Покинутый

Глава 1. Свободное падение [?]

Тьма внутри тебя необъятна. Однако едва ли она кому интересна. Её звуки, запахи, вкусы — кому до них есть дело? Зачастую интересно лишь содержимое, форма лишь отчасти представляет какую-либо ценность. Всё же тьма — это не просто незримая вуаль над пространством. Это нечто несоизмеримо большее, нежели то, что подвластно свету.

Наверняка вам знакома поэзия сумрака таёжного леса или ночного неба, усеянного сотней огней. Это похоже на прогулку по ночному городу, где тьма осязаема, витает в воздухе вязкой и влажной субстанцией, и тело становится частью, а не единицей.

Когда дело доходит до нас самих, мы зачастую боимся найти понимание в природе естественных вещей. Страх перед тьмой внутри себя настолько велик, что дарит лишь отчуждение, отрешение от себя, побег куда-то вперёд, спотыкаясь о время и пространство. Будучи гонимым этой внутренней силой, вряд ли получится обрести спокойствие своих внутренних вод; оттого отражение их всегда будет в лучшем случае неполным, а зачастую — деформированным и чудовищным. Что же остаётся говорить о глубине? Остаётся лишь риторический вопрос о том, насколько она изучаема, когда на поверхности танцует рябь или вздымаются стремительные волны.

В конце концов факт остаётся фактом. В каждом есть внутренняя тьма, вот только у кого-то это небольшой уютный ухоженный сад, а у кого-то — чудовищный и холодный город.

Я помню, что тонул. Проваливался куда-то сквозь трещины собственного рассудка. Медленное и мучительное падение в никуда закономерно следовало за потерей контроля. За каждой уступкой следовало лишь усиление напора, а натиск стал абсолютно необузданным. Голос мой глох от канонады воспоминаний, а пейзажи печали становились всё дивнее, покуда узоры моей тьмы становились всё менее отчётливы и для меня впредь узнаваемы. Я окончательно онемел, и пульс стал тише пения рыб внутренних вод. Так я перестал слышать себя окончательно. Голос мой утих навсегда.

Изредка слышал чей-то приглушённый ласковый оклик, однако он ощущался словно удар по затылку обухом топора. Давно забытый тёплый звук — труд вспомнить, кому он принадлежал, но эта едва уловимая сила… кажется, она всегда сопутствовала мне.

Думаю, что тьма лишь фон для тех, кто ищет свет. Но я-то знаю: тьма — не просто отсутствие. Это живая материя, что дышит в такт моим страхам. Она густеет, извивается, стремится поглотить меня, вторя самой себе: «Ты здесь один. И это навсегда».

Пока я не открыл свои глаза. Сквозь створы моих уставших очей пролился наконец свет. Меня заливало лучами полуденное солнце, а в рёбра будто впивалась груда мелких камней. Пахло влажной землёй, а под головой — копна свежей травы, будто меня выплюнули на этот газон из чьей-то глотки. Я приподнял туловище, осмотрелся и уселся по-турецки. Я располагался на лужайке у обычного частного дома, как раз в тех, где живут люди среднего класса. Абсолютно неприметный, невзрачный двухэтажный дом с сайдингом, белыми наличниками и пристройкой в виде гаража.

В его окнах не отражалось ничего. Ни меня, ни неба. Только пустота.

Допустив своё присутствие, я поднялся на ноги и решил продвинуться вглубь, дальше по улице. Покуда я шёл, мрачный взор оконных рам сопровождал каждый мой шаг. Сопровождало меня стойкое предчувствие чего-то неподконтрольного, странного и гнетущего. Подойдя к стеклянной витрине книжного магазина, я обратил внимание, что свет там не горит. Небольшое, устланное мраком помещение. Полки усеяны книгами, книгами на языке, символы которого мне неясны, но всё же подозрительно понятны. Чувство словно когда вспоминаешь строку из давно забытой любимой песни или будто находишься во сне.

Пожелтевшая обложка, страницы рыхлые, как тесто, рассыпающиеся под пальцами. От неё едва отдавал запах полиграфического клея, если внюхаться в переплёт. Стоило предположить, что лежала она тут не первый десяток лет, однако на ней отсутствовала дата печати, что не позволило ни подтвердить это, ни опровергнуть. Она легла мне под мышку, и я вышел. Миновав дверной проём, я изумился виду предо мной. Город малоэтажный, крыши не заслоняли небо, и я мог вдоволь им любоваться. Всё как-то тревожно дышало спокойствием и тишиной.

Тишину я считал роскошью. Современные города будто специально созданы так, чтобы лишать внутреннего голоса, заглушать рокот чувств, избавлять голову от участи становления ристалищем мыслей. Это так изнурительно — вечно куда-то спешить и каждый раз безнадёжно опаздывать, так и ничего не успев. Грохот двигателей машин и шум вздорных разговоров медленно, но верно растворяют сознание, словно царская водка благородные металлы.

Пройдя несколько схожих домов, я вышел к парковке, за которой находился супермаркет. С одной стороны, я всегда мечтал оказаться в безлюдном магазине, полном всякой всячины, с другой — как только я зашёл внутрь, по телу прошли мурашки. Холодно, темно и сыро. Капли света просачивались сквозь окна, но этого было мало для свободного перемещения. Оставалось надеяться, что на кассе есть источники света, как это обычно бывает. Ещё более призрачной надеждой было ожидание, что источники питания (батарейки) пригодны.

Действительно, нашёлся и фонарь, и батарейки. Удивительным оказалось, что они не окислились и были пригодны. Выпустил луч света, поигравшись с ним, прежде чем продолжить. Следующей задачей был поиск рюкзака. Честно сказать, это было далеко не просто. Долго бродил, вглядываясь в содержимое полок. Вспоминались известные маркетинговые уловки. Порой голод до прибыли настолько велик, что продаётся всё, что угодно, а по какой цене — дело второстепенное. В этом я убедился, поскольку на полках и стеллажах были размещены совсем уж глупые и бесполезные вещи. Спустя около десяти минут мой взгляд пал на стеллаж с рюкзаками. Схватил чёрный и двинулся дальше.

Необходим также был провиант: немногое съестное здесь внушало доверие — мёд и, пожалуй, консервы. С водой всё оказалось сложнее, но я взял пару литров с собой. Также столовые приборы, пластыри, батарейки, бутылка виски, несколько пачек сигарет и пара зажигалок.

Собрав аккуратно все вещи в рюкзак, я вернулся на улицу. Хотя город казался пустым, нельзя исключать, что кто-то придёт, если есть ресурсы. Едва ли мне будут рады при таком раскладе. Пройдя несколько сотен метров и изнывая от солнечных лучей, я решил остановиться где-нибудь. Выбор пал на один из однотипных домов, которые частоколом впивались в землю. Окна оказались целы, что не могло не радовать. Удивительно было, что дверь с лёгкостью поддалась мне, хоть и с небольшим брюзжанием механизмов. Несмотря на засушливый климат, она не иссохла и чувствовалась тяжёлой и монолитной.

Прихожая была уютна. На полу — старомодный ковёр, на стенах — какие-то неуклюже нарисованные масляными красками картины. У стены стоял большой, но неглубокий дубовый диван с давно просевшей белой обивкой. Напротив него стояла тумба, также выполненная из дерева, будто они из одного комплекта. В глаза попадала старинная настольная лампа, как раз из тех, что похожи на гриб. Она была целиком из стали. Как-то видел на аукционе такую фарфоровую, произведённую в Германии.

Я прокрался дальше, стараясь шуметь как можно меньше и не выдать себя светом, однако быстро понял, что никого здесь нет. Как ни в чём не бывало очутился на кухне. Тёмный пол, похожий на махагон, белые элементы мебели и дубовые наличники. Даже несмотря на то, что дом давно обезлюдел и осиротел, уникальный запах сохранился.

Неуклюже открыл ножом консервы, едва не порезавшись о неровную кромку. Выложил тушенку на сковороду, но понял, что моего желания поесть и сковороды, куда небрежно навалены куски тушенки с жиром, явно недостаточно. Пришлось отлучиться до технического помещения, благо оно было рядом, где я нашёл уцелевший баллон с газом. В общем, пускай и не самый изысканный, но всё же ужин. Выложив еду в глубокую тарелку для супа, я уселся за стол-островок так, чтобы было видно окно. Небо ясное, словно море, а облака, как рисованные дирижабли, разрывали пространство. Пережёвывать куски резиновой говядины оказалось не так весело, как размышлять.

Я начал ковать свои вопросы: кто я? Почему я тут? Где я? Где все? В такт движению челюсти я пытался привести мысли в порядок. Пытался за что-то зацепиться, вывести предположение. Но всё получалось настолько несуразно и комично, что невольно начинал смеяться, и всё моментально рушилось. «В общем, отсутствие ответов на эти вопросы волновало меня мало. Тут было даже «ничего». Проглотив этот несчастный кусок латекса, я выскочил из-за стола и решил осмотреть дом: кухня, коридор, небольшая комната на первом этаже, лестница наверх, где меня сразу встретила большая просторная комната. Тщательно осмотрел её на предмет чего-то полезного, не найдя ничего, спустился обратно вниз. Как же неприятно скрипели доски лестницы.

Задний двор выглядел так же уютно, как и прихожая. Я уселся на кресло, и взгляд мой застыл. Лишь пение птиц и шелест листвы разрывали тишину. Вскоре обратил внимание, что рядом с точкой, куда устремлён мой взгляд, мельтешили муравьи, таская палку. Медленным долгим движением стянул рюкзак и достал оттуда зажигалку и пачку сигарет. Сигарета так хорошо легла в мои губы, я затянулся, прежде чем закурить. Несмотря на то, что табак высох, это была весьма неплохая Вирджиния.

Если каждый человек достоин любви, то где люди, которым я дорог? Кто же я, чёрт подери, такой? Наверняка у меня было имя, фамилия, семья, друзья. Кто знает — может, была девушка, которую я любил. Почему я тогда один? Был ли у меня когда-либо дом? Был ли я счастлив, имея всё это? Если нет, то почему? Чего мне не хватило?

Количество вопросов явно превышает мою способность на них отвечать. Если прошлое моё темно и давно утрачено, то каково моё будущее? Любовь, вера, надежда — что это, если не блеклые фантомы, когда ты совершенно один? А предмет измышления теряет смысл вне контекста.

Дым отдавал горечью в горле. Сигарета дотлела практически до фильтра. Достал следующую, немедленно закурив и откинув голову. Участок напротив оказался таким же по размерам, с таким же невысоким белым забором, и дом также невзрачен и едва примечателен. С одной стороны, моя территория была хорошо просматриваема, с другой — все участки до ужаса однообразны, и вряд ли кого заинтересуют. Докурив, я решил вернуться в дом. Закрыл дверь на засов изнутри и задернул окна шторами. В прихожей поступил аналогично. Послышался треск замка — значит, добро пожаловать, чувство фантомной безопасности. Спать решено было в комнате на втором этаже. Вдоль стены висела книжная полка с книгами, полупустые шкафы, небольшой письменный стол с креслом и большая кровать. Всё банально. Я вмялся телом в мякоть кровати, и истома вобрала меня, словно ванна с горячей водой. Взор затуманился. Усталость взяла своё.

В её глазах вилось лозой тепло и ласка. В голове эхом пронеслась мысль о том, что я всегда мечтал о таком близком человеке, как она, когда мне было грустно и одиноко в детстве.

Проснувшись, я тщательно пытался вспомнить цвет её голоса. Единственное, что оставалось после зыбкого и вырывающего будто плоть пробуждения, — неизмеримая тоска и едва уловимое тепло в груди, которое быстро разливалось по всему телу.

Вскоре оно остывало, бросая вновь меня в холод. Над ним господствовал лишь её тёплый ласковый взор.

Это немногое, что оставалось после вереницы черно-белых снов. В моих снах не было цветов и каких-либо оттенков, едва ли я ощущал радость: во мне всё будто онемело, сгинуло, зачахло.

Тут я осознал, что даже собственное тело не принадлежит мне. Что уже говорить о мыслях или даже о чувствах?

Я и сам для себя неизведан.

Глава 2. Фантомная безопасность

Проснувшись, судорожно вскочил, разинув нелепо рот в безмолвном ужасе. С макушки до пяток пронёсся леденящий разряд. Дышал часто и сбивчиво. Воздух не достигал лёгких. Я глотал пустоту ртом.

Мои чугунные веки едва поддались. В глазах — словно стеклянная крошка: сколько я спал? Отвёл взгляд от потолка, пытаясь осмотреть предметы вокруг. На удивление, это помогло успокоиться, заземлиться. Солнце раскинуло ветви лучей сполна. Утро казалось жарче, чем вчера. Я перевернулся в сторону от него, к стене, в попытке поспать ещё, но уснуть вновь не удалось. Мне удалось лениво потянуться. Неуклюже поднялся. Как только начало получаться укрощать воздух дыханием увереннее, я надел сначала правый ботинок, потом, потупив взгляд в ковёр, надел и левый, тяжело вздыхая.

Прошёл к окну. За стеклом — одинаковые дома Солнце упражнялось в стрельбе: слепые штыки лучей вонзались в крыши и асфальт. Я спустился вниз и вышел на улицу, на задний двор. Тепло вминалось в моё лицо, наращивая силу каждые десять минут. Я закрыл глаза; по телу разливалось чувство, такое, что кажется давно забытым, такое, которое будто впредь и недоступно для ощущения.

Некоторые вещи остаются надолго с тобой. Изменяют ли они тебя? А, может, ты просто поглощаешь их? Или начинаешь ими владеть, как сувенирами или трофеями? Нечто нерешенное клеймит особенно избирательно, будто ожидая, когда вопрос непременно будет разрешён. По телу от макушки до пяток просачивалось тепло. Влажный вязкий воздух западал в лёгкие. Разомкнув веки, сел в глубокое плетёное кресло, что стояло во дворе. Прутья приятно хрустнули на фоне витающих в воздухе птиц. Глазные яблоки жгло под гнётом солнца, они наливались приятной усталостью от тепла. «Странно, — подумал я, и мысль прозвучала громко в тишине. — За целый день — ни души. Где все?» Вопрос повис и тут же рассыпался. Мне было всё равно. Вернее, нет: если кто-то и есть, вряд ли он обрадуется гостю. А обрадуюсь ли я? Заговорит ли он на моём языке? Или мы будем смотреть друг на друга в полном непонимании, как звери из разных клеток? Впрочем, меня это интересовало в этот момент в наименьшей степени, и то с точки зрения безопасности. Позавтракав мёдом прямо из банки, я поднялся с кресла. Ничего не оставалось, как покинуть дом, где я разместился. Птицы о чём-то шептались в кронах. Изредка ловил на себе взгляд пары мелких глаз из-под куста. Больше никакой живности.

Всё вокруг одно и то же — двух- или максимум трёхэтажные кирпичные здания, как назло похожие друг на друга. В витринах время будто сломало свои тормоза: всё было словно непременно брошено, оборвано прямо в середине дела. Если парикмахерское кресло, то определённо оно стояло под углом, а на столе разбросаны ножницы, расчёска и инструменты. Если строительный магазин, то небольшие тележки стояли кое-как прямо на проходе, какие-то едва полные, какие-то вовсе нагруженные всякой всячиной от дюбелей до лаков и краски. Что удивило меня не в меньшей степени, так это то, что всё было в сохранности: деньги, вещи, да даже на стеклянных витринах ни царапины. Виднелись лишь следы износа, например, на плитке или жирные пятна на витринах или окнах.

Зайдя в любое помещение, я мог найти непременно что-то такое, о чём мечтал в тот или иной момент своей жизни. Кажется, я любил играть на гитаре, и даже будто играл в группе с друзьями, будучи совсем подростком. Так что мало бы кто удивился тому, с каким восторгом я ворвался в музыкальный магазин, который хоть и был достаточно скромный по размерам, но в нём было всё, что могло обрадовать меня, человека, всегда любившего музыку. На креплениях на стене висело так много гитар, что глаза разбегались от выбора, всё казалось настолько удивительным и интересным. Вдоль стен красовались также стойки с различными инструментами: бас-гитары, электрогитары и много-много всего. Вплоть до гитар «три-четверти», хоть их было совсем немного, на одной, впрочем, даже лопнула струна, вероятно, от избытка чувств (или сил). К счастью или к сожалению, модели инструментов мне были абсолютно незнакомы, не стоит, наверное, напоминать, что и прочесть-то я их так и не смог. Взял самую обычную акустическую гитару. Стояла она в самом конце стойки. По моей памяти там стоят самые дорогие инструменты. Поднёс к лицу. Внюхался в отверстие деки. Запах... он всегда был уникален у каждой гитары, хоть для обычного человека пахло бы просто деревом. Металлические струны въелись в подушечки моих пальцев. Медленно перебирал аккорды. Любил их наигрывать, когда был увлечён музыкой. Во мне теплилась улыбка. Хоть и стало непомерно грустно оттого, что будто интерес к обыденным вещам, тем, что я некогда любил, давно угас. Занимался я ими только будто в знак памяти о себе, по привычке. Если я перестану это делать, то что будет меня связывать со мной? Что от меня останется? Я до того боялся потерять собственную идентичность, что не брезговал заниматься тем, что давно уже мне неинтересно. Тем, из чего я давно вырос. Все эти занятия оставались затёртыми и бессмысленными в своём повторении. Я же — таким же потерянным. Всегда нравилось то состояние, когда во время игры на гитаре начинают посещать те или иные мысли. Кажется, только в такие моменты я доконца могу быть искренним с самим собой. Всё же та ещё задача — определить, что такое «самим собой». Лязганье струн продолжало наполнять торговый зал, стоял приятный гул от эха комнаты. Звук въедался в стены, высверливая во мне какие-то такие мысли, что я не мог не то что высказать, но и определить. Я повесил на место гитару, что взял, и решил осмотреть на предмет чего-либо полезного прилавок. Касса была полна на удивление, но содержимое было мало того, что на языке, который я не знал. И в валюте, о которой я не слышал, так и более: деньги мне тут явно ни к чему. Рядом на столе лежала, как могу предположить, кассовая ведомость, в ящике — журнал учёта товаров и какие-то бухгалтерские документы. Впрочем, изучение этого магазина мало что мне дало. Однако, на удивление, вопреки всему тому, что я подумал до этого, настроение моё было на удивление спокойным и радостным. Пройдя чуть дальше, наткнулся на винный магазин, отворив стеклянную дверь, попал в помещение, где стоял приятный, глухой запах, похожий то ли на вишню, то ли на что-то коньячное. Вдоль стен стояли винные стеллажи из красивого тёмного красного дерева, заполненные бутылками на любой вкус и цвет, как соты мёдом. Осмотревшись и пройдя вглубь помещения, увидел прилавок, на котором стояла полуоткрытая бутылка вина, из которой торчал тонкий алюминиевый штопор. Пробка уже напиталась вином и будто набухла, хоть в помещении, стоит сказать, не так жарко, как на улице. Удивительно то, что всё было также брошено будто в самом эпицентре, в середине действия. Интересно, что могло прервать ход времени в этом городе настолько внезапно? И почему никого… почему город оставлен пустующим? Помню, кажется, помню, что мне нравилось белое сухое вино, хотя понять, где оно тут лежит, решительно не удавалось: ладно когда буквы неясны, но тут даже флаги стран изображены такие, каких я никогда не видел. В общем, выбрал я по понравившейся этикетке и вышел.

Пройдя чуть далее, увидел слева парк, усеянный клумбами с цветами вдоль аллей. Потянулся ко мне приятный и уже прохладный воздух, неся свежесть, собранную с теней деревьев. Я непременно захотел туда, сесть на траву под деревом, подложив под себя куртку, и наслаждаться тем спокойствием и тихой радостью, которые витали вокруг. Прежде я повернул голову направо, решив посмотреть, что там. Промеж зданий вгрызался переулок, я зашёл в него, пройдя совсем немного. На стене были нарисованы какие-то совсем неразборчивые каракули, рисованные наспех, дрожащей рукой мелом. Изображена была окружность с торчавшими вьющимися колышками из неё, вероятно, солнце, хоть и весьма облысевшее. Бросив взгляд вглубь переулка, я развернулся и пошёл в сторону парка. Перешёл дорогу к парку, всё же по старой привычке по пешеходному переходу. К чему это соблюдение правил, столь машинальное и глупое, я ответить себе так и не смог, изрядно разозлившись на себя. Прошёл чуть дальше к ветвистому дубу, будто кудрявому, снял с плеч рюкзак, только сейчас поняв, как сильно всё это время лямки впивались в плечи, расстелил свою куртку и присел, прислонившись к кроне дерева. По телу пробежались мурашки, и отчего-то я почувствовал сильное внутреннее облегчение, будто я долгие-долгие годы пребывал в напряжении, неся на себе ношу, которая также, как лямки этого рюкзака, незаметно впивалась мне в кости. Чувства удивительны: некоторые настолько сложны и глубоки, словно какой-то самый лёгкий и неуловимый оттенок запаха в хорошем вине (почему-то подумалось мне): то ли пахнет смолой, то ли кожей, то ли табаком. А внюхаешься в другой раз — пахнет шафраном или даже дёгтем. Удивительно то, что мало того, что зачастую они едва понятны сами по себе и могут казаться не тем, чем являются, так и их восприятие настолько сильно зависит от обстановки вокруг тебя, состояния твоего тела или чего-либо ещё. Над головой вразнобой чирикали дрозды своими тоненькими голосочками, то и дело мельтеша и перелетая с ветки на ветку. Судя по солнцу, близилось к пяти вечера. Я неуклюже открыл бутылку вина штопором, взятым из магазина. Получилось как обычно: пробка надломилась, и половина осталась в горлышке бутылки. В этом я постоянен как никто и никогда себе не изменял. После второго захода штопор уже не подвёл, и пробка успешно освободила бутылку. Отпив немного, я понял всё же, что вино хоть оказалось и белое (удивительно, если бы и цвет перепутал), но полусладкое, впрочем, весьма и весьма неплохое. Достал из кармана сигарету. Как же всё-таки приятен фильтр губам. Зажигалка сделала своё дело. «Что, чёрт подери, тут происходит в конце концов? И курить я бросил давно…» Вскоре поймал себя на том, что смотрю в никуда уже несколько минут, а сигарета почти дотлела и начала обжигать средний палец левой руки. Её я отдёрнул, потушив сигарету об траву. Достал следующую. Закурил. «Удивительно. А как меня вообще зовут?» — раздалось у меня промеж ушей голосом, который мне никогда всё же не казался знакомым. Сделал ещё глоток. Думать становилось тяжелее и тяжелее, всё же жара и алкоголь делали своё дело. Сначала я начал терять нить своих мыслей. Затем уже не мог сконцентрироваться на какой-либо отдельной мысли. Вплоть до того, что глаза начали предательски закрываться. Мягко и плавно провалился в сон.

Оказался в небольшой комнате, вероятно, в чьей-то спальне. У стены, напротив кровати, виднелся комод. Я сделал несколько шагов к нему. Крупный, массивный, из тёмного дерева, цвета вишни. Комната решительно напоминала что-то из детства или прошлой жизни. Открыл комод, хоть он и казался совсем обычным и набитым одеждой. Его ящики выдвигались тяжело, будто упрямились. В последнем, за сложенными письмами, лежали потрёпанные тетради — коричневая кожа, иссохший корешок. Первую страницу я не осилил. Меня затрясло на слове «любимый». Вторую — уже почти без дыхания.

На третьей я почувствовал, как мои пальцы обмерли, и внутри всё провалилось. Она… она всё знала. Всё чувствовала. И всё это время — молчала.

Я считал её сильной, потому что она молчала.

А она молчала, потому что я не умел слышать.

—

Мир внезапно перестал быть черно-белым. Он стал серым — как траурное небо накануне шторма. Я вдруг осознал: я не просто потерял её. Я не увидел её — ни при жизни, ни в любви.

«14 мая 1884 года, Капштад

Ветер сегодня, как из старых фильмов — беспечный, с привкусом соли и железа. Он носится по улицам, развешивая стирку и мысли. Я снова видела его. Только не того, прежнего. Того, который вглядывался в меня с любовью, не умеющей прятаться. Сегодняшний он — это человек, чья спина будто несёт на себе гору. Он медленно поворачивает голову, будто каждое движение ему даётся через вязкую воду.

Я видела, как он глядел в пустоту между нами, и знала: он не может пройти этот мост. Он смотрел на меня, как на что-то прекрасное, но недостижимое, как смотрят на горизонт, не надеясь к нему приблизиться. И я вдруг поняла: я для него — не убежище. Я — напоминание. Напоминание о том, как он когда-то умел быть живым.

Я его люблю. Так странно писать это — люблю. Люблю того, кого не могу спасти. Я вижу, как он тонет — и стою на берегу. Руки в крови от того, что цепляюсь за его пальцы, но они соскальзывают, и я ничего не могу сделать.

Иногда он улыбается. Это ранит сильнее всего. Его улыбка — как трещина на стекле: в ней есть красота, но это уже не стекло. Это осколок, который он держит у горла. Мне страшно. Не за себя. За него.

Я знаю: он не простит себе жизни.

Я знаю: он не умеет прощать — особенно себя.

Я знаю: он не поймёт, как сильно я его любила, пока уже не будет слишком поздно.

Если ты когда-нибудь найдёшь этот дневник, любимый — знай: я видела тебя. Всего.

Сломленного. Разгневанного. Онемевшего.

И всё равно — любила. Не из жалости, не из жало́бы. Просто — любила.

Иногда любовь — это не спасти.

Иногда любовь — это остаться, пока ты уходишь.

Я осталась.

Твоя Диана.»

—

Во мне что-то в этот момент изменилось. «Нет, это не со мной. Какая Диана? Какой Капш… что? Я не узнаю этого всего!» Вопреки этому, в груди что-то треснуло, как трещит совсем молодой лёд, когда на него наступаешь. Я положил письмо туда, откуда его взял, задвинув ящик комода. Успел сделать пару шагов назад, внезапно открылась дверь в комнату, и я очнулся.

Глаза предательски высохли. Тело налила усталость от внезапного сна. Я был жутко взбудоражен, и вопреки настроению сна, мне на редкость было хорошо: чувствовал себя целостным, юным и наполненным. Хоть и не имел ни малейшего понимания относительно того, что за девушка была в том сне и в целом о ситуации.

Уже был вечер, хоть и весьма светло. Встал, отряхнул куртку и штаны от листвы и грязи. Накинул рюкзак и пошёл далее по аллее прочь. Шорканью моих ног вторил едва посвистывающий прохладный ветер. «Куда мне идти теперь? Моё нахождение тут бессмысленно» — сначала подумал про себя я. Внезапно для себя я подошёл к речке, через которую переползал деревянный мостик. В ногах разросся детский задор: захотелось окунуться в воду и вдоволь искупаться. Я небрежно скинул с себя рюкзак на траву подле себя, разделся и подошёл к воде. Сначала ступив лишь ступнями, убедился, что вода прохладна, вскоре зашёл по пояс, весь покрывшись мурашками. «К чёрту. Ты и воды будешь бояться?» — подумал я про себя. Я выскочил из речки, подбежал к мосту, залез на перила и с них нырнул в воду. Во мне всё ликовало и дрожало от чистой детской радости. Слабый ветер что-то невнятно лепетал над головой. Гладь прохладной воды вторила моим движениям дрожанием волн. Вскоре я вышел из воды, уселся подле вещей на берегу реки. Всё вокруг пестрело свежей травой и полевыми цветами. Я чувствовал, как капли методично стекают с моего тела на землю, просачиваясь в почву. Поднялся запах влажной земли и свежей растительности.

Смеркалось, и первые звёзды начали проявляться в небе. По старой привычке принялся буравить его взглядом в поиске знакомых созвездий… Ветер покачивал ветви деревьев, будоража листву. Послышался вкрадчивый, но глубокий шелест. Закурил, всматриваясь в водную гладь. «Я хочу кого-нибудь найти, встретить. Жаль, нет никого рядом разделить со мной эти мгновения». Внутри — лишь тишина и точка такого спокойствия, что при обычных условиях вряд ли была бы достижима. Вскоре встал, потому что надо было где-то переночевать. Прошёл чуть дальше по аллее вглубь парка. После понял, что он слишком большой. Я вышел к границе парка и перешёл обратно в границы города. Меня также привечали пустые тёмные глазницы домов. Везде было одинаково темно. Наконец ступив на пешеходную часть дороги, я шёл именно по ней, тоже по старой памяти. «Глупо! Тут же совсем нет машин!» — подумал про себя. Хоть и не стал смещаться на проезжую часть. Шёл долго, квартала три, по ощущениям, будто точно преодолел. Тишина была настолько велика, что в один момент я понял, что слышу уже своё сердцебиение и шорох песка и камушков под ногами. Больше ничего. Надо мной — бесконечная тьма, вокруг замершая жизнь. Я совсем один тут.

Повернув на одном из перекрёстков, зашёл во двор кирпичного жилого дома, где люди раньше жили в квартирах. Я выбрал подъезд из принципа, чтобы он был крайний (не первый и не последний). Дверь на удивление мне не поддалась, потому что закрыта была на магнитный замок. Поняв, что сил для её открытия мне не хватит, я разбил окно в квартире на первом этаже и влез в неё, предварительно сорвавшись и ободрав себе все колени о землю.

Квартира оказалась совсем небольшой: всего одна комната и небольшая кухня. На сушилке сохла одежда, судя по всему, мужская. На столе лежала тарелка с недоеденной пиццей и недопитый кофе. Диван был разложен и не застлан. Книжный шкаф пестрел книгами, аккуратно выложенными, судя по всему, по сериям. Я вытащил одну из них, однако написаны они также на таком языке, что я никогда не видел и не знал. Вернув всё как есть, я решил подняться этажом выше — всё также в целях безопасности. Определённо, если кто-то тут есть, увидит разбитое окно и пойдёт сюда, ко мне. Я поднялся на третий этаж, но все квартиры были закрыты на замок, и попасть хотя бы куда-нибудь я так и не смог. Пришлось вернуться обратно. Открыл дверь в свою новоприобретённую квартиру. Войдя, закрыл на все замки и вдруг услышал далеко на улице глухой стук чего-то металлического о землю и затем небольшой треск. Сердце забилось настолько сильно, что едва сумел взять себя в руки. Я пригнулся и подошёл к окну, боясь из него выглянуть. Когда всё же набрался сил и поуспокоился, посмотрел из него и не увидел ничего такого, что могло бы меня удивить. Зайдя на кухню, выхватил из раковины небольшой кухонный нож и засунул себе под подушку на диване. Спать совсем не хотелось, учитывая, что я уже успел поспать вечером. И то, что довелось сейчас услышать. Было страшно. Дверь в комнату плотно закрыта, плюс подпёр ручку креслом на случай чего. «Что же это могло так громко прогреметь?»… Это событие петлёй захватывало мои мысли, и, обмозговывая это из раза в раз, я начинал одновременно всё более смиряться с этим фактом. А затем в голову лезли мысли: «Чёрт, я же наверняка наследил. И выследить меня очень легко. И куда мне идти? Где тут безопасно?»

Хоть днём было жарко, ночь же оказалась на редкость холодной. Чувствовал, как медленно и вкрадчиво замерзаю. Я подлез под одеяло, укрывшись с ног до головой. Старался занять себя хоть чем-то: сначала вспоминая всякие факты, что некогда знал, после уже начинал фантазировать на счёт того, что было бы собраться тут компанией, пообщаться, выпить. В общем, общества людей мне, как выяснилось, стало не хватать. Едва ли от скуки: с самим собой мне не было скучно. Мне давно было ясно, что то, что происходит со мной и все мои чувства, — лишь продукт моей психики. А потому она вмещает всё то, что я когда-либо знал, осязал или чувствовал. Иначе говоря, во мне было всё, чем мир для меня являлся. Всё же тоску по людям я испытывал, до конца не понимая, как и почему люди взаимодействуют друг с другом. Каждый — зеркало другого. Когда каждый — агент психики другого, то как, как мы, люди, взаимодействуем? Как бы ты ни знал другого человека, всегда между нами остаётся очень тонкая прозрачная стеклянная стена, дальше которой не зайти, не соприкоснуться. И даже чтобы к ней подойти, нужно приложить настолько колоссальные усилия. Мало того… Хм, мысль во мне застыла. Просто напросто прервала свой ход. Я вдруг что-то резко, нервно вскочил с дивана, откинув одеяло к стене. Подошёл к окну, выглянул в него, мало чего боясь. Слышны были цикады и лёгкий ветер. Небо, тёмно-синее, глубокое и насыщенное, переходящее в чёрное. Вглянешь — и видны звёзды. Мириады свечей где-то вдали. Я глубоко вдохнул свежий, прохладный воздух. Закрыл глаза. Плавно выдохнул. Решено было покурить и лечь спать. Закрыл окно. Мысли набирали силу вновь, хаотично, фоном воспроизводя логические цепочки, заключения, догадки. Занятно, что я рассуждаю относительно осознания другого, но совсем ничего не знаю о себе. Ведь я даже не посмотрел в зеркало толком-то. Я старался отгонять эти все мысли, гудящие как рой диких пчёл. Я вновь лёг, и в этот раз уже отчётливо почувствовал то, насколько напряжено моё тело. Тяжесть от усталости сковывала мышцы, особенно отдавало в ноги, жутко болели икры. Плавно, но неминуемо я растворялся во сне.