”, а верные вассал-планеты - “Золотой полдень”.

Зелёный порох, белая вишня, красный янтарь. И это только часть цветов. Я мог бы перечислить всё, что видел в раскраске наших салютов, но зачем? Вы уже знаете главное. Зелёный, белый и красный - цвета, важнее которых ничего не было; цвета, которые отсылали к одному и тому же, - к флагу Великой Республики.

По дороге в Ночной район я насчитал триста пятьдесят один залп. Скромная прелюдия перед тысячью выстрелов с “Адмиралтейского мула”. Я обошёл рынок, проскочил мимо кордона полиции и затерялся в толпе гуляющих. По коже побежали мурашки. От цимбалы, на которой играл чернявый мужчина в короткой шляпе, исходила знакомая с детства “О чём я пою в темноте”:

…

О, ночь, не ревнуй,

Я вовсе о дне не горю,

О, мою душу ты не волнуй,

Только тобою я, ночь, и дышу.

…

Кудрявые линии на корпусе бродячих домов, молодые гортензии на палантинах женщин и повсеместные лоскутные нашивки. “У цыган тут, кажется, свой праздник, - подумал я, - Мешать не буду. Хотя удивительно. Дальше Центрального круга их обычно не встретишь. Ушли сами или постарался отец? А может… да нет, не может. Всё очевидно. Если проскакивает вариант с отцом, - вариант худший, - то другие варианты можно и опустить”.

На третьем круге я почувствовал, что меня выдавливают. Цыгане подобрались к центральной улице. Окраина Ночного района. Сбившись в плотную кучу, они заиграли на цимбалах новую праздничную песню, поймали неровный ритм и развернули своё шествие в сторону ярмарки. Мне позволили вынырнуть из тисков, и мы доброжелательно попрощались. Нас разделило, и, поверьте на слово, на это было конкретное обоснование: репутация жителей Ночного как любителей устраивать самосуд над любыми кочевниками не пугала единственного меня.

Цыгане ушли, а я тем временем вышел к центральной. Затем подошёл к краю дороги и чутка притормозил. Фонарный столб. Моя остановка на момент триста шестьдесят девятого залпа.

Посмотрев наверх, я увидел, как свет мне подмигнул.

“Занятно, - подумал я, - за робкими вспышками электрической лампы идеально скрывались вспышки зловредного зелёного пороха”.

Стоит сказать, у меня было хорошее предчувствие. Предчувствие эйфории, которое охватывает человека перед прыжком под поезд. Учитель приводил в пример ещё и тореодора, пляшущего перед быком.

“Люди, жаждущие опасности, - говорил учитель Антилима, - черпают из тайника души самое животворящее. Чувство высвобождения или, по-другому, присутствия Бога. И доступно оно только тем, мой дорогой Юн, кто верит в своё могущество перед Смертью. Любой наркоман или висельник не в счёт. Ведь чтобы стать истинным сподвижником Чёрного ангела, нужно, вдобавок ко всему, иметь сильнейшую… нет… просто безумную волю к жизни”.

Сегодня я последую этой мудрости вопреки. Можете не прощать. Сегодняшняя выходка сильно… нет… безумно вас расстроит, учитель.

Пока я прогуливался по главной улице Ночного, на небе, под грохот салютов, успела пронестись эскадрилья “Драугров”. Команды “Вожака” и “Волчицы” пролетели следом. Вместе они нарисовали трезубец. Нарисовали знакомый символ, которому, надо признать, не хватало для завершения одной детали. Догадаться, кто его довершит, было не сложно.

Группа из “Саранчи”. По обыкновению покинув воздушный оборонный комплекс, что находился где-то в нижних слоях тропосферы, эта группа истребителей-перехватчиков едва заметно опустилась к трезубцу и прочертила на его поверхности диагональ. Затем, десяток секунд спустя, она поднялась выше и пропала из виду.

Это какой, триста восьмидесятый залп? Или…? Или…?

Я сбился.

Перехватчики, перед тем как полностью исчезнуть, оставили за собой витиеватые, красиво петляющие следы.

Но символ был завершён. Я увидел знакомую эмблему “Сил воздушной обороны Республики” и поторопился доказать себе, что он вызывает у меня восторг. Даже сейчас. Но у меня не вышло.

“Обвитый трезубец” перекрыл ночное небо и, как будто бы опускаясь, пару минут спустя начал расходиться по швам.

В голове возникла мысль. Я достал деревянную фигурку Покойника.

Нервничаешь? Да ладно? Думаешь, у тебя тяжёлая роль? Ха… как бы не так.

В чём-то мы не сходились. Например, в вопросах степени важности. Степени влияния на историю, если можно. Наш извечный спор - кто ценнее: образ или герой? Действующее лицо или фигура, которая его олицетворяет?

Архетип. Компромиссный вариант. Но Покойник всячески упирался. Делить роль архетипа с подростком, которому попросту не хватает терпения, чтобы перерасти период протеста, казалось ему унизительным.

Он не хотел быть частью идеи. Он не хотел быть составляющей замысла. Он хотел быть столпом. Единственным и неповторимым. А имя создателя… так, глупость. Всего лишь препятствие на пути к голой, не обременённой носителем сути.

Залпы начали стихать. “Адмиралтейский мул” разворачивал пушки и, как я и говорил, готовился к первым выстрелам.

Паузой воспользовались. С одного из динамиков я услышал: “Славьтесь! Славьтесь, Первые поселенцы! Славьтесь, и примите от нас скромную плату - наши почести! Вы дали нам начало, дали начало величайшей из цивилизаций, и всё, чего мы хотим, это беречь её колыбель. Здесь мы взрастим ваших потомков. Здесь отстоим вашу память. И здесь, на Панакриф-1, мы умрём”.

Панакриф-1. Название, которое совершенно никому не нравилось.

Вечный город, Столица столиц, Город тысячи городов - выбирать было из чего, а метрические имена и обезличенное “Панакриф-1” (или как её ещё называли - “Корифей”), мы оставляли на откуп диспетчерам и корабельному экипажу, прилетевшему откуда угодно, но только не из I Кольца.

По правде, я обожаю свой дом. Вечный город скрывал в себе огромное количество укрытий: улочки и лабиринты проспектов, рослые многоэтажки и полусгнившие хижины, районы от сотен тысяч до полумиллиона горожан. Для игры “в прятки” идеальней площадки и не придумать. Однако мешало одно - мой статус. Всей этой площадкой заправлял отец. А когда игровой площадкой заправляет глава Вечного города (и вдобавок - глава Республики), отвязаться от слишком яркого статуса было практически невозможно.

Но я совру, если скажу, что у меня плохо получалось. Совсем наоборот. Почти три года побегов сделали из меня мастера в этом деле. Спросите у охраны, которую ко мне приставили. Продираться сквозь вымышленные имена, подставных друзей и фальшивые доносы отцовским людям приходилось чуть ли каждую мою вылазку.

Улица Елейная. Главная улица, ради которой я и пришёл в Ночной.

Из себя она представляла продолжительную амплитуду, где за дорогой, усеянной выбоинами и трещинами, присматривали мигающие фонари и целая колонна из одноэтажных коробок. Где-то на самом дне амплитуды - между 11-м домом и 13-м - меня дожидалась вывеска “Одноногого фавна” - местного бара. Я называл его баром без репутации.

С левой же стороны к бару прижимался закоулок, и примечателен он был только торчащим оттуда багажником жёлтого цвета. Двухдверный Аластор. Машина, которая отрабатывала свою пенсию. Хозяином её был Наги - кутила Наги, - и, чтобы не показаться “треплом”, он всячески доказывал мне, что уже и сам не помнит, когда заводил её в последний раз. Открученные номера, глубокие вмятины, единственная фара, оставшаяся в живых. За всем этим скрывалась история погонь и поездок на точки сбыта, и, если верить Наги на слово, то я видел ещё не самую худшую версию его бедового “трудяги-самсона”.

Как я и говорил, машина отрабатывала свою пенсию, а точнее, работала зазывалой. Её желтый багажник примерно о том и кричал: “Ищешь дозу, подходи ко мне и жди!”. Подходил клиент. Семнадцать минут спустя к нему подходил Наги.

Пятнадцать и две минуты сверху. Идеальная пауза, чтобы отсечь внезапных туристов, замечтавшихся зевак или закурившихся барменов.

Ко мне Наги, если начистоту, выходил с неохотой. Во-первых, я - мелюзга. А с нас, мелюзги, денег особо не вытянешь. Плюс мы очень плохо выглядим в криминальных отчётах, если один из нас вдруг “подавится пеной”. Но во мне его бесило другое - мои бесконечные фокусы с переодеванием. Мешковатое худи и ободранные штаны с полуразваленными кроссовками - и вот я уже не сопляк из Архипелага, а сирота из приходского детского дома; майка в сеточку и цветастые широченные шорты с галошами - фермерский мальчуган, подрабатывающий у богача Глутвига пастухом. Я вырывал пуговицы, вытаскивал шнурки из ботинок, брызгал на себя машинным маслом и иногда изображал высокий дрожащий голос. Как итог: коротышка Наги за долю секунды, стоило обману раскрыться, оборачивался в Люцифера. Тычок в грудь, подзатыльник, пинок под зад. На мне пришествие Барона ада отражалось довольно-таки легко. Оскорбления опустим. Хотя стольким вариациям слова “гондон” в свой адрес я готов был поаплодировать.

Будучи в настроении, порой я перескакивал через багажник Аластора и заныривал в закоулок, который он охранял. И там, впереди, меня встречала уже другая машина: Плимут 1.1.7. А рядом - её хозяин: Конли.

В тот судьбоносный вечер, когда я впервые оказался в Ночном, моим первым укрытием оказалось заднее сиденье Плимута.

- Эй! Малой! Ты чего?! Ну-ка! Ты чего удумал?!

Приложив палец к губам, я зашикал и как только мог кивал в сторону выхода из улочки.

- А? Чего? Ты…? Ну уж нет! Нет-нет-нет, здесь ты не спрячешься! - он положил одну руку на спущенное стекло, а второй поводил в районе живота. - Выметайся! Ну же! Не глупи! Я повторять не буду!

Прозвучал щелчок. Из-под ремня барыги выползла рукоятка. Затем - барабан. Это был пятизарядный “Калека”. Барыга надавил на спущенное стекло и потянулся к дверной ручке.

На мою удачу, ему помешали.

- Мальчишка… не видел? Щуплый. Метр шестьдесят. Кудрявый такой.

- Мальчишка? - Конли убрал револьвер за спину и отцепился от ручки. - Какой ещё мальчишка?

- Обычный, на вид лет тринадцать-четырнадцать.

- Матерь божья! Малолетка? Уверены?

- Да. Так видел или нет?

- Нет-нет-нет, - Конли, чему я был несказанно рад, наконец-то перестал на меня пялиться. - Нет, с малолетками нет. Дел не веду. Золотое правило. На носу зарубил. Геморные они. Чересчур.

- Кулон. Фиолетовая сумка. На вороте подвязка из изумруда. Точно не видел?

- Ахренеть! Так он ещё и из “Кроны”?

- Да-да! Ну так что? Видел или нет?

Конли рефлекторно повёл подбородком и буквально на долю секунду снова на меня взглянул.

Я тем временем вжался. Потихоньку, елозя на сиденье, отполз. Затем у противоположной двери дотянулся до дверной ручки и приготовился к тому, чтобы её отдёрнуть.

Закоулок большой. Если что побегу. А там гляди и вырвусь.

Я топил Конли во всех оскорблениях, которые знал (к четырнадцати, надо сказать, их было не так уж и много), но затем, неожиданно для меня, он начал исправляться. Выпрямил взгляд, перестал дёргаться, медленно отошёл от машины и придвинулся к тем, к кому я его и слал, - к моим соглядатаям.

- Нет-нет. Говорю вам. Такого бы я запомнил. Может когда-то и было, пересекались, но не сейчас. Не за последний год. Простите. Нет, правда, тысячу лет кронов не видел. Они же трусы. Боятся одного только здешнего запаха. Да ещё и жмоты редкостные. Поищите лучше у Эрла.

- У Эрла?

- Да, у Эрла. У серого Эрла. Вы не знаете? На Архипелаге, думал, его все знают. Он тот ещё благотворитель. Одна трава да молитвы. И помощь… как их… обездоленным, да. Слышал, к нему должники прямо табунами ходят. Ищут места, чтобы исчезнуть. Посмотрите. Может он в последнее время и мелюзгой занялся.

- Хорошо. Спасибо за наводку. Но! Если вдруг заявится наш, то немедленно сообщи.

Один из охраны отца подошёл к Конли и сунул ему в руки картридж с ИС-адресом[1] - картридж с идентификатором ума[2], на который можно сбросить координаты или написать сообщение.

Они ушли. Немного обошли закоулок перед этим, приблизились к багажнику Аластора и, махнув Конли, попрощались с ним.

Конли вытянул голову и проводил незваных гостей взглядом. А после того, как убедился, что они точно ушли, с остервенением бросился на заднее сиденье своей машины и на меня.

- Ну, сучёныш! Что это?! Это что за хуйня была, а?! Ты кто нахуй такой?!

Он с силой вытащил меня из машины и схватил за воротник.

- Ты из кроны?! Правда из кроны? А с хрена ли на них погоны чёрные? А?! Они из президентских что ли? Ты из президентских? Ну!!! Чего молчишь?! Где подвязка? Где твоя, ебать её в рот, подвязка?!

- В сумке.

- Тогда доставай её! Сука… вот сука… Доставай! Живо!

Я потянулся к половицам и достал оттуда сумку. Протянул ему. Конли раскрыл её всё с тем же остервенением. Порывшись немного, он её вытащил - подвязку из изумрудных нитей. А затем он увидел то, чего не хотел видеть никогда в своей жизни: вышитого на подвязке трёхкрылого феникса, кружащего вокруг золотой кроны.

В панике Конли набросился на мою руку, вложил в неё подвязку и приказал спрятать. Я послушался. И пускай Конли оказался крепким малым (при нашем более близком знакомстве), его сердце, как и сердце любого жителя южных районов, могло попросту встать. Даже от вида подвязки, даже от её очертаний.

Всем известно: “архипелажные - зло”. И он частенько мне об этом напоминал. Напоминал, когда печалился, когда злился и когда смеялся. В ответ я лишь кивал головой и старался уходить от бессмысленных оправданий. Плата не сказать что соразмерная. Особенно для богатенького сопляка, чьи прапрапрадеды когда-то давно устраивали в южных районах “дни большого террора”.

Что ещё? Чем ещё я мог ему отплатить? Ну конечно же. Кассетные кроны и информация. С моими деньгами я помог Конли обновить электронику Плимута, а с помощью ума выгрузить на его приборную панель карту с маршрутами полицейских конвоев, которые курсируют во всех основных районах Вечного. Я поделился всем: и расположением всех блокпостов, и подробным досье всех работающих там оперативников. Понимать, как тщательно и на какой точке его Плимут будут досматривать, для Конли стало куда проще.

Но до всего этого он был напуган. Подвязка с трёхкрылым фениксом испарилась, в сумке, но только минуту назад, а я всю последующую минуту представлял из себя ничего более, чем приговор на пожизненное.

В общем, мне пришлось его успокаивать. На это ушла целая тройка часов. “Я просто бегу. Из дома. И всё. Я не пришёл тебя сдать. Мне не интересно, чем ты здесь занимаешься”, - мои уговоры слабо работали на “Калеку”. Револьвер, что Конли держал в руке, всё ещё был взведён.

Но потом барыга всё-таки успокоился. Он вернул “Калеку” к ремню, подал мне руку и помог подняться. Мы обнялись. Мне выдвинули условие: если я обману его, то вход сюда будет закрыт. Меня устраивало. И, чтобы закрепить условия сделки, мы с Конли снова обнялись.

Первое укрытие в Ночном районе. Если сравнивать, то самое необычное. Серый синтепон и кожезаменитель, натянутый на железные прутья. Никакого комфорта. Но по правде, он и не требовался. От убежища ждёшь другого: передышки. И на заднем сиденье Плимута, тем более если ты четырнадцатилетний сопляк, можно было передохнуть с запасом.

“Одноногий фавн” остался за спиной. Я оттолкнулся от дна амплитуды.

Впереди - всё та же реклама. Баннер с надписью “Единомышленник”. Заострённые чёрные буквы на грязном белом прямоугольнике. У левого края - надрез. Такой же, что и зиму назад. Десяток зим. Старая шпаклёвка, обветренный шершавый бетон и два семейства - Кусланды и Шен - этот кусок бумаги пережил их всех.

Ни у одной нашей политической партии не было такой масштабной рекламы, как у программы “Единомышленник”. О ней знали бездомные в Конском брюхе, знаменитости из Крытого берега, наши космические матросы, да что там, крысы в канализации - и те знали. Все знали, что моему отцу не хватает людей. Армия нуждалась в добровольцах, а добровольцы нуждались в статусе или цели в жизни.

Я побывал в программе. В корпусе “дэ”. Четыре месяца на полигоне, а потом - вылет. Оправдываться за него пришлось людям из редполитбюро. Те пытались доказать - и народу, и подчинённым отца - что причина моей неудачи: эмфизема лёгких, - но на самом деле (если брать слухи за достоверный источник) этой причиной оказалось систематическое неподчинение приказам вышестоящих. Судя по слухам, я был слишком избалован, горделив, не соблюдал режим и намеренно саботировал основу программы, не идя на контакт со своими “единомышленниками”.

Согласен. Звучит правдоподобно. У богатеньких сопляков даже первое “мама” не обходится без надменности, но вот какая штука… прожитый опыт не равно репутация, и люди из бюро, повторяя за журналистами строка за строкой, лишь сильнее отодвигали за скобки те вещи, которые я пытался им искренне донести.

Я убедился: правда никого не кормит. И даже чистосердечное признание, сказанное под запись где-то через сутки после вылета из программы, абсолютно беспомощно перед жёлтыми заголовками, редакционной политикой и страхом внеплановых обысков, спущенных “откуда-то сверху”.

Вы услышите этот рассказ. Обещаю. Услышите, что произошло в эти кошмарные четыре месяца, однако стоит сразу предупредить: рассказан он будет не мной.

А пока…

Пройдя баннер, я подошёл к железной изгороди. В тридцати метрах, около года назад, здесь прошёлся бульдозер - ровнять с землёй здание после пожара.

Получилось сровнять всё, кроме одной стены.

“Подноси свет”, а в народе - “Дарственная небесам”. Так эта стена и называлась. Благодаря граффити. И благодаря его автору, чьи названия, как бы он ни старался и сколько бы подписей не оставлял, всегда проигрывали фольклору местных.

Горин… неуёмный творец Горин. Городская легенда и целая кипа из ордеров на арест.

Держу пари, ты наврал мне, когда представился этим именем. Будь твоя воля, ты бы скрыл лицо и поскорее удрал, зная, чей я отпрыск. Но, слава богу, ты оказался труслив недостаточно. А я оказался достаточно убедителен, чтобы не свести нашу встречу к очередным объятиям моей охраны.

Мы поднялись на крышу - на здание бывшего военного госпиталя - и я увидел, как твоими руками Ночной раскрывает перед нами ещё одно своё неожиданное потайное убежище.

- Без хвоста. Без гостей. Без друзей, девушек или кого бы то ни было, кому ты, думаешь, доверяешь. - Горин не хотел заканчивать нашу встречу простым “пока”, - Поверь, люди болтливы. Одни болтливы, а другие обожают сенсации. И первые всегда - запомни, - всегда идут ко вторым. И если я внезапно попаду на обложку “Подоплёки”, то, уж прости за прямоту, виноват будешь ты. Ты и только ты. Ведь со мной работает только одно правило: привёл кого-то левого - считай, через час привёл целую толпу микрофонов и объективов”. Это были ещё одни условия сделки. Вторые по счёту. И мне не оставалось ничего, кроме как вновь закрепить их объятиями.

Простор и прекрасный вид. Удобный для подошвы битум. В новом убежище (не в обиду прекрасной машине Конли) я мог надеяться хотя бы на то, что у меня появится какая-никакая фора перед разбегом. Вопрос был только в том, насколько сильно людей отца мог вымотать такой длинный пролёт. По опыту прошлых побегов, пролёты в четырнадцать этажей давались им крайне трудно.

Подъём сменился. Я перешёл на плоскую тропу, отошёл от середины дороги и приблизился к обочине. Напал низенький песчаный вихрь. Он потянул за рукав, порезал меня кучкой консервов и засунул в карман оторванную кукольную голову. Набедокурив, он уплыл за спину.

В прошлом с вихрем обычно приносило бумажные вырезки. Обучающая хрестоматия “У”, журналы про уход за собой и осенне-зимнюю моду, фантастические альманахи “Десятая Параллель”, столичный “Дух Времени”. На этом пустыре к моей груди частенько прилипала подобная мишура. Нашинкованные статейки в одну колонку и плохо отпечатанные фотографии, киснущие от одного только соприкосновения с дождём. Мне оставалось только харкнуть в них и высморкаться. Сюрпризы местной пустоши я не особо любил.

Да и к тому же, только-только перелистнёшь первую полосу, заголовок: “Божье вмешательство”. А дальше по диагонали: “Отчий… бунт на Урсо-6.9… несогласные с курсом Республики… помог подавить…”. “Понятно”, - приходил я к выводу и стряхивал с ладоней эти помои, внутренне желая, чтобы вихрь, принёсший их, ими же и подавился.

От последнего, то есть “Духа времени”, меня действительно выворачивало наизнанку. Эта наспех сделанная газетёнка еженедельно, под строгим контролем кучи и кучи редакторов, рассказывала о любом дерьме, хоть капельку связанным с жизнью Отчего - нашей главной опоры в вопросах защиты республиканского суверенитета.

Подвиги, подвиги, подвиги. Парочка историй из тяжёлого детства, репортажи с благотворительных вечеров и хосписов, куда он, вот так случайность, периодически заглядывал.

Один из футбольных клубов, общество защиты животных, наша космическая программа. Что же их объединяет? Даже не знаю… Наверное, одно и то же лицо, что смотрит на тебя из каждого рекламного буклета.

Тогда напрашивается другой вопрос: как мы этого не просекли? Как не просекли и не опознали настолько очевидный пиар? Тут сложнее. Некоторые просекли, некоторые успели даже устать, в том числе и я. Но вы забываете, что такими методами рекламируют только символ, а символ, грамотно скроенный и редко замеченный за ошибками, не даёт скептикам и шанса. Плюс ко всему Отчий берёт харизмой. Несколько простых истин, удачная шутка, игра на камеру. А социальные метрики и наёмные сценаристы, засыпающие за круглым столом посреди летучек, нужны просто для того, чтобы приправить этот героический образ щепоткой неуязвимости.

Ощущение сопричастности вперемешку с около религиозным почтением. Скажите, кто бы из вас отказался испробовать от такого коктейля?

Вот и я был очарован. Расписывал тетрадные поля цитатами Отчего, а в рассказах с выбором - приводил его к очередной победе над недоумком Высью. Но потом я прозрел. И в этом мне помогло всего лишь одно событие - “Ты и твой кумир”. Как и десятки детей-победителей прошлых лет, я выиграл в лотерее и выцепил для себя целые сутки. Сутки, чтобы задать вопрос кумиру - какой угодно, - и пережить с ним очередное вдохновляющее на подвиги приключение. Я пережил и, могу сказать, остался в восторге.

Но потом настал последний час. Наша встреча заканчивалась. И Отчий продемонстрировал, как он на самом деле решает поставленные перед ним задачи.

Я струсил. Я не рассказал отцу, что видел, не стал использовать силу своей фамилии, чтобы заставить Отчего предстать перед судом, я попросту сбежал. И всё, о чём я мечтаю сейчас, это вернуть должок моей совести.

В частности, этому и посвящена моя сегодняшняя задумка. Нынешний я докажу себе прошлому, что моя несмелость — это сиюминутный просчёт, - и что в руках знающего человека показания Отчего, которыми он обязательно поделится, обретут форму и рупор.

Вот-вот всё закончится. Я исполню свою задумку. “Духа времени” не станет. И я, хоть и заочно, но выдохну.

Елейная улица… она заслуживала, чтобы хоть как-то её отблагодарить. Не придумав ничего лучше, я отдал честь, хотя знал, что за такое количество развилок и возможностей удрать от отца, она заслуживала куда большего. Однако поджимало время, а я, так уж вышло, прилично устал. Хотелось совсем немногого - перед прыжком заглянуть в любимый гостиничный номер.

Елейная помахала в ответ. На прощание она показала мне качающуюся арматуру, торчащую из-под земли, а затем подкралась очередным вихрем. Тот прыснул в лицо, и я инстинктивно прикрылся. Вытащив из кармана кукольную голову, я вернул пустырю его же подарок. Избавился от всего того, что могли неправильно истолковать. Когда меня обнаружат, рядом должна остаться только деревянная фигурка Покойника.

Пересёк крыльцо, в два шага дошёл до входа, добрался до стойки ресепшена.

Там меня встретила администратор.

Сольфи, моя старая подруга, занимала привычное место.

Я приблизился к ней и опустил глаза. В руках она держала изломанный корешок с коричневыми, явно кофейными разводами. Я удивился, что это была не пилочка для ногтей или персональный ум. “Значит, - пришёл я к мысли, - она нашла в себе силы на ещё одну бессмысленную попытку”. Это был бульварный роман, который не давался ей уже четвёртый месяц. Хотя стоит заметить, что конец книги был не так уж и далеко. И пока я бродил под праздничными салютами, Сольфи, по привычке отвлекаясь, уверен, на сообщения в уме, смогла ускакать вперёд на, ни много ни мало, тридцать или около того страниц.

Я кивнул. Она, ненадолго забыв о тексте, положила закладку, придвинулась на стуле, подняла взгляд и, следуя рабочему этикету, чутка неестественно улыбнулась.

- Снова?

- Ну да, снова.

- Говорю тебе, бежать вечно - не выход.

- А ты разве ладишь с мамой?

- Нет. Но я и не бегу.

- Не ври.

- Не вру.

- А по-моему…

- Так. Сперва подумай.

- Хорошо, если тема больная, то…

- Ой, не выделывайся. Как будто я не вижу, чего ты хочешь.

Сольфи подкатилась к стенке, остановилась у крючков с ключами и стала выбирать.

- А чего я хочу?

- Сперва позлорадствовать, а потом, когда защитная реакция спадёт, поговорить. Обстоятельно. По душам.

- Я не злорадствую.

- Но поговорить хочешь.

- Нет. Не то чтобы. Я здесь не за этим.

- А ты думал, я здесь за этим? Как бы не так. Допставки у меня нет, за психологические советы мне, вообще-то, не доплачивают.

- Но при этом бесплатно вправить мне мозги тебе хочется. Что-то не стыкуется.

- Уф-ф… я просто…!

- Да?

- …хочу тебе помочь…

- Нет, тебе просто скучно. А когда скучно, вакуум в мозгу требует сплетен, вот и всё.

- Какой же ты…, - она, покачав головой, сняла ключ и подкатилась обратно к стойке.

- …идиот.

- Идиот… так и думал. Ну так что? Чего я, по-твоему, на самом деле хочу, Сольфи? Именно сейчас?

- Господин Юн, ваш номер на 7 этаже, добро пожаловать, - на мгновение администратор вернула лицу неестественную улыбку.

- Ответ верный. Хорошего вечера. Спасибо.

Я быстренько закивал - осыпал её поспешными благодарностями - и поскорее подошёл к лифту, подбрасывая полученный от Сольфи подарок. Поступил грубо, но иначе её было не осадить. Она жила скучно, это правда, и такая жизнь, как я и говорил, создаёт вакуум, который обычно заполняют сплетнями. А Сольфи могла насочинять их прорву.

Источник сопливых историй или статус инкогнито? Козырь перед такими же подругами или моя безопасность?

Думаю, вы и сами догадались, какую выгоду я посчитал сомнительной.

Номер 721. Мой любимый. Но до него пройдёт около минуты. Откроется лифт, и сперва я услышу с конца коридора знакомую пластинку. Концерт Рэймса и Аттикуса. Вот оно - моё главное из убежищ. Встречало всё так же: припевами Аттикуса, вмятинами на обоях и запахом лимонного раствора, перебивающего сырость и перегар. Я подошёл к номеру и вставил ключ.

Нагретое от солнца покрывало встретило меня ещё одним запахом. Собственно, солнца. Плетёная ткань и старое дерево. М-м-м… эти летние ароматы я попросту обожал. И даже когда наступал закат, они отлично справлялись с тем, чтобы, находясь в номере, я не чувствовал дискомфорта.

Номер 721. Приземистый, неподобающе скромный, безрадостный, но всё такой же притягательный. По привычке, он отгонял от себя седину. Получалось со скрипом - в смысле прямом и переносном, - ведь ко всеобщему печальному виду, стоило мне снять сумку и бросить её на кровать, прибавился отзвук несгибающихся ржавых пружин.

Номер 721. Сегодня, как бы ни хотелось иначе, я попрошу от тебя немногого.

Подойдя к окну, я ещё раз представил, как буду выглядеть, когда приземлюсь. Повезёт, если только с раскуроченным носом. Могли лопнуть глаза, порваться уши, съехать нижняя челюсть. Картинка не для открытого гроба, поэтому шокировать я никого не хотел. Ни отца, ни учителя Антилима, никого. А особенно… Инку.

Странно, что я вспомнил о ней только сейчас.

Нас с Инкой связывала одна больничная палата. Связывала одна болезнь, одно горе и один исход. Пересечений достаточно, но недостаточно, чтобы она, по итогу, сумела смириться с моими взглядами. Она бежала, как и я, нуждалась в укрытии, как и я, однако остатки своих дней она решила посвятить заботе о незнакомцах. Я же смотрел шире. В мой план входила забота о всех, кому она помочь не успела бы.

Мы перестали видеться, и, так уж сложилось, что этот номер, который мы посвятили друг другу, достался исключительно мне.

Послышался залп. К пушкам “Адмиралтейского мула” напоследок присоединились салюты из пороха, вишни и янтаря.

Створка. Свежий воздух. Раскаты, приближающие грозу.

Моя дорогая Республика, обращаюсь к тебе: Ты. Разучилась. Видеть.

Выбравшись на подоконник, я обопрусь о перегородку, свешу ноги и суну руку в карман.

Отец. Учитель Антилима. Конли. Горин. Инка…

…Ольмо:

прошу, только не судите меня.

Вытащу фигурку. Поставлю её на подоконник. Затем - встану на карниз.

Я делаю это не от тщеславия или страха. Я делаю это, чтобы вы наконец начали действовать.

Небо затихло. Залпы сошли на нет.

Покойник останется позади и будет ждать, когда его обнаружат.

Фальшивый шаг. Затем реальный. Почувствую, как в полёте приластится ветер.

Приземлюсь. Приведу план в исполнение.

И дам начало той истории, которую я и задумал.

***

[1] ИС-адрес - индивидуальный сетевой адрес.

[2] ум – универсальный модуль; сокращение от умпи – универсальный модуль передачи информации.

Глава 1

Глава 1

Господин Тмур довольно рано понял, что ненавидит мейнстримные газеты. Они были бесхребетны и “чересчур невозмутимы”, заявлял он. На просьбы журналистов разъясниться, он приводил такой пример:

“Взять моего отца. Приходя с работы, он не ужинал. В первую очередь, стоило ему разуться, он брал в руки “Подоплёку”, садился в кресло и полчаса тратил на то, чтобы узнать, что происходит в мире. То есть о новостях он узнавал после шести, тогда как я знал о них уже с утра. Беззаботная юность, сами понимаете. Так вот, зная наперёд, какие статьи ему попадутся на каждой странице, я ждал того, как он на них среагирует.

Страница третья: статья о Ретусе-9, о спасённых во время пожара капуцинах - безразличие; четвёртая страница: 12-бальное землетрясении на Кониусе-1 - слабый зевок; девятая: новый акциз на табак с Меритуса-90 - почёсывание у шеи. Понимаете, к чему я? Но не это самое страшное. Дело совсем в другом. Дело было в его взгляде. В его мертвеющем взгляде, которому могли позавидовать даже самые настоящие мертвецы! И сколько бы статей ни пронеслось у отца перед глазами, сколько бы новостей, самых разных, он ни прочитал, ни единая строка в этих статьях не заставляла его повести бровью или хоть как-то ярко выразиться. “Подоплёка” буквально накладывала на него чары. Она высасывала из его тела душу, а из молодых очертаний лица, словно отрава, забирала жизнь. И с тех пор я понял для себя, что надо с этим что-то делать.

Я вышел на работу. Поработал спекулянтом, попытался организовать собственный хэдж-фонд, и, провалившись, перешёл к консультированию организаций для вывода их на РПО[1]. Деньги начали появляться. Серьёзные деньги. Появилась возможность сменить квартиру, машину и даже чутка подправить нос, который, признаться, бесил меня ещё с детства. Но всё это отходило на второй план. Первым делом, когда я поверил, что у меня действительно появились большие деньги, я пришёл к порогу заброшенного завода, спустился в подвал и увиделуставших, обставленных кружками кофе семерых доходяг: один занимался вёрсткой; двое - редактировали статьи трёх других, что сидели за компьютерами и буквально тёрлись друг о друга плечами; последний же занимался настройкой печатной машины.

Это была первая штаб-квартира “Единицы”.

Да-да, той самой “Единицы”, которая обвиняла государственную ГКБ[2] в связях с мафией и в продаже органов под её покровительством.

Я заговорил с главным из семёрки. Предложил спонсорство. Он заколебался, но услышав меня - убедившись, что я и правда горю их делом, наблюдаю за каждым их удачным или неудачным шагом, - дал согласие. Тем более деньги им и правда были нужны позарез. А когда рабочая смена подошла к концу, главный распечатал для меня копию свежего выпуска, передал в руки и вежливо попросили уйти.

Я ушёл. Сразу же поехал к родителям, подошёл к журнальному столику отца и демонстративно положил перед ним газету. Он с подозрением покосился - сперва на меня, потом на неё, - но в руки всё-таки взял. А далее, прочитав всего около четверти первой полосы, заинтересованно заёрзал в кресле. Затем перелистнул на следующую статью, поправил очки и пару абзацев спустя сильно нахмурился.

“Вот! Вот оно!”- крикнул я в мыслях и в тот же момент упал перед отцом на колени. Это его напугало, но меня это уже не заботило. Я заплакал. Я обнял отца и дождался, когда из вежливости он похлопает меня по плечу. Подошла мама и тоже приобняла меня, но это тоже было уже неважно.

Самое главное, я впервые почувствовал себя счастливым. По-настоящему! Я переборол “Подоплёку”, переборол её общепринятое признание и совершил то, к чему стремился долгие 17 лет! И не было больше ни обтекаемых формулировок, ни клишированных заголовков и мягкотелых статей! Их не стало. На тот момент. Как и не стало наложенных на отца чар.

Дочитав, он обратился ко мне и, отбросив отраву, копившуюся на лице многие годы, наконец вернул ему прежние молодые очертания.

И на это потребовалось пятнадцать минут. Пятнадцать! Понимаете? И как, скажите, можно этим не гордиться?! Вот поэтому я и горжусь. Горжусь больше всего на свете. И именно этим пятнадцати минутам я благодарен, что они определили меня и помогли окончательно убедиться, что я борюсь за правое дело”.

Тмур был меценатом и, судя по тому, что узнавали о нём журналисты, он и правда никого не обманывал. “Единица” стала его личной победой. Стала представлением его характера и души, а то, что происходило с газетой внутри и вокруг неё, лишь сильнее подтверждало её исключительный статус в обществе.

Каждый второй республиканец подтвердит - в главного “ребёнка” Тмура прилетало отовсюду. В разные периоды своего существования она противостояла мэру, горючим коктейлям, религиозным вождям, зелёнке, террористическим угрозам и целому списку предъявленных обвинений, однако господин Тмур, виртуозно отвлекая всё внимание на себя, обставлял всё так, что все эти смертельные выпады в сторону его детища превращались для них обоих в мелкие неурядицы.

“Единица” переживала и чуму, и войну, и голод. И нынче, чтобы бросить очередной вызов смерти, в её недрах готовили к выходу свежий 403-й выпуск.

Первая полоса, статьи-репортажи и деловой обозреватель с 4-ю по 8-ю страницы были готовы. Оставалось заполнить 9-ю и 10-ю. То есть страницы, что в редакции называли “будущей катастрофой” или просто “бедствием”. И обсуждением этого “бедствия” как раз занимались там, где это было уместней всего - в кабинете главного редактора.

- Ольмо.

- Да, господин Йорен.

- Просто Йорен. Ты же знаешь.

- Хорошо… господ… Йорен.

- Ольмо.

- Да.

Оба - и главный редактор, и молодой репортёр, - сидели друг от друга в метре, но говорили так, будто расставились по углам.

- Ты понимаешь, о чём я говорю?

- М-м-м, лишь предполагаю.

- Да? А я думал, что намекнул довольно конкретно.

- Вы доверяете мне “бедствие”, - полувопросительно ответил Ольмо.

- Нет, работу. Я доверяю тебе работу. Настоящую. С большими последствиями и возможным повышение. Но ты этому не рад. Так ведь?

- Нет, конечно, я рад… просто…

- Просто я затянул с этим.

- Нет-нет, что вы!

- Из-за “Висельной лодки” дуешься? Серьёзно? До сих пор?

- Говорю же…

- Полгода прошло, а ты так и смотришь на меня как на врага.

- Неправда. Господин Йорен.

- Просто Йорен.

- Да, господин… гос… Йорен.

- Да!

Ольмо выпрямился, выровнял руки, положил их на подлокотники и перенял от своего начальника уверенно-упрекающий тон.

- Вы не подумайте, я действительно рад.

- Просто…?

- Просто у “Висельной лодки” я, по сути, всю статью и собрал. Вы дали подготовить большую часть материала и всё равно отдали её Альду.

- И что произошло с этим материалом после 398-го? Он выстрелил? Попал на главную в 399-м? Альд стал нашим основным автором?

- М-м-м, нет.

- Тогда о чём разговор?

- Не знаю, госп… Йорен.

- Тогда перестань ныть и начни искать в этом плюсы.

- Начну.

- Скажи спасибо.

- Спасибо, госп… Йорен.

- И даже не спросишь - за что?

- Ах, да, за что же?

- За то, что я уберёг тебя от забвения.

- От забвения?

- Да, именно от забвения. От забвения и от смерти.

- Хм, об этом я не думал.

- Будь ты менее удачлив, Ольмо, а я чуть менее рассудителен, тебя бы ждал архив. А пыль в архивах, поверь мне, отравляет каждого. Особенно репортёров. Особенно молодых. А беспощадней всего она относится к их начинающимся карьерам.

В роговых очках главного редактора, периодически бликуя, отражался тёплый комнатный свет.

- То есть вы считаете, что нынешний материал намного удачнее?

- Именно. Ты же хочешь реальной работы? Проявить себя по-настоящему? Так вот, эта статья подходит для этой цели куда лучше.

- И почему вы так решили?

- “Авантгард”.

- Колонизаторская корпорация?

- Именно.

- А что с ней не так?

- С ней не так всё. Запомни. И они облажались. Публично и наконец-то по-крупному!

- Расскажете поподробнее? Введёте в курс?

- Конечно. Можешь подсесть поближе.

Тёплый комнатный свет в роговых очках господина Йорена перетёк из левого угла линз в правый, а затем обратно. И, словно густая краска, он перетекал в них в зависимости от того, как часто редактор водил головой.

Редактор продолжил:

- Эта гнилое скопище рабовладельцев наконец сделало так, что его обман раскрыли. Произошёл инцидент, на их языке - “несчастный случай”, - и прямо сейчас они судорожно ищут способа это дело замять. Никто об этом особо не трубит, но я нутром чую, что там всё не так гладко, как может показаться. Крысы всполошились, чересчур сильно, и нам остаётся только хорошенько покопаться, чтобы не упустить возможность. И покопаться придётся тебе, Ольмо.

- Так вы расскажете, в чём именно дело?

- Да. Материалы перед тобой. Взгляни.

Ольмо опустил взгляд на стол начальника и увидел раскиданную кучу папок. Где-то виднелись отчёты, где-то - досье, - но в основном в этой куче валялись расшифровки переговоров. Неподалёку от бумаг находился экран теле-ума, на котором проигрывалась запись репортажа с “5 канала”. Судя по репортажу, на записи происходил судебный процесс.

- Если вкратце, - начал редактор, - то в центре сюжета - два пропавших колониста из рабочей бригады.

Ольмо бегал взглядом по бумагам и выцеплял для себя важные точки сюжета: Луна-124 в системе Ноктюрн, бригада биологов из “Авантгарда”, миссия по микро-терраформированию участка 31.2.

- Из всех досье тебе стоит обратить внимание только на досье Гада и Авила. Из всей бригады, как убеждены родственники колонистов, только они до сих пор живы.

Бегающие по документам глаза продолжили вырисовывать общие намётки сюжета: облагораживание почвы, выращивание стресс-культур, разведение правильной микрофауны, подготовка участка 31.2 к прилёту рабочей бригады шахтёров из “Ансатта”, подразделения “Авантгарда”.

- Так что там произошло?

- Прибавь. Сам всё услышишь.

Ольмо переложил документы в правую руку и потянулся левой к переключателю громкости на теле-уме. Через секунду из динамиков выскочил голос прокурора:

“Вы убеждаете нас в том, что по местному календарю 21 числа в 21:51 бригада из 12 человек, будучи в сильном алкогольном опьянении, направилась в пещеры, где должны были проводиться шахтёрские работы, и попала под обрушение. Всё так?”

Камера выловила стол обвиняемых и спокойное лицо адвоката, а затем переключилась на трибуну и чуть менее спокойное лицо представителя “Авантгарда”.

Прокурор продолжил:

“- В контрактах вашей организации прописаны условия рабочего поведения, господин Альфур?

- Да, безусловно. В статьях 41.7 и 41.9.

- Это пункты типового контракта?

- Всё верно.

- И насколько часто нарушались пункты 41.7 и 41.9 вашего типового контракта работниками вашей организации до этого случая?

- Я не могу разглашать конкретных цифр.

- Я спрашиваю лишь, насколько часто.

- Я не могу высказывать оценочные суждения.

…”

Запись заседания продолжилась. За следующие пять минут Ольмо узнал, что работы на участке завершились спустя 14 месяцев и 4 дня. За бригадой должно было прилететь судно с обратным маршрутом на Ноктюрн, а затем на Корифей. А несчастный случай в шахтах произошёл за два дня до прилёта обратного судна.

- Могу убавлять?

- Нет, перемотай на сорок третью. Осталось ещё кое-что.

Ольмо промотал запись и включил на словах всё того же прокурора:

“- В заключении вы указали, что после спасательных работ бригады МЧС, прилетевшей с Ноктюрна, в пещерах были обнаружены тела всех 12 участников рабочей бригады. Это так?

- Всё так.

- Однако у нас есть доказательство того, что кто-то из участников рабочей бригады всё-таки выжил”.

Прокурор указал куда-то за кулисы зала, и оттуда помощник судьи вынес кассетный проигрыватель. Прокурор продолжил:

“Господин судья, господа присяжные, на этой записи предположительно слышен голос одного из выживших бригадиров. Сама запись была сделана на судне, на котором один из выживших предположительно поднялся с поверхности Луны-124 и на котором собирался долететь до спасателей”.

Камера выловила, как судья кивнул в сторону помощника, после чего помощник включил запись с кассеты:

“…ТС-387”, “код красный”, “…четыреста сорок один”, “не верьте…”.

В зале заседания на долю секунды зависла тишина. Но затем кто-то из присяжных начал активно переговариваться, и его домыслы подхватили другие присяжные.

В их переговоры встряли рассуждения самого Ольмо:

“ТС-387” - явно номер судна. А какого: доставки, обратного маршрута?

“Код красный” - очевидно сигнал тревоги.

“Четыреста сорок один” - пока непонятно. Порядковый номер сигнала тревоги? Номер другого судна? Гражданского? Военного?

“Не верьте” - главный вопрос. За это и зацепился Йорен?

Рассуждения репортёра прервал голос начальника.

- Ну? Что думаешь? Куда лучше “…лодки”? - Йорен убавил громкость на теле-уме и обратил ухмылку на своего подопечного.

- Конечно, сюжет стоящий, госпо… Йорен.

- И ты берёшься?

- А разве есть выбор?

- Вообще - нет, - редактор с победным выражением лица взглянул на смутившегося репортёра. - Главное, что тебе предстоит выбрать: закончить статью пораньше или опять дотащить материал до дедлайна.

- А какой срок?

- Ровно две недели.

Отражение тёплого света в очках редактора сжалось до отдельных крохотных точек. Он резко поднял голову, повернулся в кресле и вгляделся в панорамное окно кабинета.

- Я свободен?

- Да. Не забудь взять материалы. Расшифровки с зала суда в отдельной папке.

Ольмо кивнул, сгрёб в руки все материалы для статьи и, встав с кресла, на прощание поклонился.

- И ещё. Увидишь Маика, передай, чтобы тоже зашёл.

- Да, хорошо, Йорен.

- Давай.

Начальник махнул тыльной стороной ладони и взялся за ум. Дверь в его кабинет закрылась.

Ольмо повернул ручку, услышал, как начальник почти сразу же до кого-то дозвонился и, разобрав лишь имя и пару обоюдных любезностей, отошёл от двери и направился мимо фойе, в коридор.

“Две недели. На “…лодку” давал больше - две недели и четыре дня. Расчёт с поправкой на опыт или долго выбирал между мной и Лаитой? А может просто поздно унюхал потенциал? Теперь никакой разницы. Важно, что он мне доверился и достал историю. Осталось только вцепиться в неё, как следует облагородить и посадить на нужные крылья”, - и пока Ольмо радовался своей удаче, то и дело ему на глаза попадались колючие взгляды коллег, которые пытались угадать по его лицу, насколько близко разговор с начальником подпустил его к ним.

Ольмо этого не боялся. Старую гвардию он уважал, но также он знал, что в “Единице” в принципе нельзя “засидеться” и понятие “подсидеть старичка” тут практически не применялось. Смена поколений в газете работал так, что старого автора тут увольняли почти сразу же, как только оказывалось, что ни один его материал не проходит редакцию в четыре выпуска подряд.

Догадки на лицах коллег исчезли - Ольмо отвернулся. Затем он прошёл дальше по коридору и спустя пару минут добрался до своего рабочего стола.

Первой его встретила сгорбившаяся фигура Маика. Тот что-то печатал. Судя по тому, как спешно бегали пальцы по клавиатуре, Ольмо предположил, что у его коллеги наконец получилось взять парочку хороших комментариев для его новой колонки.

- Кто на этот раз? Лоик? Фенрир? - Ольмо подошёл к своему столу и, отодвинув стул, приготовился в него рухнуть.

- Не-е, этих можно списывать. Не выходят на связь. Уже неделю.

- Думаешь, их…

- Наверняка.

- И ты не боишься?

- Чего боюсь?

- Ну-у-у, они могли тебя, к примеру, сда-ать, - протянул вопросительно Ольмо. - Найти ум, переписку с тобой, отдать слауту[3] на трассировку.

- Вряд ли. Лоик работал на мелкую шишку. На “зелёных”. А эти с арлинком[4] не дружат. Чистокровные уличные. А если ты не барыжишь в арлинке, то и слаут тебе не нужен.

- А “фиолетовые” Фенрира?

- Эти? Эти посреди войны.

- Так же? С “конкистой”?

- Да, всё ещё с ними, - Маик на секунду отвлёкся и с одобрением посмотрел на коллегу. - Смотри-ка. Следишь. Я польщён.

Затем, вернув глаза на экран, он откашлялся и прошептал концовку записанного предложения.

- Ты бы нос не задирал. Тебя уже обгоняют.

- Кто?

- Йенсен.

- Из “Честного слова”? Этот южанин-шаромыжник?

- Да, он тоже про банды пишет. Причём с тобой одновременно.

- А, да? Серьёзно?

- Только не говори, что ты с ним пересекался.

- Ну-у… да, пересекались. Но мы…

- Вы пили?

Маик задумался. Раздумья заставили его опять отлипнуть от экрана.

- Можешь не отвечать.

- Да всего-то пару кружек!

- Язык твой - враг твой, Маик, - Ольмо с усмешкой посмотрел на коллегу и стал ждать, когда тот по привычке сложит брови домиком.

- Но я же не мог ему выдать…

- О чём пишешь? Поверь.

- Чёрт! - Маик выругался и всё с тем же расстроенным выражением лица стукнул ладонью рядом с клавиатурой.

- Грёбаная история про угоны, - произнёс Ольмо.

- Грёбаная история про угоны, мать её! - воскликнул Маик и вспомнил ту расторопную стажёрку, что буквально выкрала из-под носа его статью.

Предновогодний корпоратив. Девушка, пришедшая в “Единицу” три дня назад. Четыре бокала виски и один чересчур развязавшийся язык. Гордиться тут было нечем. Флиртующая стажёрка оказалась больно уж хороша собой, а играть мышцами приходилось настолько давно, что одинокий журналист в лице Маика не выдержал и, оставив позади кучу историй уже написанных, стал козырять теми, что только предстояло, конечно же “по секрету”, перенести на бумагу.

Покачав головой, Маик избавился от образа стажёрки, обратил взгляд на экран и, накинув пальцы на клавиатуру, начал бесцельно тарабанить по клавишам, чтобы, словно ища нужные ноты за фортепьяно, вернуть себя в текст.

Ольмо тем временем подкатился к столу и выкинул материалы для статьи, что вручил ему главный редактор.

- Забыл сказать, тебя ждёт Йорен.

- Ты был у него? Что он тебе предложил?

- Да ничего особенного. Сказал, что я созрел для последней страницы в 403-м.

- Да ладно? Врёшь?

- Ещё бы.

- Так и знал.

- Но Йорен правда тебя ждёт, - Ольмо щёлкнул пальцем по офисной неваляшке, что стояла под монитором. - И я бы не стал заставлять его ждать.

- Да-да, понял. Надеюсь, это будет что-то путное. Что-то между увольнением и заголовком на первой полосе.

- Ага, мечтай.

Маик отстал от клавиш, поднялся из-за стола и, чего не ожидал Ольмо, зачем-то подошёл вплотную.

- Кстати. Тебе передали. От кого - не знаю.

Ольмо отвёл взгляд от неваляшки и перевёл его на пальцы Маика. Между указательным и безымянным торчал конверт голубого цвета.

- И ещё… тоже тебе.

В другой руке материализовалось что-то, похожее на вырезанную из дерева фигурку.

- Даже не скажешь, кто передал?

- Не скажу. Уже на столе лежало, когда я увидел.

- На твоём?

- На твоём.

- Ага, и ты его значит стащил.

- Называй как хочешь.

- И что внутри?

- Наверное, любовное послание от одного из твоих фанатов, - улыбка Маика выглядела чересчур натянутой.

- То есть ты так и не заглянул.

- Нет. Совесть проснулась. Ну? Берёшь или нет?

Ольмо оглядел своего коллегу, выхватил из его рук конверт, а потом фигурку.

- Мой тебе совет: если по письму понятно, что пишет девка, замни край. Правый нижний.

- Почему?

- Там адрес будет. Главное, не переписывай его. Запоминать тоже не советую. А лучше продолжай писать. Если дорастёшь в письме, то дорастёшь и до фанаток с принципами.

- Хм, ну-у… ладно, - Ольмо с ухмылкой посмотрел на коллегу и иронично отдал ему честь.

Тот, одобрительно кивнув в ответ, наконец отвернулся, отошёл от стола и направился к выходу. А через пару секунд его сгорбленная фигура, недавно нависавшая над столом, исчезла за поворотом.

Части послания - фигурка и голубой конверт. Ольмо поставил сперва фигурку, поставил рядом с разбросанными материалами для новой статьи, а взявшись за конверт, сперва осмотрел его лицевую сторону.

На ней были начерканы чьи-то инициалы: Ю.И.

Ю.И… Ю.И… Ю.И… Что за Ю.И.?

Варианты в голову приходили самые разные: от знакомых по потоку в журфаке до последних пьянчуг, у которых Ольмо брал комментарии во время репортажей. Но кто из них умел вырезать из дерева? И кто из них был так уверен в себе, что подумал, что они с Ольмо действительно тесно знакомы?

Инициалы оставались загадкой, даже спустя минуту. Ольмо, еле сдерживая разгорающееся любопытство, всё-таки перевернул конверт, намочил край ногтя и через несколько неудачных попыток подцепил бумажный язычок. Аккуратно оттянув язычок по линии склейки, он сунул пальцы внутрь и наконец достал письмо. Развернул, пробежался глазами.

Догадки так и не развеялись.

Он бросил взгляд на первый абзац, перечитал первое предложение и, приноровившись к незнакомому почерку, полноценно сфокусировался на письме.

Начало письма звучало так:

“Мы празднуем “День первого поселенца”. Каждые пять лет - “Юбилей нового Восхода”. Наши дальние предки придумали “Урожайную ночь”, а верные вассал-планеты - “Золотой полдень”.

Зелёный порох, белая вишня, красный янтарь. И это только часть цветов. Я мог бы перечислить всё, что видел в раскраске наших салютов, но зачем? Вы уже знаете главное. Зелёный, белый и красный - цвета, важнее которых ничего не было; цвета, которые отсылали к одному и тому же, - к флагу Великой Республики…”

Глаза добежали до нескольких других абзацев:

“Стоит сказать, у меня было хорошее предчувствие. Предчувствие эйфории, которое охватывает человека перед прыжком под поезд…

…улочки и лабиринты проспектов, рослые многоэтажки и полусгнившие хижины, районы от сотен тысяч до полумиллиона горожан. Для игры “в прятки” идеальней площадки и не придумать. Однако мешало одно - мой статус. Всей этой площадкой заправлял отец. А когда игровой площадкой заправляет глава Вечного города (и вдобавок - глава Республики), отвязаться от слишком яркого статуса было практически невозможно…”

***

Ю.И… Ю.И… Ю.И… Ю…?! Да ладно! Не может быть!

От осознания Ольмо слегка передёрнуло. Он откатился на стуле, схватил письмо обеими руками и стал проглатывать следующие абзацы как умалишённый:

“…Улица Елейная. Главная улица, ради которой я и пришёл в Ночной…

…Я побывал в программе. В корпусе “дэ”. Четыре месяца на полигоне, а потом - вылет…

Елейная улица… она заслуживала, чтобы хоть как-то её отблагодарить.

…Послышался залп. К пушкам “Адмиралтейского мула” напоследок присоединились салюты из пороха, вишни и янтаря.

Створка. Свежий воздух. Раскаты, приближающие грозу…

…Отец. Учитель Антилима. Конли. Горин. Инка…

…Ольмо:

прошу, только не судите меня.”

- Ю.И… Юн Инглав… боже мой… что ты…? Что ты наделал? - произнёс дрожащим голосом Ольмо и осмотрелся вокруг.

Вокруг, к счастью, не было никого. Никто не увидел, как дрожь в его голосе потихоньку перетекла к плечам, а затем и к пальцам.

“…Я делаю это не от тщеславия или страха. Я делаю это, чтобы вы наконец начали действовать…”

- Я… я не понимаю…, - Ольмо услышал, как в момент охрип, и почувствовал тошноту, подступающую к горлу. Он смял нижний край, как и советовал Маик, а затем побежал глазами по стенам, чтобы больше с текстом не пересекаться.

“Это всё какая-то злая шутка. Это всё какая-то злая шутка. Это всё…”, - повторял он из раза в раз про себя, а потом, представляя в голове образ друга, покончившего с собой, в первую очередь вспоминал, как тот улыбается.

Несколько строк. От зарытого в воспоминания друга осталось всего лишь несколько строк. Но Ольмо их так и не дочитал.

Дрожащие пальцы уронили письмо, а намокшие веки, затянутые внезапной бледной пеленой, невероятно сжались.

Так он просидел целую минуту. А затем вспомнил о фигурке и, открыв глаза, первым делом обратил всё внимание на неё.

В руках она казалась довольно увесистой.

Я не помню, чтобы Юн рассказывал про резные фигурки. Покойник? Это ты Покойник? Почему он отправил тебя мне?

Репортёр покрутил фигурку на ладони и вдруг заметил, что в её спине вырезана тонкая выемка. Саму выемку разрезала напополам то ли ткань, то ли ещё одна свёрнутая записка.

Ольмо ухватился за этот разрез пальцами и обнаружил, что это действительно был ещё один бумажный свёрток.

Вытерев рукавом лицо, он вытащил записку и как можно скорее её развернул.

На ней, всё тем же почерком Юна, было написано:

***

Притча.

Часть 2.

“И в чём же моя вина? Почему я должен испытывать вину за существо, что само отказалось от моих даров? - высказался первый бог. - Он по жизни выбирал спесь, а не моё смирение. Выбирал саморазрушение, а не моё чувство родства. И потому я отказываюсь принимать то, за что я не в ответе!”

Первый бог, которого в народе называли Одриком, отвёл взгляд от Покойника и прошёлся вдоль ряда братьев и сестёр. Они озирались. В смущении они цеплялись взглядом за злое выражение лица Одрика и старались убедительно кивать, чтобы выказать одобрение его словам. Но у них получалось это так неуверенно, что Одрик сам заразился их неуверенностью.

Он боялся взглянуть на Покойника. Тот не говорил ничего. Его мысли больше ничего не выражали. Однако страх усомниться в своей правоте заставлял Одрика как можно дальше уводить взгляд. Горизонт не олицетворял собой вину, не трогал лишний раз память, и поэтому Одрик спрятал взгляд там. Но оттуда не следовало и одобрения. Горизонт предательски оставался холоден, и первый из семи богов стал искать глазами то место, которому можно было без особых сложностей передать чувство вины.

Холм? Но он тоже молчал. Молчал возмутительно и трусливо. И вместе с недоумением на лицах других богов становилось похоже, что Одрика на самом деле избегают. Но ведь он не виноват! Он не виноват в гибели случайного смертного, павшего от обычной стрелы!

Однако Одрик всё равно ощущал на себе осуждение. В городах людей с таким настроем проходили похороны царей-живодёров. И Одрик чувствовал - теперь само присутствие Покойника делало из него такого царя.

Бог остановился и вновь заговорил в оправдание:

“Я не виновен. Я всего лишь сеятель. Я посеял кротость в твоей душе и был убеждён, что ты примешь её в исконном виде. Кротость помогала расти твоей благодарности - перед своим наделом, перед семьёй и перед своими свободами. Но как только эту кротость тронули амбиции государя, как только он отдал приказ набирать добровольцев в войска, ты не раздумывая подменил мой подарок чужеродным тщеславием. Моя кротость должна была вырасти в чувство единства. Она должна была воспитать в тебе любовь к ближнему и его свободам. А ты, не разглядев обмана в военных куплетах, поспешил положить мой дар в основание слепой веры”.

“Тогда почему ты меня бросил? - вдруг ответил Покойник. - Почему ты не воззвал ко мне и не перебил мои молитвы предостережением? Я остался с обманом один на один и нашёл утешение в облике предводителя, когда сильнее всего нуждался в облике своего творца”.

Мысли Покойника прозвучали тревожно. Они пронеслись громом в голове Одрика, раздробились на пещерное эхо и быстренько разбежались, пока бог, приходя в себя, раздумывал над ответом.

“Неужели боги способны только на испытание верой и не способны брать на себя ответственность?” - прозвучали остатки мыслей Покойника. И Одрик с неудобством обнаружил, что голос этих остатков принадлежал не Покойнику, а ему.

Конец 2 части.

***

Дочитав, Ольмо подкатился к столу и положил на него фигурку. Второе письмо он положил рядом.

Друг, покончивший с собой, явно хотел что-то сказать. Но что именно? Это какая-то метафора? Ещё один призыв к действию? Неужели это как-то связано с протестом Юна против отца и Республики?

Трезвым догадкам мешало состояние шока. Ольмо уловил, как по коридору застучали ботинки Маика.

Репортёр вытерся. Затем он выдвинул верхнюю полку и второпях сгрёб в неё всё, что прислал ему позабытый друг. Покрасневшие щёки он попытался скрыть за движением в сторону окна.

Маик прошёлся рядом. Усевшись в кресло, он упёрся лицом в монитор и как ни в чём ни бывало продолжил печатать. Несколько предложений из новой колонки про городские банды прозвучали вслух.

Юн Инглав…

Скажи, ради чего? Ради поиска виноватых? Даже если и так, то почему…? Ты же мог связаться? Почему не написал? Я же мог тебе…

…помочь”, - неуверенно закончил Ольмо и услышал, как то же самое в голове произносит Юн. Остатки мыслей покойника. Они звучали в притче, а теперь, кажется, зазвучали за её пределами.

Заваленный бумагами кабинет. Чуть позже - заваленная мыслями голова. Остатки затребовали ответов. И от тех, к которым навскидку пришёл репортёр, ему стало не по себе.

***

[1]РПО – рынок публичных организаций

[2] ГКБ – городская клиническая больница

[3]Слаут – сетевой энтузиаст или специалист по сети. Слаутов разделяют на «белых», «чёрных» и «серых». То есть к ним относятся как создатели ПО, так и те, кто занимается их взломом

[4] Арлинк – упрощённое обозначение термина АР-линк (линия, либо связь, Агнесс-Рукнера), что в свою очередь обозначает технологию сетевой связи внутри опорной сети ОНЗ – открытой невидимой зоны