Поколение победителей 2.0 (версия 2026)

Глава 0. Здравствуй, 1965!

Из-под добрых царей Льётся в рты мармелад © ДДТ

Ненавижу зануд!

С виду вроде приличный мужичок в пиджачке, а как акт подписывать — без малого до скандала довел мелкими придирками:

— А чего они так шумят, когда включаются?

— Это нормально, что лампочки мигают на коммутаторе?

— Тут ничего не перепутали?

— Компьютерный провод рядом с электричеством — разве так можно?

Ничего ведь не понимает. Просто пытается выглядеть умным.

Хотя… нет. Все проще. На откат напрашивается. Для районного айтишника такой шанс выпадает хорошо, если раз в несколько лет. До наглости столичных «закупщиков», которые сразу называют сумму, ему еще далеко. Ведь видно — мучается человек. И взять хочется, и страшно — упорно косит глазами мимо моего вопрошающего взгляда.

Сто лет не знал бы, что есть такая дыра на Среднем Урале, но пришлось ехать самому. Бригадир монтажников с заказчиком не справился, хотя выпил с ним не один литр пива. Ничего, в кризис еще не так раскорячишься.

Я защелкнул замки инструментального чемодана.

— Ну что, акт подписываем?

Мужик пожевал губами.

— Да… почти.

Ну конечно. Если заказчик говорит «почти», значит разговор только начинается.

— Что еще смущает?

— Да вроде все нормально…

— Но?

Он виновато пожал плечами.

— Если потом что-нибудь сгорит… Нам ведь новое оборудование до следующего года никто не купит.

Вот оно что. Пожалуй, не жадность, обычная провинциальная бедность.

— Может, вам оставить материалов для обслуживания сети в будущем? — я чуть поддел носком кроссовка сумку с инструментом. — Или сразу о будущем апгрейде думаете?

О, сработало! Как стержень вставили в человека.

— Кабель, разъемы?

Он кивнул.

— Инструмент?

Его взгляд соскользнул на мою новенькую обжимку.

Полторы сотни долларов, между прочим. Настоящий шведский Pressmaster, а не китайское недоразумение. Нет-нет, перебор. Тут нового заказа в ближайшую историческую эпоху все равно не будет, хоть весь завод озолоти.

— Извиняй. Эта еще не раз меня кормить будет.

Он даже не расстроился.

— Да я понимаю…

Еще через десять минут намеков вопрос был закрыт. Две неполных коробки витой пары, несколько горстей дешевых разъемов и все неиспользованные остатки розеток, патчкордов и прочих полезных мелочей. Как отдельный презент — новенький домашний Wi-Fi router с модным DD-WRT внутри, будто чувствовал — захватил с собой. На круг — долларов двести — зато акт наконец оказался подписан.

В компенсацию потерянного времени забрал себе в коллекцию остатки былой роскоши, вернее, ту кучку металлолома, которую раньше именовали «компьютерной сетью». Но выбрасывать электронику рука не поднялась. Сегодня не пригодится — завтра станет донором.

Домой с небольшого фанерного заводика — именно его сеть мне пришлось доводить до ума — выехал ближе к вечеру, после жалкого «обедоужина» в засиженной мухами столовой. Хотелось верить, призрак скатерти в странных разводах не будет долго преследовать мой желудок. Пока миную Н-Петровск и протрясусь триста километров по кочковатому асфальту до Екатеринбурга, организм еще и не то переварить успеет. И добавки попросит.

Пара минут ожидания, пока замшелый дедок доковыляет от будки до ворот проходной, — наконец в зеркале заднего вида скрылись ржавые створки в ошметках сине-зеленой краски и унылый бетонный забор, до которого не было дела даже любителям граффити.

Темный сосняк вплотную обступил узкую ленту седого асфальта, вздутого горбами гравия. Ремонта этот заводской выезд не видел минимум лет десять. Впрочем, после успешно закрытого заказа это казалось сущим пустяком. В колонках играла скорповская Lorelei, впереди было триста километров дороги, и жизнь снова выглядела вполне удавшейся.

* * *

Трасса закончилась внезапно.

Не поворотом, не ямой, не знаком «Ремонт дороги». Просто исчезла. Мозг еще пытался понять, что увидели глаза, а правая нога уже впечаталась в педаль тормоза.

Под ступней бешено застучала АБС.

Поздно.

Боевой «RAV4» сорвался с полуметрового уступа и ухнул в здоровенную лужу. Глухой удар, фонтан грязи, мгновенно залепивший лобовое стекло, еще удар… еще… Машину тряхнуло несколько раз, развернуло боком и мягко, почти ласково, приложило передним бампером обо что-то деревянное.

Приехали…

Двигатель продолжал негромко урчать.

Невероятно. Умеют японцы машины делать.

Первым делом ощупал себя. Руки целы, ноги шевелятся, крови нигде нет. Только сердце колотится так, будто решило наверстать все, что не успело за последние полминуты.

Хорошо все-таки, что новый Accord остался в гараже. Для поездок по подобным дырам старая «Тойота» подходит куда лучше. Десять лет машине, зато честный рамный характер… ну, почти рамный. Да и заказчики из небольших городков относятся к потрепанному внедорожнику с куда большим уважением, чем к пижонскому седану.

Я осторожно открыл дверь и выбрался наружу.

Повезло. Под ногами — толстый хвойный ковер. Еще метр назад — и пришлось бы месить грязь в кроссовках. Еще метр вперед — и разнес бы передок о сосну. А так легко отделался. Всего пара царапин на бампере, в луже никаких масляных разводов.

Стоп.

А где дорога?

Впереди вместо трассы тянулась узкая грунтовка. По ней если и ехать — то на тракторе. Или, на худой конец, на «уазике». Следы колес тоже не радовали — недавно здесь буксовало что-то тяжелое и грузовое.

Я медленно повернулся.

Позади, за разбрызганной по обе стороны грандиозной лужей, тянулся странный земляной уступ. Тот самый, с которого я только что слетел.

Понятно!

Потерял сознание, всего на мгновение — машину бросило на обочину.

Говорят, такое бывает. Хотя для старости вроде рановато, в двадцать восемь-то лет. Крупно повезло, что попалась лесная дорога. Иначе намотало бы на дерево — и вызывайте МЧС с мегакусачками вырезать меня из металлолома.

Пока мысли с трудом пробивались сквозь растрясенные извилины, ноги сами несли организм к дороге, в обход водно-грязевой преграды. И чем ближе подходил, тем сильнее сознание било тревогу.

Не бывает таких ровных срезов обочины. По крайней мере, не на Урале. И уж тем более чтобы кромка плавно закруглялась в лес, едва ли не вплотную к деревьям. «Как ножом отрезало» — слишком слабое сравнение. Скорее уж поработал гигантский гидроабразив. Даже камни оказались аккуратно рассечены. Не расколоты. Именно разрезаны.

Так не бывает.

Подобрал вывалившийся из стенки кусок гравия. Срез оказался идеально ровным, почти зеркальным. Зашвырнул его в лес, потом пнул уступ. Посыпались такие же аккуратно рассеченные камешки.

Мозг ощутимо щелкнул предохранителем.

Почему? Как? Зачем? Кто?

Глупые вопросы. Главное сейчас — понять, как вернуться к тем самым воротам фанерного заводика. На машине через такое не перебраться, объезда не видно.

Но что-то здесь определенно не так…

Ладно.

К черту машину, пешком надежнее.

Почти бегом вернулся к «RAV4», выдернул ключ из замка зажигания, коротко пикнул сигнализацией и тем же темпом выбрался обратно, на такой привычный, жеваный временем асфальт.

Вот только… что там впереди?

Метрах в сорока асфальт снова обрывался знакомым срезом. А за ним кто-то шевелился.

Заорать: «Люди!»?

Глупо.

Подойти и поздороваться куда разумнее.

Вот только… Чем это воняет?

Ответ нашелся сразу.

Сразу за кромкой асфальта, на уже знакомой размокшей грунтовке, лежала задняя половина конской туши. Идеально ровный срез. Будто животное рассек гигантский нож. Ни рваного мяса, ни раздробленных костей. Все тот же невозможный гладкий разрез.

К горлу подкатила тошнота.

Из оцепенения меня вывел сердитый окрик:

— И что уставился?

Только теперь я заметил телегу. Самую обыкновенную, на деревянных колесах. Возле нее стояла сердитая тетка. До моего появления она яростно рылась в сене, вытаскивая какие-то узлы, но теперь замерла и настороженно следила за каждым моим движением.

В руке она крепко сжимала топор. Старый, покрытый ржавчиной, наверняка сто лет не точенный. Серьезным оружием он не выглядел, но хозяйке явно добавлял уверенности.

И, если честно, понять ее нетрудно.

Что она сейчас видит?

Здоровенного парня. Под метр девяносто ростом, далеко за сотню весом. Да, знаю — надо меньше налегать на пиво и чаще заглядывать в тренажерный зал. Джинсы. Кроссовки. Черная ветровка поверх клетчатой рубахи. Короткая стрижка. Вполне славянское лицо… если не считать слегка узковатых глаз — обычная для Урала башкиро-татарская примесь.

А ну как он что дурное измыслил?

— А… Здравствуйте. Вы как сюда попали?

Ничего умнее в голову не пришло. Но вежливое обращение помогло — тетка заметно расслабилась.

— Домой ехала с выселок, а тут… — не найдя слов, она махнула рукой в сторону погибшего коня.

— В Н-Петровск?

— А куда ж еще? — теперь удивилась уже она.

— М-да…

Локация совпадает.

Не мистика и не сон — слишком уж все настоящее.

Значит… Эксперимент.

Военные. Или какие-нибудь яйцеголовые из закрытого института. Испытывали какое-то новое оружие. Они ведь, кажется, ничего кроме оружия и не изобретают. Вырезали кусок дороги и перебросили его в соседний лес. Вместе со мной.

Я машинально огляделся.

Точно — в сумерках отчетливо белели свежие срезы деревьев. Один. Второй. Третий. Получался почти правильный круг метров сорок, а то и пятьдесят в диаметре.

Чудо, что на дороге не оказалось автобуса или бензовоза. Или дом вместе с жильцами. Коню, конечно, не повезло, но могло быть куда хуже.

Главное сейчас — по-тихому исчезнуть.

А то набегут люди в погонах и быстренько изолируют всех свидетелей ради соблюдения секретности. В лучшем случае заставят подписать бумагу о неразглашении. А потом закроют выезд за границу. Очень не хотелось менять Египет и Таиланд на грязноватые сочинские пляжи.

В худшем… Да кто их знает!

— Тебя как зовут? — отвлекла от мыслей тетка.

— Петром, — машинально ответил я, потом спрыгнул с насыпи на более-менее твердую обочину, подошел ближе и вернул вопрос: — А тебя?

— Катя… — она замялась, чуть тряхнула головой и, явно досадуя на собственную простоту, поправилась: — Екатерина Васильевна.

Нас разделяла неширокая телега. Плоское, густо присыпанное соломой днище скрывало ее почти по грудь. Заношенная зеленоватая телогрейка армейского происхождения, темный платок-бандана, свежие грязные разводы на щеках — все это делало и без того бледное лицо еще бледнее.

Плакала, похоже.

Зато топор опустила. Но пару узлов пододвинула ближе к себе, будто там лежали золото и бриллианты.

И только тут до меня дошло, что передо мной совсем молодая девушка. Лет двадцать — двадцать пять, вряд ли больше. Несмотря на неприглядный антураж, симпатичная. Даже красивая. По крайней мере лицом — всего остального из-за телеги попросту не видно.

— Под серьезный эксперимент мы попали, — сказал я, чтобы заполнить паузу и как-то замаскировать неприличное разглядывание.

— Не иначе, военные спутник как-то неправильно запустили, — охотно согласилась Катя. — Как бы тут еще чего не случилось.

Девушка просекла ситуацию чуть ли не быстрее меня. Умная. Не смотри, что на телеге да в телаге. И речь правильная, без деревенских закидонов. Может, дачница? Хотя в мае для дачников рановато.

Впрочем, какая разница. Надо помочь ей и телефончик не забыть взять.

Кстати, о телефоне!

Я вытащил из кармана мобильник, машинально катнул пальцем список контактов, прикидывая, кому звонить в первую очередь. И только потом заметил перечеркнутый значок сети.

Вот же…

Ну ладно. Хоть фотографии останутся.

— Что это у тебя такое? — с любопытством спросила Екатерина.

— HTC Legend, — машинально ответил я и принялся снимать все вокруг.

Сумерки окончательно сгустились. Вспышка выхватывала из темноты отдельные куски пейзажа. Асфальт. Срез деревьев. Развороченную колею.

И наконец — конскую полутушу.

Я машинально подтолкнул ее носком кроссовка, пытаясь снять идеально ровный разрез. Напрасно. Из-под позвоночника тяжело вывалился теплый, парящий ливер.

Едва успев отскочить, я пробормотал:

— Надо бы отсюда уйти…

— Д-д-да… — торопливо согласилась Екатерина.

— Пойдем к машине. Хоть согреешься. Телегу все равно до утра не вытащить. Если только не застряну в колее — довезу до дома.

Она благодарно кивнула, подхватила узлы и пошла следом.

Теперь стало понятно, почему она до сих пор пряталась за телегой. Бесформенные армейские штаны, заношенная телогрейка, здоровенные кирзачи. Зато на насыпь она поднялась неожиданно легко. Мою руку приняла спокойно и без лишних слов.

Ладонь, кстати сказать, оказалась мягкой, без набитых тяжелой работой мозолей. А ногти — чистыми и ухоженными. И еще: когда она повернула голову, в мочке уха красной искрой блеснул маленький камешек.

«Тойота» мирно стояла на прежнем месте.

Я галантно распахнул дверцу, предложив даме садиться. Мысленно поморщился, когда в салоне исчезли сапоги с налипшими комьями грязи. Впрочем, впрочем, после таких приключений без капитальной мойки все равно не обойтись.

Сам забрался за руль, запустил двигатель. Затем врубил фары, выкрутил климат на полную мощность и убавил музыку. Scorpions играли шикарный «Sly», и мне показалось — вполне в тему. Закончив предстартовую подготовку, перевел взгляд на попутчицу.

С девушкой творилось что-то странное: она обеими руками ощупывала дверь, раз за разом пытаясь найти ручку.

Неужели решила сбежать? Чем я успел ее напугать?

— Что с тобой? — осторожно спросил я. — Сейчас домой поедем.

Екатерина не ответила. Еще раз провела ладонью по двери, потом перевела взгляд на светящуюся приборную панель, на меня… и наконец тихо спросила:

— Что это за машина?

— «Тойота», RAV4.

Но Екатерина меня уже не слушала.

— Не бывает таких автомобилей…

— А какие бывают? — Ну что еще за дикий вопрос? — Машина как машина. Старая уже.

Я включил передачу и осторожно сдал назад, выбираясь на жалкое подобие дороги.

Екатерина судорожно вцепилась в край сиденья.

— Ты… кто?

— Да не бойся ты. Обычный человек. В Екатеринбурге живу. С летающими тарелками не дружу, секреты Родины, хотел бы продать, так все одно никто не купит.

Она медленно покачала головой.

— Не бывает…

— Чего?

— Таких машин.

Она словно начала убеждать саму себя:

— Ни «Волга»… Ни «Победа»… Даже не иностранная… Совсем другая…

Потом указала на приборную панель.

— Надписи не русские…

Покосилась на магнитолу.

— Музыка…

Наконец посмотрела прямо мне в глаза.

— И ты…

— Что — я?

— Все у тебя чужое. Незнакомое… И сам ты…

Я нашарил в кармане двери предусмотрительно припасенный на дальнюю дорогу энергетик, сорвал язычок и протянул банку.

— Вот, выпей. Полегчает.

Увидев баночку Red Bull, Екатерина вздрогнула так, будто я протянул ей не газировку, а гранату без чеки.

— Ты шпион…

Она снова принялась дергать дверь.

Словами тут уже не помочь. Тянуться через ее колени к ручке было как-то боязно, выпускать девушку прямо в грязь — тоже не лучший вариант. Пришлось резко проехать еще несколько метров до более-менее сухого места, выскочить наружу, обойти машину и распахнуть дверь.

Екатерина буквально выпрыгнула из салона, отбежала на несколько шагов и только потом остановилась. Смотрела то на меня, то на машину, словно не верила собственным глазам.

— Не смею задерживать, — поднял я ладони. — Но ради бога, объясни, что случилось. Ну не понимаю я.

Она молчала.

Пришлось начинать самому.

— Меня Петр зовут. Двадцать восемь лет. Живу в Екатеринбурге, на ЖБИ. Вот с монтажа возвращался… И вдруг дорога кончилась.

Она внимательно слушала.

— Тачка — обычная японка. Телефон тоже обычный. Да все обычное! Что тебя так напугало?

Екатерина еще раз посмотрела на машину. Потом на меня. Потом снова на машину.

— Я…

Она запнулась.

— Я в школе работаю. Математику преподаю. Окончила в прошлом году педагогический институт в Свердловске, по распределению сюда попала.

— Пед? — удивился я. — Была у меня как-то знакомая из Педа… Хотел добавить: и не одна. Но вовремя прикусил язык.

Она впервые улыбнулась.

— А ты где учился?

— В УПИ. Радиофак, — попытался пошутить я. — Не кусаюсь. Не женат.

Но на этот раз шутка не сработала. Екатерина продолжала смотреть то на меня, то на машину.

Я лихорадочно перебирал в голове варианты, как привести девушку в чувство. Наконец, осенило:

— Подожди… Права!

Достал из кармана бумажник, вытащил водительское удостоверение и протянул девушке.

— Вот. Посмотри. Может, хоть это тебя успокоит.

Екатерина сначала отшатнулась, потом все же подошла и, словно опасаясь подвоха, осторожно взяла документ. Опустила на нее взгляд. И вдруг замерла.

— Российская Федерация?..

Провела пальцем по карточке, словно не поверила прочитанному.

— Воронов Петр Александрович… Дата выдачи… две тысячи третий…

Я облегченно улыбнулся.

— Ну вот, наконец-то. Успокоилась?

Она медленно подняла голову. Посмотрела на меня так, будто у меня выросли щупальца.

— Сейчас тысяча девятьсот шестьдесят пятый год.

Помолчала секунду.

— И живу я в Советском Союзе.

Мне вдруг резко стало не до разговоров. Я молча развернулся и, не разбирая дороги, пошлепал прямо по грязи к машине. Забрался на водительское место, захлопнул дверь и одним глотком осушил отвергнутую Екатериной банку Red Bull.

В голове вихрем пронеслись родители. Они ведь так и не дождутся моего звонка. Да и вообще — больше никогда не увидят сына.

Потом младшая сестренка. Последнее время мы не слишком ладили, но переживать она будет не меньше матери.

Подруга… Кстати, тоже из Педа. Впрочем, вот уж кто без меня точно не пропадет.

Интернет, которого здесь еще нет. Компьютеры, которые еще только предстоит изобрести. Друзья. Работа.

Все смешалось в какой-то густой липкий ком и давило на мозг не хуже литра водки. Хотелось выть, ругаться матом, плакать, кататься по земле, драть ногтями обшивку салона и еще сделать с десяток столь же бессмысленных вещей. Желательно — одновременно.

Не знаю, сколько так просидел.

Потом тихо щелкнул замок. На самый краешек соседнего сиденья осторожно присела Екатерина. Дверь она предусмотрительно оставила чуть приоткрытой.

Страха в ее лице больше не было. Только жалость. Даже темно-зеленые глаза словно засветились изнутри. И от этого она вдруг стала еще красивее.

Удивительная все-таки скотина человек.

Еще минуту назад казалось, что жизнь закончилась. Хотелось выть от тоски по оставшимся где-то, в недосягаемом будущем, близким. Когда читал о подобных трагедиях, мне всегда было жалко родственников погибших. Ведь тем, кто ушел, уже все равно.

И вдруг оказалось достаточно, чтобы рядом тихо села девушка.

Впрочем, рано расклеиваться.

Родители наверняка живы и здоровы. У меня тоже руки, ноги и голова на месте. Жалко только, я совершенно не представляю, как устроены все эти путешествия во времени. Есть ли вообще хоть малейший шанс когда-нибудь передать домой весточку? Вроде письма из «Назад в будущее».

Хотя теория с исчезающим Марти Макфлаем всегда казалась мне полной ерундой. Куда логичнее выглядит распараллеливание миров. А значит…

Поток мечущихся мыслей остановила Екатерина.

Она по-домашнему вздохнула, поставила узлы между кирзачами, развязала один и достала литровую банку молока. Потом немного порылась внутри и извлекла половину батона и пару вареных яиц, завернутых в газетный обрывок.

Ели молча. Откусывали хлеб от одного куска, передавали друг другу банку с молоком.

Именно в этот момент мир вокруг меня снова стал похож на настоящий.

Глава 1. Быт советского Урала

Внезапно ударила мысль: если Екатерина из тысяча девятьсот шестьдесят пятого года, это еще не значит, что и мы сейчас в шестьдесят пятом. Надо проверить.

«Не тупи! В машине же есть радио!»

Привычный FM «порадовал» полной тишиной. На AM оказалось не лучше. Я потыкал кнопки, покрутил настройки — и в SW-диапазоне вдруг нашлась музыка. Самая настоящая советская эстрада. Через несколько минут прозвучали позывные радио «Маяк», потом пошел выпуск новостей. Что-то странное про Китай, Тайвань и американский империализм.

Это точно моя реальность?

Мы с Катей быстро сверили основные исторические события, которые я еще помнил. Великая Отечественная. Смерть Сталина. Полет Гагарина. Отставка Хрущева.

Фактология и даты совпали один в один.

Я не просто переместился в пространстве. Я вместе с куском дороги провалился в шестьдесят пятый.

Тоска накатила новой волной, но Катя не дала в ней утонуть. Молча полезла в котомку и достала небольшой кусок медовых сот. Белый от сахара, жесткий, как карамель. Явно прошлогодний. И наверняка ценный.

Не раздумывая протянула его мне.

От такого нельзя отказаться. Можно только разломить соты пополам и постараться вернуть большую часть обратно.

— У вас тоже такой мед едят? — неожиданно спросила Катя.

— Конечно, — невольно улыбнулся я. — Пчелы за сорок пять лет новых технологий так и не освоили.

Она тоже попыталась улыбнуться, но вышло не очень.

Под сладкое маятник моих чувств качнулся в обратную сторону. Остро захотелось не просто жить, а жить с комфортом и удовольствием, чтобы к старости не было мучительно обидно за прожитые годы. Прошлое отошло на второй план. Осталось только классическое скарлетовское: «Я подумаю об этом завтра».

Но долго жалеть себя мозг не позволил.

«Посмотри на себя. С десяти шагов видно: шпион зарубежный, пробу ставить некуда».

Заброшен в глубину страны победившего пролетариата, чтобы выведать самую страшную государственную тайну — секрет литья чугуна по демидовским рецептам и пилки бревен по гулаговским нормам. Или что-нибудь еще важнее. Например, температуру реакции превращения опилок в водку.

Все равно товарищ старший сержант закроет меня сразу и надолго.

Машину и прочие артефакты медленно потащат по инстанциям, пока кто-нибудь поумнее не догадается об истинном масштабе происшествия. А могут и вовсе похоронить все барахло в каком-нибудь районном спецхране. Идиотов в родном отечестве всегда хватало.

Что делать?

Машину — в озеро? Артефакты — в землю? Телефон — в карман? Самому — в лес и пешком три тысячи километров до финской границы? Там пересидеть десяток лет и дождаться биржевого бума?

Вот только шансы выбраться из СССР в моем положении выражаются скорее мнимым числом. Да и не думаю, что горячие финские парни увидят во мне борца с тоталитаризмом. Выпотрошат не хуже потомков Дзержинского, а дальше… будущее станет еще менее предсказуемым.

Раствориться в СССР? Купить документы и тихо прожить жизнь?

Куда реальнее. Но, скорее всего, безнадежно. Шестидесятые — не двадцатые. Тут уже и паспорта, и прописка, и бдительные участковые, и старушки на лавочках.

Да и следов перемещения осталось слишком много. Странный круг асфальта обязательно будут исследовать. Катя тоже не станет играть в партизанку. И правильно сделает. В шестьдесят пятом патриотизм — совсем не пустой звук. Вон с какой гордостью она сказала про Советский Союз.

Даже завидно. Куда только исчезли такие девушки в мое время?

Впрочем, нечего искать недостатки в других, когда своих хватает. Родители быстро избавили меня от иллюзий насчет общества развитого социализма. Да и современная Россия идеалом не стала. Мысли об эмиграции приходили не раз, к бытовой коррупции давно привык, а постепенное превращение страны в сырьевой придаток мира воспринимал почти как неизбежность.

— Кать…

— Что?

— А тебе здесь нравится?

Она удивленно посмотрела на меня.

— Где?

— Здесь. В Н-Петровске.

Катя пожала плечами.

— Работа хорошая. Школа новая. Дети вроде нормальные. Только… — она ненадолго замолчала. — С мужем не повезло.

Потом вдруг улыбнулась.

— А вообще — нравится.

— А если бы предложили Москву?

Она даже рассмеялась.

— Москву? Конечно поехала бы! Хоть завтра. Только кто же меня туда позовет?

Я едва не спросил: «А за границу?»

Хорошо, что вовремя прикусил язык. Для Кати полет на Луну наверняка выглядит куда более реальным, чем поездка в Стамбул. А то и хуже — воспримет вопрос как проверку на политическую благонадежность.

Хотя… Если бы действительно появилась возможность, поехала бы наверняка. Любопытство — штука универсальная. Люди за полвека не слишком изменились.

А ведь стартовые позиции у СССР шестидесятых были почти идеальными.

Раны войны уже затянулись. В космосе — первые. В ядерном оружии — паритет. Да и обычная армия раскатает любого противника в тонкий блин. Не смешно выглядел Никита Сергеевич с ботинком на трибуне ООН, а страшно.

Да, с продуктами и ширпотребом не слишком радужно. Но жилье строится. Именно хрущевки вытащили миллионы людей из коммуналок. Пусть кривятся снобы, но лучшего способа быстро расселить страну тогда, пожалуй, и придумать было нельзя. Наука и промышленность — на подъеме. Отставание от Запада есть, серьезное. Но, наверное, никогда раньше оно не было таким небольшим.

Впереди — Самотлор с его нефтяным дождем. Молодой Брежнев. Среди партийцев-чиновников всех уровней большинство начинали карьеру с рабочих — и уж точно были выходцами из рабочих семей — чуть не каждый второй воевал — и победил. До тотальной коррупции и позднесоветского цинизма еще далеко. Казалось бы — живи, развивайся, пользуйся запасом прочности.

Куда только все пропало? Почему такой мощный старт закончился застоем, а потом и полным развалом?

Может, мой долг — рассказать о будущем тем, кто еще способен что-то изменить? Намекнуть Леониду Ильичу, чтобы не слишком увлекался коллекционированием звезд Героя? Или сразу искать будущего первого и последнего президента СССР, который сейчас где-то в Ставрополье возделывает партийную ниву?

Подкатить с ветерком на «RAV4» к главному подъезду городского КГБ и, помахивая смартфоном, потребовать:

— Где тут у вас самый главный начальник? Подать сюда! Разговор будет о переустройстве мирового порядка!

Ага. За такой подарок предки быстро отблагодарят путевкой в лечебницу закрытого типа с полным пансионом. Стрелять вроде из моды уже вышло, но что гуманнее — вопрос открытый. Информацию из меня все равно вытрясут, а вот на этом любое сотрудничество и закончится — идиоты без надобности даже в стае обезьян.

Спасибо Екатерине — не стала сразу засыпать вопросами о будущем. То ли понимала, что мне самому надо прийти в себя, то ли просто не могла решить, какой вопрос задать первым. Хотя, судя по взгляду, всему есть предел — даже женскому терпению.

— Сейчас, сейчас, — успокоил я Катю. — Дай немного прийти в себя, и на все отвечу. Пока не волнуйся. По крайней мере на Урале жизнь продолжается. На хлеб с маслом хватает.

— Коммунизм построили? — не выдержала Екатерина. — Продукты в магазинах есть?

Ну почему как коммунизм — так сразу про продукты?

— На Луну первыми высадились? А на Марс? На Венеру?

Вопросы посыпались один за другим.

— Погоди… Не все сразу.

Я помолчал.

— Кать… Если про политику, то хороших новостей у меня сейчас нет.

Она замерла.

— Нет в две тысячи десятом году такой страны — СССР. Союз распался на отдельные республики. Урал оказался в той, которая раньше называлась РСФСР, а теперь просто Россия. И КПСС давно уже не управляет страной. Есть такая партия, но никакой реальной власти у нее нет.

— Врешь!

Видимо, не стоило так резко рвать шаблон. Надеюсь, она не ортодоксальная комсомолка и не побежит с горя вешаться в лес. Сердце-то хоть здоровое? Вон сначала побледнела, теперь лицо стремительно заливает краской. Вот-вот набросится и порвет на флаг Конфедерации.

— Не вру. И не кричи, — я демонстративно потер ухо. — Так получилось. Почему — история длинная.

— Как? Как это допустили коммунисты? Пролетариат? Колхозники? Была война? Империалисты победили Советский Союз?

— Нет. Никто не побеждал. Все сгнило изнутри и развалилось само. Я тогда в третьем классе учился. Сам почти ничего не понимал.

— А КГБ? Милиция?

— Никто и пальцем не пошевелил, чтобы спасти страну. Наверное, наверху делили власть, а люди попроще — на колбасу надеялись.

— На какую колбасу?! При чем тут колбаса?

— Ну на Западе есть колбаса, а СССР — нет.

Катя несколько секунд молча смотрела на меня.

— Да ты же сама уверена, что на Западе живут лучше. Полные магазины, красивые машины, просторные квартиры, модная одежда…

Последние слова я произнес, невольно разглядывая Катину телогрейку.

— Вот ты наверняка хотела бы сидеть сейчас не в телаге, а в красивом пальто. Или в спортивной куртке — легкой, теплой, непромокаемой. И обувь нормальную. Не надо было бы кирзачи под сиденье запихивать.

Катя смутилась, но тут же выставила ноги вперед.

— Так это для леса. Дома у меня туфли есть.

— Извини, — хлопнул я себя ладонью по лбу. — Пример дурацкий.

— То-то же! — сразу повеселела она. — А НАТО? Они все-таки напали?

— Нет.

Она недоверчиво прищурилась.

— Был я за границей туристом много раз, — продолжил я. — В Турцию сейчас многие ездят как на дачу. Купил билет — и через четыре часа уже на море. Без виз, без разрешений. Да и в другие страны ненамного сложнее. Египет, Испания, Таиланд, Израиль, Греция, Иордания, Германия, Китай, Италия… В этом году во Францию собирался. На пару недель. Да вместо отпуска провалился к вам.

Вот теперь это был настоящий нокаут.

Не ожидал, что мечта попасть в капиталистическую страну окажется настолько сильной. Вернее, разумом-то понимал. В учебниках читал, от родителей слышал. Но одно дело знать, а совсем другое — увидеть собственными глазами. Для Кати слетать на недельку в Стамбул ничуть не реальнее, чем для меня — махнуть в отпуск на Тау Кита.

— И как там?! — в голосе Кати послышалось настоящее благоговение.

— Да почти так же, как у нас. Где-то побогаче, где-то победнее. А в торговых центрах так вообще страну только по языку отличить можно — все одинаковое.

— Но ведь не все могут ездить за границу? — продолжала сопротивляться идеологически подкованная комсомолка. — Только богачи? Эксплуататоры?

— Не дешево, конечно. Но квалифицированный специалист вроде меня вполне может позволить себе недорогие страны. Египет, например, раза три-четыре в год, если ни семьи, ни детей. Напрячься придется: одна поездка — примерно половина месячной зарплаты.

— А работать когда?

— Так лететь четыре-пять часов. Взял пару отгулов, прихватил выходные — и обратно. Билет купил, гостиницу через Интернет забронировал — все. За полчаса, не выходя из дома.

Екатерина замолчала. Похоже, ей тоже надо было уложить в голове слишком много нового.

Я немного подумал и добавил:

— Хотя не думай, что у нас сказка. Сельские учителя, например, получают совсем мало. На отпуск многим годами копить приходится. А если дети, неудачный муж — совсем труба. Государство почти не помогает. Пенсии маленькие, квартплата высокая. Квартиры вообще стоят безумно: люди берут их в кредит и потом выплачивают по двадцать-тридцать лет.

— А в космос, на дальние планеты летаете? — перебила меня Катя.

Что значат материальные блага рядом с настоящей мечтой?

— С космосом… плохо. На Луну первыми высадились американцы. Наши сдались, только автоматы-луноходы посылали пару раз. До Марса люди не добрались до сих пор. На орбиту летают регулярно, международная станция есть, но… все как-то без размаха. Космос оказался слишком дорогим удовольствием. Пока не приносит денег — большого развития не жди. Самое смешное, многие ракеты до сих пор построены по технологиям, которые разрабатывают в твое время.

— Наверное, вы скучно живете, — как-то ловко подвела черту Катя.

— Знаешь, все развитие ушло в компьютеры и Интернет. Там теперь половина жизни проходит. Общение, новости, книги, фильмы, музыка…

— Что значит — в Интернете?

— Хм… Как тебе это объяснить? — Я вдруг хлопнул себя по лбу. — Так у меня же ноутбук есть! Сейчас покажу.

Я вытянул из сумки и раскрыл старичка «Dell»-а. Не первой молодости, зато надежный.

— Ой… Какой телевизор маленький! — восхитилась Катя.

Я машинально сохранил открытые вкладки. Интернета здесь теперь долго не будет.

— Вот, смотри.

На экране открылся «Фейсбук».

— Это вроде огромной доски объявлений. Только для всего мира. Люди выкладывают фотографии, видео, спорят, переписываются. Можно за секунду поговорить с человеком на другом конце Земли.

Катя молча смотрела на экран.

— И это… прямо сейчас?

— Без Интернета уже не работает.

Похоже, на этом гибкость ее сознания окончательно закончилась. Девушка просто перестала воспринимать объяснения.

Что бы показать вместо них? Как говорил классик, из всех искусств важнейшими являются кино и цирк. Цирка под рукой не оказалось, зато авишек на ноуте завались.

Пожалуй… «Аватар».

— Знаешь, лучше посмотри фильм нашего времени. Это фантастика, сказка. Таких технологий у нас пока нет, хотя кое-что уже становится похожим. Только дверь наконец закрой — холодно и комары. Вот, смотри, ручка здесь.

Я показал, как открыть и захлопнуть дверь.

Минут через пять Катя окончательно забыла и про меня, и про машину. На ее лице одна за другой сменялись удивление, восторг, тревога, жалость. Смотреть на нее было немного неловко. Почти как случайно заглянуть в чужое окно, когда человек не знает, что на него смотрят.

Поймал себя на том, что слишком долго любуюсь чуть приоткрытыми губами, и с усилием перевел взгляд обратно на экран.

Тут-то у меня наконец появилось время подумать.

Так или иначе, сотрудничать с советским государством придется. Прятаться глупо. Найдут быстро, с моим-то богатым криминально-партизанским опытом и знанием эпохи. А вот пользы можно принести немало. Одни только артефакты способны здорово подтолкнуть науку. Да и нет в моих железках ничего невозможного для инженеров шестьдесят пятого. Спутники запускают, атомные бомбы делают. Остальное — вопрос времени, ресурсов и желания.

Но сотрудничать тоже можно по-разному.

Из общения с гаишниками двадцать первого века я давно усвоил простую истину: апеллировать к доводам разума имеет смысл хотя бы с капитана, а лучше — с майора. Тот, кто ниже званием, умеет в основном задерживать, обыскивать, составлять протоколы и не пущать. Ну и взятки брать. Майоры тоже не брезгуют, но делают это с куда большим артистизмом.

Начать знакомство с СССР с младшего сержанта милиции — верный способ получить клеймо шпиона, ускоренный допрос и уютную камеру до окончания всех проверок. А то и психушку. Да еще не факт, что тому самому сержанту вообще поверят. Железки отправят на дальний секретный склад, дело — в архив, меня — к психиатрам. И все останутся при своих.

Нет. Выходить надо сразу на самый верх.

И вот тут начинались настоящие проблемы.

Политбюро я представлял примерно так же, как Стругацкие своих Неизвестных Отцов. Только вместо башен — кабинеты ЦК. Те же подковерные интриги, те же аппаратные войны, та же борьба за власть.

Насколько помню школьную историю, после Хрущева наверху схватились несколько групп. Брежнев, Шелепин и Подгорный. Победили, понятное дело, брежневцы. Но это был выигрыш по очкам, долгое время борьба шла на равных.

Куда попадет информация обо мне? Во все группы сразу? Да не смешите. Кто первым получит такой подарок судьбы, тот и постарается использовать его в собственной игре. Нет, в теории можно, конечно, сдаться в Политбюро первому секретарю в присутствии второго и третьего. В реальности — ненаучная фантастика.

Попытка утаить какие-то факты — детская наивность. Хоть с химией, хоть без нее — все, что знаю, из меня рано или поздно достанут.

Но для кого моя правда опаснее?

Пятикратному Герою хорошо и так, если ничего не менять. Оппозиция будет чуть более благодарна. Наверное. Но на самом деле все решат человеческие качества. Кто честнее, порядочнее?

Беда в том, что о самих людях я почти ничего не помнил.

Может ли Леонид Ильич оказаться человеком, способным признать собственные ошибки и изменить историю? Конечно. А может, и нет.

Про Шелепина я знал еще меньше. Молодой, жесткий… Кажется, потом его дипломатично убрали куда-то послом. Вроде бы в Австралию. И все. Про Подгорного я вообще помнил только фамилию.

Как тут выбирать? Монетку бросить? Все равно решать буду не я. Какой король выпадет, с тем и придется играть.

— Вот был бы у меня знакомый повыше, из милиции или партии… — похоже, я и сам не заметил, что произнес это вслух. — Сразу половина проблем исчезла бы.

Екатерина, не отрывая взгляда от легкой романтической сцены в «Аватаре», машинально ответила:

— У меня брат оперуполномоченным работает. Старший лейтенант. Анатолий Назаров.

Старший лейтенант… До капитана рукой подать!

— Брат? — я резко ударил по кнопке паузы. — Катя, да мне просто сказочно повезло!

Не удержался, наклонился и звонко чмокнул ее в щеку.

Только потом сообразил, что именно сделал, и поспешно отпрянул, ожидая пощечины.

Не последовало.

— Ты чего? — возмутилась Катя.

Голос сердитый. А вот взгляд… совсем нет. Скорее удивленный. И какой-то очень внимательный.

Черт. А ведь за сорок пять лет люди совсем не изменились.

— Ты замужем?

Лучшего момента для такого вопроса все равно уже не будет.

— Уже нет… — Катя покачала головой. — В январе развелась.

— Понятно… Не обижайся, но я этому рад.

— У вас в будущем принято вот так сразу наглеть?

— Не знаю. Просто редко встречаются такие симпатичные поводы.

Катя фыркнула, но улыбку все-таки не удержала.

— Ладно, — сказал я, снова нажимая кнопку воспроизведения. — Давай досматривать. Сейчас по всем законам жанра начнется финальная битва добра со злом.

Что ж, если уж судьба выдала лимоны, надо делать лимонад.

В моем случае рецепт выглядел довольно просто. Чем меньше людей узнают о дыре во времени, тем лучше. В идеале — спрятать артефакты и добраться до генеральских кабинетов раньше, чем информация обо мне пойдет по обычной цепочке. Не из жажды интриг, а чувства самосохранения для!

Оставалась одна проблема.

Уральский лес для тайника подходил из рук вон плохо. Тайги вокруг хоть отбавляй, но стоит съехать с дороги метра хоть на три-четыре — и любой внедорожник намертво сядет в грязи, болотине или буреломе. «RAV4» и вовсе паркетник.

Значит, вся надежда на Катю. Может, судьба и здесь решила немного мне подыграть.

Наконец по экрану поползли титры.

Катя тихонько шмыгнула носом, вытерла глаза и настороженно проводила взглядом бегущие английские фамилии. Но ничего не спросила.

Я же не удержался от грубоватой шутки — уж очень хотелось избежать града вопросов по фильму.

— Что, думаешь, за просмотр продукции вражеской пропаганды из комсомола исключат?

Девушка вскинулась, по-детски выдвинула вперед нижнюю губу, явно собираясь возмутиться.

— Извини, — поспешил я сменить тему. — Лучше скажи, ты где в Н-Петровске живешь? В частном доме или в многоэтажке?

— В частном, — не задумываясь ответила Катя. — Нам с бывшим мужем председатель хороший дом выделил. Наверное, надеялся, что обживемся, детей заведем, здесь и останемся. Учителя-то всегда нужны. Теперь, наверное, переселит куда-нибудь. На избу желающих много, а одной мне с хозяйством все равно не справиться.

— А можно машину во двор загнать? И чем-нибудь прикрыть, чтобы с улицы не было видно?

— Конечно. А зачем? — насторожилась она.

— Мало ли какой настоящий шпион увидит. Нельзя же империалистам такой подарок оставлять.

Аргумент оказался убойным. В происки агентов буржуазии здесь верили вполне всерьез.

— Так под поветь поставим — и все.

— Куда?

— Под крышу. В крытый двор.

— А войдет?

— Наверное… — Катя повертела головой, прикидывая размеры машины. — Телега с лошадью как-то влезает.

— Хм…

Я тоже принялся мысленно примерять габариты транспорта на непарнокопытной тяге. Но вместо размеров в голову упорно лезла половина коня.

— Должна войти. Спасибо. Опять ты меня выручаешь. — Я немного подумал и добавил: — Возможно, и себя тоже.

— Это почему?

— Не думаю, что ваш активист партячейки обрадуется. Зарубежный фильм. Машина из капиталистической Японии. Да еще инопланетный шпион в лесу.

— Секретарь комитета комсомола школы… — Катя сразу погрустнела. — Это мой бывший муж. Он сейчас кандидат в члены КПСС. Карьеру делает.

— То, что кандидат, — архиважно, — не удержался я от ехидства. — И зачем ты развелась с таким перспективным товарищем?

— Подлец он. Как выпьет — сразу руки распускает.

Она отвернулась и некоторое время молча смотрела в темный лес за окном.

Я не стал больше расспрашивать. Закрыл ноутбук, аккуратно убрал его на пол, от греха подальше, затем включил фары и осторожно тронул машину с места, стараясь не сползти колесами в глубокую колею.

— Дорогу покажешь? Незаметно от соседей сможем машину к тебе загнать?

— Постараюсь, — кивнула Катя и почти без перехода спросила: — А у вас все фильмы такие красивые? Можно еще посмотреть? И документальные тоже есть?

— «Аватар» даже у нас прорыв, — признался я. — Обычно кино гораздо проще. Но при первой же возможности покажу все, что есть. И фильмы, и музыку. Если только ноутбук сразу не отправят в какую-нибудь страшно секретную лабораторию.

— Тогда буду просить должность лаборанта, — совершенно серьезно ответила Катя.

Ехали молча. Я был слишком занят дорогой. Фары решил не включать — слишком заметно. А вот габариты светили как раз в духе шестидесятых.

Выбравшись из леса, сразу попали на вполне приличную гравийку. В городке, на главной, так вообще был положен неплохой асфальт.

Екатерина, похоже, все еще переваривала разговор о будущем, поэтому только коротко подсказывала дорогу. Машин, к счастью, не попадалось — ни встречных, ни попутных. Городок казался вымершим. В час ночи это неудивительно: по словам Кати, рабочий день здесь начинался в шесть, а то и раньше. Темные дома едва угадывались за палисадниками в тусклом свете редких фонарей.

На нужной улице я применил настоящую военную хитрость. За два квартала до дома выключил даже габариты, высадил Катю у калитки и поехал дальше. Аккуратно объехал квартал, а затем нырнул в гостеприимно распахнутые ворота.

Соседские собаки, конечно, погавкали. Но без энтузиазма, лениво и недолго.

Двери на крытый двор пришлось открывать уже вдвоем. По сути, это был целый кусок стены, сколоченный из толстых досок и подвешенный на каких-то тряпичных шарнирах. Дверь не открывалась — ее приходилось почти целиком переносить с места на место. Одной женщине с таким хозяйством действительно непросто.

Для меня же это оказалось пустяком. Через несколько минут машина уже стояла под поветью — на покрытых застарелой грязью досках внутреннего двора, освещенная единственной лампочкой ватт на сорок, после лесной темноты казавшейся ослепительно яркой.

Кате бы в разведке служить. Она тут же схватила жесткий веник и принялась заметать следы от колес. Я тем временем осмотрелся.

Парадная калитка слева от въезда была заперта изнутри на здоровенный амбарный замок. Судя по виду, открывали его нечасто. Зато справа обнаружилась неприметная дверь, выходившая в узкий закуток, наглухо скрытый от улицы поленницами.

Напротив дома тянулся длинный низкий сарай. Внизу чернел хозяйственный чулан, над ним располагался сеновал с жалкими остатками прошлогоднего сена. Дальше шли туалет, курятник, где сонно копошился десяток белых кур, и еще какой-то хлев — то ли свинарник, то ли коровник, сейчас пустой.

Все вокруг было некрашеным. Потемневшее от времени дерево, снизу густо пропитанное грязью и навозом. Добротное, основательное крестьянское хозяйство — без малейшей попытки казаться красивым.

— Пойдем в дом, — наконец закончила возиться с метлой Катя.

— Сюда до утра никто не придет?

— Не должен вроде.

Она вытащила из чулана ржавый шестигранный лом и подперла им дверь черного хода.

— Вот так надежнее. Жаль, собаки у меня нет.

— Почему? Полезная животинка.

— Был у нас Рогдай. Хороший пес…

Катя машинально покосилась в угол, и только теперь я заметил висящий на стене старый ошейник.

— Да бывший муж к себе забрал.

— А кур оставил?

Я поспешил сменить тему.

— Зачем они ему? Там своих полно.

Катя тряхнула головой, словно прогоняя неприятные воспоминания.

— Ну что, идешь в дом наконец?

Глава 2. Сдача в органы

Проснулся я около полудня.

В низкое окно, прикрытое веселенькой ситцевой шторкой — на вид я ткани отличать не умею, но нужное слово вовремя всплыло в памяти, — светило… нет, не солнце — серое, затянутое тучами небо. Накрапывал дождь.

Кати в доме не было. Впрочем, мы еще вечером договорились: с утра она поедет в Свердловск к брату Анатолию и захватит с собой смартфон, мои права и деньги двадцать первого века. Этого должно было хватить, чтобы родной брат по крайней мере не счел нашу историю чистым бредом.

Засыпая на лавке — жестковатой даже с постеленным тюфяком, — я очень хотел проснуться на рассвете, как тут заведено, и проводить Катю в дорогу. Может, даже повторить поцелуй в щечку. Но по буржуйской привычке бессовестно все проспал. Гимн Советского Союза прозвучал по проводному радио в шесть утра, однако даже громкая торжественная музыка без слов[1] не смогла выдрать меня из сна.

Делать нечего — встал, оделся, сползал до удобств и подивился потрясающей конструкции. Стульчак представлял собой что-то вроде ступы Бабы-яги — как ее рисуют в детских книжках, — сделанной из цельного долбленого куска бревна. Правда, без дна и с обитым рыжеватым войлоком верхним краем. Не слишком гигиенично, прямо скажем. Но зимой тут, наверное, не до интеллигентских закидонов.

Поплескал в лицо водой из удобно стоящей под водостоком бочки, потер зубы пальцем.

На кухне, в огромном проеме русской печи, среди пыльных чугунков красовалась обычная алюминиевая кастрюля с кучкой некрупной картошки в мундире. На столе, застеленном белой, чистой до хруста скатертью, стояла литровая банка молока — точно такая же, из какой мы вчера пили в машине. С голоду уже не умру, но хотелось чего-нибудь посерьезнее.

Пошарил по полкам. Ага, сковорода есть. Не первой свежести, но сойдет. Теперь масло. Куда его тут принято прятать? Холодильника нет, шкафа нет, зато в полу люк.

Спустился в подпол. Совершенно необитаемое помещение. На дне чуть поблескивала вода, а может, жидкая грязь. Пара пустых полок терпеливо ждала банок с соленьями, в дальнем углу намертво вросли в землю древние деревянные бочки.

Активист-муж с хозяйством явно не дружил. Да и с головой, похоже, тоже. Такую девушку бросить…

Зато, пока лазил туда-сюда, заметил под столом стеклянную бутыль с узким горлом литра на три. На самодельной, криво приляпанной бумажке значилось: «Постное масло». На дне — осадок в пару пальцев, все мутное, подозрительное, но пахнет вполне годно, подсолнечником. Не оливковое, конечно, зато картошку пожарить вполне сгодится.

Потряс бутылку, выгоняя на сковороду остатки.

Вот только плита-то где? Не печь же растапливать ради такой малости?

Короткий поиск дал неожиданный результат. Кто бы мог подумать, что спрятанный за чайником кусок асбоцементной трубы высотой сантиметров двадцать и есть электроплитка? Сверху — фабричная керамическая пластина с канавками, в которых уложена спираль. Ни выключателя, ни регулировки. Воткнул вилку в розетку — через минуту отдельные витки уже налились темно-красным.

Оставалось дождаться, пока плитка прогреется, и поджарить вареную картошку до аппетитной хрустящей корочки.

Пока ел, разглядывал отрывной календарь. Двадцать второе мая, суббота. Портрет Виктора Гюго — с подписью, а то кто ж его у нас в лицо знает. Напоминание о дне смерти великого французского писателя, ниже — восходы, закаты, фазы Луны и прочая астрономия. Следующий листок уже отпечатан красным — воскресенье. Рядом красовалась какая-то партийная трибуна.

Полистал календарь дальше. Машинки, самолеты, шахматы, шашки, портреты каких-то людей… Хорошая штука, каждый день маленький подарок. Машинально отметил про себя идею: сделать электронный отрывной календарь, чтобы каждое утро можно было смачно отрывать мышкой очередной листок.

После нехитрой еды осмотрел единственную комнату, разделенную дощатой стеной с широким проемом на две части. Общая площадь небольшая — квадратов двадцать. Оштукатуренные стены, покрытые синеватой побелкой, низкий, метра два, дощатый потолок со здоровенной балкой посередине. К ней подвешен кабель, на котором сиротливо болталась единственная лампочка без абажура. Внешняя крученая проводка на фарфоровых изоляторах, квадратный черный выключатель, рядом с ним — как издевательство над дизайном — белая пластмассовая розетка.

На низких окнах — примерно до половины — пестрые шторки-задергушки на леске. Верх закрыт чем-то вроде толстого тюля с крупным рисунком. В красном углу — традиционная полочка, только без икон. Лишь квадратики невыгоревшей побелки да гипсовый бюстик Ленина.

Посередине комнаты — круглый стол под расшитой красной нитью скатертью. На нем одинокая книга. Не Библия, не материалы ХХ съезда и даже не Ленин с Марксом. «Лезвие бритвы» Ефремова. Огромные золотистые буквы на затертой темно-синей обложке.

Выходит, зря я опасался, что Катя не поймет «Аватара». Если здесь читают Ефремова, да еще наверняка успели проглотить «Туманность Андромеды», то современная фантастика зайдет как родная.

Метнулся взглядом к единственной книжной полке. Стопка газет — правильно, чем же еще печку растапливать, как не «Комсомолкой»? Тетради, методички, учебники. Быстро просмотрел — ничего старше шестого-седьмого класса. Похоже, взрослых учеников Кате не доверяли. И то верно — зачем молодой разведенной учительнице лишнее внимание второгодников-старшеклассников[2]?

Заглянул за перегородку. Две высокие панцирные кровати с блестящими никелированными спинками, застеленные покрывалами. На каждой — настоящая пирамида из трех подушек. Самая верхняя — крошечная, поставлена «на угол» и кокетливо прикрыта широким кружевным накидом. Проверять, что под ними, разумеется, не полез.

В общем, все как и ожидалось — чистенько, бедненько. Но томик Ефремова — настоящая удача. Кто знает, как бы Катя восприняла меня без такой мощной идеологической подготовки.

Притащил из машины ноутбук, с некоторым содроганием поставил на зарядку — слава всеядным импульсным блокам питания!

Родная Ubuntu — при покупке ноута пожалел денег на Windows — все еще жила на втором разделе. Когда-то честно пытался к ней привыкнуть, но быстро сдался, поставил рядом ХРюшу и благополучно забыл о ее существовании. Убедившись, что давно забытая система без проблем загрузилась, я станцевал сольный танец людоедов Тасмании и тут же приложился локтем о печь.

Остаток дня ушел на инвентаризацию накопленного за долгие годы цифрового добра. Какие фильмы? Какая музыка? Какие книги? Подгрузились ли офлайн-карты? Что осталось в кеше браузера и «The Bat!»? Какие документы можно без опаски показывать местным, а какие лучше никому и никогда не открывать? Пару раз ловил себя на мысли, что веду себя как Робинзон, пересчитывающий имущество, спасенное с разбившегося корабля.

За этим занятием незаметно подкрался вечер. Я как раз размышлял, будет ли видно с улицы бледное лицо в свете экрана ноутбука, когда снаружи послышался шум автомобиля — первый за весь день. Хлопнули дверцы.

Выглянув в окно, увидел, как во двор входит Екатерина в сопровождении двух мужчин. Один из них нес пару больших и явно тяжелых сумок.

Вроде бы самое время задуматься о тщете всего сущего, но взгляд почему-то сразу прилип к Кате.

Куда делась вчерашняя женщина в телогрейке? Во двор вошла уверенная в себе молодая девушка. Серая шерстяная кофта мягко подчеркивала стройную фигуру. Длинная клетчатая юбка почти скрывала ноги, но легкая походка ясно говорила — с ними все в полном порядке. Темно-русые волосы аккуратно собраны на затылке, открывая высокий лоб и маленькие уши. Талия чуть широковата — именно широковата, а не толстовата, надо отличать — но это мелочь.

Вроде бы ничего не изменилось. Все те же темно-русые волосы, большие серые глаза, правильный овал лица, чуть впалые щеки, тонкие дуги бровей. Но исчезла вчерашняя усталость, появилась спокойная уверенность — и я вдруг понял, что она действительно красивая.

Катя перехватила мой взгляд, недовольно поджала губы, почти незаметно показала глазами на спутников и тут же повернулась к ним.

— Проходите, Петр Степанович.

Он переступил порог и первым протянул руку.

— Добрый день. Музыкин[3].

Рукопожатие оказалось крепким, но без желания продемонстрировать силу. Зато взгляд задержался чуть дольше, чем требовала обычная вежливость.

— Петр Воронов, — представился я. — Очень приятно.

— Взаимно. После вчерашнего хоть поспать удалось?

— Так вымотался, что меня ночью можно было вместе с кроватью выносить.

Передо мной стоял невысокий плотный мужчина лет сорока пяти. Одет почти как чиновник моего времени, если не считать сильно сплюснутой с боков фетровой шляпы с узкими полями. Крупные черты лица, глубоко посаженные темные глаза, широкий, но еще не мясистый нос, открытая располагающая улыбка. Такому человеку почему-то сразу хотелось доверять.

Следом в комнату вошел брат Кати. Сходство легко угадывалось по лицу. Коричневый свитер ручной вязки, темные брюки. Джинсы, похоже, до этих мест еще не добрались.

Катя с Анатолием сразу унесли сумки на кухню и принялись что-то споро готовить, переговариваясь и гремя кастрюлями. Хозяйка то и дело удивленно ахала, явно восхищаясь привезенным продуктовым богатством. Неудивительно — кроме оставленной утром картошки, из съестного в доме нашлись только соль да лавровый лист. Уже начал подумывать, не наведаться ли к вечеру в курятник за одной из куриц.

Мы с Петром Степановичем прошли в комнату.

Первым делом он буквально впился взглядом в раскрытый ноутбук.

— Похоже, Екатерина Васильевна ничего не перепутала, — негромко сказал он. — Разрешите?

— Конечно… Вы ведь из КГБ?

— А похоже?

— Скорее ожидаемо.

Музыкин чуть сощурился, достал красное удостоверение и раскрыл его передо мной.

— Полковник[4]… начальник УКГБ Свердловской области, — машинально прочитал я вслух.

Вот это да… Именно о таком человеке я вчера и мечтал. Не капитан, не районный начальник — сразу область. Как сказал бы отец — генеральская должность.

Я поднял глаза.

— Значит, моим рассказам все-таки поверили?

— Екатерина Васильевна оказалась очень убедительной, — невозмутимо заметил Музыкин.

— Тогда прошу.

Я развернул ноутбук экраном к нему.

Полковник не спешил к нему прикасаться. Словно опасался нарушить что-то одним неосторожным движением. Несколько секунд внимательно рассматривал корпус, клавиатуру, экран… Отдельно задержал взгляд на логотипе производителя.

— Впечатляет… — негромко произнес он.

Лишь спустя несколько секунд посмотрел на меня.

— Если не возражаете, покажите его в работе.

Пришлось на ходу изображать ликвидатора компьютерной безграмотности. Начал с процессора, памяти и жесткого диска, потом показывал системную информацию, запускал программы, открывал папки — словом, импровизировал как мог.

Минут через десять, когда я уже пошел на второй, куда более обстоятельный круг объяснений, тезка поднял ладонь.

— Достаточно.

Он еще раз внимательно посмотрел на ноутбук, словно мысленно поставил в каком-то внутреннем списке галочку.

— Спасибо, Петр. Главное я понял. Эта вещь настоящая, остальное пусть разбирают специалисты.

Он повернул голову к кухне:

— Екатерина Васильевна, долго еще?

— Почти готово, Петр Степанович!

— Вот и хорошо. Нам давно пора поужинать.

Возражать я не стал.

Стол накрывали все вместе. К поднадоевшей за день картошке добавились синеватая на срезе колбаса и соленые огурцы. Оказывается, немалый их запас хранился в большом ларе под поветью. Рядом со сковородой появились две вскрытые банки горбуши в масле — прямо в жестянках, только поставленные на отдельные тарелки, чтобы не пачкать скатерть.

Не обошлось и без водки — уже позабытой в моем времени «Столичной». Я машинально рассмотрел этикетку. Московский ликеро-водочный завод, забавная эмблема с быком над бутылкой, четыре медали и отпечатанная цена — два рубля девяносто пять копеек без стоимости посуды.

Первую выпили, как водится, за знакомство.

Потом разговор неожиданно свернул на машину. Полковника интересовало буквально все: сколько служит двигатель, почему коробка сама переключает передачи, зачем нужен впрыск топлива, сколько бензина уходит на сто километров, как ведет себя зимой. Я и сам не заметил, как вместо своего «RAV4» уже рассказывал об автомобилях вообще. Вопросов становилось только больше.

Тем временем картошка и колбаса быстро исчезали со сковороды, хрустели соленые огурцы, пустели банки с консервами. Анатолий успевал шутить, сестра беззлобно огрызалась в ответ, полковник больше слушал, лишь изредка вставляя короткие замечания. Вечер все больше походил на самый обычный семейный ужин.

Небольшие граненые стаканчики тоже как-то незаметно пустели и снова наполнялись. Лишь однажды я поймал себя на мысли, что мой каждый раз оказывался на волосок полнее остальных. Впрочем, с моими габаритами такая поправка выглядела скорее честностью, чем хитростью.

Еда и водка, как это обычно бывает, закончились почти одновременно. Полковник вытер руки полотенцем, неторопливо отодвинул тарелку и оглядел стол, словно проверяя, все ли закончили.

— Спасибо, Екатерина Васильевна. Очень вкусно.

— На здоровье. — Катя смущенно улыбнулась.

— А теперь займемся делом. Анатолий, принеси, пожалуйста, «Весну».

Лейтенант молча поднялся из-за стола.

— И еще. Вы с Катей пока прогуляйтесь. Не торопитесь.

Анатолий понимающе кивнул.

Через пару минут на лавке уже стоял катушечный магнитофон с выносным микрофоном и стопкой бобин. Лейтенант установил бобины, проверил питание, вопросительно посмотрел на начальника.

— Все. Идите.

Катя бросила на меня быстрый взгляд, словно хотела что-то спросить, но промолчала.

Музыкин дождался, пока хлопнет дверь.

— Против записи не возражаешь?

Я на секунду задумался.

Протокол можно перечитать, поправить, поспорить с формулировками. Магнитофон такой возможности не оставляет. Зато наверху услышат мои слова, а не чей-то пересказ.

— Не возражаю.

Разговор мало походил на допрос, но именно им, без всякого сомнения, и являлся.

Вопросы шли быстро, почти без пауз. Ответить, уточнить, вспомнить — и сразу следующий. Потом неожиданное возвращение к сказанному полчаса назад, попытка поймать на неточности, снова смена темы. Если бы не решение говорить только правду, наверняка бы срезался на какой-нибудь мелочи.

В какой-то момент я поймал себя на странном ощущении. Все это уже было.

Отец до ухода в коммерцию двадцать лет прослужил в милиции — от опера до начальника райотдела. Его домашние «допросы» про курево, двойки и девочек строились почти по тем же правилам. Даже мать, преподаватель истории, иногда подключалась, если дело касалось школы. Вместо страха почему-то пришло ощущение чего-то знакомого. Почти домашнего — разве что отец никогда не ставил на стол микрофон.

Постепенно стало понятно, чего добивается Музыкин. Компьютеры XXI века или космическая программа Российской Федерации его сейчас совершенно не интересовали. Главное было другое — понять, насколько можно доверять человеку, который сидит напротив.

Стоило мне вскользь упомянуть, что с середины семидесятых у бабушки появилась дача, как разговор моментально свернул в сторону.

— Где находилась?

— Дом сами строили или купили?

— Купались где?

— Грибы собирали?

— Что на огороде росло?

— Добирались на чем?

— На «Жигулях».

— Это что такое?

Пришлось объяснять, что в Тольятти построят огромный автозавод, который с начала семидесятых станет выпускать машины по итальянской лицензии.

— А конструкцию описать сможете?

Вот тут полковник промахнулся.

Моей первой машиной в двухтысячном году оказался подержанный «ВАЗ-21043», отличавшийся от самой первой «копейки» в основном формой фар. А поскольку отечественный автопром с незапамятных времен славился умением ломаться в самых неожиданных местах, устройство большинства его узлов я изучил не по книгам, а собственными руками.

После красочного пассажа об изготовлении специальных «круглогубцев» для удобной установки упорных пружин подшипников крестовины карданного вала полковник сдался:

— Достаточно.

Он остановил магнитофон, вынул последнюю четвертую катушку и аккуратно убрал ее в красно-зеленую коробку с надписью: «ТИП-2. Фабрика № 5 Харьковского Совнархоза».

Потом встал, заложил руки за спину, потянулся, чуть пошатнулся и с отчетливым хрустом покрутил шеей. Затем подошел к окну, уперся руками в раму над шторками и, прижавшись лбом к чуть запотевшему стеклу, надолго замер.

Кажется, моя проверка закончилась. Начинался совсем другой разговор.

Наконец полковник привычно сунул руку в карман за «Беломором», но на полпути остановился. Несколько секунд постоял неподвижно, словно что-то решая, потом медленно достал из внутреннего кармана совсем не изменившуюся за три десятилетия бело-красную пачку Marlboro. Сорвал целлофановый язычок, вытянул сигарету и по привычке протянул пачку мне.

Тут же вспомнил, что за вечер уже не раз предлагал закурить и всякий раз получал отказ. Едва заметно качнул головой, убрал руку и негромко сказал:

— Знакомый привез из загранки. Берег для особого случая… Похоже, дождался.

Хоть и комитетчик, хоть и начальник области, а нервишки-то играют прилично.

Затем, не поворачивая головы, он спросил:

— Так кто же в вашей истории руководил Советским Союзом?

Я едва не хлопнул себя ладонью по лицу в жесте фейспалма: совсем не такого главного вопроса ожидал. Был уверен, что первым делом услышу: «Что еще за непонятная Российская Федерация? Куда делся Советский Союз?»

А тут… полковник сам себя сдал — как стеклотару.

Он уже понял: будущее — самый опасный секрет на свете. Теперь мучается, бедный, не может решить, к кому бежать с докладом. Боится ошибиться — и правильно! — если в небесной выси Политбюро решат зачищать концы, первым на очереди окажется именно он.

Мне, конечно, от этого не сильно легче. Но у меня хотя бы есть шанс на камеру с мягкими стенами. А у него… даже на командование моржами где-нибудь в Заполярье рассчитывать не приходится.

От этой мысли появилось какое-то злое спокойствие:

«Твой мир — ты и крутись».

А мне… мне скрывать уже нечего.

— Если правильно помню школьную историю, после отставки Хрущева несколько лет шла тихая борьба за власть.

— Между кем?

— Брежневым, Шелепиным… кажется, Подгорным. Не уверен, что правильно помню фамилию.

Музыкин едва заметно кивнул.

— Победил Брежнев. Примерно с шестьдесят седьмого вся полнота власти оказалась у него. Остальных постепенно отодвинули в сторону. Без шума, без громких процессов.

— Интересно у вас историю преподают, — негромко заметил полковник.

Я пожал плечами.

— Брежнев руководил страной до самой смерти. До восемьдесят второго года.

— И что стало главным за эти пятнадцать лет? Война? Космос? Какие-нибудь великие стройки?

Вопрос оказался неожиданным. Я невольно задумался. В памяти сразу всплыло школьное название: эпоха застоя. А вот почему ее так назвали? Что стало ее главным событием? Странно, но ничего не приходило в голову. Ни войны, ни нового Гагарина, ни атомного проекта, ни Днепрогэса.

— Если честно… ничего такого, что перевернуло бы страну.

— Не верю!

Я развел руками.

— Вроде бы много всего случилось. Если покопаться в учебниках, наверняка найдется длинный список. Кажется, они у меня даже есть. Но вот так, навскидку… ничего не вспоминается. Разве что люди наконец-то стали жить заметно лучше.

— Уже неплохо, — проворчал полковник.

— Вот и мне сейчас так кажется. Нашли огромные месторождения нефти и газа около Тюмени. Построили трубопроводы в Европу. После войны Египта с Израилем нефть резко подорожала. В страну потекли огромные деньги. Зерно начали закупать в Канаде, станки — в Германии, ширпотреб — в Финляндии. Автомобильный завод целиком купили у итальянского «Фиата».

— Станки мы и сейчас покупаем, — отмахнулся полковник. — Капиталисты и веревку продадут, лишь бы деньги получить. Дальше что?

— За три года сменились еще два Генеральных секретаря. Андропов. Потом Черненко.

— Неужели просто умерли?

— Ну да.

Я едва не брякнул про «гонки на лафетах», но вовремя прикусил язык. Шутить на такую тему с начальником областного КГБ явно не стоило.

Музыкин медленно покачал головой.

— Старики… До последнего держались.

— Потом Генеральным секретарем стал Михаил Горбачев.

— Молодой?

— По сравнению с предыдущими — очень. Он решил серьезно менять страну. Появились слова «ускорение», «перестройка», «гласность». Разрешили частный бизнес. Начали быстро улучшать отношения с Соединенными Штатами.

— Это еще не преступление… Хотя частный бизнес…

— Потом вывел войска из Германии и почти всех социалистических стран.

Полковник резко поднял голову.

— Как это — вывел?

— Просто вывел.

Он резко наклонился ко мне.

— И партия допустила такое предательство?

— Мне кажется, Горбачев реально хотел как лучше…

Музыкин посмотрел на меня так, словно я всерьез пытался убедить его, что лиса охраняет курятник. Если вдуматься… на его месте я бы, наверное, посмотрел так же. Вот только кто из нас наивнее? Я… или Генеральный секретарь огромной страны? В сознательное предательство я все-таки не верю.

— Поначалу никто не считал происходящее предательством. Наоборот. И в Советском Союзе, и на Западе Горбачева встречали с восторгом. Он был очень популярен. Люди верили, что он исправит накопившиеся проблемы.

Музыкин очень тихо спросил:

— Народ… поддерживал?

— Первые несколько лет — единодушно.

— Значит, дело не в Горбачеве…

Он докурил сигарету почти до фильтра, тщательно затушил окурок и сразу закурил следующую.

— А потом? Переворот? Революция?

— Нет… Все просто посыпалось. Инфляция. Дефицит. Национальные конфликты. И одновременно партия вдруг перестала быть неприкосновенной. Над ней начали смеяться, а коммунисты — массово сдавать партийные билеты.

Музыкин провел ладонью по лицу.

— И аппарат все это проглотил?

— Горбачев решил опереться уже не на партию, а напрямую на народ. Разрешил создавать другие партии. Собрал Съезд народных депутатов. Потом стал первым президентом СССР.

— И кто нанес последний удар?

— Дикая история. У республик появились собственные президенты. В России — Борис Ельцин. А потом руководители России, Украины и Белоруссии встретились в Беловежской Пуще и подписали соглашение, по которому республики просто вышли из СССР. Впрочем, к тому времени все уже и без них разваливалось.

— А где были Комитет, МВД, армия наконец?

— С народом.

Сам не ожидал, насколько дико это прозвучит.

В комнате стало очень тихо.

— Просто… вышли?

И вот тут он сорвался.

В два шага оказался рядом, схватил меня за плечи и почти выкрикнул в лицо:

— И ты говоришь это так спокойно?!

— В школе я тогда учился! — Я резко сбросил его руки. Все же на мои сто девяносто так просто не нависнешь. — В третьем классе! Это я, по-вашему, Советский Союз развалил?

— А коммунисты? — почти прохрипел Музыкин. — Они что?

— Да рвали партбилеты и выбрасывали в мусор. Сам видел. После девяносто первого эти красные книжечки по улицам валялись.

— Не может быть…

— Но было же!

Полковник снова шагнул ко мне.

— Тогда почему? Почему никто…

— Это вы мне скажите! — не выдержал уже я. — Это ваши партийные секретари! Ваши генералы! Ваш Комитет! Миллионы ваших коммунистов, в конце концов! Спросите у себя, черт побери, что могло пойти не так?

Музыкин еще секунду смотрел мне в глаза, потом будто разом обмяк. Отступил на шаг, тяжело опустился на стул и дрожащими пальцами рванул верхнюю пуговицу рубахи.

Я молча сходил на кухню, принес стакан воды.

Полковник осушил его двумя большими глотками.

— Спасибо… — Голос прозвучал неожиданно глухо.

Он вытряхнул из пачки последнюю сигарету, закурил и в несколько глубоких затяжек вытянул ее до фильтра, все так же глядя в одну точку.

Все же сильный человек — через четверть часа собрался с силами. Дыхание выровнялось, взгляд снова стал спокойным и цепким. Даже пальцы перестали заметно дрожать.

— Как у вас сейчас люди живут? Рабочие, колхозники, инженеры?

Я пожал плечами.

— Насколько могу судить по рассказам родителей — материально намного лучше.

Полковник посмотрел на меня так, словно ослышался.

— Лучше? После такого развала?

— Намного. Одежда, телевизоры, холодильники — стоят недорого. В магазинах есть практически все. Безработицы нет и в помине, если человек работает и не пьет, голодным точно не останется.

— Но ведь капитализм…

— Если человеку хватает зарплаты на нормальную жизнь, ему, по большому счету, все равно, как называется строй.

Музыкин поморщился.

— Могу по себе судить. У меня небольшая монтажная фирма — в штате шесть человек. Я и директор, и бригадир, и монтажник, если сроки поджимают. Проект нарисовать, материалы закупить — тоже самому приходится. Двухкомнатную квартиру купил в ипотеку. Машины две. Одна рабочая, вторая поновее. О еде, одежде и бытовых мелочах не приходится задумываться. Основные расходы — путешествия. Был уже, наверное, в паре десятков стран: Таиланд, Испания, Италия…

Полковник недоверчиво покачал головой.

— А колхозники как живут?

— Колхозов больше нет.

Он даже не сразу нашелся с ответом.

— Совсем?

Я кивнул.

— Земля давно частная. В основном — у крупных хозяйств и агрохолдингов. Зато Россия опять продает за границу зерно, масло, мясо и всякое прочее.

— Слишком все гладко у тебя выходит, — скептически заметил полковник.

— Просто проблемы стали другими.

— И какими же? — сразу оживился он.

— Социальное неравенство, прежде всего. У одного свой самолет, поместье в Лондоне и яхта размером с крейсер. У другого — тяжелая работа от восхода до заката и долги на двадцать лет.

— Свой самолет?!

— Бывает. Зато бесплатную квартиру за то, что гоняешь чаи в НИИ, никто не даст, — я все-таки не удержался от усмешки. — Не сумел заработать — никто особенно жалеть не станет.

— А медицина? Образование?

— Образование формально бесплатное. Но лучшие университеты все чаще стоят денег. Да и коррупции хватает. А медицина… в основном по страховке.

— По страховке — это как? — сразу зацепился за незнакомое слово Петр Степанович.

— Примерно как во всем мире, — развел я руками. — База почти бесплатна. Но если что серьезное, то и страховка может не вывезти. Хотя, мне кажется, по соотношению цены и качества российская медицина выглядит очень достойно. И лечат неплохо, и стоит это заметно дешевле, чем на Западе.

— Мда… — Музыкин задумался, видимо, перебирая в памяти все «пороки капитализма», о которых столько лет рассказывали на партийной учебе. — А в других странах?

— Везде по-разному. Где-то лучше, где-то хуже. Но Соединенные Штаты так и остались первой экономикой мира. На второе место вышел Китай. Россия благодаря нефти и газу тоже держится неплохо — шестая или седьмая экономика.

— А обычные люди? Живут-то как?

— Да нормально. Не как в богатых странах, конечно, но и бедной Россию никто не назовет. В Москве и Питере так вообще все хорошо — местами получше, чем в иных европейских столицах.

— Коммунисты… могут вернуть себе власть? Хотя бы в России?

— Теоретически — да. Если победят на выборах в Государственную Думу. Практически — едва ли. Большинство считает, что при всех недостатках жить стало удобнее.

— Ну понятно… Поди пугают детей коммунистами? — со злой иронией бросил Музыкин.

— Как раз наоборот. Многие вообще начали смотреть на Советский Союз иначе. Даже шутка появилась: «Оказывается, в газете „Правда“ все-таки писали правду».

— Это как?

— До многих наконец-то стало доходить, что политика Запада строится не на дружбе и благородстве. Интересы, деньги, влияние. Сильная Россия мало кому нужна. Где могут — стараются ослабить. Впрочем, и Россия ведет себя примерно так же.

— Значит, все-таки враги?

— Не совсем. Скорее соперники. Иногда партнеры, иногда противники. Все зависит от того, что в данный момент выгодно.

Петр Степанович опять задумался. Даже начал крутить пальцами, будто что-то подсчитывал. Потом покачал головой, словно пришел к неприятному выводу, и устало пожаловался:

— Не складывается. Если люди стали жить лучше, зачем было разрушать страну? А если разрушили страну — почему стали жить лучше?

В таком духе мы беседовали еще часа два. Пару раз приходили Анатолий и Катя — робко скреблись в дверь, но полковник грубо отправлял их гулять дальше. Я дико устал. Да и вообще… стало все равно. Отвечал как мог.

Музыкин, похоже, тоже вымотался. Перестал скрывать растерянность и разочарование, много курил — в ход снова пошел «Беломор». Все чаще ругался. После рассказа о пяти Звездах Героя Советского Союза и неподъемном кителе дорогого Леонида Ильича полковник машинально начал шарить по отсутствующей кобуре.

— Даже Жукову четырех хватило…

А услышав, что лет через сорок снимут целый сериал о похождениях дочери генсека Галины Брежневой, только грустно улыбнулся. Кажется, это его совсем не удивило.

— Так кто же виноват? Кто все развалил? — наверное, уже в пятый раз спросил Петр Степанович.

— Не знаю. Само все рухнуло, — в который раз повторил я. — СССР проиграл будущее. Пока люди верили, что завтра будут жить лучше, чем сегодня, они терпели очереди, дефицит, тесные квартиры. Когда стало ясно, что и через десять лет будет все та же очередь за той же колбасой, терпение закончилось.

__________________________________

[1] С 1956 по 1977 год гимн исполнялся без слов, так как в нем упоминалось имя Сталина.

[2] В середине 60-х обычной сельской школой была семилетка.

[3] ФИО и звание начальника УКГБ Свердловской области подлинные. Но все остальное выдумано.

[4] Н. С. Хрущев принципиально не подписывал генеральских представлений до 1963 года. Да и позже делал это крайне неохотно. Так и росли в чинах только до полковников.

Глава 3. Секретарь ЦК и его команда

— Вот дураки! — Александр Николаевич Шелепин резко отодвинул от себя докладную записку бюро Луганского обкома КП Украины от двадцать второго мая шестьдесят пятого года. — Ведь даже вечером субботы, перед выходным, не поленились собраться ради своего паскудного дела! Их там Кошевая гипнотизирует, что ли?

Раздражаться было отчего.

Его как будто специально отодвигали подальше, заваливали необходимыми, но все же второстепенными делами. Только вернулся из Монголии, где Цэдэнбал[1] своими застольями и мелкими советско-китайскими интригами отравлял жизнь чуть ли не месяц. Теперь снова придется вникать во все, что успели накрутить соратнички из Президиума[2].

И вот еще это.

Зачем Виталий Титов, завотделом парторганов союзных республик, выкопал из потока партийных реляций такое чудо? Вспомнил спустя десять лет, что Александр еще в бытность первым секретарем ЦК комсомола плотно занимался «Молодой гвардией»? Не верится. Скорее наоборот: кто-то позаботился, чтобы дурно пахнущая бумага легла именно на стол товарищу Шелепину, председателю партгосконтроля.

Но кто? И зачем?

Шелепин снова придвинул записку и посмотрел на подпись.

«Шевченко В.»

Владимир Васильевич, значит. Первый секретарь Луганского обкома. Из местных, краснодонский кадр, в республике не последний человек. Такой без оглядки наверх бумагу в Москву не толкнет.

Жаль, что к Коле Савинкину в административный отдел теперь так просто не подкатишь, не спросишь по старой памяти, как бывало с Мироновым[3].

Писать формальный запрос? Так ничего не получишь, кроме прилизанной биографии. Партийный стаж, награды, взысканий не имеет, морально устойчив. Спасибо, вы очень помогли.

Нет, смотреть надо не на Шевченко, а выше.

Если этот луганский узел из номенклатуры Шелеста, ниточка может тянуться к Подгорному. А «сахарщик» последнее время только видимость собственного мнения в Президиуме показывал, на деле же все чаще смотрел в рот Лене Брежневу.

Значит, запросто может оказаться, что эта чертова записка — подстава. Причем с двойным, а то тройным дном.

Александр Николаевич устало потер переносицу, пододвинул к себе записку и еще раз пробежал глазами длиннющий текст. Слов много, но на весь документ один реальный факт: в музее «Молодой гвардии» нашли три временных комсомольских билета с подписью Олега Кошевого.

И из-за этой мелочи собрали отдельное бюро обкома? Да ладно! Вместо того чтобы планово рассмотреть вопрос заодно с мерами по обеспечению высокого урожая зерновых и работой парткома Луганского тепловозостроительного завода?

Нет, что-то в этом деле нечисто.

А ведь еще в пятьдесят шестом Ванин[4] во всем аккуратно разобрался. Тогда решили историю потихоньку замять, тем более что с беспробудно пьющим Фадеевым[5] разговаривать об изменениях в романе было уже бесполезно. Истинного комиссара отряда Виктора Третьякевича аккуратно реабилитировали и наградили орденом Отечественной войны I степени. Кстати, единственным советским орденом, который по статусу можно было передать семье после смерти награжденного. Книгу Елены Кошевой, в которой она «необъективно освещала многие факты и вносила путаницу в историю деятельности „Молодой гвардии“, рекомендовали не переиздавать.

Какого черта им еще надо?

Тут бы резко одернуть Луганский обком, чтобы не подрывали партийную дисциплину. Проводили бы в жизнь рекомендации ЦК ВЛКСМ и не занимались самодеятельностью, тем более что должны понимать, кто именно принимал те решения.

Легко? Конечно. Но если выплывет что-нибудь эдакое, ранее не замеченное, по шапке получит не заштатный секретарь обкома, а секретарь ЦК. За самоуверенность и нетерпимость к мнению товарищей по партии. И так уж косо смотрят, шепчутся: «Слишком много на себя берет…» Лене того и надо — непременно лишний раз уколет. Не поверишь, что недавно семьями друг к другу в гости ходили, праздники отмечали.

Значит, придется все делать правильно. Пишем записку помощнику Денису: подготовить директиву ЦК для… да хоть для Института марксизма-ленинизма. Пусть там займутся наконец делом, соберут комиссию профессоров-дармоедов, отправят их в Краснодон[6]. Пожуют годик украинские харчи, выдадут окончательное заключение.

Да, утвердить обязательно коллегиально. И прямо в четверг, на Президиуме. А будут возражения у Подгорного с Шелестом — так пусть сами во всем разбираются.

Голова отозвалась легкой болью. Все же сорок шесть лет уже, а интриг вокруг все больше и больше. При Никите было проще, понятнее, да и веселее как-то.

Может, зря его сняли?

Шелепин встал из-за стола и, чуть прихрамывая на отсиженную ногу, обошел по кругу кабинет секретаря ЦК, похожий на небольшой спортзал. Потянулся, широко раскинул руки, резко, до хруста, повертел шеей. Боль не прошла, как бывало раньше, а лишь спряталась в глубину висков, затаилась до времени.

Нужны более кардинальные меры.

Все же комфортно в ЦК устроено: за перегородкой кабинета — бытовой блок. Тут тебе душ, удобные кресла, кровать и даже похожий на капот огромного грузовика холодильник ЗИЛ. При Сталине секретари частенько засиживались за работой допоздна, а то и ночевали в своих кабинетах. Сейчас время другое: кровати все больше использовали по второму основному назначению. Надо бы прекратить эту недостойную коммунистов практику, но на такие предложения даже Хрущев не осмеливался.

Специальная аптечка тоже предусмотрена. Обитатели подобных кабинетов редко могли похвастаться молодостью и здоровьем. Впрочем, Шелепин самодовольно посмотрел на себя в зеркало: сорок шесть лет по меркам ЦК КПСС — это, скорее, юность. То ли еще будет!

Он весело улыбнулся своему отражению и по давней привычке запил таблетку анальгина водой из-под крана. Доставать «Боржоми» из холодильника, открывать, наливать в бокал — пустая суета. А точнее — призрак подбирающейся старости. Все надо делать наоборот, как в молодости… тогда и таблеток не было!

Александр Николаевич скинул пиджак, ослабил галстук и, оттянув воротничок рубашки, резко засунул голову под кран. Потом немного поплескал в лицо и насухо растерся белоснежным махровым полотенцем.

Головная боль действительно исчезла без следа, но рабочее настроение не вернулось. Скорее наоборот — потянуло на воспоминания. Секретарь ЦК подошел к высокому окну, раздернул тюлевые шторки и заглянул в глубокую синеву неба.

Так можно забыть все партийные заморочки и вспомнить детство.

Воронеж. Усманка тихо шелестит водой, палит солнце, вокруг пятнами пробивается молодая трава, а над головой — такое же безграничное, спокойное и безмятежное небо. Засмотришься в него и забудешь, как в сотне метров, на подходе к Боровой, медленно стучит по рельсам железнодорожный состав. Только где-то вдали из дребезжащего конуса репродуктора несется над рекой раздольная мелодия.

Бездумные и жаркие первые дни каникул. Рядом загорают братья, друзья шлепают картами. Девушки, непрерывно болтая о чем-то своем, режут на закуску купленные в складчину полбатона вареной колбасы, хлеб и вареную картошку. Несколько бидонов с пивом аккуратно притоплены у берега.

По крайней мере неделю можно ни о чем не думать. А дальше… дальше надо ехать в Москву, поступать в институт, в ИФЛИ[7], если повезет. Пора начинать самостоятельную жизнь. И так отец — начальник на железной дороге — тянет жену и троих детей, позволяет учиться. Спасибо советской власти: без разносолов, но голода не знали.

Последнее лето беззаботного детства. Дальше — только все убыстряющийся водоворот: учеба, комсомольская работа, девушки, финская война, женитьба…

Александр Николаевич посмотрел на часы. После того как Вадик[8] привез из загранкомандировки швейцарские «Omega Seamaster De Ville», это доставляло особое удовольствие.

Очень удачное приобретение. Корпус — золото семьсот пятидесятой пробы, восемнадцать карат, но цвет не пошло-желтый, как у наших ювелиров, а светлый, почти стальной. Уже с пары шагов не отличишь от обычных часов. Тонкая ониксовая вставка раскрывала свою прелесть только владельцу. Не уступал часам и ремешок — качественная крокодиловая кожа, а не пошлый тяжелый браслет.

Модно, дорого, но для окружающих почти незаметно. Эта вещица идеально вписывалась в тщательно лелеемый образ коммуниста-аскета.

Без четверти час… ого, пора на обед!

Шелепин подхватил накинутый на стул пиджак, проверил перед зеркалом узел галстука. Настоящий коммунист всегда должен выглядеть строго и по-деловому, тем более — член Президиума ЦК КПСС.

Выходя из тяжелых двойных дверей кабинета, кивнул сидящему в окружении телефонов тезке-референту:

— Я в буфет, буду через полчасика.

В коридоре мягко прикрыл обитую дерматином дверь с табличкой «Шелепин А. Н.». Предмет особой гордости: такую простую форму, без указаний должностей или отделов, могли позволить себе очень немногие в ЦК.

Широкая красно-розовая дорожка с узорчатой окантовкой по краям стелилась по паркету, заглушая шаги. Торопиться не надо. Солидность, обходительность — таков нынешний стиль. Встреченные сотрудники уважительно здоровались, величали по имени-отчеству. Уже третий год в секретарях, а он все никак не мог привыкнуть отвечать только легким кивком головы. Приятно, чего уж греха таить.

И лифт у секретарей ЦК отдельный, с персональным ключом. Право слово, в общем лифте ездить веселее, но noblesse oblige — положение обязывает.

Зал буфета встретил ярким светом и особой, гулкой чистотой. Вроде бы посетители и разговаривали, но тихо, почти неслышно. Перед высоким стеклом стойки стояло человек двадцать, однако четыре буфетчицы обслуживали всех с цирковой скоростью.

Шелепин взял салат из помидоров — семь копеек, копченый белужий бок — пятнадцать копеек, и пару «Мишек на лесозаготовке». За отдельным столиком налил кипятка в чашку с заваркой, кинул пару кубиков сахара и сел.

Вроде один общий зал, но на самом деле он был разделен незримыми границами, пересекать которые считалось дурным тоном. Горе нарушителю конвенции. Ходили слухи, что новичка-консультанта, случайно забредшего в сектор заведующих отделами, уже к вечеру перевели помощником редактора в какую-то районную газету.

В кабинет вернулся как раз со звонком «вертушки».

— Шелепин слушает!

— Шурик, привет! — в трубке послышался жизнерадостный голос.

— И тебе не хворать, Володя. Как от монголов вернулся, так и не встречались.

— Вот и я про то же! — Владимир Семичастный радостно заржал в трубку. — Тряхнем стариной, скоротаем вечер на даче? Заодно и девочки языки поточат, соскучились, поди.

— Даже не знаю… Может, в выходной? Работы много.

— Брось ты свои интеллигентские замашки. Ни за что не поверю, что тебя завалили делами. Грузи все на помощников, пусть отрабатывают свой паек.

— Да «краснодонский горшок» опять прохудился. Все утро потерял с ними. — Шелепин неожиданно поймал себя на том, что Володя прав. — Уговорил! Давай часиков в семь-восемь?

— Опять даже выпить толком не успеем? Не спорь, в пять — и никаких возражений!

— Ладно, ладно. Хватит переть бульдозером. С таким напором только шпионов ловить.

— Ничего, тебя иначе никак не выдернуть. Скоро в кабинете ночевать начнешь.

— Не надейся.

— Все, жди к пяти. Буду как штык. И с подарком.

— Каким? — удивился Шелепин. — Ты, злодей, бутылки приличной ни разу не привез, а тут подарок обещаешь.

— Правда, не знаю, понравится ли тебе…

— Заинтриговал.

— Не скажу. Сам увидишь.

Владимир со смехом положил трубку.

Звонок председателя КГБ пробудил невеселые думы.

Шелепин еще секунду держал трубку у уха. Веселье весельем, а Володя не просто так на пять часов упирался. Да еще с подарком, который может не понравиться.

Впрочем, думать об этом сейчас бесполезно.

Вот как был один искренний и верный друг, так и остался. Даже хуже: прежние соратники по ЦК начали незаметно дистанцироваться, переводить отношения в рамки формально-служебных. Считай, с Нового года ни с кем, кроме Володи, не сидел по-человечески за столом под водку и закуску.

Плохой признак. И непонятно, что с этим делать.

Неимоверно быстрый карьерный взлет привел в тупик: выше — только Брежнев.

Первый секретарь ЦК[9] — компромисс, который в октябре, когда снимали Никиту, устроил почти всех. Спустя полгода стало ясно: нет ничего более постоянного, чем временные решения.

Ильич оказался удобен аппарату. Не лез глубоко в дела республиканских вождей, не рубил с плеча в цековских интригах, старался найти вариант, устраивающий большинство. Даже отставки проводил мягко: с понижением на пару-тройку ступеней, но без оскорблений, разносов и показательной порки. После резкого Хрущева такой Первый секретарь многим казался подарком судьбы. От добра добра не ищут.

Вот только в последнее время стало хуже. У Лени начали появляться уже не случайные попутчики, а свои люди в Президиуме. Мощно работали Суслов с Кириленко; Гришин все чаще оглядывался на них; еще в марте в Президиум подвели Мазурова и Устинова.

Расклад менялся не в его пользу.

Что-то надо делать. Даже Володя уже прямо намекал на это.

Внутренний голос зло возразил:

«Не обманывай хотя бы себя. Ты не вождь, Саша. Ты невероятно удачливый карьерист, который вовремя выбирал кураторов.

После истории с Зоей Космодемьянской и встречи со Сталиным тебя будто по жизни повели за руку. Сначала первый секретарь комсомола Николай Михайлов[10] вытащил в замы, потом, уходя в ЦК партии, посадил в свое кресло. После крушения Маленкова и ссылки Михайлова послом в Польшу ты успел выкрутиться, вовремя выкрикнул с трибуны съезда нужные слова Хрущеву.

Дальше снова повезло. После неудачного бунта старой гвардии Никите позарез понадобились новые кадры — молодые, злые, главное — не увязшие в прежних интригах. В пятьдесят восьмом тебя внезапно поставили председателем КГБ, под крыло Николая Миронова. А оттуда уже перетащили в секретари ЦК, на ключевой комитет.

Сколько раз ты сам принимал настоящее решение? Не ловил ветер, не выбирал сторону, не угадывал победителя — а именно решал?

Вот то-то».

Миронов… О, Николай Романович был осторожен. Даже слишком осторожен. Именно он аккуратно, из-за спин соратников, готовил смещение Хрущева. Гениальный человек. Он понимал: пришедший к власти лидер никому добровольно не отдаст правление — этот сладкий плод. Но и самому возглавлять переворот опасно.

Поэтому Миронов поставил сразу на двоих: на Сашу и Леню. Рассчитывал, что потом сможет пройти между ними наверх.

И ведь наверняка прошел бы, не вмешайся злодейка-судьба.

Теперь слабые фигуры доигрывают чужую партию сами.

Выводы из этого рассуждения получались такие неприятные, что доводить их до конца не хотелось. Даже вот так — самому себе.

Шелепин ухватился за удачный повод, как за спасательный круг: пора собираться!

Он снял трубку: позвонил жене, потом — в цэковский гараж и прислуге на дачу. Оставил несколько заданий помощнику, щелчком тумблера на телефонном пульте переключил свою «вертушку» на референта[11].

* * *

Через пару часов «Волга» охраны и уютный ЗИЛ-111Г с Александром и супругой Верой Борисовной миновали услужливо распахнутые прислугой ворота дачи в Сосновом Бору. Володя уже приехал: его «Чайка» смотрелась на стоянке забавной младшей сестрой рядом с более крупным четырехглазым ЗИЛом.

Сам гость — высокий широкоплечий мужчина — шел широкими шагами, почти бежал от дома к приехавшим хозяевам, заранее раскрывая руки для объятий. Его жена, улыбаясь, как подобает серьезному научному работнику, спешила следом.

— Мы тут уже распорядились об ужине в беседке у реки. Пойдем сразу туда.

— Да подожди, подожди! — Александр прервал друга. — Не только у тебя подарки бывают.

Он быстро сдернул с Володи генеральскую фуражку и водрузил на ее место спрятанную за спиной монгольскую шапку-колпак с высоким конусным пиком алого цвета и золотым клоком волос на кончике.

— Вот тебе, лично от Цэдэнбала! — он развернул приятеля к женам. — Правда, красавец?

— Злодей! — Владимир Ефимович безуспешно пытался рассмотреть свое отражение в автомобильном стекле. — Что, так на службу завтра идти?

— Обязательно! Прямо сейчас постановление Президиума ЦК подготовим.

— Эх ты… — Володя еще улыбался, но его глаза вдруг стали серьезными. — Ладно. Шапку потом обсудим.

Александр уловил перемену мгновенно.

— Вера, Тоня, идите в беседку. Мы сейчас вас догоним.

Дача только называлась таким несерьезным словом. На самом деле не всякая помещичья усадьба девятнадцатого века могла поспорить размерами с этим государственным объектом. Огороженный кусок первоклассного соснового леса занимал больше двадцати гектаров. Проложенные с хорошей выдумкой дорожки делали его при прогулках поистине необъятным. Для полного счастья имелся и кусочек персонального пляжа с летней беседкой.

Сам дом тоже напоминал о дореволюционных эксплуататорах. Два этажа — оштукатуренные и покрашенные в салатный цвет с белой отделкой; по центру — широкое крыльцо с шарами светильников на крытых мрамором перилах; над крыльцом — громоздкая арка балкона. По обе стороны тянулись крылья здания на четыре огромных окна каждое. Сзади, за аккуратно подстриженными кустами сирени, располагались теплый коридор и небольшой домик прислуги.

— Пройдемся по второй дорожке, — безапелляционно заявил Семичастный. — До беседки как раз круг дадим.

— Надо женам сказать, чтобы не ждали особо. — Александр Николаевич крикнул погромче, чтобы его услышали дамы, и уже тише продолжил: — Вторая дорожка? Это же на час. Кто у нас в ЦК оказался американским шпионом?

— Хуже, Саша. Все очень серьезно.

— Неужели марсиане высадились? — сострил по инерции Шелепин.

— Сам смотри, не маленький. — Владимир протянул бумажник из тонкой темно-коричневой кожи и несмешно пошутил: — А то еще санитаров, не дослушав, позовешь.

Они не торопясь пошли по тропе, забитой тесаным гранитом и извивающейся между высокими соснами. Клонящееся к горизонту солнце причудливо протыкало игольчатые лапы, бросало на землю яркие, чуть колышущиеся пятна света.

Некоторое время молчали.

Александр один за другим перебирал странные предметы. Пестрый ламинированный квадратик водительского удостоверения Петра Юрьевича Воронова с надписью «Российская Федерация», выданный в две тысячи третьем году. Технический паспорт на «Toyota RAV4» двухтысячного года выпуска. Кучка непонятных пластиковых карточек. Деньги с двуглавыми орлами, выпущенные Банком России в девяностых. Еще какая-то мелочь.

Наконец он вернул бумажник Семичастному.

— Кто-то хочет начать с нами серьезную игру?

— Ни в коем случае. Есть вполне живой гражданин, который утверждает, что его перенесло из две тысячи десятого года.

— Он точно не сумасшедший?

— Вроде не сбрендил. Музыкин, начальник УКГБ Свердловской области, лично с ним беседовал. Достоверность подтверждает полностью. Кроме того, на месте есть следы: здоровенный круг асфальтированной дороги, будто вырезанный и перенесенный целиком. Свидетель — родная сестра лейтенанта из его управления.

— Удобный свидетель.

— Не спорю. Но мистификация такого масштаба не под силу никому на Земле.

— Да ну, не может быть… Искали более разумное объяснение?

— Там вещдоков, как грязи. И все до единого упираются в одно: перенос.

— Что-то кроме человека и документов есть?

— Мудрый начальник всегда зрит в корень, — Владимир чуть повернулся к другу. — Пришелец попался хорошо экипированный.

Он достал из кармана сложенный листок и протянул Шелепину.

— Автомобиль «Toyota», переносной телефон «HTC», компактный компьютер «Dell». Это из основного. Кстати, автомобильную фирму проверили: такая в Японии действительно есть. Но ничего подобного, насколько знаем, не выпускает. Производителей остального вообще не нашли.

— Прямо на целой машине попал?

— На целой. Со всем хозяйством. И это еще не все, прекрасная маркиза.

— Можно подумать, этого мало.

— Перенесенный гражданин — «попаданец», как он сам себя обозвал, — сносно знает нашу будущую историю. В том числе персонально твою.

— И ты молчал?!

Александр Николаевич резко повернулся и чуть не столкнул Семичастного с дорожки в траву. Вышло, впрочем, неубедительно: почти десяток сантиметров разницы в росте и два десятка кило веса играли не в пользу Шелепина.

— Нервы береги, Саш, — невесело усмехнулся Семичастный. — Сейчас все скажу. Только новости одна другой хуже.

— Не тяни, Володя.

— Начнем с терпимого: умрем мы с тобой спокойно, от старости. Не в тюрьме, не у стенки, не в ссылке. Просто никому не интересными пенсионерами.

Шелепин сбился с шага.

— Значит…

— Да. И это уже похуже. Генеральным секретарем до восемьдесят второго будет Ленька. Нас с тобой совершенно точно законопатят по партийным углам. Куда именно — пришелец не знает. Но скоро.

— Значит, сожрут, козлы старые…

— Теперь совсем плохое. В конце восьмидесятых партия потеряет власть, страну потащат в капитализм, и все понесется под откос. СССР развалится на республики. С войнами, разрухой и прочей мерзостью. Советский Союз — вернее, уже Россия — откатится куда-то во второй, если не в третий ряд.

— Они там что, совсем озверели?! — Александр уже не говорил, а выплевывал слова. — В голове же такое не укладывается. Ну не может быть! Не мо-жет! Ни-ког-да!

— Ха. Я после вчерашнего разговора с Музыкиным не спал ни секунды. Вот веришь, пытался, но мысли в голове кругами, и все время на смех тянет, как бабу истеричную.

— Теперь вдвоем смеяться будем?

— Так точно! Мы тут задницу рвем на британский флаг себе и врагам, а…

— Уже через двадцать лет это никому не будет нужно.

— И сдохнем мы, всеми забытые, доживая на маленькую пенсию. Хорошо, если не на улице.

— Ну… у тебя-то хоть генеральская пенсия будет. Если звания не лишат.

Вместо ответа Владимир достал плоскую красно-белую пачку «Dunhill». Друзья молча закурили.

Камень дорожки по-прежнему гладко ложился под ноги, все так же мельтешили по невысокой траве сосняка солнечные зайчики. Воздух, как всегда, дурманил мягким ароматом прелой хвои и нагревшейся на солнце смолы.

Но мир изменился, и с этим как-то надо было жить дальше.

— И что теперь делать? — Александр раздавил окурок каблуком о край гранитной плиты. — Его надежно изолировали?

— Если надо… сделаем. — Председатель КГБ коротко хохотнул, но веселья в этом звуке не было. — Кроме сестры нашего старлея парня никто не видел. Бумаг нет — сам понимаешь. Такие бумаги положено сжигать еще до прочтения.

— Рассказам можно доверять?

— Скорее всего — да. Музыкин сам колол, опыт у него богатый. Говорит, этот Петр ничего не скрывает. Наоборот, подчеркивает свою полезность. Да и, сказать честно, зачем ему врать?

— Его можно понять. Но распад СССР… Брежнев… войны…

— Вот-вот, Саш. Главное, сам с нарезки не сорвись. Ты еще деталей не знаешь, а уже в ужасе.

— Володь, нам нужно обязательно предотвратить эти события. — Шелепин опять потянулся за пачкой «Dunhill». — Надеюсь, еще не поздно.

— Не боись, Саш, все будет по уставу. — Генерал-полковник КГБ[12] скорчил страшную солдафонскую рожу и протянул руку за сигаретой. — Родина сказала: надо.

— Партия ответила: есть, — машинально закончил Александр Николаевич.

Слова прозвучали как всегда. Только теперь от них почему-то потянуло холодом.

— Пойдем к женам, — Александр Николаевич вдруг вспомнил о доме и беседке. — Небось уже переживают. Как бы чего лишнего не подумали.

— Пойдем, — охотно согласился Семичастный. — Там водка есть. На трезвую голову такое не усвоить.

Утро началось традиционно — с головной боли.

«Впрочем, коммунистам не привыкать», — мрачно подумал Шелепин, выпивая мерзенький, но эффективный коктейль-похмелятор, предусмотрительно принесенный женой из буфета.

— Саша, что вчера с тобой было? — озабоченно спросила Вера Борисовна. — Я с пятьдесят третьего не видела, чтобы ты так много пил. Да и Семичастный хорош. А уж что вы рассказывали… совсем уму непостижимо.

Александр Николаевич осторожно поставил стакан на тумбочку.

— Что именно мы говорили?

— Да ничего толком. Обрывки какие-то. Про развал СССР, про какую-то перестройку, про войну в Грузии. Еще Армстронга ругали, будто этот трубач вам лично что-то гадкое сделал.

— Знаешь, Веруся…

— Ну и не говори. — Жена резко отложила книгу и встала с кресла.

— Да погоди ты, не обижайся.

— Очень странные вы с Володькой вчера были. Полночи не спала, думала, что случилось. — Вера Борисовна присела на кровать и обняла мужа. — Саш, расскажи. Что-то серьезное произошло?

— Скорее удивительное и страшное… — Шелепин помолчал, потом махнул рукой. — Ладно. Будь что будет. Вчера стало известно наше будущее.

— Неужели? Что, новый пророк с Кавказа объявился?

— Намного проще и страшнее. Неизвестным образом к нам переместился человек из две тысячи десятого года.

— О! И как там живут? — машинально поинтересовалась Вера Борисовна, еще не успев поверить словам мужа.

— По-разному. Конкретно мы жить будем долго, но не слишком счастливо.

Она медленно села обратно.

— Нет, ты на самом деле серьезно?

— Совершенно. Уж поверь, пожалуйста, доказательства есть.

— Тогда давай с самого начала.

На поздний завтрак — или, скорее, уже обед — в летней беседке собрались вчетвером. Выяснилось, что жены, не сговариваясь, еще с утра шутя раскололи своих председателей КГБ. Те, впрочем, не слишком сопротивлялись: новость была слишком важной и слишком страшной, чтобы держать ее в себе. Да и на вечерней пьянке было сказано хоть и намеками, но слишком многое.

Как ни странно, основную суть первыми ухватили именно женщины.

Мужья все еще думали категориями должностей, Пленумов, Президиума, соотношения сил и аппаратной борьбы. Вера Борисовна с Антониной Валерьевной сразу увидели другое: детей, старость, дом, деньги, безопасность и то зыбкое будущее, которое вчера внезапно перестало быть отвлеченным словом.

Ведь их мужья-вожди своего, собственно, почти ничего и не имели. Находясь на вершине власти, они, мягко говоря, ни в чем не нуждались. Но не более того. Дача, лимузин, мебель, даже квартира — все было государственным. Выходя на пенсию или срываясь с карьерной лестницы, партийные руководители теряли все. Дети и жены не наследовали ничего, кроме фамилии, связей и привычки к жизни, которую уже нельзя было оплатить пенсией.

Даже персональной.

Супруги первых лиц государства хоть и смутно, но все же представляли, как живут настоящие капиталисты. Не газетные карикатуры с цилиндрами и сигарами, а реальные люди — владельцы домов, счетов, акций, отелей, яхт, наследств. Несмотря на декларируемую приверженность идеалам марксизма-ленинизма, пухлый червячок зависти иногда все-таки проползал в самые сокровенные закоулки сознания.

Он грыз мозг сравнением огней парижских витрин и «сотой» секции ГУМа, санаториев Пицунды и пятизвездочных отелей на Лазурном берегу. Отравлял мысли о грядущем простой и неприятной догадкой: даже пенсионер союзного значения все равно оставался пенсионером. Уважаемым, неплохо обеспеченным — но не хозяином. Ни дома, ни дачи, ни будущего для детей.

Мужчинам было тяжелее в другом.

Подобно искренним — возможно, даже истово верящим — монахам, которые всю жизнь служили Святому престолу и заодно прикипели к своей келье, они привыкли не только к идее, но и к порядку вокруг нее. К почитанию паствы, хвалебным речам, правильным словам, кабинетам, машинам, столам, дачам и вполне земному вознаграждению за небесное служение.

И каково было узнать, что люди, еще вчера усердно повторявшие молитвы, завтра с радостными криками растащат храм по кирпичику? А служителей не то что не станут защищать — брезгливо вытолкнут взашей, пожалев на них даже пули.

Имелось, о чем задуматься.

Новые знания давали преимущество в грядущей аппаратной борьбе. Но еще важнее — они сразу меняли цену этой борьбы. Теперь речь шла не только о должностях, кабинетах и персональных машинах. Не о том, кто кого отодвинет на Пленуме и кому достанется право говорить от имени партии.

Просто занять кресло мало. Чтобы сломать уже известный ход событий, придется переписать правила игры. А правила переписывает не временный жилец большого кабинета. Их переписывает хозяин.

Слово это никто, конечно, не произнес. Слишком плохо оно сочеталось с партбилетом, протоколами и речами о скромности коммунистов. Зато легко пряталось за другими словами: ответственность, исторический шанс, спасение Советского Союза.

И ведь это не ложь. Союз действительно надо спасать.

Любой ценой.

Просто вместе с ним очень хотелось спасти и самих себя — уже не как будущих пенсионеров с персональной пенсией, а как людей, которым принадлежит завтрашний день.

Ради такой цели можно бороться даже с собственной партией. Не против Советской власти, не против страны — именно с партией. Если она окажется слишком слепой, трусливой или старой, ее придется заставить спасать саму себя.

Потому что без партии не будет и СССР.

Друзья прошли суровую школу партийных дискуссий, поэтому опасные выводы так и остались в недосказанных словах. Очень скоро на повестке остался один практический вопрос: раскрывать информацию соратникам в ЦК или нет.

Хотя ответ, по правде говоря, был ясен еще до обсуждения: преимущество монопольного использования будущего слишком велико. Оставалось только подобрать достойное объяснение, почему важнейшие сведения нельзя немедленно вынести на Президиум.

Правильные формулировки, как всегда, подобрались быстро. Лишние десять человек вдобавок к восьми уже посвященным создавали недопустимый риск. Никто, разумеется, не подозревал членов Президиума в предательстве партии и страны. Но семьи, друзья… порой так трудно провести четкую грань между использованием знаний о будущем и разглашением серьезных государственных секретов.

А раз грань трудно провести — лучше не давать товарищам возможности ошибиться.

Следом пришел второй вывод: доверять работу с пришельцем КГБ нельзя.

Разумеется, никто не поверит рассказам сумасшедшего, которым Петр тут же станет без своей техники. Вот только беседы секретаря ЦК с необычным арестантом станут слишком странным событием. В ЦК о них узнают примерно через час. Через три — начнут задавать неприятные вопросы на специально собранном Президиуме.

Ведь стукачей в КГБ — каждый первый, а каждый второй — двойной агент. Хорошо хоть по большей части — у своих же начальников. А начальники очень разные.

Александр прекрасно понимал положение Семичастного: сам несколько лет назад был в той же шкуре. Да, Володя осыпал комитетчиков генеральскими званиями и получил благодарность за готовность к выполнению задач партии. Но преданности полковников и майоров председатель этим не купил.

«Комсомольцы» все равно оставались для КГБ контролерами, непрофессионалами, чужими. Таких предавать не стыдно — коллеги поймут и поддержат.

Точно так же бессмысленно было засылать Петра в лесную глушь или селить на конспиративной квартире. Он нужен не как арестант на казенном харче, а как источник знаний. А это дело небыстрое. За день не управиться. Скорее всего, понадобятся месяцы: тут не отдельный факт выяснить, а целую жизнь по полочкам разложить.

Такую работу не поручают даже самым проверенным людям.

Радовало только одно: полковник Музыкин честно заработал красные генеральские лампасы. Информация жестко локализована, и о прорыве во времени знали — кроме присутствующих — всего три человека. Это позволяло надолго замкнуть Петра на себя. Не на КГБ, не на Президиум, не на очередную комиссию из академиков и генералов, а именно на себя.

Самую дельную мысль выдвинула Вера Борисовна уже после того, как прислуга принесла чашки для чая и большое блюдо с пирожными.

— Надо привезти этого Петю тихо и поселить прямо здесь, на даче. Как дальнего родственника из провинции. Сами же говорите, что на сотрудничество он идет охотно, даже старается. Не буйный, не злой, ничего не скрывает.

— Мало ли что у него в голове! — озабоченно возразил Александр Николаевич, пытаясь откусить большой кусок эклера и не выдавить крем на рубашку. — Страшные вещи рассказывает.

— Так проверьте его аккуратно с Володей, наблюдение организуйте. Тут одной только охраны в доме — человек десять.

— А что? — Семичастный, вслед за своей чашкой, наполнил кипятком чашку супруги. — Будете на пару с Верой чай с ним по вечерам пить, анекдоты друг другу рассказывать.

— Все тебе шуточки. — Антонина Валерьевна легко ударила генерал-полковника по затылку и взъерошила волосы на его голове.

— На первый взгляд — неплохая идея. — Шелепин задумчиво посмотрел в сторону дачи. — Места хватает, поди не объест.

— Вопрос, по-моему, только один: долго ли с ним мучиться? — озабоченно спросила Вера Борисовна. — Ведь эдак детей придется на лето в Москве оставлять.

— Как на Лубянке, — оживился Семичастный. — Днем пусть пишет, вечером отвечает на вопросы. Месяца за два-три даже самые матерые все вспоминают.

— Нам не признание нужно, а его память. — Шелепин поморщился. — Тут нахрапом не вывернешь.

— А кто же спорит? — Семичастный щелкнул ногтем по краю блюдца. — Значит, будем вытаскивать понемногу. Разговорами, просьбами, проверками. Без протоколов и без родного Комитета.

— Могу я присмотреть, если он на самом деле нормальный, — добавила Вера Борисовна. — Саша, передай бисквит с розочкой.

— Как все расскажет — отдадим академикам на растерзание, — Владимир притворно потер руки со зверским лицом. — Или сначала орден ему дашь?

— Вот злодеи, — неожиданно сердито сказала Антонина Валерьевна.

Семичастный обернулся к жене.

— Это мы-то?

— А кто же еще? — Она поправила ложечку на блюдце, будто разговор шел о чем-то совершенно будничном. — Человек один. Без семьи, без дома, без своего времени. А вы уже решили, кому его отдать: Комитету, академикам, в психушку или вообще…

— Тоня…

— Что «Тоня»? Хотите по-человечески — оформите инвалидность «по голове», пенсию нормальную, квартиру какую-нибудь. Пусть живет в Москве. А присмотреть за ним, если понадобится, большого труда не составит.

Семичастный хотел было отшутиться, но только хмыкнул и полез за сигаретами. Шелепин медленно отодвинул блюдце с недоеденным эклером.

В словах Антонины Валерьевны, при всей их бытовой простоте, неожиданно нашлось главное: Петра не надо ни ломать, ни прятать навечно. Его просто надо аккуратно куда-нибудь пристроить.

Шелепин помолчал и уже совсем другим тоном спросил:

— Володя, твои точно тут ничего не слушают?

— Проверю обязательно, — ответил председатель КГБ. — На всякий случай в кабинете и прихожей на первом этаже лучше не разговаривать. Хотя времени с прошлого раза прошло всего ничего, люди в отделе не менялись.

— Что делать со свердловским сотрудником и сестрой? — напомнила Антонина Валерьевна.

— Своего-то нельзя стрелять без вины, — неуклюже блеснул профессиональным юмором Семичастный. — Парень все правильно сделал. Такого можно поближе перевести, под надежного начальника. Пусть будет на виду. Старлей лишнего болтать не станет, эту дурь из них еще в училище выколачивают.

— А сестру? — спросила Вера Борисовна.

— С сестрой хуже. Угораздило ее засветиться в официальном расследовании из-за дохлой лошади. Ребята Музыкина сейчас там что-то оформляют. Оставлять в Н-Петровске нельзя, в Свердловске тоже нежелательно. Подписку взять можно, но…

— Но-но, поаккуратнее, — Антонина Валерьевна шутливо, но крепко пихнула мужа в бок. — Договаривай осторожнее, а то быстро на раскладушку в коридор переедешь.

— Но женщина она живая, — покорно поправился Семичастный. — Учительница, соседи, школа, подруги, разговоры. Ее не спрячешь бумажкой с подписью.

— Тогда, может, и ее сюда? — предложила Вера Борисовна. — Формально… да хоть невестой запишем. И Петру спокойнее, и ее не потеряем. Ни один шпион сюда не доберется, а контролировать их обоих будет проще.

Александр Николаевич хотел было возразить, но только махнул рукой и откинулся на спинку плетеного кресла.

— Вот сама с ней и будешь нянчиться. Это уже по твоей части.

— Буду, — спокойно согласилась Вера Борисовна. — Если надо.

Шелепин хотел было возразить, но… Простое, почти домашнее решение вдруг оказалось надежнее всех хитроумных комбинаций: Петр рядом, свидетельница рядом, Комитет в стороне, ЦК ничего не знает.

Прислуга? Охрана?

Шелепин едва не рассмеялся.

Да прислуга на иных дачах такое видела, что родственник из провинции и молодая женщина при нем сойдут за образец партийной скромности и добродетели. Он вспомнил даже не доклады — в доклады подобное никто и не подумал бы оформлять, — а обычные аппаратные сплетни после банкетов, охот и «рабочих выездов».

Нет, об этом можно не беспокоиться. Такую чепуху даже иностранные разведки слушать не станут, не то что прачки и кухарки с соседних госдач.

Значит, до осени.

Тихо, без бумаг, без лишних глаз. Вытянуть из Петра главное, проверить, сопоставить, подготовить людей и ходы. А потом уже решать, кому и сколько будущего можно показать.

Шелепин взял чашку и впервые за утро почти успокоился. Именно так все и должно было выглядеть: чай, пирожные, жены, ленивый разговор после встречи старых друзей. Чем обыденнее, тем надежнее. Поздний завтрак на государственной даче — и ничего более.

Но теперь на белой скатерти перед ним проступали контуры будущего мира: огромного, страшного, испещренного разломами, стрелками, фамилиями и датами.

Не как приговор, а как рабочий документ.

_________________________________________

[1] Юмжагийн Цэдэнбал – первый секретарь ЦК Монгольской народно-революционной партии и председатель Совета министров МНР. Его жена – Анастасия Ивановна Филатова. Цэдэнбал устранил нескольких влиятельных соперников, проводил индустриализацию Монголии с опорой на помощь СССР, а в начале 1960-х годов распорядился выслать из страны китайских граждан.

[2] Президиум ЦК КПСС – название высшего руководящего органа партии в 1952–1966 годах. При Сталине и после XXIII съезда КПСС в апреле 1966 года тот же орган назывался Политбюро ЦК.

[3] Николай Романович Миронов – заведующий Отделом административных органов ЦК КПСС по союзным республикам, курировавшим органы государственной безопасности, внутренних дел, вооружённые силы, прокуратуру и суд. Участвовал в подготовке смещения Н. С. Хрущёва. Погиб 19 октября 1964 года в авиакатастрофе под Белградом вместе с маршалом С. С. Бирюзовым.

[4] Владимир Александрович Ванин – инструктор ЦК ВЛКСМ. В 1956 году по поручению первого секретаря ЦК ВЛКСМ А. Н. Шелепина проверял в Краснодоне обстоятельства деятельности подпольной организации «Молодая гвардия».

[5] Александр Александрович Фадеев застрелился 13 мая 1956 года. В официальном некрологе сообщалось, что причиной самоубийства стала депрессия, вызванная очередным приступом многолетнего алкоголизма.

[6] Обстоятельства деятельности «Молодой гвардии» неоднократно расследовались после войны, в том числе в 1956, 1959–1960 и 1991 годах. Виктор Третьякевич был посмертно реабилитирован и ныне признаётся одним из руководителей и фактическим комиссаром организации. Экспертиза 1991 года установила, что первоначальные подписи на части временных комсомольских удостоверений были стёрты и заменены подписью Олега Кошевого.

[7] ИФЛИ – Московский институт философии, литературы и истории имени Н. Г. Чернышевского. Существовал в 1931–1941 годах и отличался необычно свободной для своего времени интеллектуальной атмосферой

[8] Вадим Валентинович Загладин – в 1965 году консультант Международного отдела ЦК КПСС по связям с коммунистическими партиями капиталистических стран. С 1967 года – заместитель, позднее первый заместитель заведующего Международным отделом.

[9] После смерти И. В. Сталина и до XXIII съезда КПСС в апреле 1966 года должность руководителя партии называлась «Первый секретарь ЦК КПСС». Название «Генеральный секретарь» в этот период официально не использовалось.

[10] Николай Александрович Михайлов – первый секретарь Московского обкома КПСС в 1953–1954 годах; в 1952–1953 годах – член Президиума и секретарь ЦК КПСС. Георгий Максимилианович Маленков – председатель Совета Министров СССР в 1953–1955 годах, первоначально наиболее влиятельная фигура в коллективном руководстве, сложившемся после смерти Сталина. В 1957 году вместе с В. М. Молотовым и Л. М. Кагановичем участвовал в неудачной попытке сместить Н. С. Хрущёва.

[11] Референт по статусу приблизительно соответствует завотдела ЦК КПСС.

[12] Владимир Ефимович Семичастный, прежде не имевший военного звания, 10 декабря 1964 года получил звание генерал-полковника.

[13] Александр Николаевич Шелепин занимал пост председателя КГБ при Совете Министров СССР в 1958–1961 годах.

Глава 4. В Москву

Уже четвертый день мы безвылазно сидели в Н-Петровске. Музыкин как умотал — наверняка докладывать, — так и не вернулся. Понятное дело: вожди решают, им спешка невместна. Знать бы еще, какие именно вожди… Хотя какая теперь разница? Ставки поздно менять.

Анатолий с утра убегал на «охрану провала» — так он в шутку называл место моего попадания. Возвращался только под вечер: пропахший соляркой, папиросным дымом, грязный и страшно уставший. Материл тупость стройбатовских сержантов, их патологическую неспособность делать хоть что-нибудь без пинков и водки. Похоже, там он одновременно работал прорабом, начальником, экспертом и нянькой для пары десятков здоровых лбов.

Нам с Катей оставалось смотреть фильмы и слушать музыку. Рассказы о будущем продолжались, но политику и современные события мы старались больше не трогать. Зато про технику, быт, а главное — моду две тысячи десятого меня буквально выворачивали наизнанку. На сладкое шли истории о странах, где мне довелось побывать, и анекдоты, которые в шестьдесят пятом еще только ждали своего часа.

К рассказам о компьютерах Анатолий с Катей относились без особого восторга. Им просто не на что было опереться. Интернет, электронная почта, мобильные телефоны, видеосвязь — все это существовало для них примерно так же, как для меня телепатия. Слова понятны, представить невозможно. Я честно пытался нарисовать красивую картинку, но мысленно потрогать ее они не могли.

Совсем другое дело — автомобиль. От общения с RAVчиком Анатолий откровенно млел. Даже не поленился натаскать из колодца лишних ведер воды и собственноручно вымыл машину до блеска. Под моим руководством научился заводить двигатель и даже понемногу ездить по крытому двору. После «Трумэна» — ЗИЛ-157, на котором он учился водить, — автоматическая коробка передач и гидроусилитель казались настоящим волшебством.

Одно плохо — в присутствии брата Екатерина снова стала строгой и недоступной. Повесила в проеме, ведущем в «кроватный» отсек, здоровенную занавеску и большую часть времени проводила за ней. На мои подначки не отвечала, только сердито смотрела и смешно надувала губы. Словно снова спряталась в свою жесткую скорлупу — ту самую, комсомольскую.

От скуки я попытался составить план помощи предкам в области науки и техники. Исписал несколько листов, нарисовал схемы… Получилась полнейшая лажа. В собственных знаниях обнаружились такие дыры, что первоначальный оптимизм быстро сдулся, и теперь я старался сидеть тихо, не высовываясь. Похоже, меня будут бить за бесполезность.

Все мои записи Анатолий без разговоров отправлял в печь. Особого смысла в этом не было: на фоне ноутбука, автомобиля и смартфона несколько листков бумаги уже ничего не меняли. Но приказ Петра Степановича обсуждению не подлежал. Музыкин, кстати, даже магнитофонные ленты с собой не увез — собственноручно бросил их в огонь.

Спокойнее мне от этого не стало.

Катя о будущем старалась вовсе не думать. Анатолий — наоборот. Он прекрасно понимал: такая история может закончиться не орденами, а чем-нибудь куда менее приятным. Но выбора у нас уже не осталось. Где-то наверху решалась наша судьба, а нам оставалось только ждать.

Наконец, после очередного похода на почту, где «обитал» междугородный телефон, Анатолий повеселел. Полковник наконец-то вернулся из Москвы в Свердловск и обнадежил словами: «Решение принято, буду завтра».

Как раз вовремя. Бешеная работа по заметанию следов «провала» успешно завершилась, и Анатолия прямо распирало от желания похвастаться.

— Красота получилась, — сообщил он, стягивая сапоги прямо у порога. — Писал бы отчет — сам себе бы поверил.

Отчета, разумеется, при нашей секретности быть не могло. Только личный доклад. Но в пересказе Анатолия картина выходила почти художественная.

Провалившийся из будущего асфальт и щебень стройбатовцы растащили по грязи дороги. Яму «от метеорита» вырыли, изучили приглашенным из Н-Петровского техникума «экспертом» и благополучно зарыли обратно. Акт о полном отсутствии инопланетных объектов составили и подписали. Солдатикам сделали устное внушение не болтать про спутник, которое они, конечно, нарушат при первой же возможности.

Наказывать их за это никто не собирался. Листья прячут в лесу. Пусть рассказывают всем и каждому правду про свои трудовые подвиги и добросовестно, по-свидетельски, врут про удивительные находки ученых, сделанные «вот прямо на моих глазах».

А если какой-нибудь бульдозерист вдруг вспомнит идеальный срез трассы, ему только посоветуют пить меньше, а закусывать больше.

Милиции до происходящего дела не было. Пара местных, все на свете проспавших гебешников еще недельку побегает друг за другом, запишет в стукачи очередной десяток местных алкашей и с чувством выполненного долга займется действительно важными делами.

На этом суета закончится.

Ну а нам оставалось ждать Музыкина и как-то доживать очередной вечер.

Вездесущую и здорово надоевшую картошку я на сей раз приготовил как «дофин по-советски»: залил не сливками, а молоком — натуральным и густым, а аппетитную корочку, за неимением нормального твердого сыра, соорудил из плавленых сырков «Дружба». Кстати, на вкус они оказались совсем неплохи.

С запеканием в русской печи вышел облом: топить эту махину летом никто не собирался. Пришлось готовить «под крышкой». Лажа, конечно, а не кулинария, но если альтернатива — картофель в мундире и соль отдельно, заходит прекрасно.

Только накрыли — к воротам подкатила знакомая «Победа». Пришлось добавлять тарелку и вилку для Музыкина. Хорошо хоть готовил с запасом.

Увидев стол, Петр Степанович начал с шутки:

— Ну, Катерина Васильевна, выстроила ребят. По струнке ходят. Переходи из школы к нам, в КГБ!

— После моего седьмого «Б» ваши лейтенанты — просто лапочки, — отшутилась девушка.

За столом полковник про дела не заговорил. Ругал погоду, хвалил картошку, добродушно посмеивался над Катиным смущением. Прямо не начальник, а добрый дядюшка, заглянувший к родне на обед.

Потом увел Анатолия «покурить» и только минут через двадцать, основательно вымотав мне нервы, приступил к оглашению приговора.

— Петр… собирай технику. Поедем в Москву. Решение принято на самом верху.

— Кем именно? — не удержался я от вопроса.

Музыкин ответил не сразу. Сначала посмотрел на меня, потом на Катю.

— В Москве вас ждет Владимир Ефимович Семичастный, председатель Комитета.

— Один? Лично? — все же попробовал уточнить я.

— Завтра сам увидишь, — недовольно сжал губы полковник.

Чего я ожидал? Шестерни уже пришли в движение. Их не остановят ради объяснений песчинке, случайно попавшей между зубцами. Не факт, что сам полковник знает, что будет потом.

— Екатерина, тебе самая сложная задача, — бодро продолжил Петр Степанович. — Считай себя мобилизованной.

— Это как?! — перебила полковника Катя.

— Дослушай. Поедешь с Петром. Формально — как его невеста. — Музыкин замялся, но все же продолжил, словно извиняясь: — Оставлять тебя здесь никак нельзя, сама понимаешь.

Катя посмотрела на брата, потом на меня. Лицо у нее стало совсем спокойным — тем самым неприятным спокойствием, за которым обычно прячут отчаянный испуг.

— Надо так надо, — сказала она наконец.

За прошедшие дни я натурально извел себя разными вариантами Катиного будущего. Начиная от простого: «оставят в покое, пусть дальше учительствует в школе, все равно никто не поверит рассказам» — и заканчивая страшным: «тихо пристрелят вместе с братом». А вот роль невесты мне и в голову никак не приходила.

Зачем Семичастному Катя? Для маскировки? Смешно. До Москвы нас и так довезут, хоть в багажнике.

Оставалось другое, куда более мерзкое объяснение: девушку сразу превращали в поводок. Не железный, не заметный со стороны — тем и хуже. Дернусь — ударят по Кате. Побегу — напомнят, что она видела лишнее и с подводной лодки «СССР» уже никуда не денется.

Иезуиты бы одобрили.

И самое противное — глубоко в душе я был чертовски доволен, что она поедет вместе со мной.

Тем временем Музыкин продолжил раздачу слонов:

— Ты, Анатолий, большой молодец, далеко пойдешь. Все сделал правильно. Осталось малое — убрать машину с прохода. Не ровен час, кого в гости занесет. Надо затолкать ее в сарай. Я посмотрел: если выпилить несколько бревен, втроем справимся.

— Мне тоже в Москву? — решился на вопрос Анатолий.

— Нет, — отрезал полковник. — Оставлять такое без охраны никак нельзя. Придется тебе тут пожить какое-то время. — Он заметил расстроенную гримасу старшего лейтенанта и добавил: — Да не расстраивайся. Приказ о твоей четвертой звездочке, скорее всего, уже подписан.

— Есть, — обрадованно вытянулся Анатолий.

Ближе к вечеру он притащил совершенно новую, но до неприличия тупую двуручную пилу. Сарай был сложен «в столбах»: толстые плахи держались в пазах между стойками, так что мы сравнительно просто разобрали одну из стен без риска обрушить всю конструкцию.

Запихав машину в импровизированный гараж, мы снова собрали стену и основательно укрепили ее полусотней гвоздей. После чего с чистой совестью завалились спать.

Собрались поутру быстро. У меня — сумка с техникой да белье, которое Анатолий дал на смену. У Кати — пара фанерных чемоданов. Водитель подогнал видавшую виды «Победу», Петр Степанович сел впереди. Мы с Катей забрались на заднее сиденье.

Почему-то я предполагал, что оперативный автомобиль областного главы КГБ должен быть побитым и незаметным только снаружи. Под капотом ожидался если не спортивный, то хотя бы форсированный мотор; у колес — отстроенная усиленная подвеска; внутри — дорогая отделка и комфортные диваны.

Реальность слегка напугала. «Победа» непрерывно кашляла двигателем, с натужным воем преодолевала вполне умеренные подъемы, задорно хрустела шестернями коробки передач и жалобно скрипела подвеской на каждой ямке.

Неужели целый полковник КГБ настолько ограничен в ресурсах? Способен ли его начальник защитить себя, меня… и Катю?

Нужна ли мне вообще такая слабая «крыша»?

Может, дернуть здоровенную хромированную ручку на себя и вверх, навалиться на дверцу — благо перед иными лужами водитель «Победы» снижал скорость почти до пешеходной, — подхватить сумку с техникой и рвануть в кусты?

Полковник не догонит: сноровка уже не та. Оружия при нем я не заметил. Хотя, наверное, есть табельный «Макаров», но пока он вытащит ствол из-под плаща и пиджака, тридцать-сорок метров я успею выиграть. Попасть на таком расстоянии можно разве что случайно.

Жаль, посольства США или Британии в Свердловске не предусмотрено…

Патриотизм… сложное чувство. Естественно любить родителей и места, где прошло детство. Но сколько моих друзей и знакомых жили где хотели: в Остине, Копенгагене, Тель-Авиве, Никосии, Берлине, Риге, Бейруте. Не особо комплексовали по поводу давно оставленной Родины и рассуждали предельно просто: нечего цепляться за родную избу, если есть дом получше.

Раньше я не пытался решить, правы они или нет. Нужды не было. Теперь же все эти люди, связи и привычные мысли остались за гранью, в параллельном измерении. Мир шестьдесят пятого года для меня чужой целиком: и советские идеалы, и американские, и вся их бессмысленная борьба за единственно правильный образ жизни.

Вот только люди, встретившиеся мне в Советском Союзе, оказались на удивление нормальными. Даже полковник КГБ — несмотря на принадлежность к свобододушительному ведомству — был вполне понятным и правильным мужиком. Он чем-то напоминал отца времен моего раннего детства: тот тоже ходил на службу в форме и думал, что защищает свое государство. Потом страна предала его с особым цинизмом и превратилась в место, где удобно зарабатывать.

С Анатолием у меня сложились прекрасные отношения, почти дружба. Тем более — Катя. Она просто не поймет побега, а мне, что греха таить, не хотелось выглядеть в ее глазах убогим предателем.

И пусть она толком не умеет готовить.

Нельзя сказать, что в двадцать первом веке я был обделен женским вниманием. Приличные габариты, нестрашная морда лица, подвешенный язык и материальный достаток делали свое дело. Но всерьез как-то не складывалось.

А тут… я даже успел поиздеваться над собой: не пацан уже, а все равно попался на самый примитивный импринтинг в процессе трансвременных коллизий — чужой мир, заброшенная в лес машина, один кусок хлеба и несчастная банка молока, которую мы передавали друг другу.

Шутить легко, но так просто плюнуть на этих людей я уже не могу. Они мне поверили. Мы вместе ели, пили, спали… нет, спали все же раздельно. Но все равно: неблагодарной скотиной я никогда не был и быть не собираюсь.

К аэропорту Кольцово приехали уже в сгущающихся сумерках. Дорога, занимавшая в две тысячи десятом году три часа, здесь потребовала все шесть. Хотя вроде и асфальт по качеству почти не отличался, и останавливались всего три раза: размяться, долить воды в радиатор, заправиться, проверить уровень масла. Все же низкий класс машины сказался не лучшим образом.

К концу пути полковник начал всерьез подгонять шофера. И не зря: на Ту-104 едва успели, к посадке почти бежали. Хорошо хоть аэропорт Кольцово в шестьдесят пятом оказался маленьким: один почти игрушечный домик с колоннами и высоким шпилем. Подъехать можно было к самому крыльцу — без хитрых шлагбаумов, парковочных лабиринтов и долгой рулежки по бесконечным размеченным полосам.

Обошлось без размахивания красными корочками: в страшном СССР на внутренний рейс не требовали паспорт. Никаких рамок металлоискателей, конвейеров для просвечивания сумок и прочих радостей двадцать первого века. В самолет — как в автобус: быстро и без затей. Люди шлепали к борту прямо через аэродромную стоянку, обходя огромный топливозаправщик на базе военного КРАЗа. Трап напоминал двухмаршевую лестницу и подкатывали его к самолету вручную.

Странное ощущение. «Время меньшей свободы, но большей независимости» — эта фраза, сказанная о Франции времен королей, прекрасно подходила к данной ситуации.

Сам полет не порадовал. Вида из иллюминатора почти никакого: крыло и длинная мотогондола съедали полмира. Низкий, давящий цилиндр потолка, нелепые круглые плафоны освещения по центру. Вместо полки для вещей — открытая сетка. Сиденья стояли по пять в ряд: тесновато, но терпимо.

Зато стюардессы оказались на удивление симпатичными — не то что вечно недовольные старушки с «Люфтганзы» или «Райнэир». Привычно раздавали леденцы и кормили вкусным ужином с котлетой. Даже в добавке не отказали. Вроде мелочь, но после путешествия из Н-Петровска в Свердловск хотелось не есть, а прямо-таки жрать.

Трясло в полете страшно. При снижении начались какие-то рывки, потом — жестковатое касание и долгий пробег. Я уже решил, что быть аварии, но ближе к концу полосы самолет нехило дернуло, и мы остановились. Судя по реакции пассажиров, все прошло штатно и спокойно. Каково же было мое удивление, когда при выходе позади самолета я увидел техников, скатывающих здоровенный тормозной парашют[1]!

Пассажиры растекались по залу, кто к выдаче багажа, кто к телефонным будкам, кто сразу к выходу под широкий козырек новехонького Домодедовского аэровокзала.

Петр Степанович наружу не пошел.

— За мной, — коротко распорядился он.

Я машинально оглянулся на стеклянные двери. За ними начиналась Москва. Но вместо выхода мы миновали кассы и свернули в лабиринт служебных коридоров. Происходящее нравилось мне все меньше и меньше.

У одной из дверей, за канцелярским столом, скучал сержант милиции.

— По какому вопросу? — лениво поднялся он нам навстречу.

— Дежурный у себя? — спросил Музыкин.

— Граждане, сюда… — начал сержант, но полковник уже раскрыл удостоверение.

Движение вышло коротким и до обидного красивым. Корочка в руке распахнулась как пасть гадюки. Видимо, у них норматив, с баллами за скорость и артистизм.

— Так точно, — вытянулся сержант.

Он неуклюже развернулся на пятке и опрометью метнулся к одной из дверей.

Не прошло и десятка секунд, как сержант вернулся. Следом семенил круглый капитан в расстегнутом кителе, на ходу пытаясь застегнуть верхнюю пуговицу.

Тот посмотрел на нас с Катей, потом на Музыкина… Полковник снова открыл корочку.

— Капитан, не в службу, — Петр Степанович даже не стал здороваться. — Нужно поговорить с людьми без лишних ушей. Минут на десять.

— Конечно, товарищ полковник, — сразу засуетился тот. — Прошу, мой кабинет свободен.

Он проводил нас в свою небольшую, до неприличия прокуренную комнату и торопливо сгреб со стола все самое секретное: фуражку, пачку «Беломора» и недоеденный бутерброд.

Я огляделся. Грязное окно, забранное решеткой. Два стола, поставленные буквой «Т». Пара телефонов. И, конечно, все вокруг — шкафы, подоконник и даже некоторые стулья — было завалено разнокалиберными папками с бумагами.

— Присаживайтесь, — кивнул нам с Катей Музыкин.

Сам плюхнулся на место хозяина — в дерматиновое кресло, много раз прожженное папиросами.

Мне и без того было неуютно, а теперь стало по-настоящему страшно. А вдруг он вообще играет в свою игру? И хорошо, если противник — какая-нибудь чужая разведка. Хуже, если все крутится вокруг партийных разборок, в которых я не понимаю вообще ничего.

Похоже, лицо сказало все раньше, чем я успел открыть рот.

— Не удивляйтесь, — впервые за все время по-настоящему улыбнулся Петр Степанович. — Честно говоря… я рад.

Еще бы понять, чему!

Он протянул плотный, запечатанный сургучом конверт.

— Это тебе… и Екатерине. Лично от Владимира Ефимовича. Вскроешь здесь, при мне.

Я принял конверт, повертел его в руках.

— Давай не затягивай, — поторопил меня он.

Ломать печать я на всякий случай не стал — просто надорвал край. Внутри оказался небольшой листок подозрительно тонкой бумаги, исписанный едва разборчивым почерком. Развернул его так, чтобы и Кате было видно.

«Петр.

Далее действовать строго по легенде.

Ты — Петр Юрьевич Воронов, усыновленный сын Леонида Николаевича Шелепина[2], пропавшего без вести в 1943 году. Воспитывался отчимом. Он работал в длительных заграничных командировках. Особенностей советского быта не знаешь.

Екатерина Васильевна — твоя невеста.

На любые вопросы отвечать кратко. Подробностей не сообщать. Инициативы не проявлять.

Записку уничтожить немедленно.

В. С.»

Я поднял глаза.

Музыкин, убедившись, что мы дочитали, молча подтолкнул ко мне по столу полную затушенных папирос пепельницу и зажигалку.

Бумага сгорела мгновенной вспышкой, стоило только поднести ее к огню.

Никаких подписок кровью под многостраничными документами, никаких пугающих грифов «Совершенно секретно», никаких угроз уголовной ответственности. Вместо этого — листок, пепельница и зажигалка. Вот он, настоящий уровень «перед прочтением сжечь». Совсем не тот, что любят придумывать авторы детективов.

Петр Степанович аккуратно перемешал пепел окурком, поднялся и застегнул плащ.

— Пойдемте, — сказал он. — Неудобно уже. Капитан кабинет уступил.

Я тоже поднялся. Катя молча встала рядом. Грязная пепельница осталась на столе.

Вот и все.

Петра из две тысячи десятого года больше нет.

_________________________

[1] Реверс тяги и интерцепторы на этом самолете отсутствовали. Применение тормозного парашюта предусматривалось штатно, однако в Домодедове к нему прибегали редко – длина взлетно-посадочной полосы позволяла обходиться колесными тормозами.

[2] Леонид Шелепин пропал без вести в 1943 году. Место его гибели и захоронения установить не удалось. Александр Николаевич, уже став крупным государственным деятелем, пытался разыскать могилу брата, но безуспешно.

Глава 5. В люди

Из терминала аэропорта под широкий козырек Домодедовского аэровокзала шагал уже новоиспеченный племянник одного из первых лиц страны — Петр Юрьевич Воронов. Катя шла рядом молча. Судя по всему, ее новая роль впечатлила не меньше моей.

Нас уже ожидал молодой человек спортивного сложения и настолько неприметной внешности, что профессию можно было не уточнять.

— Товарищ Музыкин? — приветствовал он нашего спутника, неуклюже вытянувшись по стойке «смирно» в штатском костюме. — Лейтенант Смирнов, вас просили встретить.

— Можно документы? — полковник не напрягся, похоже, момент штатный.

— Пожалуйста.

— Забирайте молодых людей, — улыбнулся Петр Степанович, внимательно изучив документ. Было видно, что он рад успешному завершению миссии. — Удачи!

— Прошу в машину! — произнес встречающий строгим голосом.

Спасибо Комитету… Хоть в Москве меня встретила не «Победа», а нормальная черная «Волга». Все-таки столица.

Товарищ Смирнов предупредительно распахнул заднюю дверь и дождался, пока мы с Катей устроимся на сиденье. Лишь после этого аккуратно прикрыл ее и занял место рядом с водителем.

Через несколько минут, выбравшись на трассу, он полуобернулся:

— Я начальник охраны товарища Шелепина. Петр, правильно?

— Да.

— Мы едем на дачу Александра Николаевича.

Сообщил — и снова отвернулся. В машине снова повисла тишина.

Чем дольше я прокручивал в голове новую легенду, тем больше она мне нравилась. Мутная ровно настолько, чтобы приличный человек не лез с расспросами, но достаточно удобная, чтобы списать на нее любой мой идиотизм — от незнания цен до попытки заказать в столовой капучино.

Но главное: мы с Катей связались с «комсомольцами». К добру или худу — пока непонятно. Хотя… врага сыном брата не назовут. Да и едем мы, судя по всему, совсем не на Лубянку.

До загородной усадьбы, которая и была местом назначения, добрались уже совсем в темноте. Не хрущеба, конечно, но и не сказать, что богато. Скромный такой коттеджик — тысячи на полторы квадратов.

Смирнов провел нас внутрь и без лишних слов «сдал» здоровенной суровой тетке в белой кофте и темно-коричневом сарафане. Домоправительница — это читалось с первого взгляда. Она провела нас через скромно обставленный холл в левое крыло дома и лениво поинтересовалась, одну или две комнаты выделить. Получив вполне ожидаемый ответ Кати, величаво махнула рукой:

— Располагайтесь.

После чего удалилась, покачивая плечами. Бедра для подобных маневров были уже тяжеловаты.

Настоящее счастье — это горячая вода и канализация. Даже без электричества жить с ними куда проще. А уж если кто-нибудь снова начнет рассказывать о жизненной необходимости телевизора или Интернета — даже слушать не стану. За последнюю неделю я успел расставить приоритеты.

Поэтому первым делом по-человечески вымылся под душем каким-то розовым импортным мылом. С удовольствием покрутил краны производства капиталистической Финляндии, привычно застирал боксеры с носками и только после этого почувствовал себя человеком.

Жизнь-то налаживается! Дополз до подозрительно скромной для дома таких размеров двуспальной кровати и отрубился.

Утро наступило ближе к обеду. Тяжелые портьеры были задернуты, и яркое солнце едва-едва пробивалось сквозь их плотную ткань. Под бок упиралась пружина уродского матраса — далекого и не самого породистого предка «икеевского» латекса.

Скудная обстановка, дешевая на вид белая тумба, одежный шкаф «как в мотеле» и жалкая спинка кровати резко контрастировали с отделкой комнаты. Шикарный наборный паркет, сходящийся узором к центральному «узлу», золотистые с серым рисунком обои на тканевой основе, высокий потолок — метра четыре — с лепниной по периметру и вокруг люстры. Сама люстра — семирожковая, с хрустальными плафонами в виде цветов.

Оделся, проведал «белого друга». На полочке под зеркалом, кроме прочего, нашлась коробочка с новой зубной щеткой из натуральной щетины и тюбик болгарского «Поморина». После процедур спустился в холл.

Теперь широкие застекленные двери, ведущие в глубь дома, были призывно распахнуты, а изнутри доносился тонкий вкусный запах — совсем как в хорошем отеле.

Столовая впечатляла. Высокий застекленный зал с двойным светом, тихая классическая музыка, огромная люстра, подвешенная почти по-театральному. Светло-бежевые обои с мелким рисунком-рубчиком — того же качества, что и в спальне. Один длинный стол, поставленный буквой «Т». Ни приборов, ни тарелок — только жесткая от крахмала скатерть с вышивкой по краю. Стулья, как ни странно, самые обычные — без подушек, с легкой гнутой спинкой и изящными, чуть растопыренными ножками. В углу — что-то вроде небольшой барной стойки: бутылки, вазы с фруктами и сладостями, рюмки. Рядом — занавеска, из-за которой доносилось деловитое шевеление кухни.

Я присел за стол. На звук отодвигаемого стула из-за занавески выпорхнула официантка — крупная розовощекая девушка в наряде, повторявшем одежду вчерашней домоуправительницы, но дополненном большим белым фартуком и кокошником. И то и другое было отделано неброскими кружевами.

— Будете кушать?

— Да, хотелось бы. А что есть?

— Вы заказывайте. Повар разберется.

— Ну, если так… — я машинально попробовал вспомнить, что обычно подавали по утрам в приличных пятизвездочных отелях. — Пожалуйста, яйца Бенедикт на английском маффине, к ним пару ломтиков слабосоленой семги. Еще пару сэндвичей с мягким сыром, зеленью и огурцом. Хлеб — слегка поджаренный.

Тут я вспомнил собственные рассуждения по дороге.

— И… капучино.

Официантка подняла на меня расширившиеся глаза.

— Ка-а-пучино?

— Кофе, — пояснил я, улыбаясь своим мыслям. — Тогда просто черный. Со сливками. И еще… стакан свежевыжатого апельсинового сока, пожалуйста.

Хотели родственника, выросшего за границей? Ну так терпите.

Девушка убежала и уже через пару минут вернулась с приборами, салфеткой, кофе и поваром — предельно серьезным мужчиной в белом накрахмаленном колпаке.

— Повторите, пожалуйста.

Я повторил.

Повар не возмутился, не предложил заменить все это яичницей с бутербродом и не покрутил пальцем у виска. Лишь аккуратно записал заказ, коротко кивнул и исчез за занавеской.

Не прошло и четверти часа, как передо мной появились вполне приличные сэндвичи, а еще чуть позже — неожиданно похожие на настоящие яйца Бенедикт и свежевыжатый апельсиновый сок.

Едва успел нацелить вилку на ломтики припущенной семги, как в столовую «робко ворвалась» Катя. То есть радостно вбежала, увидела меня — и тут же резко затормозила, ошеломленная обстановкой.

Дело понятное. Это у меня за спиной родительский коттедж, зарубежные отели и прочие буржуйские излишества. Да и то держусь в основном на наглости и пофигизме. А каково ей? Вчера еще — бревенчатая хибара, картошка с молоком. Сегодня — дача одного из первых лиц государства.

Впрочем, к хорошему люди привыкают быстро. Нынешние вожди тоже ведь не во дворцах родились.

— А мне поесть можно? — Катя голодными глазами уставилась не столько на меня, сколько на мой завтрак.

— Не сомневаюсь. Погоди…, а ты давно встала?

— Часа три уже…

— И до сих пор не завтракала?!

— Нет… Мне предлагали, но как-то неудобно…

— Пока дают — надо брать, — наставительно сообщил я и плотоядно подмигнул незаметно подошедшей официантке.

— Что будете кушать? — чуть улыбнувшись, спросила та.

— Давайте киш Лорен…

Я представил повторный выход повара, очередную лекцию про неизвестные блюда и голодную девушку, терпеливо ожидающую результатов кулинарного эксперимента.

— Стоп. Киш не надо. Сделайте, пожалуйста, греческий салат с брынзой — лучше овечьей — и темными подвяленными маслинами. Холодный говяжий язык с тушеной стручковой фасолью и кукурузой. И большую сладкую булку с мороженым и вареньем. К этому — чай. Индийский, черный. С лимоном.

На этот раз заминки не случилось. Повар оказался реально хорош.

Девушка только хлопала ресницами, глядя на расставленное по столу изобилие. Но тушеваться не стала. Уже через минуту уверенно орудовала ножом и вилкой.

От вкусной еды я расслабился настолько, что машинально выдал официантке привычное:

— Thanks.

Ступора это не вызвало, но не сомневаюсь: ее очередной доклад начальству стал чуточку интереснее.

После завтрака мы отправились гулять. Шагах в тридцати за нами, не особо скрываясь, держалась пара охранников — спортивных короткостриженых ребят в одинаковых черных ботинках. Их вообще на территории хватало, просто в доме они старательно изображали невидимок.

Мы неторопливо прошлись по дорожкам парка, спустились к реке и заняли беседку. Для охраны неподалеку предусмотрели отдельную скамейку — метрах в пятидесяти, под деревьями. Понятно — служивых надо беречь, но держать от себя лучше подальше.

Екатерина почти сразу засыпала меня вопросами.

— Где мы?

— На загородной госдаче Александра Николаевича Шелепина. Входит в ЦК… В общем, должностей у него столько, что проще сказать: один из первых людей в СССР.

— Хорошо… тут, — тихо сказала Катя, с трудом подбирая слова.

— Никита Сергеевич обещал построить коммунизм?

— Хрущев? Да, но…

— Так вот его и построили. Только, как видишь, не для всех.

Катя еще раз медленно оглядела парк, дом и прогуливавшихся неподалеку охранников.

— А откуда ты такие названия еды знаешь?

— В моем времени не бедствовал. Отец создал небольшой, но успешный бизнес. У меня тоже своя крохотная фирма. Капиталист-эксплуататор, по вашей терминологии. Вымирающий класс. Даже брюхо начало вырисовываться, как на плакатах, — я похлопал по своему заметно похудевшему на картофельной диете, но все еще вполне солидному животу.

— Ты в таком же доме живешь? С прислугой?

— Нет, конечно! — засмеялся я. — Такое у нас — уровень владельцев солидного бизнеса. Ну, или крупных региональных чиновников. Прокурора области, например. Или мэра большого города. Губернатор, думаю, живет еще пороскошнее.

Я огляделся по сторонам.

— Хотя… по меркам столичных депутатов Госдумы и олигархов этот домик уже стремноват. Думаю, где-нибудь в двухтысячных какой-нить Абрамович купил этот участок, снес здешнюю халупу и построил нормальный небольшой дворец.

— Ну а ты?

— Квартира обычная, в Екатеринбурге. Двушка в ипотеке, на шестьдесят пять квадратов. Дом новый, парковка своя.

— В ипотеке? — Катя озадаченно нахмурилась. — Это как?

— Кредит под залог самой квартиры. У меня на десять лет. Но многие и на двадцать берут, и на тридцать.

— Под залог… собственной квартиры?

— Ну да.

— А если денег не станет?

— Заберут.

— А сложно платить?

Прямо что ни вопрос, то шедевр. Не дорого — сложно. И ведь не поспоришь — правильно сформулировала.

— Вообще прилично, — признался я, чуть подумав. — Если зарплатами мерить — где-то треть выходит.

— Странно… — Катя снова задумалась. — Ты же говорил, что денег хватает. Две машины, по заграницам все время ездишь…

— О! Понял, — хлопнул я себя по лбу. — Это у вас жилье почти бесплатно дают, а машины — роскошь. У нас наоборот. Машину купить легко, а квартира дорогая.

— Это у вас там перекос! — Катя сердито надула губки. — Толику два года назад однокомнатную дали, как ребенок родился. Совершенно бесплатно, между прочим!

— Ну вот! А у нас за такую квартиру придется отдать две-три новые машины. А если такое старье, как ты видела у меня, — то все десять.

Несколько минут разговор не клеился. Вот как тут сравнить два мира? И…, а зачем?

— Знаешь, — начал я уже даже не для Кати, а скорее для самого себя. — Деньги и всякие ценности не с Марса падают. Все, что есть, — не только в СССР, а вообще в любой стране, — кто-то сначала должен сделать. Самые обычные люди, — поправился я. — А вот как потом поделить…

Я кивнул в сторону огромного дома.

— …это уже совсем другая история.

Катя тоже посмотрела на дачу.

— Но ты сам говорил, у ваших богачей дворцы…

— Если бы только дворцы…

Я на несколько секунд задумался.

— А ведь странно. По меркам моего времени Александр Николаевич живет очень скромно для человека такого уровня. Ни тебе поместья с виноградником, ни яхты размером с крейсер, ни личного авиалайнера. Но почему-то от этого у тебя не появился холодильник, а у Анатолия — машина.

— Так война же была! — искренне удивилась Катя. — Столько всего разрушили. Города, заводы, дороги… Все заново строить пришлось.

Она на секунду задумалась.

— Потом людям квартиры понадобились…

— Возможно, — не стал спорить я. — Квартиры, госдачи… Все вроде бесплатно. Но бесплатное почему-то всегда оказывается самым дорогим.

— Как думаешь, долго мы тут жить будем? — неожиданно перевела разговор девушка. — Платить за еду не заставят?

— Платить?..

Я невольно откинулся на спинку скамьи.

— Черт… Только сейчас дошло. Мы же сами сейчас пользуемся всем этим бесплатно. Деньгами не заплатим ни копейки. Но цена этого гостеприимства, боюсь, окажется очень высокой.

— Что ты имеешь в виду? — Катя внимательно посмотрела мне в глаза.

— Все теперь в руках товарища Шелепина, — я невольно поежился. — Вплоть до наших жизней.

— А милиция тогда зачем? Законы?

Я невесело усмехнулся.

— Катя… милиция ловит воров. А мы, боюсь, совсем по другому ведомству проходим. Все очень серьезно, — я невольно понизил голос почти до шепота. — Люди, которые принимают решения на таком уровне… Они живут по другим правилам. Если хозяин дачи решит, что нас никогда не существовало, — так и будет.

— Как?! — девушка побледнела. — И что делать?

— Прямо сейчас — ничего. Если бы нас хотели убрать, сюда бы не привезли.

— Толик! И Петр Степанович! Они же все видели!

— Не так громко, — я машинально покосился на охранников. — Анатолий — офицер КГБ. Если ему прикажут забыть о нас, он забудет. Так у него хотя бы останется шанс.

— А Петр Степанович?

— Его работа уже закончилась. Помнишь письмо?

Катя кивнула.

— Он убедился, что мы прочитали записку и сожгли ее. Все. Теперь он не знает, кто нас встретил, куда повезли и что с нами будет дальше. Если завтра случайно увидит меня или тебя на улице — пройдет мимо и не узнает. И правильно сделает.

— Неужели это правда?

— Боюсь, да… — я вдруг вспомнил одну неприятную мысль. — Не удивлюсь, если тебе предложат, как честной комсомолке, присматривать за мной. Днем… и ночью. Ну и обо всем интересном докладывать Александру Николаевичу. Или тому, кого он назначит.

— Но так нельзя! Я… — девушка из бледной, минуя нормальный цвет лица, стала красной.

— Наоборот. Если предложат — соглашайся, не думая.

— Что?!

— Не вздумай отказываться!

Катя окончательно растерялась.

— Правду говорить легко и приятно. Особенно когда любая ложь может стоить головы. А вот насчет «днем и ночью»… — я улыбнулся. — Тут уж как получится. Ты девушка взрослая… и очень симпатичная.

— Ты… ты…

Она даже задохнулась от возмущения.

— Извини, — примирительно поднял я руки. — Нервы. Но насчет симпатичной — чистая правда.

На всякий случай я пригнулся.

— Только по голове не бей. Это мое самое дорогое имущество.

Катя все-таки не выдержала и отвесила мне легкий подзатыльник.

— Дурак.

Помолчала секунду.

— Думаешь, нас и правда будут вот так… проверять?

Улыбаться сразу расхотелось.

— Боюсь, да. Увы, сейчас мы не фигуры. Мы — пешки. Пока полезны…

Я ненадолго задумался.

— Про Шахерезаду когда-нибудь слышала?

— Что-то…, но плохо помню.

— Она каждую ночь рассказывала своему мужу, правителю, новую историю, чтобы он ее не казнил, как предыдущих жен. И обязательно обрывала на самом интересном месте. А через тысячу и одну ночь привела троих детей. И уж тут у мужа рука не поднялась рубить ей голову.

— Понятно… — после недолгой паузы произнесла Катя. — Думаешь, у тебя так получится?

— Выбора нет, — грустно усмехнулся я. — Вернее, сначала был. Пока мы с тобой не познакомились.

— В смысле?

— Ну… дать свидетельнице по голове чем-нибудь тяжелым, прикопать в лесочке и быстро бежать за границу.

— Серьезно? — голос у нее предательски дрогнул.

— Нет, конечно! Шучу! Кать, шучу!

Она с неожиданной силой вцепилась мне в шею.

— Отпусти! Задушишь! Вот тебе…

Я притянул ее к себе и поцеловал.

М-м… А ведь ответила. Еще как ответила. Держите меня семеро…

Минут через пять Катерина все-таки опомнилась.

— Все! Отстань!

Как будто я ее держал.

— Не помешаю?

Под чьими-то шагами тихо скрипнули доски пола беседки.

— Добрый день, Александр Николаевич. — Я вскочил и машинально одернул рубашку. — В полном вашем распоряжении.

Сходство с портретом из школьного учебника угадывалось сразу. Высокий лоб, скорее уже начинающаяся лысина, вытянутое лицо, нос картошкой, изломанные губы. Но фотографии не передавали главного — живых, внимательных глаз. Среднего роста, подтянутый, без малейшего намека на чиновничью рыхлость. Одет неброско: классический темно-серый костюм, белая рубашка, почти незаметный галстук. Лишь вблизи становилось понятно, что и ткань дорогая, и сшито все не где-нибудь в сельском ателье.

— Екатерина, правильно? — Александр Николаевич неожиданно быстро, почти рывком, оказался рядом. — Пожалуйста, поговорите пока с Верой Борисовной, моей супругой. Она в курсе происходящего и ждет вас.

Не дожидаясь ответа девушки, он повернулся ко мне.

— Петр. То, что ты рассказывал товарищу Музыкину, — правда?

— Безусловно, только правда, — едва не добавил киношное «и ничего, кроме правды», но вовремя прикусил язык. Вдруг эта американская формула и здесь уже известна?

— Хорошо. Тогда расскажи еще раз.

Я заметил, как у уходившей вслед за невысокой полной женщиной Кати дрогнули уголки губ. Не иначе вспомнила наш недавний разговор про Шахерезаду.

Пришлось повторять все сначала. Шелепин слушал молча, почти не перебивая. Иногда задавал короткий уточняющий вопрос, чаще просто кивал. Казалось, он не столько удивлялся, сколько раскладывал услышанное по каким-то внутренним полочкам.

В этот раз я особенно подробно остановился на событиях ближайших лет: смерти Королева во время, казалось бы, несложной операции, гибели Комарова при возвращении нового космического корабля и катастрофе, в которой погибнет Гагарин — кажется, в шестьдесят восьмом[1]

Кроме того, удалось вспомнить, что из всего состава Президиума ЦК школьная учительница истории почему-то особенно выделяла Косыгина. Кажется, именно пятилетку с 1966 по 1970 потом называли «золотой», а иногда и вовсе «косыгинской». Вроде бы никогда больше экономика СССР не росла такими темпами. Что именно он тогда сделал, я уже не помнил. Знал только, что после семидесятого его реформы начали постепенно сворачивать.

— Ну не историк я, Александр Николаевич, — виновато развел руками. — Не повезло вам с попаданцем.

Шелепин никак не отреагировал. Молча подозвал охранника, попросил принести что-нибудь на легкий перекус, дождался, пока перед нами поставят бутерброды с сыром, крепкий сладкий чай, и неожиданно сменил тему:

— Хорошо. А теперь расскажи, как развалился Советский Союз.

Признаться, такого вопроса я совсем не ожидал. Мне казалось, куда важнее ближайшие два-три года, чем события четверть века спустя.

Пришлось вспоминать на ходу.

— Началось это не при Горбачеве, — наконец начал я. — Он скорее оказался человеком, при котором все накопившееся полезло наружу. Настоящие причины были гораздо старше.

— Стоп, — негромко перебил Шелепин. — Не надо, Петр.

Я удивленно замолчал.

— Твое личное мнение о причинах распада Советского Союза меня сейчас интересует меньше всего. Оно неизбежно сложилось под влиянием школы, газет, телевидения… да и всей твоей жизни после Союза. Пропаганда бывает разной, но без нее не обходится ни одно государство.

Он сделал маленький глоток чая.

— Мне нужны факты. События, последовательность, в идеале даты. А выводы я постараюсь сделать сам.

Я облегченно выдохнул.

— Так гораздо проще.

Как же я ошибался…

Очень быстро выяснилось, что фактов я помню до обидного мало. Стоило Александру Николаевичу попросить не рассуждать, а просто перечислять события, как вся моя уверенность куда-то испарилась.

Вот, взять к примеру Беловежскую пущу. Казалось бы, ключевое событие, конец сверхдержавы. Что может быть важнее? А в голове всего несколько реперных точек. Восьмое декабря девяносто первого. Ельцин, Кравчук и Шушкевич. Подписали соглашение о создании СНГ и объявили, что Советского Союза больше нет. Через несколько дней к СНГ присоединилось большинство остальных республик, Горбачев подал в отставку, и СССР закончился.

До этого, помню, был всесоюзный референдум. Большинство вроде бы проголосовало за сохранение СССР. Но формулировка вопроса… убей не вспомню. Что-то настолько заковыристое, что я ее еще в школе раза три перечитывал и так до конца не понял, за что именно народ голосовал.

И все. Жалкие несколько строк в блокноте товарища Шелепина…

По остальным темам картина вышла еще печальнее. Очень хотелось провалиться сквозь землю. Когда я наконец замолчал, то приготовился к вполне заслуженной головомойке.

Александр Николаевич, однако, молчал. Медленно размешивал ложечкой чай, хотя сахар давно растворился.

Наконец поднял глаза.

— Очень хорошо.

Я даже растерялся.

— Что именно?

— История вообще устроена странно. Люди прекрасно запоминают выводы и почти никогда — факты. Перед встречей с тобой я попробовал восстановить в памяти события конца двадцатых. Получилось… не слишком убедительно.

Он едва заметно улыбнулся, словно на секунду вновь вернулся в те годы.

— Вот как мы с друзьями пили пиво на пляже — помню прекрасно. А что в это время происходило в Кремле… уже значительно хуже.

Александр Николаевич отставил кружку и с явным удовольствием расправил затекшие плечи.

— До выводов мы еще доберемся. Но не сегодня.

— Постараюсь вспоминать правильно, — все же попытался реабилитироваться я. — Что вспомню — сразу запишу.

— Запишешь? — мгновенно насторожился Шелепин. — Так… А техника твоя где?

— Э… В шкафу.

— Это мы недоработали, — нахмурился он. — Не переживай, исправим. Просто пока ничего не записывай.

— Хорошо… Кстати, технические вещи я помню куда лучше политики. Архитектуру ЭВМ, развитие вычислительной техники, электронику. Да и вообще… наверняка многое всплывет само, стоит только увидеть что-нибудь знакомое из учебников или книг.

— Правильно мыслишь.

Он еще несколько секунд молча смотрел куда-то поверх реки, затем резко поднялся.

— Спасибо тебе за рассказ. Счастливо оставаться.

После ухода вождя я поплелся искать Катю. Это оказалось неожиданно просто.

— На балконе чай пьют с хозяйкой, — сообщила домоправительница, едва я успел открыть рот.

Вот это новость! Вера Борисовна осталась на даче — неужели еще и ей все рассказывать? Не, пойду-ка я лучше в спальне поваляюсь.

Задремать не успел — в дверь постучали, и возбужденная Катя почти силой потащила меня показывать кино «тете Вере».

На балконе меня ждала очень интересная женщина. Уже далеко не молодая, но из тех, кого возраст не портит, а скорее добавляет достоинства. Волосы были собраны сзади в тугой узел, спереди — уложены мягкими локонами. Правильный овал лица, небольшой нос, чуть узковатые внимательные глаза, в уголках которых тонкой сеткой разбегались морщинки. Широкие, хорошо очерченные губы с темной помадой невольно притягивали взгляд.

Фигура сохранилась удивительно хорошо. Пышная грудь, полноватые, но ухоженные руки с безукоризненным маникюром. Простое темно-вишневое платье из плотного трикотажа сидело безукоризненно. Из украшений — только брошь с темно-синим сапфиром, серьги и массивное кольцо в тон. Дорого, но без малейшего желания это подчеркнуть.

Рядом с ней Катя выглядела студенткой, случайно попавшей на дипломатический прием.

Вежливо поздоровался, скромно потупил глаза. Но Катя не дала мне ни секунды передышки. Сразу потащила к столику и потребовала включить «Аватара».

Все получилось именно так, как я рассчитывал. Почти три часа можно было ничего не делать: сидеть в сторонке, щуриться на солнце, потягивать чай и понемногу клевать носом.

Обе женщины смотрели не отрываясь, искренне переживали за героев, а ближе к финалу едва не прослезились. Надо же… Какой эмоциональный фильм оказался под всей этой синекожей мишурой! Иной мелодраме фору даст.

Я, признаться, тоже не удержался и пару раз поймал себя на том, что украдкой поглядываю не на экран, а на зрителей. Смотреть «Аватара» впервые было интересно. Наблюдать, как его впервые смотрят люди из тысяча девятьсот шестьдесят пятого, — бесценно.

После кино все вместе отправились ужинать. Меню целиком взяла на себя Вера Борисовна, а я почти не обращал внимания на еду. За день устал отвечать на бесконечные вопросы, но хозяйка, похоже, только вошла во вкус.

Больше всего ее заинтересовала моя родословная. Если, конечно, можно так назвать три поколения, о которых я хоть что-то знал. Расспрашивала о дедах, бабушках, родителях, двоюродных и троюродных родственниках, где жили, кем работали, когда родились. Похоже, она пыталась найти хоть какую-нибудь ниточку, ведущую к шестьдесят пятому году. Проверить мою историю еще раз, но уже не словами, а через реальных людей.

Пусть ищет. Я и сам не раз ломал голову, можно ли как-нибудь посмотреть на своих. Ничего путного так и не придумал. Даже если вычислить нужный адрес, что дальше? Позвонить в дверь и представиться собственным внуком? Или сыном, который родится только через несколько лет?

До своей комнаты я едва дополз.

И тут меня ждал очередной сюрприз.

У стены красовался здоровенный несгораемый сейф. На столике рядом лежали ключ, моток суровых ниток, кусок пластилина и металлическая печать со звездочкой и цифрами.

Ни записки, ни инструкции… Видимо, считалось, что мое детство прошло среди чугунных игрушек, а открывать, закрывать и опечатывать сейфы я научился раньше, чем писать в горшок.

— О тебе я подумаю завтра.

Железный монстр не ответил. Он, кажется, оказался неразговорчивым.

_____________________________

[1] Королев умер 14 января 1966 года, Комаров погиб 24 апреля 1967 года, при спуске Союза-1, Гагарин — 27 марта 1968.