Пока не погаснет Луна

Глава 1. Шумный Город Иш среди гор

Говорят, эта история оживает раз в шестьсот лет. Легенда о крови и рассвете, о любви и луне, о ноже и смерти. О том, как кровь встретила рассвет, любовь забрала луна, а нож проводил смерть. Звучит как загадка, правда? Но тем интереснее будет рассказать вам всё в красках.

***

Этот народ жил на берегу полноводной реки, зажатый в кольцо величественных гор. Они свято верили, что Луна и Звезды — это великие Хранители, оберегающие их город во тьме от Деваса. Девас был жутким существом из древних сказаний: считалось, что, когда на небе не останется ни луны, ни единой звезды, и наступит абсолютная тьма, он придет и поглотит весь город.

Именно поэтому в последний день тепла, перед тем как уступить власть холодным ветрам и длинным ночам, горожане уже много поколений устраивали великий праздник, воспевая своих небесных защитников.

Саита не любила этот день. Встреча тепла с холодом казалась ей днем прощания, после которого веселиться совсем не хотелось. Но традиции диктовали свое: нужно было готовиться. Надев свое лучшее красное платье, она приколола к плечам талисманы из звенящих монет, украсила волосы самой яркой диадемой и вышла на улицу.

Улица гудела. Вовсю гремели барабаны, музыка заполняла каждый уголок, а люди с дарами нескончаемым потоком текли к храму. Кто-то пританцовывал на ходу, кто-то напевал древние строки:

О, Великие, дары вы примите, Да свой лик нам покажите!

Нас от бед и тягот оградите, Пусть наш город цветет и пахнет, А наша любовь и вера к вам всё крепнет...

Голоса постепенно отдалялись. Саита шла к храму, вспоминая бабушкины наставления об этом дне. Вдруг сквозь шум праздника пробилась удивительно нежная и мягкая мелодия ная. Она лилась так искренне, что слова были не нужны — флейта пела сама. Саита знала: так вкладывать душу в игру мог только он. Только Милад. Пританцовывая, она попыталась пробиться к нему сквозь толпу, как вдруг...

— Саита! Саита, ну куда ты пошла? Нам нужно поскорее отнести в храм пироги с финиками, пока не остыли. Самой-то, небось, неприятно холодное есть!

Вот оно. То, чего Саита боялась с самого детства. И дело было вовсе не в бабушкиных поручениях. Она до дрожи боялась подносить угощения жрецам — магам, которым были открыты все тайны мира. Или почти все. В народе шептались, что, вкусив чей-то пирог, жрец мог увидеть нить судьбы этого человека. Мог повлиять на нее. А то и вовсе начать ею повелевать.

Растерянной девушке всучили в руки теплый пирог, и людской поток подтолкнул ее внутрь храма. Обернувшись напоследок, она увидела Милада. Он продолжал играть, совершенно не замечая ее в этой праздничной суете. Даже если бы она закричала, он бы не услышал ее сквозь грохот барабанов и песнопения.

***

Когда Саита, оставив угощение, вышла из храма, музыкантов уже след простыл. Музыка стихла. Люди разбрелись по лавкам: кто-то выбирал амулеты, кто-то приценивался к камням. В эту ночь всё вокруг считалось священным. Совсем скоро жрецы должны были начать молитву, и барабаны загремели бы с новой силой, чтобы Хранители их точно услышали.

Но девушке всё это было неинтересно. Ей хотелось лишь одного: найти своего друга и поделиться с ним всем на свете, как они привыкли делать с самого детства. Обойдя все лавки и не найдя его, она, не дожидаясь церемонии, отправилась к реке.

У самой воды сидела знакомая фигура. Это был он. — Так вот ты где спрятался! А я с ног сбилась, везде тебя ищу! — весело бросила Саита, подходя ближе. Милад обернулся и с грустной улыбкой протянул: — Все мы что-то ищем... Ты вот ищешь меня, а я... У меня уже четыре дня как пропал жеребенок Ани. Помнишь, как мы выхаживали его, когда он заболел после рождения? Я обыскал всё вокруг — нигде нет. Далеко уйти он не мог, а если бы украли, я бы уже знал. В городе от меня ничего не утаишь. — Мы же не виделись почти неделю! Почему ты меня не позвал? Искали бы вместе! — Да всё думал, что сам найдется... К тому же этот праздник. Эх, не повезло ему с рождения. Наша кобыла Сия места себе не находит, всё мечется. Ни у моего отца, ни у меня теперь нет покоя. А теперь вот и у тебя не будет, Саита. — Мы его обязательно найдем. Поспрашиваем у всех, не переживай, — Саита взяла друга за руку и сочувственно улыбнулась.

Милад, отняв най от губ, тихо запел: — О, ты ли мой свет с давних времен, по которому я иду... Или же я твой свет, по которому идешь ты? Они знали эту песню с раннего детства, и девушка мягко подхватила: — Так сколько же мне идти, ты скажи... Сколько светить нам друг другу во тьме? Эта тьма ходит по кругу, но у меня есть ты, а у тебя есть я. И свет наш ярче, он пугает тьму...

— Спасибо, мне и правда полегчало, — вздохнул Милад. — А ты сама как? Как твои учения на травах? Скоро сваришь мне эликсир долголетия? — Никак, — фыркнула Саита. — Я прогуливаю, а бабушке говорю, что всё хорошо. Не люблю я это, не моё. Хотя кое-чему всё-таки научилась — раны заживлять. Но ты же сам знаешь, кто был моим учителем. — Ох, совсем ты плохая ученица, Саита. Надо тебе учиться, а то выдаст тебя бабушка за пузатого, бородатого торговца коврами, и придется тебе всю жизнь эти ковры ткать!

Оба не выдержали и рассмеялись. Ночь была удивительно спокойной, и их звонкий смех далеко разносился по берегу реки — смех двоих друзей детства, которые сидели у воды, шутили и делились своими тайнами.

***

На следующее утро ворчливый голос бабушки поднял Саиту ни свет ни заря. Девушка шла по еще сонным улицам города, пиная мелкие камешки, и тихо бубнила себе под нос, обиженно передразнивая старушку: — «Ой, Саита, сходи за травами к старой Мирсе... Только у нее они самые свежие! Иди прямо сейчас, на рассвете, пока у лавки не собралась толпа!» Ну конечно, как будто мне больше заняться нечем...

Но если быть до конца честной с самой собой, Саита злилась вовсе не на раннее пробуждение. Настоящая причина крылась в другом: лавка старой травницы ютилась у самой площади, впритык к белокаменным стенам Главного Храма. От одного взгляда на его высокие, подавляющие своды по спине Саиты пробегал неприятный холодок. Воспоминания о вчерашнем празднике, о суровых лицах жрецов и жутких историях про нити судьбы снова скользнули в мысли. — Нет, нет, прочь, — шепнула она себе, резко мотнув головой, словно отгоняя назойливую мошкару.

Путь оказался недолгим. Воздух становился всё гуще от терпких ароматов пряностей, сушеных кореньев и сладких благовоний — верный знак, что цель близка. У входа в лавку, перебирая пучки растений, сидела старая Мирса. Ее лицо, испещренное глубокими морщинами, походило на пергамент, но черные глаза смотрели живо и цепко.

— А, внучка главной мастерицы по финиковым пирогам пришла! — рассмеялась Мирса. — Проходи, пташка. За чем бабушка послала сегодня?

Они принялись собирать заказ. Мирса достала с верхней полки связку терпко пахнущих сухих веточек с мелкими коробочками и пузатый полотняный мешочек. Старуха хитро прищурилась, решив заодно проверить знания нерадивой ученицы.

— Ну-ка, рассказывай, — Мирса покрутила пучок в узловатых пальцах. — Если бабушка велела принести ветви гармалы и корень черного мака, что за хворь начала одолевать больного?

Саита почесала нос, разглядывая травы, и глубокомысленно вздохнула. — Ну... Гармалу жгут, чтобы ее едким дымом отогнать злых духов, дурной глаз и... назойливых соседей, которые приходят без спроса? — невинно захлопала ресницами девушка. — А корень мака... Наверное, чтобы больной уснул так крепко, что не почувствовал бы боли, даже если соседи всё-таки прорвутся в дом?

Мирса укоризненно покачала головой, но губы ее дрогнули в улыбке. — Ох, Саита, язык у тебя острее ножа мясника! Корень снимает страшную боль, всё верно. А гармала — древняя защита от тьмы. Смотри у меня, девчонка, с такими шуточками далеко в нашем ремесле не уедешь. Бери свои травы и беги к бабушке.

Как только Саита крепко завязала тесемки на мешочке и повернулась к выходу, в лавку с шумом ввалился человек. Это был старый фермер, от которого густо пахло овечьей шерстью и потом. Он тяжело дышал, хватаясь за грудь.

— Ох, Мирса… Ох, беда, беда! — запричитал он, едва держась на ногах.

— Да что с тобой? Сядь немедленно! — травница тут же вскочила, ловко наливая в пиалу густой темный отвар. — На, выпей, успокой сердце. Что стряслось?

Фермер жадно глотнул, утирая рот рукавом: — Отец Милада… Пошел вчера в ночь искать того пропавшего жеребенка, да так и не вернулся. А поутру нашли его…

Время для Саиты остановилось. Звуки лавки — звук глотка, тяжелое дыхание старика — слились в один глухой гул. Сердце в груди споткнулось и рухнуло куда-то вниз. Ох, Милад… — пронеслось в голове. Их связывала такая крепкая, чистая дружба с самого детства, что боль юноши тут же отозвалась в ее собственной груди стягивающей тоской. Она знала, как сильно он привязан к отцу.

— Ну что с ним?! Да разрази тебя прислужник Деваса, говори толком! — прикрикнула Мирса, не выдержав и хлопнув ладонью по столу.

— Жив он, хвала Хранителям, — выдохнул фермер. — Но ногу сломал страшно. Теперь всё их огромное хозяйство, весь табун — всё на юнце. На Миладе. Эх… А ведь парень так мечтал отправиться странствовать, как только холода отступят. Хотел уйти за Серебряные перевалы, туда, где цветут сады Небесных долин и где Бескрайнее море сливается с горизонтом…

Слова пастуха ударили Саиту наотмашь, больнее любой пощечины. Страх за друга в одно мгновение испарился, уступив место обжигающей, удушливой злости.

Странствовать?! Он собирался уехать? Оставить ?! И даже словом не обмолвился! Они же только вчера сидели у реки, смеялись, пели песни, клялись, что они — свет друг для друга во тьме… А теперь она узнает о его великих планах от какого-то усатого фермера в пропахшей травами лавке?!

Кровь прилила к щекам. Глаза защипало от злых, предательских слез. Саита резко схватила свои травы, быстро развернулась и выскочила на улицу.

Она ничего не видела перед собой. В голове билась только одна мысль: «Как ты мог, Милад?!» Девушка неслась вперед, глядя себе под ноги и яростно смахивая слезы, как вдруг…

Глухой удар.

Она на полном ходу впечаталась во что-то твердое, непреодолимое, словно в каменный столб. Травы едва не вылетели из рук. Девушка отшатнулась, потирая ушибленный лоб, и возмущенно вскинула голову, готовая выплеснуть всю свою злость на неуклюжего прохожего.

Слова комом застряли в горле.

Перед ней стоял не столб. Это был высокий, статный мужчина. Его фигура возвышалась над ней монолитом, укутанным в тяжелые, угольно-черные одеяния. Вся злость, вся пылающая обида на Милада испарились в ту же секунду. Разум парализовал, слова испарились, глаза поплыли в тумане от ужаса.

Она впечаталась прямо в одного из жрецов Главного Храма.

Мужчина не шелохнулся. Он даже не попытался отшатнуться. Из-под глубокого, скрывающего лицо капюшона на Саиту пахнуло холодом и тяжелым ароматом храмового ладана.

Она зажмурилась, ожидая удара, гнева или страшного проклятия. Но вместо этого над ее головой раздался голос — неожиданно мягкий, глубокий, бархатный. Он обволакивал, гипнотизировал, проникая, казалось, под самую кожу.

— Того, кто осмелится с такой силой столкнуться со жрецом, — произнес мужчина тягуче и неспешно, — сама судьба берет в свои руки. Она протянет, между нами, нить до самого конца… и будет сводить нас вновь и вновь.

Саита вскинула голову, не в силах пошевелиться от сковавшего ее оцепенения. На одно короткое, бесконечно долгое мгновение утренний свет скользнул под темную ткань капюшона. И в густой тени девушка отчетливо увидела его губы, изогнувшиеся в довольной тягучей ухмылке.

Над глазами от ужаса поплыли черные змейки, окончательно вытеснив все мысли.

Не издав ни звука, даже не извинившись, Саита судорожно прижала к груди мешочек с травами, резко развернулась и бросилась прочь. Она неслась по узким улочкам со всех ног, не разбирая дороги и ни разу не оглянувшись, словно по ее пятам гнались все демоны мира тьмы.

*** День тянулся мучительно долго. Только к вечеру, когда солнце начало прятаться за крышами домов, окрашивая небо в тревожные багровые тона, Саита наконец закончила готовить мазь. Травы были настолько душистыми, что их терпкий аромат, казалось, въелся прямо в ее сознание. Все эти часы внутри нее бурлил настоящий котел эмоций: жгучая, почти детская обида на тайные планы Милада смешивалась со страхом, который оставил после себя жрец со своими странными словами.

Она больше не могла терпеть ни минуты. Ей нужно было увидеть Милада. Посмотреть ему в глаза, узнать, как он справляется с обрушившейся бедой, но главное — выплеснуть в лицо всё, что рвало ее душу на части.

Саита решительно схватила свою бордовую накидку и набросила ее на плечи.

— Это куда ты в сумерки собралась? — тут же раздался из угла ворчливый голос бабушки Семир, которая перебирала принесенные утром травы. — Темнеет уже, Саита! Не хватало бед!

— Мне нужно к Миладу, бабушка. Проведать, — на ходу бросила девушка, направляясь к двери.

— Проведать! Вы только послушайте ее! — всплеснула сухими руками старушка, возмущенно обращаясь то ли к стенам, то ли к невидимым духам. — Посмотрите на нее, люди добрые! Солнце садится, тени на улицах удлиняются, а она всё бегает и бегает! Неугомонная девчонка, чисто дикая коза! Пусть бы сам приходил! А может, он спрятался от тебя? И как он только такую, как ты, с самого детства терпит!

Но Саита лишь упрямо мотнула головой, пропуская причитания мимо ушей. Она знала: бабушка Семир хоть и ворчит, но в ее голосе всегда кроется лишь безграничная забота и любовь. Не сказав больше ни слова, девушка выскользнула за порог.

Сумерки уже мягко опускались на город, зажигая в окнах первые теплые огоньки масляных ламп. Вечерний воздух приятно холодил разгоряченное лицо. Саита быстрым шагом направилась к владениям Милада, унося с собой бурю в сердце.

Семья ее друга была простой, но весьма зажиточной. Они жили на окраине города, ближе к реке и скалам, владели лучшими конями во всем Ише и разводили отары горных овец. Отец Милада, дядюшка Харум, разительно отличался от жадных торговцев своим спокойствием и благородством — именно от него юноша унаследовал свой характер. С огромным хозяйством они управлялись вдвоем, если не считать помощника — бедного мальчишку. Злые языки в народе шептались, что он изгой, проклятый самим Девасом еще в утробе матери, оттого и родился немым. Но благородный Харум не слушал сплетен и приютил парня.

Впереди Саиту ждал дом лучшего друга, тяжелый разговор и пугающая неизвестность, которая, словно черная нить, уже начала опутывать ее жизнь.

Но стоило ей миновать несколько домов, как густую тишину сумерек распорол тонкий, тоскливый звук.

Грустная мелодия ная.

Девушка резко остановилась. Это была та самая мелодия, которую Милад играл лишь тогда, когда ему было невыносимо тяжело на душе. Но звук доносился вовсе не со стороны их владений. Он лился из низины, от небольшого старого озера, скрытого за пеленой вечернего тумана далеко за заброшенной мельницей.

Саита ускорила шаг; в груди трепетно забилась радость от того, что мелодия словно звала ее. Влажная трава хлестала по лодыжкам. Девушка уже представляла, как неслышно подкрадется к нему со спины и закроет ладонями глаза. Но…

Озеро встретило ее мертвой, стылой пустотой. Водная гладь застыла, не отражая даже звезд. Ни Милада, ни флейты. Звук оборвался так же внезапно, как и начался.

Саита затравленно огляделась. И тут, на противоположном берегу, в сгущающейся серой дымке, она различила силуэт. Это был пропавший жеребенок Ати. Он стоял у самой кромки воды, абсолютно неподвижный.

И вдруг тишину разорвал жуткий вой.

Он хлынул со всех сторон одновременно. В этом звуке не было ничего волчьего, ничего от зверя. Это был совсем иной, потусторонний, первобытный стон, от которого тело Саиты мгновенно сковало оцепенением.

Жеребенок вскинул голову. Он посмотрел прямо на нее, а затем сорвался с места.

Его копыта беззвучно били прямо по поверхности черного озера. Мгновение — и он оказался устрашающе близко, мчась прямо на Саиту. Отчаянный крик застрял в горле. Девушка в ужасе зажмурилась…

Удара не последовало.

Вместо этого ее окатило ледяным мраком. Саита распахнула глаза. Рот мгновенно наполнился ледяной водой. Воздух выбило из легких. Она оказалась в озере. Барахтаясь в тяжелой, давящей глубине, девушка поняла, что тонет. Невидимая сила неумолимо тянула ее на дно. Легкие горели, словно извергающийся вулкан, сознание начало быстро меркнуть.

И в этот миг сквозь толщу воды прорвалась рука. Крепкая хватка сомкнулась на ее запястье и мощным рывком потащила наверх.

Поверхность озера разорвалась. Саита с отчаянным криком вырвалась из воды, глотая воздух. Она захлебывалась кашлем, содрогаясь всем телом, пока сильные мужские руки волокли ее на берег.

Дрожа и отплевываясь, она подняла испуганный взгляд на своего спасителя.

Мокрая ткань тяжелых одеяний липла к его телу, а капюшон слетел, открывая лицо.

Это был жрец. Тот самый жрец из Главного Храма, с которым она столкнулась утром.

Его темные, непроницаемые глаза смотрели на нее сверху вниз. И в этот момент в ушах Саиты эхом отозвался его утренний бархатный голос:

«Судьба протянет между нами нить... и будет сводить нас вновь и вновь».